Глава 9.60. Взросление, или Иммунитет против ненависти
— Дедуль, я пошла спать!
—Ты долго разговаривала с Николаем и Сашенькой по скайпу.
—Они уже прилетели в Париж. Детки окончили четверть, их отпустили на каникулы досрочно. Все по нам скучают.
—Вот и я ждал эти короткие встречи. Когда вы зимой прилетали сюда на две недели… это и было настоящим счастьем.
Тишина, нарушаемая только треском поленьев в камине. В ней жило то самое счастье — хрупкое, как новогодняя игрушка, и оттого ещё более драгоценное.
— Кажется, ты мне, родной, только что ответил, как защититься от шизофрении. А утром на мой вопрос ты только улыбнулся.
—Ты и сама это хорошо знаешь.
—Нет! Потому что верю, что в каждом есть много хорошего. Но, попадая в неблагоприятные обстоятельства, человек становится жалким.
—Но ты шизофрениками называешь русофобов. Прилетим в Россию — спросишь Петра Евгеньевича. Он, как врач, ответит, что между русофобом и шизофреником есть разница.
—А я не вижу! Если только степень ненависти. У шизофреника она неуправляемая. Но и у тех, кто сметал государства, чтобы показать, кто хозяин, — ненависть та же. В ней — прежде всего слабость, которая не знает границ.
Александр Андреевич посмотрел на меня с тревогой. В его взгляде было понимание: внучка выросла. Выросла внезапно, пока он ждал этих самых зимних встреч. Я и раньше видела слабости людей, не объясняя их. А сегодня всё понимаю, только разум отказывается принимать. Поэтому и возникает вопрос, от которого холодно: почему человечеству никак не пройти стадный период? Почему оно снова и снова выбирает ненависть, эту коллективную шизофрению?
— Дедуль, не смотри с такой тревогой. Хотя за детей я уже волнуюсь. У меня постоянный страх за них.
Но вот прихожу в гимназию или веду их в театр, в Ледовый дворец — они успокаивают меня своим бесконечным, хоровым счастьем. Их счастье пока ещё простое, доверчивое, не отравленное вопросами. В этом году повезло: мама Дины пригласила меня наблюдателем на сочинение. Не на ЕГЭ, куда свозят чужих, а на своё, школьное. Такая была дружеская обстановка. С трёх каналов ТВ снимали, но никто из детей значения не придал. А написали все хорошо. Чисто, искренне.
Дедуля улыбнулся. Он понял: я от этих старшеклассников недалеко ушла. И для него навсегда останусь ребёнком.
Однако прадед… Прадед меня, как и Веронику, никогда за детей не принимал. Я помню его пытливые глаза. В них не было тревоги. В них был вопрос и вызов. Он смотрел на нас как на продолжателей. Как на тех, кто должен найти ответ. Не на вопрос, как быть счастливым две недели зимой. А на вопрос, как выстроить мир, в котором ненависть не будет единственным доступным языком для слабых.
Кажется, я начинаю понимать этот взгляд. И от этого понимания не становится легче. Но становится понятнее, куда идти. Не в сторону от ненависти, а навстречу тому самому «хоровому счастью», чтобы защитить его. Чтобы оно стало не короткой зимней встречей, а постоянной, неуязвимой страной. Страной, границы которой проходят не по картам, а по сердцам, ещё не разучившимся писать искренние сочинения.