ГЛАВА ПЕРВАЯ: Наина наоборот.
* * * * * * * * * * * * * * *
Да не рыпайся ты так!
Вот чудак. Да пойми ты – чем больше ты будешь дергаться, тем дольше тебя тут продержат. И не ори, придурок. Придут санитары, перенаукалывают т'я всякой психотропической дрянью и в ближайшие несколько дней ты будешь обливаться солёным липким потом и захлёбываться морем собственных слюней...
Вот так. Так лучше. Давай-давай. Опирайся спиной о стеночку, закрывай глазки. Нет, я не у тебя в голове. Я действительно тут. Конечно, ты меня не можешь увидеть. Меня никто не может увидеть. Этого сейчас никто не может сделать, но когда-то я был таким же человеком, как и ты.
Слушай, брат, не хами, а? А то я отчалю восвояси и оставлю тебя тут умирать от скуки. Ведь ты же сам умереть хотел, правда. Кстати, в следующий раз выбирай верёвку подобротней. И узел научись вязать получше. Что, забыл, как тебя нашли? Пра-виль-но! От того ты именно в этой палате и оказался. Ага, в психушке, а что? А я вот услышал крик твоей души, так сказать, и решил тебя навестить... Нет, не по доброте душевной. Мне сейчас тоже скучно. Да. И вот еще, пока не забыл – дурак ты. Нет, это я по доброму – дурак. Ты дурак потому, что из-за таких глупостей вешаться вздумал. Нет, мне можешь не рассказывать... Расскажешь это своему психиатру. Поверь мне, он выслушает тебя с намного большим интересом. Мне – это... как тебе сказать?.. а, вот – до жопы!
Опять он рыпается... И хамит... Так, я тебя предупреждал по поводу хамства? Предупреждал. Так что – гуд бай... саянара... ауфидерзейн... аста ла виста, бэйби... Что-что? Ты что, действительно только что сказал: "Я больше не буду?" Да посмотри ты на себя! Ты же здоровый бугай, а лепечешь, как ребенок малый. Ну ты даёшь! Мало что спорол херню через повешение на тему "как она могла?!," так еще и слюни-сопли распустил. Повторяю, это не причина вешаться. А если уж ты решился на это дело, изволь делать так, чтоб не доставлять хлопот другим. Кроме похорон, конечно. В следующий раз застрелись, например. Нет, почему же? Я считаю, что для суицида существуют вполне уважительные причины. Вот, например, – ты так себя ненавидишь, что больше не можешь вынести такую мразь, как ты сам на этом белом свете. И другие причины-поводы имеются: честь сохранить, например. Но такого я еще не видел, хотя и читал об этом. Мой любимый повод для этого дела – это в другой мир перейти...
Что, как? А вот так!...
Вижу, что не хамишь. Слышу. Просто тут история длинная... Нет я согласен, санитары за тобой до утра не придут, но тут... Тут много чего имеется, чего я ни с кем никогда не обсуждал и обсуждать в ближайшую вечность пока не собирался... а с тобой и подавно. Да насрать мне, что ты умеешь держать язык за зубами. Ты свою-то карточку с историей болезни видел? Ага, там — "попытка к..." "клиническое наблюдение сроком в..." "рассмотреть/исключить виды психопатологии... психоз, депрессия, биполярное..." Ха-ха-ха-ха-аааааааа... Слушай парень, а ты не держи язык за зубами, нет. Как раз поступи наоборот. Расскажи всем и расскажи всё. Расскажи, как я с тобой тут разговариваю... Посмотри, что будет.
Что? Молчишь? Правильно – молчи. Если я решу хоть что-нибудь тебе рассказать – ты сиди тихонько и молчи. Если я молчу, ты тоже молчи. Молчи и молись, чтоб тебя отсюда выпустили...
Кстати, а как у тебя с английским? Ясно. Ладно, я попробую. Ну, так вот. Слушай...
Ну, разлюбила женщина. Бывает. Да, — это неприятно и даже больно. Но, так, в схеме "вселенная-большая-и-ты-ей-до-жопы" факт того, что тебя разлюбила жена ровным счетом ничего не значит. Нет, тут сказ не о твоей, нет. Это история о мое женщине...
И никаких пикантностей тут нет. Нет тут ни любовников, ни любовниц, ни любовных треугольников, ни квадратов, никаких других геометрических фигур. Объясняю для уж очень любопытных – моя жена меня просто разлюбила. Нет, не ушла к любовнику, не убежала, бросив меня с детьми, нет. Просто разлюбила. Бывает.
С одной стороны даже смешно получается, ведь мы выходит вместе больше двадцати лет прожили. Троих детей вырастили – двое мальчишек и дочку. Дочка – младшая. Несколько месяцев тому назад она в колледж укатила. И всё. Вроде бы всё. Быт.
Вот уже более двадцати лет, как мы прожили в маленьком городке американского Среднего Запада ("American Midwest"). Тут огромная клиника — Клиника Братьев Мастард. Вокруг клиники и располагается наш городок. Мы тут и познакомились, когда я проходил резидентуру (практику) по общей хирургии, а она узкую специализацию в отделении онкологии. В этом городке мы поженились. Тут мы и решили остаться. Клиника – это просто потрясающая штука. Её во всём мире знают. А года три назад у нас тут глупость произошла – кто-то (кто точно осталось неизвестным; то есть в этом никто не признался) случайно уронил иголку от шприца на кровать одного из моих пациентов. А я взял и укололся именно об эту иголку. Случайно укололся, конечно, случайно. Но это не имеет значения. Укол был маленьким, еле-заметным, а вот результат... Да, результат... Короче, заработал то, что тут называют "necrotizing fasciitis" (по-русски это, кажется, "газовая гангрена"). Вот смехота, думаю. Ведь мы, врачи, всегда боимся напороться на что-то зараженное вирусами ВИЧ или гепатитом "С," а тут обыкновенный бета-гемолитический стрептококк. Когда рука начала распухать, я подумал, что хана — ампутация правой руки... и шиздец-пи моей хирургической карьере. Но нет. Руку мне коллеги всё-таки спасли. Вот только она не работает. После четырнадцати операций: отсекания некрозных тканей, пересадок кожи и т.д. и т.п. — работает только большой палец. И указательный. Немножко. Клешня, да и только.
А через месяц после того, как я прокололся, моя красавица нащупала уплотнение у себя в груди. Ага. Правильно . Получается — хирург с газовой гангреной и онколог с раком молочной железы. Класс, да? Не хочешь верить? Не верь. Но спешу заверить — сколько бы я ни пытался такое придумать, за всю жизнь придумывания придумать бы не смог. Посмотрели мы друг на друга, как два дурака. Понимаешь, детей настрогали, а завещание написать не подумали. Побежали оба к адвокату, составили завещание, и это завещание сейчас у этого адвоката где-то так и лежит. А на фига? После всех операций, химии и радиации, после всех антибиотиков мы так и не умерли. Вот только, кажется, что у неё, у жены, внутри, что-то надломилось. Хрустнуло как бы. Может это из-за химиотерапии? Может... А хрен это поймет. Вот только в какой-то момент я почувствовал, что чужой я для неё. Долго ничего не понимал. Вроде бы та же женщина с которой двадцать лет прожил. А вроде... Нет, что-то тут не то. Проснулся однажды посреди ночи, посмотрел на неё – а она тоже не спит. Лежит на спине и в черный потолок смотрит. И я туда же уставился. Не знаю, сколько мы так молчком лежали и в никуда смотрели, но вот только в какой-то момент спросил я её: "Что, разлюбила?" Вопрос был задан шепотом. А почему шепотом? Ведь, кроме нас двоих, в доме вот уже несколько месяцев никого нет...
Тогда мне показалось, что она ответила мне тихим стоном. Но это не был стон. Это был... Как тебе сказать?... Этот звук сложно описать. Но чем больше я думал об этом моменте, тем четче я понимал – это был вздох облегчения. Так вздыхали родные и близкие моих пациентов, когда я, как можно деликатнее говорил, выходя из операционной: "Вы переживаете о результатах биопсии? Не волнуйтесь. Только что позвонили из отделения патологии – предварительные результаты отрицательны. Это — хорошо. Опухоль НЕ пошла в железки..." Да. Вот... Именно таким же вздохом-полустоном был начальный ответ на мой вопрос "разлюбила?" Потом она легонечко прикоснулась пальцами своей левой руки к моей правой, той, что сейчас как клешня, и тихо, но четко, сказала "да." Она знала, что мою правую руку трогать нельзя. После одной из операций (по-моему, пятой или шестой, сейчас уже не помню) там неправильно срослись какие-то нервы, и теперь вся рука ниже кисти болит, как ожоговая рана. Противно это. Но ей, жене, кажется, необходимо было ко мне прикоснуться и, честно говоря, я не почувствовал боли, когда она это сделала. В то мгновение мне показалось, что онемело всё моё существо, даже постоянно обожженная рука. Тишина висела под потолком, как облако черной ваты. Жена тихо сказала: "Господи..." В этом слове не было ни грамма отчаяния, нет. Она почему-то сказала это по-русски. И именно это мне показалось неестественным. Неуместным. Ведь мы оба выросли в Америке и на русский перешли только, когда родился старший сын. Язык мы кое-как сохранили. Говорили дома, отдали детей в русский детский садик... сказки... мультики... Но с тех пор как уехала дочка, мы снова перешли на английский. Так удобнее для нас обоих. Так было удобнее для нас...
"Господи..." — несколько секунд висело под бездонным потолком и вскоре растворилось в темных облаках ночной тишины. Где-то далеко залаяла соседская собака, и мне показалось, что от этого лая тишина съежилась, как испуганная черная кошка. Собачий лай прекратился так же внезапно как и начался, и тишина, прогнув спину, обвернулась пушистым черным хвостом и с удобством разлеглась по всему потолку. Через какое-то время мне почудилась, что у неё, у тишины, появился какой-то свой собственный медленный ритм, но скоро понял: это дыхание спящей женщины рядом со мной. Она заснула сном ребёнка, которому как бы сказали: "Спи, малышка. Я же сказал, что папа с мамой не будут сердиться за эту запись в дневнике."
А мне вот уже несколько месяцев не спится.
После этой ночи... После этой... А черт, как же её назвать-то? Нет, у таких моментов в человеческой жизни должны же быть названия. Ведь названия имеются у всех счастливых и горестных аналогичных моментов. Суди сам: "роды," "похороны," "свадьбы," "кораблекрушения," "именины," "крестины," "годовщины" и всякие другие "–ины." А это как назвать? Если придумаешь хорошее название, скажи, ладно? Короче, после того, как я понял, что моя жена живет с совершенно чужим для неё мужиком, мне совсем не хочется спать. Так, кажется, что физиологически отпала необходимость.
Утром, часам к шести, я, как обычно, завариваю крепкий кофе и мы молча выпиваем по чашке. Потом она идет на работу. Она молодец. После химиотерапии вернулась в свое отделение онкологии. А мне что делать? На шестипалых хирургов спрос невелик. Как на жизнь зарабатываем? Ну, слуш... У неё нормальная зарплата. А у меня, пока, страховка. Да, пока... Когда-нибудь страховая компания пришлет нам (мне) письмо, что лимит полиса исчерпан, сэр, и бейтесь вы, доктор чем угодно обо что захочется. А пока... Пока хватает заплатить за колледж детям и... И... А что еще надо? Да...
Минут десять тому назад она ушла на работу, а я сижу с горячей чашкой кофе и смотрю, как за окном падает первый в этом году снег. Мы живем в Миннесоте. Тут много снега. Вот я посижу немного и... И что?
Уходя, она подошла ко мне сзади, обвила рукой за плечи и тепло поцеловала в плечо. Она знает, что мне плохо и пытается хоть как-то помочь. Так поступают хорошие добрые верные друзья. Хорошие добрые верные друзья без запятых после "хорошие" и "добрые." За двадцать лет совместной жизни невозможно не узнать человека и, я уверен, что, если в какой-то момент я схвачу её за недавно выросшие после химеотерапии волосы, садану что есть силы по чему попало и заору, что я ей сейчас голову оторву, она просто скажет: "С шестью пальцами тебе наверно будет тяжело. Давай я тебе помогу..." Она это скажет без грамма насмешки или издевки. Как настоящему другу, ей больно от того, что больно мне. Но я не собираюсь никого бить. Я не намерен никому откручивать голову. Тут штука такая... М-мммм... Как тебе это объяснить? Короче, думай обо мне, что хочешь, но объяснить я могу свои чувства лишь на уровне среднего мозга среднестатистического млекопитающего. Видишь ли — это моя самка! Моя! Понимаешь, моя... Вернее – была моя... Она, конечно, кажется рядом, но – плохо без неё.
Ну и что, говоришь? А дальше что, говоришь? Что я собираюсь делать?
А хрен его знает. Ну, разлюбила женщина мужика. С кем не бывает. Но я тут повторяюсь. Вопрос совсем иной. Вопрос "что делать?" скорее всего необходимо поставить в рамках что мне делать? Оторвать ей голову? Да? Нет, ты не думай. Я это серьёзно обдумал. А дальше? Дальше что? Я же сказал, я уверен, что она и не собирается сопротивляться. А я в тюрьме высплюсь и в шахматы играть поднатаскаюсь. Да. Маразм чистейший...
Днем ещё ничего. Слава богу, у нас хорошая библиотека, и я обнаружил, что с внезапным появлением огромного количества свободного времени появилась и возможность читать. Читать всё подряд. Иногда днем засыпаю, но мне ничего не снится. Ночью — плохо. Несколько дней, то есть ночей, лежал, смотрел в потолок и старался ни о чем не думать. Иногда в окно стучал дождь. Иногда я вставал и перелистывал разбросанные еще днем книжки. Вчера ночью, сам не зная почему, забрёл в опустевшую комнату детей. Как и во всех нормальных семьях, у них свои книги, и я с улыбкой вспоминаю возрастные изменения в их выборе книжек. Вот еле дышащие, но еще живые и читаемые "Муха-цокотуха" и "Тараканище." А вот перевод серии Шклярского о приключениях юного Томека. А вот... Гм-мммм... У этой книжки нет обложки. Я включаю более яркую лампу и надеваю очки. С порванных детскими пальцами страничек на меня смотрят не абзацы а строфы. Так, тааак... Стихи... А вот на этой страничке откровенные следы детских зубов и оторванный уголок.
" …. …. …. ….. закричал:
«Возможно ль! ах, Наина, ты ли!
Наина, где твоя краса?
Скажи, ужели небеса
Тебя так страшно изменили?
Скажи, давно ль, оставя свет,
Расстался я с душой и с милой?
Давно ли?..» «Ровно сорок лет, — "
Я начинаю хохотать и чуть не заикаюсь от смеха. А ведь оказывается у меня всё не так уж плохо, а? Ну, в смысле плохо, но могло быть хуже. Ведь она могла на меня посмотреть и с презрением отрезать: "Хирург, я не люблю тебя!" Xa-xa-xa-xa… Ну и потеха.
Я рассеянно перелистываю страницы "Руслана и Людмилы." Мне кажется, что если на нашей улице вдруг сейчас приземлится летающая тарелка и пришельцы из космоса попросят меня рассказать им о женщинах, я сначала постараюсь отделаться от этого глупого вопроса заверениями, что я мужчина и ничем не могу им помочь в их научных исследованиях на тему "женщины." Если они не отстанут, попробую отделаться цитатой одного знакомого психиатра о том, что специалистами на эту тему являются два типа мужчин. Первый – это злостные лгуны, которые любят попусту хвастаться перед полными идиотами, а второй тип – это полные идиоты, которые верят злостным лгунам. Если инопланетяне будут продолжать настаивать, я просто отдам им копию пушкинской "Руслана и Людмилы," предварительно подчеркнув историю о красавице Наине, и попрошу больше не надоедать мне на эту тему.
— А может всё-таки пойти спать?
— Нет спать не получится.
Что? А... Да... Забыл сказать. Я в последнее время начал сам с собой разговаривать. Псих говоришь? Может, и псих.
Первый раз это произошло после одной из операций на мою правую руку. Анестезиологи называют процесс выхода из состояния наркоза "emergence." По-русски – это как бы "выход на поверхность." Мне это выражение всегда напоминало состояние глубоководных ныряльщиков, которые выныривают на поверхность из какого-то омута.
— Да перестань ты стонать так! – услышал я тогда чей-то голос, открыл глаза и оглянулся вокруг. Вокруг не было ни кого. Над головой тихо пикал монитор с кривыми, отмечающими мое давление, количество кислорода в крови и сердечный ритм. Биип—биип—биип...
— Ты кто? – спросил я и понял, что сделал это совершенно беззвучно.
— Не ты, а я, — поправил меня тот же голос . Странно, но мне показалось, что голос этот доходит до меня не откуда-то извне, а из моей собственной черепушки. Было это настолько неожиданным, что посленаркозный туман начал рассеиваться быстрее чем обычно. Еще мгновение, и мне показалось, что разговор происходит между двумя полушариями моего собственного мозга. Нет... Это невозможно. Это физиологически невозможно! Я внимательно прислушался. Разговаривают два совершенно разных голоса. Нет, это просто посленаркотическая шизофрения.Ты – шизофреник.
— Сам шизофреник, — мгновенно огрызнулся один из голосов.
— А что, скажешь нет? – мгновенно последовал ответ. — Раскол собственного "я" на две части или больше – классическое определение шизофрении.
— Ну, слыш... Ты даешь. Ведь мы оба сидели на одних и тех же лекциях по психиатрии.
— И?...
— И это всё, что ты запомнил о такой важной штуке, как шизофрения?
— Ну-ууу... Всё-не-всё, но это главное.
— А вот и нет.
— Тогда, что главное?
Мне показалось, что мое второе "я" вздыхает, как вздыхают взрослые, которым предстоит ответить на какой-то важный детский вопрос. Почему луна всё крутится да крутится, а на землю не падает, например.
— При некоторых случаях шизофрении, — наконец отвечает Терпеливый Голос, — действительно наблюдается раздвоение личности, но больной этого не осознает и осознать не может, так как теряет возможность отличать реальность от нереальности.
— Значит то, что с нами происходит – это нормально, да?
— "Нормально"—понятие относительное.
— А! Неужели проблески трезвого разума?
— А вот теперь я за нас беспокоюсь, — в голосе Голоса зазвучали нотки неподдельной тревоги.
— Почему?
— "Трезвый разум?" Посмотри вокруг. Посмотри и посчитай, сколько капельниц в тебя капают. Какой тут может быть трезвый разум?!
— А-ааааа... Тогда как объяснить этот наш разговор? Обыкновенная послеоперационная шизофрения под влиянием... – я пытаюсь прочитать, что напечатано на мешочке с жидкостью на ближайшей капельнице, но буквы расплываются в какие-то грязно-серые пятнышки.
— Да так, ничего. Разговор как разговор. Диалог на тему раздвоения личности. Сократовский диалог, можно даже сказать. И всё тут.
— Сократовский диалог?
— Ага.
— И мы, то есть я, то есть... Ты хочешь сказать, что я – Сократ, но пока не шизофреник?
— Пока ни то, ни другое. Хотя заранее могу заверить, что в Сократы нам не светит.
Несколько минут в моем черепе царит блаженная тишина, прерываемая лишь редкими кап-кап-капельками какой-то внутривенной дряни.
— Ну что, так и будем молчать?
— Да.
— Нас что-то смущает?
— Да.
— Что?
— Для начала, насколько я понимаю, для любых диалектических дискуссий необходимы хотя бы два человека...
— А меня тебе недостаточно?
— С тобой скучно.
— Почему?
— Невозможно спорить с существом, которое знает все твои мысли.
Некоторое время Голос молчит, и я наслаждаюсь одиночеством в своей собственной голове.
— А вот тут ты неправ.
Нет. Это уж слишком. Это мои мозги и делиться я ими не собираюсь ни с кем! Очень хочется выругаться матом вслух, но я понимаю, что в данной ситуации это бессмысленно.
— Почему я неправ?
— Помнишь новеллу Цвейга о шахматах? "Шахматная новелла" Да, кажется "Шахматная новелла."
— Ну?
— Главного героя помнишь?
— Ну?
— У него это получилось, помнишь?
Нет, я действительно схожу с ума.
— Помнишь? – опять настойчиво требует ответа Голос.
— Что мне помнить?
— А то, что у него идеально получился Сократовский диалог. Если смотреть на шахматы, как на абстрактный вариант гегелевской диалектики, то...
— Заткнись! Ты на всю голову ёбну...
Мне показалось, что последнюю фразу я закричал вслух, но оказалось, что я просто простонал что-то нечленораздельное. Я открыл глаза от того, что меня кто-то мягко, но настойчиво трепал по плечу. Я знаю эту медсестру. У неё чудная улыбка.
— Что, рука болит? – спросила она, и от улыбки на левой щеке у неё, как всегда, появляется маленькая симпатичная ямочка.
— М-мммф, — всё, что могу сказать я. Это означает "Нет," но поршень шприца уже приведен в движение, и я с удовольствием слышу как Терпеливый Голос захлебывается и тонет в тёплой нежной волне сульфата морфия.
Но он не утонул. Гадина. И я всё чаще и чаще ловлю себя на том, что вот уже полчаса... час... или больше спорю сам с собой. Сначала это пугало. Сейчас привык. Сегодня после очередной операции, на этот раз пересадка кожи, меня должны выписать домой. Умираю домой хочу. Но это будет вечером. А пока я держу потрепанный сборник новел Цвейга. Томик потрепан еще больше там, где я уже восьмой раз перечитываю английский перевод "Шахматной новеллы," которая тут называется "The Royal Game" ("Королевская игра").
— Значит нам полное раздвоение личности не грозит, да? – я закрываю книгу на последней странице.
— Ну, слушай, если продолжать делать то, чем ты занимаешься сейчас, раздвоение личности это одна из наименьших наших с тобой проблем, — в бархатном баритоне обычно Терпеливого Голоса всё чаще проскакивают нотки раздражения. Кажется ему скучно со мной.
— А! Рад, что тебя именно это интересует.
— А что интересует тебя?
— Хочу что б ты заткнулся. Навсегда.
— Опять боимся шизофрении? Раздвоения личности?...
Я молчу.
— Да не трепыхайся ты так. Полный раскол личности нам не грозит, — Голос опять пытается втянуть меня в диалог.
— Не втягивай меня в свою шизофрению, а то...
— А то, что?
— А ты посмотри вокруг. Видишь, где мы сейчас? Правильно, в хирургической палате, под капельницей. А хочешь я сейчас позову медсестру и...
— И что?
— И сделаю так, чтоб нас перевели в психушку?
Голос некоторое время молчит.
— Не получится, — наконец говорит он, тоном полной уверенности.
— Ты уверен?
— Уверен. Ты видел нашу рану? – Я не отвечаю. – С такими ранами в психиатрическое отделение не переводят. Тебя просто оставят тут еще на недельку среди знакомых коллег и медсестер. Раз в день к нам будет приходить психиатр и морочить яйца...
— Так что же ты предлагаешь? Сыграть в шахматы?
— Можно и в шахматы.
— Сам с собой, без доски и фигур?
— Угу, — кажется Голос немного задумался и некоторое время мы оба молчим. – Ты помнишь дебют орангутанга?
— Дебют Сокольского?
— Сокольский... орангутанг... Короче: 1.b4 e6 2.Сb2 Кf6 3.b5 d5 4.e3 Сe7 5.f4...
— Ну?
— Что "ну?" – я еще не слышал, чтобы Голос был так счастливо взволнован. – Ведь это великолепно!
— Что великолепно?
— Мы оба знаем игру с таким потрясающим названием, что забыть невозможно, понимаешь? Орангутанг, понимаешь?
— Ты имеешь ввиду игру Тартаковера против Мароци в...
— Да не имеет значения!
— А что имеет значение?
— Ты знаешь эту игру, и я знаю эту игру, — продолжает взахлёб Голос.
Я молча киваю.
— Если в какой-то момент ты или я не сможем её припомнить, тогда... – Голос делает многозначительную паузу.
— Тогда?
— Ну-уууу... Тогда зовем психиатра. Мешать не буду.
— Ну и слава богу...
... Этот "разговор" произошел недели три тому назад. Или четыре. Или... А хрен с ним, с разговором. Теперь кажется совсем неважным, когда именно произошел этот разговор. Тут важно другое – я сдался. Голос получил своё. И теперь, когда Он появляется, мы беседуем. Да... Иногда беседуем. Но чаще играем в шахматы. Лежа на спине и глядя в потолок, я уже давно не смотрю на черных кошек или на черные, как черные кошки, облака. Передо мной шестьдесят четыре черных и белых квадрата. Фигуры, пешки... Первую неделю было очень сложно, и я кусал губы, сердясь на собственную глупость. Сейчас получается по-настоящему играть против себя. Играем мы еще немного – обычно дебюты на 10-12 ходов или матовые ситуации с минимальным количеством фигур. Иногда я тихо встаю, прислушиваюсь несколько секунд к тихому дыханию спящей жены и тихонько топаю в комнату, где мы держим книги. Там меня ждут старые учебники шахматной игры. Там хорошо... Ничейную партию Тартаковер-Мароци (1924 год, Нью Йорк) мне пришлось запомнить наизусть. Все пятьдесят семь ходов. Но сегодня я почему-то не могу вспомнить один из важных ходов в миттельшпиле. Кажется 27.Фс3... или 27.Лb1? Я бесшумно выхожу из спальни и нахожу листок с корявыми буквами и цифрами ходов партии. Да, учиться писать левой рукой оказывается намного сложнее, чем я ожидал. Но ничего. Если мы научились когда-то удалять кровоточащие селезёнки, исправлять ущемленные грыжи, и вязать левой рукой хирургические узлы, то и это мы сможем...
— Что "сможем?"
— Что-что? Опять ты?
— Ага.
— А теперь тебе что надо?
— Пока не знаю, а что?
— Если не знаешь, тогда заткнись.
Я беру чистый листок бумаги и начинаю заново выписывать ходы партии Тартаковер-Мароци, Нью Йорк, 192...
— А ты еще и языком води в ритм своей писанине. Как настоящий первоклашка, — с издевкой шипит Голос. Интересно, Он не посещал мою черепушку вот уже несколько дней. Мог бы и дружелюбнее обращаться. На данный момент Его просто невозможно назвать "терпеливым."
Я вздыхаю и откладываю толстый карандаш.
— Что ты ко мне сейчас при...бался?
— Когда ты последний раз выходил из дома? – наконец говорит Голос. – Когда последний раз ты просто взял и вышел на улицу, а?
Вопрос резонный, конечно, и я пытаюсь вспомнить когда же я выходил куда-нибудь из дома? Не в больницу, не на визит к врачу, а просто так. Я смотрю на часы. Полчетвертого ночи.
— Ты хочешь пойти куда-то погулять? Сейчас? – спрашиваю я.
— Я не собака и меня не надо выгуливать.
— Так что же ты хочешь?
— Я хочу открыть входную дверь, потом закрыть её с другой стороны и сделать глубокий вздох. Думаешь получится?
Некоторое время я думаю. Идея проста, но не для меня. Последний раз я попытался надеть носки, это заняло минут десять. Нет, не смейся... Или смейся, если хочешь. А еще лучше отложи эту книжку и попробуй одеть левый носок на левую ногу, используя лишь пальцы левой руки. Нет, серьёзно... Ну как?
Каждые пять или десять минут я прислушивался к тишине в доме. Оделся я быстро – заняло меньше часа. Зная, что холодно, одел тёплый толстый свитер, хлопнул по ключам в кармане. Кошелёк решил не брать, ведь эта прогулка-приключение займет минут десять. Холодно. Скоро вернусь. Несколько минут подумал, одевать ли тёплую куртку, но передумал. Зачем? Еще минут двадцать пуговицы застёгивать? Полминуты молча смотрел как спит жена. "Я скоро вернусь," — сам не зная почему я шепнул вслух.
Входная дверь бодро щелкнула замком, я сделал глубокий вздох, и морозный, но бесснежный, воздух облил мои лёгкие леденящей стужей.
— Вперед! – на весь череп орет Голос, и мы быстро шагаем в темноту.
Минут через десять мы бодро маршируем по улочкам нашего городка. Мороз весело покусывает кончик носа и уши, но мне не холодно. Я вспоминаю, как в молодости любил бродить в разные походы по пустыням американского Юго-запада. Обычно набиралась компания в несколько человек. Иногда я ходил один. Ходили без палаток, так как дождей не боялись – пустыня ведь. Но всегда необходимо было взять хороший спальный мешок и подстилку. И я всегда брал запасную пару шнурков, ведь...
..................Любезный сын,
Уж я забыл отчизны дальной
Угрюмый край. Природный финн,
В долинах, нам одним известных,
Гоняя стадо сел окрестных,
В беспечной юности я знал
Одни дремучие дубравы,
Ручьи, пещеры наших скал
Да дикой бедности забавы.
Но жить в отрадной тишине
Дано не долго было мне...
Сначала мне показалось, что историю о волхве-финне декламирует Голос. В черепушке. Как всегда. Но до меня вдруг дошло, что Пушкина вслух декламирую я. Я! Сам себе. На секунду я остановился, но затем почему-то улыбнулся, опять набрал быстрого, согревающего шагу и продолжил:
" …Тогда близ нашего селенья,
Как милый цвет уединенья,
Жила Наина. Меж подруг
Она гремела красотою.
Однажды утре… "
До сих пор я помню дикий визг тормозов и тихий, по сравнению с тормозами, хруст собственных рёбер. А еще я помню сокрушительную боль в левой скуле, пронзившую всю голову до шеи. Наверно, именно так чувствуют себя боксёры в момент нокаута. Меня всё время беспокоит, что я периодически забываю какие-то детали этого момента. Фары... Я часто вспоминаю ярчайший свет огромных фар, но через какое-то время забываю и их. Потом вспоминаю. Мне кажется, что в какой-то момент перед глазами промелькнул образ тихо спящей любимой женщины. Промелькнуло также, что это уже не моя женщина. Но скорее всего это ненастоящие воспоминания. Скорее всего в тот момент их не было и быть не могло. Тут нечего вспоминать. Тут только тьма кромешная... Как пушистая ласковая черная кошка... Или черные, как деготь, облака под ночным потолком...
* * * * * * * * * ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ * * * * * * * * *
http://www.proza.ru/2017/12/12/587
.