Девятый цех

Вячеславу Ионову – моему доброму другу

 

1

- …Тангаж нейтральный!
- Давление в гидросистемах?
- Двести сорок атмосфер!
- Тормозное – сто пятьдесят!
- Курсовые приборы?
- Включены.
- Красный сигнал?
- Не горит!
Я нащупал прохладные бочонки секторов. Полный газ!
- Есть взлетная тяга, - сквозь грохот турбин пробился спокойный голос бортинженера.
- Пошел, - ответил я, убирая ноги с тормозов…
…Я открыл глаза. На обрезе приборной доски беззвучно моргала красная надпись:
«К взлету не готов, к взлету не готов, к взлету не го…»
К взлету не готов. Так уж устроен наш «сто пятьдесят четвертый»: стоить включить питание. как заводится предупредительная система, будто экипаж и впрямь может рвануть не взлет, не оттарабанив проверочную «молитву». Сама-то всего ничего – стекляшка в ноготь мизинца! – но напоминает, что все игра, швыряет меня с небес на землю. И не сладить мне с нею, не взлететь.
Не глядя, я потянулся к панели бортинженера, где вырубается электричество. Пальцы ткнулись во что-то мягкое. Я обернулся – за спиной стояла Лида Михайлова из отдела перевозок. Значит, опять входную дверь за собой не запер. Склероз начинается, не иначе.
- Ты что тут делаешь? Все добрые люди или работают, или спят!
- А ты все летаешь, Глеб… - она покачала головой, серьезно и укоризненно. – Лет-то тебе сколько?
- Тридцать два с недавних пор. Ну и что? Летал. летаю, буду летать!
- Ну-ну… - Лида вздохнула; теплая волна дыхания тронула мне волосы. – Летай, летай… Может, вместе полетаем?
Он подступила вплотную, и против воли я ощутил, как меня обволакивает чем-то знакомым, дурманящем женским… Опять начинается?!
- Не, Лид, - я отдернулся вперед, пока внутри не успела растаять крепко замороженная твердь. – Вместе никак. Искусство полетов на земле требует исключительного одиночества. К тому же мне на пятнадцатую стоянку надо.
Выдумав несуществующее дело, я закончил фразу равнодушным зевком. Лида молча повела плечами. Я вернул в нейтраль колонку штурвала, выключил рулевые бустера и электропитание, поднялся с кресла, привычно задев макушкой панель огнетушителей. Надпись угомонилась, и в пилотской завис ощутимо тонкий полумрак.
- И-дем, - подытожил я, шагнув мимо Лиды в проход.
Из распахнутой двери веяло сонной предутренней сыростью. Я слез на стремянку и, поскользнувшись, едва не загремел вниз.
- Осторожно! – я протянул Лиде руки. – Коэффициент сцепления!
Она спрыгнула с высокого порога и пискнула, ухватившись за меня. Узкая железная площадка не была рассчитана на стояние вдвоем, и на миг Лида припала ко мне всем телом, от коленок до груди.
- Давай-давай, спускайся! – поторопил я, чувствуя, что еще секунда – и начну безнадежно таять. – Не то в самом деле вместе полетим… с печки на полати.
- Может, к нам – кофейку глотнем? – она нехотя отпустила мое плечо. – Бразильского! А, Глебчик?
- Да нет, я им сегодня уже перепился.
Стуча каблуками, Лида боком сбежала вниз.
- Слушай, Глеб! – крикнула она уже с земли, запрокинув ко мне лицо. – Сказать забыла… У нас слухи ходят, будто из вашего цеха техников в загранку набирают! На Кубу, кажется!
- На Кубу? Где над ананасами закаты, словно кровь?
- Да я серьезно! Девчонки говорили…
- Стройная фигурка цвета шоколада, - перебил я, не желая вникать. – Помахала с берега р-р-рукой!!!
Лида отмахнулась, поняв, что со мною каши не сваришь, и поспешила к сателлиту – стеклянному грибу, соединенному с аэровокзалом подземным ходом для пассажиров.
Может зря? – запоздало усомнился я, глядя ей вслед. Она была, конечно, хороша и заманчива. Одни ножки чего стоили! И, может… Да нет, не зря. Все равно. Мы на курсе.
Я задвинул тяжелую дверь, решительно провернул в замке четырехгранный ключ, не спеша сошел на землю.
Воздух был свеж и сиренево дымчат. По холодному дюралю самолетной обшивки медленно сползала роса. Из черной лесополосы, окаймляющей зону полрта, влажно дышала еще живая ночь. Но с другой стороны уже наступило утро: над четко вырезанным силуэтом аэровокзала небо было ярким и голубым.
В бытовке дрожала чернота. На топчанах и даже на верстаках темнели тела, сотрясая мрак усталым храпом. Делать было нечего. Я машинально влил в себя стакан холодной, как жидкий азот, газировки из стоящего в тамбуре автомата, потом мимо вяло бредущих пассажиров спустился в бетонные катакомбы сателлита. Кольцевой коридор встретил сплошной лужей: весна по обыкновению нагнала грунтовые воды. Перепрыгивая по зыбким доскам, я прохлюпал в учебный класс.
Там мерцал воспаленный желтый свет. У стола над измятой тетрадкой склонился Саша Котин, мой приятель из нашего цеха. Он учится в Институте авиационного приборостроения и каждые полгода впадает в сессионный транс; иногда приезжает в ночь даже в чужую смену, поскольку дома ночью «нет условий», а днем полно других дел. В углу кто-то беззвучно спал, завалившись ворохом самодельных плакатов о повреждении техники на земле. Я опустила на стул, он заскрипел недовольно – Котин встрепенулся. диковатым взором окинул класс.
- А, это ты, Глеб…
- С вечера вроде я был. А ты зубришь? Смотри. скоро в зубра превратишься!
- Куда денешься? «Тут моя могила» - ТММ, в белые тапки бы ее обуть…. Через три дня. То есть теперь уже через два.
Я молча кивнул. Потом блаженно вытянулся, хрустнув всеми суставами – и тотчас почувствовал, как сверху падает мягкая шуба сна. Я передернул плечом, скидывая ее на пол. Дурацкий у меня организм: если хоть на десять минут усну сейчас, на излете бессонной ночи, то потом голова нальется тяжестью и весь день буду хуже пьяного. Спать – нельзя; надо держаться, осталось совсем немного.
Я поднялся обратно на перрон – так на нашем профессиональном языке именуется летное поле – и присел на багажную тележку, стоящую возле сателлита. Остро кольнуло холодком утреннего металла. Я вздрогнул, взглянул на часы. Еще чуть-чуть, скоро конец смены; потом можно залезть под душ, переодеться, уехать домой… И спать, спать, спать.
Над перроном дрожала тишина: случаются порой такие внезапные передышки, когда на пару мгновений замирает рокот турбин и рык заправщиков – точно усталое небо припадает к земле, глуша собою звуки. Я зажмурился, пытаясь продлить секунду нечаянного блаженства. Но тут же над головой пророс знакомый настойчивый гул. Не открывая глаз, я прислушался. Заходит на посадку; реактивный, три двигателя; без вентиляторов – наш, «сто пятьдесят четвертый». Подъем!.. Я встряхнулся, мгновенно переключая себя на рабочий режим. Вытащил записную книжку, открыл сегодняшнюю станицу. Точно, триста восемьдесят второй, прибытие в ноль семь - сорок пять… Последний в нашей смене. Самый последний.
Самолет висел в прозрачном воздухе, ощетинившись закрылками, раскидывая вверх-вниз красные искры пролесков и желто сияя уже ненужными, но положенными инструкцией посадочными фарами. Медленно поднимая нос, машина выбирала последние метры высоты. Командир пилотировал классно, с мастерской аккуратностью гася вертикальную скорость, и я даже не сумел отметить момент посадки. Увидел только, как коротко вспыхнуло сизое облако дыма: при касании всегда подгорают покрышки, ведь колеса еще не крутятся, а полоса набегает со скоростью двухсот километров. Страшно взревели двигатели, тормозя реверсом при полной тяге, и тут же смирились, затихли, рокоча на малых оборотах; теперь уже дома.
Самолет съехал с полосы, возвратился по рулежке, пересек перрон и не спеша завернул на стоянку около сателлита. Скрипнули тормоза,; засвистели турбины, не в силах сразу остановиться на холостом ходу; успокоились маяки, медленно погасли глаза посадочных фар. И вот уже с уютным урчанием прокатил трап – вечный и самый лучший символ земли.
Теперь – моя работа. Я отпихнул рубчатую крышку люка, вытянул змеящийся черным угрем кабель аэродромного источника, щелкнул переключателями на распредщитке. Потом надавил тангетку рации:
- Диспетчер-девять, ответьте восемьдесят первому!
-Да, диспетчер-девять, внимательно слушаю…- отозвался заспанный голос нашей Татьяны. – Что такое, Глеб?
- Триста восемьдесят второй на стоянке. Я приму.
По трапу заковыляли пассажиры, еще не сбросившие оков вязкого предутреннего сна. Словно катер среди ледохода, над ними показалась плечистая фигура летчика. Я присмотрелся: работая в порту без малого одиннадцать лет, я знаю большинство базовых экипажей Точно, знакомый штурман – мой ровесник, кстати… Увидев меня, он взмахнул рукой.
- Привет, Станислав, - я подошел к трапу. – Как дела?
- Нормально. – Стас улыбнулся, хотя вид у него был усталый: ночной полет, как и ночная смена, изматывает своей принципиальной ненормальностью для ритма человеческой жизни.
- Ну, а как техника работала?
- Как швейцарские часы. Журнал чист, я уверен.
Бортжурнал чист и это очень – очень! -  хорошо. Пройдет полчаса; последние пассажиры скроются в недрах сателлита. сонные багажники с матюгами покидают в тележку унылое многопудье их чемоданов; отъедет спецмашина, звеня бутылками из-под выпитого на трассе лимонада… Пустой самолет скрипнет облегченно, приподнявшись  на свободных гидравликах шасси. И тогда на землю сойдет бортинженер. Самый последний, но очень важный член экипажа. Он придирчиво оглядит машину снаружи и, если действительно там нет ничего, требующего аврального ремонта, то наше дело сделано. Регламентные работы, то есть запланированный текущий контроль, будет производить следующая смена. А наша – наша в самом деле кончилась.
Кон-чи-лась! Я блаженно вздохнул, ибо конец ночной смены – всегда хоть и маленькая, но радость.
После переменки народ потянулся к душевой, но мне и этого уже не хотелось: глаза слипались, а ноги не желали функционировать. Не имея сил даже подождать служебного автобуса, я отправился на остановку городского и загрузился в «тридцать девятый» как простой пассажир.
Рядом плюхнулся толстый дядька, крепко придавив меня к мелко вибрирующей стенке. Я лениво уперся лбом в стекло. Снаружи закружился назойливый калейдоскоп дородных плакатов.
«Наш город – город музеев!»
«Наш город – центр передовой науки!»
«Наш город – порт скольки-то там морей!»
«Наш город – город еще чего-то…»
Многопудовая туша соседа обдавала сонным, убаюкивающим теплом. Сдавшись, я прикрыл глаза.

---

-…Эй, друг – вставай!
Я с трудом очнулся, не понимая, что случилось.
- Вставай, приехали!
Шофер ласково тряс за плечо, нагнув ко мне добрую усатую физиономию. Знакомый вообще-то парень, только как зовут – убей, не помню. То ли Миша, то ли Гриша.
- Прие-э-хали… - сладко зевнул я. – А жаль.
Я вывалился из автобуса, щурясь от неожиданно яркого солнца. На другой пересесть? То есть с вероятностью ноль-девять опять заснуть и укатить до следующего кольца, черт-те куда? Нет, лучше последние кварталы одолеть пешком. Я расправил плечи, пытаясь шагать ровно. Улица плыла внизу, словно взлетная полоса в момент отрыва. Еще, ну совсем немного…
Сестра вышла на кухню. Налила чаю, положила что-то на тарелку. Я принялся равнодушно поглощать пищу, не воспринимая вкуса. Она заговорила о каких-то неотложных делах, я кивал, все крепче запутываясь в сетях дремотного озноба. Наконец отодвинул недопитую чашку – спать, спать, спать… Нет. нужно совершить еще один героический поступок: хоть на минутку встать под душ.
Теплые струи ласкали кожу, словно чьи-то пальцы, усыпляли своей мягкостью, советовали закрыть глаза. обещая одарить каким-то новым, еще не ведомым мне наслаждением… Я встряхнулся и обнаружил, что уже не стою, а сижу под душем, уютно прижавшись щекой к холодному борту ванны. Последним рывком я перевалился через ее высокий край – выпал наружу, словно летчик из горящего самолета – и, кое-как обернувшись халатом, побрел к себе в комнату.
И прежде. чем ухо освежил хрустящий холодок подушки, я уже знал, что сплю.

---

Я работаю авиатехником. Простым авиатехником.
Впрочем, единственная запись в моей трудовой книжке гласит почти торжественно: «Постников Глеб Сергеевич зачислен в 9-й перронный цех оперативных регламентов на должность техника по авиационному и радиоэлектронному оборудованию воздушного судна.»
А коротко я именуюсь так: электрик перронной службы. Той самой, что на земле принимает самолет в свои объятия: проверяет исправность, поправляет неполадки, готовит к следующему вылету.
Самолет – сложнейшее порождение человеческого разума, и для того, чтобы он оправдывал свое назначение, требуется внимание доброй сотни людей. Правда, в воздухе им управляют всего четверо; остальные вкалывают на земле. При любых условиях машина должна взлететь и совершить посадку, прибыть вовремя и отбыть без задержки – и здесь круглосуточно кипит работа. В одной нашей смене оперативного обслуживания сорок с лишним человек, хотя на наших руках единственный тип самолета: «Ту-154» главный извозчик «Аэрофлота». Коме нас, электриков, есть эксплуатационники, радиотехники, специалисты по приборам, и еще кого только нет!
В детстве я был летчиком. Однако жизнь распорядилась иначе; врачи не пустили за штурвал, признав негодным сердце. И тогда я пошел в авиационные техники – выбрал работу, самую близкую к небу из возможных для меня. Дураки говорят, что недоступного избегаешь, но у меня к самолетам «лисы и винограда» нет. Наверное, потому что люблю их очень. Они мне даже снятся; встанешь иной раз и не вдруг разберешь: то ли сон цветной видел. то ли просто с ночной смены пришел.
Но все-таки изредка откуда-то из глубины накатывает не до конца, видно, растаявшая тоска. И тогда я пытаюсь себя обмануть: урываю свободных шестьсот секунд, нахожу пустую машину, беру штурвал, и… Но увы, вместо неба перед глазами маячит надпись «К взлету не готов». Трудно быть летчиком, не отрываясь от земли, но ведь, наверное, не это главное. Мои «полеты» - не в меру затянувшемся мальчишество, я сам понимаю. Но разве может человек жить всегда серьезно, не совершая над собой безобидных глупостей?..
«Наша служба и опасна и трудна; и на первый взгляд как будто не видна.» Это не про нас сказано. А жаль: есть в наше работе и то, и другое, и третье.
Нет, конечно, нас самих ничто не подстерегает, разве что риск зазеваться на перроне и угодить под спецмашину. Но вся наша служба есть непрерывна борьба с опасностью, вернее с ее угрозой. Не для нас – для тех, кто уйдет в рейс на подготовленной нами машине. Ошибка техника не дешевле ошибки сапера, и сомневаться нам нельзя, надо перепроверять еще пять, десять, двадцать раз – сколько потребуется для абсолютной уверенности. Потому что в воздухе никогда ничего не исправить.
Смысл жизни… О нем пишут и говорят много, даже чересчур. Но, по-моему, за особым смыслом гонятся те, кому просто нечего делать. Мне же искать его не приходится, я доволен своей жизнью и профессией. Даже представить не могу. как можно жить, занимаясь нелюбимым делом.
И мужики у нас хорошие; с ними не заскучаешь. Конечно, всякое случается, но друг на друга не рычим, а это при нашей напряженке не последний фактор.
Правда, с некоторых пор поползли слухи, будто вскорости что-то должно измениться. Я в это не очень верю. Общество наше, конечно, развалено до фундамента, но авиационная система относится к тем считанным единицам, которые сумели сохраниться, несмотря на всеобщий упадок. Ну, да впрочем, если и решит начальство – которому сверху всегда видно все. чего мы в упор не разглядим – экспериментировать и на нас, то мне вряд ли стоит бояться: я специалист первого класса, для моего возраста не фунт изюму. Я на своем месте. а когда это правда, то никакие перемены не страшны.
Вот так и работаю. Смену за сменой, день за днем, месяц за месяцем. Но каждый час дарит мне что-то новое – и, наверное, я счастливый человек.

2

В ночную смену любая свободная секунда отдается сну. У дневной же имеется золотая середина: обеденный перерыв, весьма значительный акт нашей  аэродромной жизни. Это не просто принятие пищи, а особое состояние покоя, когда можно часок отсидеться без дел, расслабиться, не спеша потрепаться. В бригаде нас, электриков, пятеро. Чтобы не прерывался рабочий процесс, мы не валим в столовую скопом, а обедаем по очереди. У остальных спецов та же ситуация, и вся смена давно поделилась на несколько стихийно сложившихся, но устойчивых гастрономических компаний. Есть таковая и у меня: наш бригадир Семен Семеныч, плюс молодежь – радист Леша Фоменко и двое прибористов, Саша Котин и Гриня Стеньков.
Сегодня я подзадержался, дольше привычного провозившись с последним нарядом, и когда влетел в столовую, вдоль прилавка колыхалась безнадежно разбухшая очередь. И откуда столько народу понабежало, ведь у всех служб обеды порознь?
-…Эй, Глеб!
Я обернулся – не имей сто рублей! наши успели все взять и заняли уютный столик вдали от прохода.
- Спасибо, мужики, - удовлетворенно вздохнул я, заметив всего одну лишнюю порцию. – А Стенькова что забыли?
- Не волнуйся, не пропадет, - пробасил Семен Семеныч. – Он, эт самое, без вазелина куда хочешь пролезет.
Семен Семенычу сорок два года. Он женат и имеет двух дочек, старшая из которых уже учится в каком-то институте. У Семеныча густейшие черные волосы и роскошный голос; его внушительная фигура производит впечатление атлета, хотя на самом деле это совсем не так: подобно мне, сюда он подался из-за невозможности летать, страдая каким-то хитрым недугом. Но при всем при том Семеныч светлая личность, без него наша жизнь лишилась бы изрядной доли сочных красок. Молодежь уважает его, величает по отчеству: Семеныч – ветеран цеха. В свое время через его руки проходил даже наш реактивный первенец «Ту-104. Та давняя пора накрепко впечаталась в Семенычеву память; и если обычный человек, желая подчеркнуть отдаленность прошлого, говорит «до первого Указа это было» или «я еще холостым гулял», то он ведет летосчисление со времен, «когда мы служили на «сто четвертом». И это не пустая поговорка: при одном лишь упоминании о любимой машине Семеныч светлеет лицом, точно видит сквозь нас девушку из сладких юношеских снов…
- А где же все-таки Стеньков? – поинтересовался я, хлебая перловый суп. – Задержка на трассе?
- Выкрасть могут Гриню нашего, - протянул Котин.
- Кто?! – простодушно всполошился Фоменко.
Леша – толстый очкарик, или очкастый толстяк, в зависимости от о того, что считать главным. Он похож на заспанную сову, рассудителен до невыносимости и тоже обременен семьей, хотя моложе Семеныча почти на двадцать лет. Чтоб избежать суесловия, мы слили имя с фамилией и зовем его коротко: «Фоша». Медлительность его легендарна. Если Фоша возьмется за работу, то берегись, иностранная разведка: любой, кому не повезет очутиться рядом, успеет дойти до белого каления и захлебнуться бессильной руганью. Но зато делает он все не за страх, а за совесть, и просто незаменим, когда требуется не спеша раскопать какую-нибудь сложную неполадку.
- Кто-кто… Ясно кто, конкурирующие банды поклонниц. Перевозки и стюры… Да вон он – наблюдаю визуально!
В дверях показался поселений член нашего экипажа, Гриня Стеньков. Помахав нам, он прошел сразу к середине многоголосой очереди и задумчиво притормозил.
Гриня бабник. Но не со скуки – любой нормальный мужик нет без этого – а по призванию. Я, конечно, тоже не в силах не обернуться вслед любым хорошеньким ножкам, однако Гриня уникален; по сравнению с ним любой из нас – просто монах. Он неплохой специалист, да и вообще парень ничего, но истинный, жгучий и ненасытный интерес в его жизни один: женщины. Не, найдется, верно, во всей зоне района аэродрома ни одной юбки приемлемого возраста, на которую он не совершил бы попытки захода – в семидесяти случаях из ста удачно. Семеныч утверждает, что таких, как Стеньков, надо заспиртовывать в расцвете лет и выставлять в музее напоказ, для устрашения акселерирующих пятиклассниц.
Гриня замер, как бычок перед коровьим стадом.
- Вправо на курс двести сорок!  Четвертый разворот! Пройден дальний привод радиомаяка!
Чрез секунду Стеньков зафиксировался на ярко накрашенной девице в умопомрачительных узорных чулках и мощно рванул к ней.
- На глиссаде, – продолжал Котин, словно заправский диспетчер. – Удаление триста! Полоса свободна!
- Вот видишь, - хохотнул Семеныч. – А ты боялась.
- По-садка! А девочка-то новенькая. И оч-чень даже… Чулочки-то, а?!
- Еще бы ! Со стареньких он, эт самое, давно уж все поснимал.
Мы с Котиным готовно заржали, а Фоша покраснел. Странный он человек, женщины до сих пор вызывают в нем вспышки смущения.
- Ну так вот, - он вспомнил, видно, рассказ, прерванный еще моим приходом. – Вахтерша на КП говорит – «знать не знаю, не пущу». Та в слезы.
- Вахтерша – в слезы?! - изумился я.
- Да нет. Баба одна, из пассажиров. В салоне это самое, сережку посеяла и просилась обратно искать.
- Не баба, а женщина, - строго поправил Фоменко. – Ну, я у Тани узнал, на какую стоянку борт зарулил, сбегал быстренько – точно, лежит под ковриком.
- С бриллиантом? – хмыкнул Котин.
- Со стекляшкой. Совсем дешевенькая. Ну, я принес…
- Слушай, Фоша, - перебил я, представив ситуацию в натуре. – А тебе не приходило в голову проиграть вариант: никакой сережки не окажется, а она пойдет и заявит, что была платиновая с алмазами, да ты спер?
- Она заплакала, - тихо ответил Фоменко. – Спасибо, говорит, сынок – это мне подарил…
- Алексей Фоменко – Армия спасения! – ухмыльнулся Котин.
Лично у меня к пассажирам отношение двоякое. С одной стороны, вся наша система предназначена для их обслуживания; исчезни они, и мы умрем без работы. Но с другой… Откровенно говоря, без них работа шла бы продуктивнее. Пассажир ведь всякий бывает. Летят по разным делам, и характеры у всех разные, некоторый любую дырку ищет, чтобы поскандалить. Главный удар принимают на себя инспектора отдела перевозок – те не очень радушные, всегда готовые наорать для профилактики женщины, что проводят регистрацию – но иногда и на перроне завязываются бои местного значения. Опоздает какой-нибудь олух, потеряется, начнет молча бродить вокруг сателлита, потом вместо выхода вломится к нам в цех – и давай ругаться, что в «Аэрофлоте» порядков нету. Я с пассажирами дел не имею, в моем ведении только техника. А вот Фоша постоянно вступает с ними в нештатные отношения. Подчас даже «грубо нарушает должностные инструкции, вторгаясь в область компетенции отдела перевозок» - как выражается Семеныч, комментируя его выходки; иной раз ему за это нагорает. Но он не сдается; кипит в парне опасный избыток милосердия, требующий приложения – то ли от трудного детства, то ли еще от чего. Я, конечно, человек нормальный, без комплексов, и над Фошиными дурацкими подвигами смеюсь вместе со всеми. Но иной раз в момент наивысшего веселья вдруг натыкаюсь на его укоризненные и печальные, как у сенбернара, глаза под выпуклыми очками, и смех точно рукой снимает И становится вдруг грустно и даже стыдно за себя и за все; и кажется, будто знает он нечто чертовски важное, однако для нас остальных недоступное. И в такие минуты с осой остротой понимаешь, сколь непостигаемо, неисчерпаемо бытие в глубину, и сколь ничтожно тонкий пласт удается срезать каждому из нас за годы жизни…
- Ху-ай-ду! – лоснясь довольной рожей, Стеньков грохнул на стол свой поднос.
- Не ху-ай-ду, а хау-ду-ю-ду, - поправил образованный Котин. – Пора бы и знать. А то как будешь интуристок кадрить?
- Ну хау, не один ли хрен? Главное, полсмены отпахано. Еще столько – и… - он зажмурился, чмокнул в воздухе нечто, видимое только ему. – Вечерний город, вечерние женщины…
- Кто о чем, Стеньков о бабах, - вздохнул Семеныч.
- Вечный кайф. А еще лучше – отпахать бы разом сутки, а потом неделю из постели не вылезать. А, Семен Семеныч?
- Когда мы служили на «сто четвертом», - оживился Семеныч. – Особо шустрые кадры вроде тебя так и делали. Долбились подряд две смены, и. эт самое, четыре дня гуляли. Но потом прикрыли такую акробатику.
- А почему-у? – протянул Гриня с такой искренней обидой, точно запретили именно ему.
- К середине второй смены человек отрубается. Тяга на исходе. Сделает что-нибудь, глянет на часы – вроде терпит, дай малость прикорну. А будильник. эт самое. дома на рояле…
- На каком рояле?! – всерьез удивился Фоша.
- На белом, - столь же серьезно пояснил я. – Ну так?
- На роле остался. И вот – пассажиров на посадку ведут, а у самолета крылья отвинчены и спец дрыхнет.
Стеньков заржал, едва не подавившись. Весь обед мы развлекались в том же духе. И не беда, что остроты дано обкатаны до зеркальной гладкости. а все Семенычевы байки известны каждому наизусть – обеденные треп тем и сладок, что не требует никаких новых мыслей., а только способствует усвоению столовского меню, от которого в иной обстановке мы отворотились бы не глядя.
- Ну ладно, - скомандовал наконец Семеныч на правах старшего.- Побазарили и будет. Глебушек, мы с тобой сейчас на шестнадцатую стоянку.
- А что там? Интересное что-нибудь?
- Да шут его знает. Слоны, эт самое, с бустерами возятся. С утра, теперь вот нас просят посмотреть.
- Ну, если слоны зовут, то действительно стоит идти, – согласился я. поднимаясь из-за стола.

---

Аэропорт, конечно, не зоопарк, и слоны у нас без хоботов. Просто мы так зовем эксплуатационников – выражаясь служебным зыком, «специалистов по двигателям и планеру». Народ наш вообще на прозвища горазд. Нас, электриков, окрестили «кулонами», прибористов – «поплавками»…
Работы хватает. Больше всех, разумеется, озабочены «слоны»: на их могучие плечи возложена ответственность за машину в целом. Но и нам перепадает изрядно. Самолет до отказа нашпигован разными механизмами, которые управляются электричеством и без нашего пристального внимания не обойдутся. Забарахлил привод насоса, что поддерживает давление в гидросистеме – а подать сюда электрика! Отказал концевой выключатель, датчик выпуска шасси – опять за электриком бегут. Лампочка в туалете перегорела, кому менять? Электрику, ясное дело.
Так всю смену и крутишься. Словно яму в песке роешь: тут подкопал, там подгреб – дело вроде идет, а забота не убывает.
Но отрываясь от полосы, самолет уносит в небо наш труд с уверенностью и спокойствием: на земле надежные ребята.


---

Как ни странно с точки зрения здравого смысла, ночью работы бывает даже больше, чем днем. Но сегодня смена прошла легко: нелетная погода до рассвета избавила нас от прибывающих бортов. Мы успели неплохо поспать, и утром не хотелось домой. Я без спешки поплескался под душем, затем вернулся в буфет и принял чашечку кофе, прогоняя остатки ночной усталости, и только после этого наконец собрался ехать. Служебный автобус давно укатил, и я опять отправился к «тридцать девятому».
На остановке я увидел Лиду. Узнал ее издали среди пассажирской толпы, среди спин и чемоданов, хотя она уже переоделась и смотрела в другую сторону. Вместо синей формы вокруг нее раздувался белый сарафан на тонких лямочках. Беззастенчивое солнце гляди напросвет темный контур ее тела. Она была, конечно, очень хороша…
Лида обернулась внезапно, словно напряженно ждала меня, издали слушая шаги. Я подумал об этом, смутился и молниеносно пожалел, что сюда явился; но было поздно.
- Глеб, это ты! - голос Лиды зазвенел такой радостью, точно мы не виделись по меньшей мере год, хотя еще в двадцать три шумной компанией пили кофе в ночном буфете. – Привет еще раз!
Я молча улыбнулся, безысходно глядя на нее. Лидины плечи темнели глубоким бархатным загаром, но ключицы почему-то остались нетронутыми и светились бело и влажно, словно только что разрезанное яблоко.
- Чудесная погода, правда, Глебчик?
- Изумительная. Но ты… ты такова, что рядом с тобой даже солнце меркнет!
Я выдал дурацкий комплимент и тут же раскаялся. Зачем, кто за язык-то тянул? Брякнул наугад первую попавшуюся пошлость, но кто знает, что именно западет в темную женскую душу.
- Спасибо, Глеб. Ты так сказать умеешь… - Лида улыбнулась благодарно, и я не понял, серьезно это или она делает вид. – А погода действительно чудо. Самое время ночью погулять, рассвет встретить… - она вздохнула и посмотрела мне прямо в лицо. - Слушай, давай сходим, как в прошлом году, а?
Ресницы вокруг карих Лидиных глаз вздрогнули просящее. Я потупился, не зная куда глядеть, и невольно увидел ее нежную грудь, почти обнаженную, лишь слегка прикрытую кружевной оторочкой. Я не знал, что ответить, и усмехнулся, выигрывая время. Откуда-то налетел игривый ветерок, облепил подолом загорелые Лидины ноги, обволок ее всю, откинул исподтишка предохранительное кружево – и грудь мгновенно взглянула на меня своими темными глазами, отчетливо выступившими из-под коварной ткани… Я почувствовал, как внутри что-то теплеет. Черт  возьми, да когда же это кончится?! Слов не находилось, я нахмурился. Молчание затянулось, грозя перерасти в утвердительную паузу. Я вздохнул обреченно… и тут, спасая меня, к остановке подкатил автомобиль. Девятая модель «Жигулей», напоминающая зубило косо обрубленным носом. Машина Николаева.
Электрик Толя Николаев – единственный из всей смены, который приезжает в порт не на служебном автобусе и не на городском «тридцать девятом», а на собственной тачке. Он и одевается всегда по фирме, и держит себя так, будто стоит выше общего уровня. В столовке нашей, всегда смердящей прошлогодней капустой, не появляется, предпочитая портовый ресторан. Деньги для него «ноу проблем», как выражается Стеньков. У Николаева золотые руки при трезвой голове, и все свободное время он занят импортной радиотехникой. У людей она нынче имеется в изрядных количествах, а с ремонтом не так просто, отдавать кому ни попадя опасно. Поэтому имеющие своего мастера на гонорары не скупятся. Вокруг Николаева вращается круг богатых клиентов, которые без конца несут ему свои «Хитачи» и «Жи-ви-си». Я за деньгами на красный свет не ломлюсь, но, честно говоря, Николаеву завидую. Умеет человек жить!
Сверкая перламутром, машина красиво присела на тормозах. Николаев перегнулся через сиденье. распахнул дверцу:
- Лидочка, прошу!
Я знал, что он по Лиде давно неровно дышит, поэтому кивнул на прощанье и быстро отступил в сторону.
- Нет-нет, - горячо прошептала она, стиснув мою руку. – Едем вместе… Толя, открой для нас с Глебом сзади. меня тут на ходу укачивает.
Николаев молча повиновался. Я попытался хранить самостоятельность решений – но Лида что было сил дернула меня за собой, и через секунду я нашел себя уже в машине. Спрятав досаду за стеклами зеркальных очков, Николаев щелкнул клавишами на щитке, и в салоне ритмично забулькала музыка, избавляя от необходимости вести ненужный разговор. Мы молчали всю дорогу. Не доезжая парка Победы, я попросил тормознуть: тут мне оставалось до дома всего ничего.
Лида живет в центре, так что у Николаева еще есть шанс, - подумал я, облегченно выбравшись в гомон дневного проспекта.
Но она вынырнула следом, сверкнув коленками из-под завернувшегося в спешке подола.
- Ты зачем? – спросил я, когда перламутровая машина отвалила от поребрика, раздраженно мигая сигналом поворота.
- Лучше на автобусе доеду. Не хочу с ним вдвоем. Понимаешь…
Двумя руками она обдернула непослушный сарафан.
- Понимаю, - кивнул я, не вдаваясь в подробности. – Тогда пока! До послезавтра.
- А как рассвет над рекой? – напомнила она. – Может…
- Спасибо, Лид, за приглашение, но… - я собрал всю свою решимость. – Но сегодня не могу. Племянников надо везти на дачу. В другой раз как-нибудь.
И мы пошли в разные стороны.
«Сходим, как в прошлом году», - завороженно твердил я, шагая к дому. – Надо же…

---

«В прошлом году.» От этих слов меня обдало стыдом. И опять пришли все те же воспоминания.
Тогда я – надо сказать, без особого сопротивления – поддался на приглашение, и мы отправились встречать рассвет над рекой. И покатилась какая-то ненужная, не для моего возраста и, наверное, не для нас с Лидой предназначенная чертовщина.
Спустился по-летнему теплый вечер, незаметно превратившись в осторожную ночь. В синем сумраке, под уже лишними фонарями плыли бесконечные улицы, скверы и набережные - заполненные мальчиками, сгорающими от предчувствия любви, и девочками, готовыми на все. Ночь одурманила нас, заставив поверить, будто и мы ничем не отличаемся от этих изнывающих подростков; ночь играла нами, как детьми – и мы играли в нее. как дети.
Ночь жалась поближе жаркой тайной девичьего тела; ночь дышала в ухо шепотом опухших нацелованных губ; ночь позволяла все и даже чуточку больше, и толкала за предел.
Вроде бы случайно предложила себя скамейка на пустынной набережной, и теплые, вздрагивающие плечи Лиды сами собою легли под мою руку. Быстро вызрела утренняя заря, и первый свет легко струился сквозь Лидин сарафан – такой же, как сегодня, только синий! – и еле заметно билась манящая тень в сладкой ложбинке на ее груди. Тень сгущалась; и словно бы несуществующая гроза наползала на нас, обволакивая свои зыбким электричеством; непонятное, томительное напряжение возникло в воздухе; оно росло, неумолимо притягивая нас друг к другу… и наконец хлестнуло молнией первого поцелуя.
И – сразу рванулся, сорвался, обрушился горячий шквал.
Потом… Потом было стремительное падение в восходящем потоке. Плывущая из-под ног дорога к недальнему Лидиному дому. Гулкая утренняя лестница, ловившая каждый наш шаг. Насмешливый лязг всезнающего дверного замка. Стук наших коленок друг о друга. Масляный вкус помады, еще не стершейся в уголках Лидиных губ. И, наконец, последнее: несуществующий мираж, короткий фантом любви, словами о которой я  заполнял досадную паузу, торопливо шаря по скользким, как грибные шляпки, пуговицам на спине синего сарафана…
Лида работала в порту давно. Однако познакомились и подружились мы с нею лишь в тот год. Инициатива исходила не от меня, но надо признаться, что Лида мне нравилась; и если я и не ставил целью сближение с нею, то по крайней мере не уклонялся от него. Впрочем, наверное, я стремился к нему, не отдавая себе отчета, ведь нет ничего более естественного для взаимно приглянувшихся мужчины и женщины. И, возможно, отношения наши, полого набирая высоту, продолжались бы не один месяц – но во всем виновата сводница ночь, подтолкнувшая к наивысшей точке. А в нашем возрасте обладание женщиной уже нет туманит взор и не одурманивает ум; напротив, оно подвигает к границе света, за которой неожиданно открывается для понимания все. что прежде осталось в тени.
Там, в розовато-серой от утреннего полусвета комнате пустой Лидиной квартиры разум уже не управлял мною; мне искренне хотелось ею обладать. Казалось, будто этот шаг вплотную откроет мне нечто новое в наших отношениях, и я найду в Лиде все, что неосознанно искал в женщинах тридцать лет. И мне было хорошо с нею, и ей со мною – тоже. Но шаг не подарил ничего, нового не открылось: скорее всего, его и не было вовсе, этого нового, я все лишь выдумал. Лестница оборвалась в пустоту. Пустота обнаружилась так молниеносно и оказалась столь пустой, что я сразу же после всего – совершенно по-свински! – собрался с вороватой торопливостью, оставив Лиду. Лежащую в постели, благодарную за свершившееся и ожидающую продолжения. И поплелся спать домой, сразу разрушив придуманное утро.
Лида, конечно, оказалась не девушкой, и в происшедшем между нами смешно было искать какую-то мою вину, но все же в меня вселился стыд. Мне было стыдно неизвестно из-за чего; особенно когда мы встречались с Лидой на работе и я видел в ее глазах выражение совершенно новой теплоты и пугающей меня покорности.
Профессионально подкованный Стеньков однажды изложил виртуозную классификацию женских характеров согласно цвету глаз. По его многолетним наблюдениям, кареглазая женщина изначально склонна воспринимать жизнь всерьез, но если ее один раз ублажить как следует, то дальше можно делать все, что угодно – реакцией будет коровья преданность. Эта теория применительно к Лиде звучала оскорбительно, но тем не менее, услышав информацию однажды, я уже не мог выбросить ее из головы. Преданности же со стороны Лиды я, конечно, не заслуживал ни в какой мере.
В аэропорту – как_ верно, и в любой системе, где трутся бок о бок мужские и женские коллективы – царили довольно свободные нравы; при обоюдном согласии партнеров никто не лез в их личную жизнь. Так бы вышло и у нас с Лидой, но по какой-то странной причине я не смог продолжить ночное начало. В памяти осталось, как доверчиво прижималась она ко мне в те несколько секунд нашего единения, дыша прерывисто и сладко, стремясь приникнуть еще крепче, раствориться во мне, стать частью меня безраздельно; но чем чаще я это вспоминал, тем отчетливее понимал, что как ни странно, не люблю ее с достаточной силой – и от этого становилось жалко Лиду и я ощущал в себе нечто, не позволяющее обращаться с ней легко и просто. Если по-честному, то несмотря ни на что, меня снова тянуло к Лиде, однако я не давал себе воли. Я мог продолжать роман только при условии серьезных намерений, но о них речи не шло; трудно сказать – почему, но бесповоротно. И я сторонился Лиды, сколько мог; она же, напротив. искала встреч.
Я старался забыть ту ночь и ждал того же от Лиды. Тем более, что, оставшись друзьями, мы никогда не вспоминали о случившемся. Но однажды она заметила вскользь, что дружба между мужчиной и женщиной обязательно должна пройти через постель. Проговорила с усмешкой, но быстро взглянула на меня – так черно и пронзительно, что я понял: она помнит все и забывать не собирается. И мне опять сделалось стыдно. Потом подумалось: быть может… - но я не дал себе додумать до конца.
Мучимый размышлениями, испытывая в самые неподходящие моменты отголоски желания, я бежал по кругу, чувствуя, что своими руками осложняю собственную жизнь; однако у круга не имелось конца.


3

Сегодня я приехал на смену до срока. Вышло случайно: проснулся ни свет ни заря, потом не торопился, тратил и растягивал короткое утреннее время, и все-таки явился в цех очень рано. Однако первым не оказался: в маленькой прихожей, отделяющей бытовку от диспетчерской, уже сидел Стеньков. Пристроился на оранжевый шар из-под бортового самописца, в незапамятных времен валяющийся тут, и меланхолично курил, глядя в стенку. Я не удивился, встретив в такую рань именно его. Бурная жизнь Стенькова полна всяких неожиданностей. Случается, перед сменой он и дома-то не успевает побывать; приезжает сюда на попутном такси и проводит остаток ночи на мягких тряпках где-нибудь в расходной кладовой, всегда имея там знакомую девицу.
Вот счастливейший человек, - невольно подумалось мне. – Живет себе в радость, гуляет и спит с женщинами, а поутру встает и ни одной лишней мысли в голове. Мне бы так…
- Привет! – окликнул я его.
- Бонжур, - вяло кивнул Стеньков.
Поперек щеки его краснела свежая царапина.
- Ну и рожа у тебя, Шарапов! – не удержался я.
Гриня мрачно отмахнулся, я понимающе хмыкнул и заглянул в бытовку. Там досыпали последние минуты двое ребят из ночной смены. А в углу возле плакатов топтался молодой парень неслабого вида – «на море и обратно», как выразился бы Семеныч. Синяя нейлоновая куртка с отстегнутыми рукавами, прическа в виде плоского ежика, серебряная печатка на пальце, в ушах черные наушники от плэйера.
- Что за образина там у нас? – осведомился я, снова нарушив Стеньковское уединение. – Зарубежный гость, отставший от своего «Боинга» благодаря интердевочке из ресторана «Москва»?
- Нет, это к вам в бригаду стажера прислали.
Стажера… Я покачал головой. Когда-то и я появился тут мальчишкой. То было сто лет назад. Каждый из на должен перешагнуть первую ступень и лишь потом жизнь покажет, на что он годен. Но этот парень не понравился мне сразу. Неформал хренов, и на уме, небось, один «хэви-метал» - разве можно вообще такого к самолетам попускать? Я вернулся в бытовку и сел у окна, спиной к нему.
Понемногу собрались наши ребята, прибежал озабоченный Семеныч.
- Слышь, Глебушек, - вкрадчиво зарокотал он, нагнувшись ко мне. – Ты, эт самое, стажера взять не желаешь?
- Этого панка, что ли? – я ткнул пальцем через плечо. – У-воль. Лучше уж лягушку в жены.
- Да я серьезно, Глеб. Без шуток, возьми!
- Не-возь-му!
- Ну Глебушек! - Семеныч не отступал, упорствуя всерьез: сам, наверное, уже все решил, а теперь спохватился, что нужно еще и меня уговорить. – Все равно тебе навесят кого-нибудь; ты же у нас, это самое, опытный кадр, наставник молодежи, и все такое прочее…
- Оставь лесть, Семеныч, и побойся бога! Не я ли в прошлом году тянул Синяева из той смены?! С тем болваном мне надо было день за три считать и до конца пятилетки освобождение от стажеров! А этого – дай-ка лучше его… - я запнулся, прикидывая, в кого ткнуть без промаха. – Николаеву!
- Николаеву?.. Можно вообще-то. Но он на больничном.
- Тем лучше. Запишешь, пока нет – потом уже не отбоярится. В крайности, если месяц пролежит, тогда уж возьму.
- Ну ладно, - вздохнул Семеныч; он никогда не выдерживал крутого натиска в лоб. – Уговорил. Но уж будь другом, сегодня, эт самое, парня проинструктируй.
На это я согласился: не стоит требовать от жизни всего сразу. И после пересменки подошел к стажеру.
- Ну-с, и как же тебя величать?
- Ко-стик… - протянул он, обратив ко мне голубой взор.
Странный парень, - неожиданно пришло мне на ум. Глаза совершенно детские. Может, и неплохой, а просто выпендривается?
Но на раздумья не осталось времени, и я взял быка за рога.
- Ну так вот, Костик. Тебя будет стажировать Анатолий Иваныч Ни-ко-ла-ев, запомни эту фамилию. Его сегодня нет. Меня зовут Глеб Сергеич. К работе приступишь со следующей смены. сразу в ночь, так что днем рекомендую выспаться. Придешь в обычной одежде, спецовку выдадут. Печатку советую дома положить: зацепишься где-нибудь и без пальца останешься в два счета. И плэйер тоже не понадобится. Рацию на шею повесят, наговоришься и наслушаешься вдосталь. Уяснил?
Рация стажеру не положена, разве что побаловаться дадут иногда, но я не стал уточнять детали.
- И еще, - я вынул рабочий блокнот. – Купи записную книжку за тридцать копеек и разграфи. Вот так, по странице на смену. Смотри и запоминай: номер борта, номер стоянки, время вылета, и сбоку еще место на случай замены. Усек?
- Усек, - выдохнул Костик и прилежно кивнул раз десять.
- Тогда ступай себе с богом домой.
Я заглянул в диспетчерскую, поболтал с Татьяной – мимо которой никогда не пройдет просто так ни один мужчина, кроме разве что Фоши – взял наряды, потом не спеша вернулся за инструментами, собрал все. что надо, потом еще привычно хлопнул стакан газировки. А когда вышел из цеха, меня нерешительно окликнули по отчеству. Я обернулся – у дверей сателлита переминался смущенный Костик.
- Ты что тут? Выхода не найдешь?
- Да нет… - он застенчиво, с опаской глядел на меня. – Глеб Сергеич, а можно… Можно, я и сегодня поработаю?
- Сегодня? – переспросил я, поразившись неожиданному рвению этого попсового мальчика. - Ну… Можно, конечно, если хочешь. Пошли тогда в расходку, будем тебя по форме одевать.

А может, он действительно парень ничего? – думал я. – Раз с первого дня так к самолетам рвется? И мне просто не стоит по-стариковски судить его внешний вид?
Быстро шагая по перрону, я заметил боковым зрением, как Костик на ходу скручивает печатку с пальца.


---


Перед обедом мы собрались у сателлита. Сидели на багажных тележках в его надежной тени и глядели, как над белым асфальтом перрона плывут волны слоистого знойного марева.
- Слышьте, мужики, - блаженно отдышавшись, заговорил Семеныч. – Две новости есть. Как, эт самое, в том индейском племени. Хорошая и плохая. С какой начать?
- С хоро-ошей, - по-кошачьи сощурился Стеньков.
- Не, лучше с плохой, - серьезно возразил Фоменко.
- Значит, так… - Семеныч выдержал многозначительную паузу. – Перестройка, эт самое, к нам катится. Едри ее…
- Каждый день на этом месте! – ухмыльнулся Гриня. – Удовлетворение перестройки в цехе номер девять!
- А вы что, Семен Семеныч, сторонник тоталитарного режима? – с недоброй усмешкой осведомился Котин. – Демократические перемены вам не по душе?
- Ладно-ладно, - Семеныч помахал ладонью, разгоняя несуществующий дым. – Не старайся, не на митинге. А я своего уже хватил и знаю по опыту: не было на нашем веку перемен, которые бы что-то улучшали, а не наоборот. Не-бы-ло!.. И не будет, - добавил он вполголоса.
- Раньше не было, потому что господствовала административная система, - жестко изрек Котин. – А сейчас иное время. Мы проходим неизбежную полосу трудностей, но в целом все идет к лучшему. Главное – свобода, которой прежде не было.
- Дай-то бог нашему телятке с волка шкуру свободно содрать… Так вот, мужики, эт самое, будет аттестация рабочих мест.
- А что это такое? – спросил Фоменко.
- Осенью начнется – узнаешь.
Вздохнув, Семеныч замолчал. Судя по всему, новость его не радовала. Но я не обеспокоился: мне ли бояться неведомого чудища, как бы оно ни именовалось? Даже худшие из перемен коснутся меня в последнюю очередь.
- Осень будет осенью; до осени мы все от СПИДа перемрем, - беззаботно промурлыкал Стеньков. – А вторая новость?
- Вторая?.. Есть и вторая. Получше. Говорят, из нашего порта группу спецов за рубеж посылают. На Кубу, вроде.
- Куд-куда? На какую такую Кубу?
- На обыкновенную. Где, эт самое, ананасы на пальмах.
- А машины там какие? – спросил я, мысленно сосчитав, сколько смен назад рассказывала мне про Кубу Лида, и в очередной раз проникнувшись уважением к женской осведомленности.
- Наши, «сто пятьдесят четвертые».
- На Кубе хорошо… - вздохнул Котин. – Валюта.
- Мулатки. Креолки. Груди шоколадные…
- Ну вы, молодцы – не больно-то намыливайтесь! Креолки, эт самое, шоколадные ему потребовались,  будто своих мало. За рубеж нужны спецы со стажем. Вот, например, Глеб.
- Врачи не выпустят. У меня же сердце!
- Сердце у всех есть. А врачи ерунда. Справку, эт самое, всегда выправить можно.
- Там же медкомиссия! – встревожился Фоша.
- Комиссия из людей. а с людьми всегда по-людски…
- Есть еще одно обстоятельство, - возразил рациональный Котин. – На зарубежную работу берут только женатых, Вы знаете, Семен Семеныч?
- Нет, по правде. Хотя правильно в принципе. Пошли туда нашего Григория – всем портом потом на алименты работай… Так что, Глебушек – сколь веревочке ни виться, но придется тебе жениться!
Все оживились, уловив любимую тему.
- Давай-давай, - продолжал Семеныч при общей поддержке. – Рано или поздно все одно, эт самое, засупонят тебе хомут на шее. Так давай хоть по делу стоящему. Женись – и на Кубу. Жену можешь здесь оставить. Вернешься – на развод подашь.
- На ком жениться-то прикажешь? – по инерции отозвался я.
- Он еще спрашивает, видали такого?! – осклабился Стеньков. – У Михайловой из перевозок скоро климакс настанет, а ему все по фиг!
Я хотел возразить, но сдержался: это было бы бесполезно.
- В самом деле, Глеб, почему тебе не жениться? – вступил в общий хор смиренный Фоша. – Пора уже семью иметь.
- Да, старик, без шуток, - серьезно сказал Котин. – Чего тянешь? Диплом в кармане, зарплата нормальная, чего еще?
- Лидка баба что надо. С нею, эт самое, век не пропадешь!
- Не-а, - Стеньков умудренно поднял бровь. – Вы, Семен Семеныч, не понимаете. Глебу нашему такая жена нужна, чтобы с ней и в постели о самолетах говорить!
А ведь он прав, рыжий кобелина, - подумал я, слушая ржанье мужиков. – Лида, кажется, меня именно в этом не понимает, над «земными полетами» хихикает. И если бы…
- Лида хорошая девушка, - изрек Фоша с женатой солидность, - Она очень даже красивая и приятная.
- «Оч-чень даже»! – передразнил Стеньков. – Это ты неразборчив. А Глеб у нас эстет; ему в женщине важно комильфо. Размер бюстгальтера у Михайловой ему не подходит. И ноги у нее толстые. И еще…
- Да ну вас к собакам! – безнадежно огрызнулся я. – Сводники хреновы! Пошли лучше в столовую на заправку!..
Когда мужская компания выходит на самую важную тему, то от подробностей уши вянут и сворачиваются трубочками. Раньше я полагал, что это мы такие моральные уроды. Но как-то раз Лида поделилась наблюдением: когда женщины, оставшись одни, начинают обсуждать мужчин, то можно услышать такое, от чего потолок прозовет. Так кто же из нас хуже? Наверное, и те, и другие хороши.

---

Солнце плавилось в зените. Серебристая туша самолета лоснилась в его обжигающих лучах; казалось, машина, как человек, изныла от жары и с нетерпением ждет момента, когда можно будет оставить раскаленную землю и нырнуть в прохладные воды высоты.
Под самолетом неторопливо бродил бортинженер. Со стороны можно было подумать, будто он мается бездельем, не зная, куда себя деть в последние минуты, но я-то знал: идет работа.
В жизни бывает всякое; изредка случается, что самолет заправлен, загружен и заполнен пассажирами, экипаж сидит на местах, проверяя последние пункты готовности, и стюардесса с грозно сдвинутыми бровками уже ищет по рядам незастегнутые ремни… но в последний момент шофер отъезжающей спецмашины неосторожно повернет руль, и... Удар, треск, вмятина на обшивке – и туго взведенная пружина, слетев со стопора, понеслась раскручиваться в обратную сторону. Высадка, выгрузка, подготовка резервного борта, матюги по радио и выговоры по службе, и следующий самодельный плакат прибавится к нашей летописи наземных происшествий. И это еще – в лучшем случае. В худшем же багажник тихо укатит прочь, машина спокойно вырулит и взлетит, а потом в небе возникнет нештатная ситуация без видимых на то причин. Вибрация, нарушение работы систем, потеря управления, аварийная посадка… Всеобщий аврал, сотни рублей убытка, миллиарды погибших нервных клеток в воздухе и на земле.
Поэтому перед закрытием дверей – актом, означающим конец земных приготовлений – бортинженер тщательно осматривает самолет снаружи. Днем просто так, ночью с фонариком. И лишь потом скрепляет своей подписью карту-наряд, главный документ нашей авиационно-технической службы.
…Бортинженер вылез из-под крыла и подошел к стоящему рядом со мной «слону» Игорю, который выпускал этот рейс.
- Все в порядке, друг. Давай, подмахну.
Черкнув закорючку, он пожал руку Игорю и за компанию мне и быстро взбежал по трапу. Голенастая, как и положено, стюардесса задвинула дверь мягко и глухо. Казалось, весь самолет замер, точно путник, присевший перед дальней дорогой. Но – только казалось. Внутри глухо ныл гидронасос, в хвосте пронзительно затрещала ВСУ – вспомогательная силовая установка для пуска двигателей – быстро ожили турбины. И вот уже нетерпеливо замелькали вспышки проблесковых маяков, оповещая всех, что машина готова к рулению.
Семеныч рассказывал, что в прежние времена существовал особый знак для рулежки: командир высовывал в форточку большой палец, а выпускающий «слон» повторял то же самое как разрешение маневра. Нынче все упростилось: прогресс сказал свое слово, и техник может связаться с экипажем по радио или самолетному переговорному устройству, наподобие телефона с черным шнуром, который втыкается в разъем на створке шасси. Все просто, функционально и безошибочно. А мне жаль того старого знака, не дожившего до наших дней. Наверное, была в нем своя особая романтика, которой теперь все меньше и меньше.
- Рулежку разрешаю, - спокойно сказал Игорь в микрофон своей рации.
Самолет заскрипел и тронулся. Сухо шелестя турбинами на малом газу, обогнул сателлит, миновал дальние стоянки вдоль я перрона и свернул на узкую рулежную дорожку, что тянется параллельно полосе. Дальше начиналась особая зона, где запрещено появляться просто так, без всяких причин и уведомления диспетчера старта. Самолет укатил прочь и скрылся за краем леса.
Прошло минуты три, и он показался снова, уже на разбеге. Пронесся мимо, грозно хлестнув реактивным раскатом, и устремился ввысь, оставив в воздухе дрожь спущенной тетивы.
Счастливого пути, - подумал я прежде, чем идти по делам.

---

Около сателлита я наткнулся на Фоменко в обществе трех пассажиров. Точнее, двух с половиной: возле Фоши нервно переминались женщина и мужчина с маленькой девочкой на руке. Рядом в беспорядке валялись вещи: складная коляска, нечто в крафт-бумаге и перехваченная веревками сумка.
Потерялись или заблудились, а наш неуемный благотворитель ринулся спасать, - догадался я, проходя мимо.
- Глее-эб!!! - обрадованно возопил Фоменко, наконец узнав меня. – Глеб, обожди секунду! Тут люди от рейса… Помочь…
Я отмахнулся, не замедляя шагов, мне было некогда; кроме того, я никогда не имел привычки ввязываться в чужие дела. Но мужчина – то ли приняв меня за начальника, то ли просто в отчаянии – забежал сбоку и встал передо мной. Я вздохнул, остро понимая ошибочность своих действий, однако не смог молча сдвинуть с дороги растерянного человека. И – остановился, хотя знал, что делать этого не стоит.
- Вот, понимаете! Мы… - отрывисто проговорил он, точно перед этим бежал в гору. – Понимаете… Велели брать детский билет, а в кассе очередища… Пока отстояли, опоздали на посадку. Спасибо товарищу, взялся помочь, а то бы…
- Спецконтроль прошли? – машинально осведомился я, помимо воли вникая в ситуацию.
- Что-что? – мужчина не воспринимал слов.
- Проход через ворота, сумки в телевизоре?
- Прошли. прошли! – кивнул Фоша. – Все в порядке.
- Посадочные есть?
- Билеты? – включилась женщина, и я невольно отметил, что она довольно-таки хорошенькая, несмотря на сумятицу.
- Да не билеты, а посадочные талоны! Белые с полосой?
- А, эти… - мужчина скривился. – Этих не дали. Сперва ждать велели, потом не нашли. Бардак тут у вас! В натуре.
- Взяли бы загодя детский билет – не было бы никакого бардака, - жестко отрубил я, мгновенно обидевшись за нашу систему. – Сами себе приключения ищете. В кассах, между прочим. об этом предупреждают!
- А как же вас на перрон… сюда пустили? – всплеснул руками Фоша, будто увидел их впервые.
- С того входа не пропустили, - женщина искоса посмотрела на меня и тронула свои растрепанные волосы. – Бегали по залу ожидания, потом пробились через другой выход, и теперь,..
Странноватая история, - подумал я. – Почему им не дали посадочных? На таких вот лопухах кое-кто здорово лапу греть умеет. Темное дело, лучше не ввязываться. И зачем только мимо цеха прошел, мог ведь напрямик… Впрочем еще не поздно.
Я отстраняющим деловым жестом передернул на плече ремень рации, решив идти прочь, согласно здравому смыслу.
- Глеб, надо что-то делать! – Фоша вцепился в мой рукав.
- Что - Глеб, что -  Глеб?! – огрызнулся я, все еще пытаясь не поддаваться. – Я-то тут при чем, я не отдел перевозок!
- Помогите нам, пожалуйста, - женщина глядела на меня так, будто уже знала, что понравилась мне. – Если можете… Вы ведь наверняка можете…
Я дернулся, выдирая локоть из влажной Фошиной ладони. Девочка кашлянула и вдруг заплакала, безутешно запрокинув белую головку. Я стиснул зубы. «Вы ведь наверняка можете»… Значит, они надеются – она надеется! – что я что-то могу… А как она на меня взглянула?! Ч-черт возьми…
- Глеб, надо позвонить в перевозки!
- Когда вылет? – обреченно спросил я.
- В семнадцать сорок.
- Багаж есть?
- Вот, - мужчина пнул ногой коляску. – Ничего не сдавали.
- Плохо. Без вас могут улететь… Куда летите?
- В Пермь, в Пермь, - прокудахтал Фоша.
В Пермь ходили «Ту-134». Их обслуживает второй цех, это на противоположном конце перрона – валенки сибирские в самом деле проникли через другой зал отправления и вышли в другой сателлит. Связи с диспетчером-2 у меня нет: мы используем разные волны. чтобы друг другу не мешать. Значит, надо… надо?! Раз ввязался – куда теперь денешься. И все-таки, все-таки – как она смотрит… Кажется никто никогда так на меня не смотрел!
Обогнув сателлит, я влетел в диспетчерскую:
- Танюша, ласточка, вызови мне второй цех!
- Зачем тебе?? – лениво ответила Татьяна, рассматривая в зеркальце накрашенные губы. – Любовницу себе завел наконец?
- Целых двух. Вызови второй и узнай, где стоит борт, который в семнадцать сорок идет на Пермь. Пожалуйста, очень надо!
Самолет отправлялся с 24-й стоянки. Это было далеко. Успеем ли?.. Я не узнавал себя. Во мне кипела энергия. Я должен был немедленно что-то делать, нагонять, исправлять… Я даже поцеловал Татьяну в щеку, прежде чем выскочить обратно на перрон. Я был готов на все. Я был силен, как никто.
- По-шли!!! То есть побежали. Фоша, не стой колодой – бери коляску, я сумку возьму. Ну скорее же!..
И мы понеслись. Со стороны это было, вероятно. занятное зрелище. Фоша отставал, колыхаясь рыхлым телом; женщина скакала, пытаясь не свалиться с каблуков; девочка орала пронзительно и громко, как бензиновый стартер. А я летел впереди всех, точно единственным моим – моим, а не Фошиным! – занятием стала теперь забота об отставших пассажирах.
Самолет я распознал издали по бортовому номеру, который выведала заботливая Татьяна. Дверь была приоткрыта; трап еще стоял, водитель сидел за рулем. Бортинженера я не заметил.
- Эй. мужик! – крикнул я на бегу. – Погоди рулить!
Ткнув Фошу в бок, чтоб не упал в обморок, я бросился вверх по трапу, подтягиваясь на скользких перилах. Дверь оказалась незапертой; сдвинув ее, я ввалился внутрь.
Салон был полон «под завязку». Молоденькая стюардесса с двум смешными хвостиками проверяла ремни. Инспектриса из отдела перевозок, пышна рыжеватая женщина, торопливо закрывала ведомость.
- Хозяю-шка, - окликнул я.
- Чего? – она обернулась ко мне резко. – Чего надо?
- Чего-чего… Двух гостей тебе привел, вот чего. Твою, кстати, работу выполнил!
- Каких еще гостей? – рыжая метнула неожиданно злобный взгляд, в котором, как мне показалось, мгновенно промелькнул испуг. – У меня полная загрузка, лапшу-то не вешай!
Я не ждал. что она распахнет объятия, но слишком враждебный тон все-таки удивил.
- Да больно грозна ты, как я погляжу! - я не спеша сверился с часами. – До отправки восемь минут. Так что изволь принять людей. Контроль прошли,  багажа нет.
- Откудова ты навязался?! Нерусский, что ли? Говорю: у меня полная загрузка. Пол-на-я!
- Быть не может. Люди зарегистрировались на свои места.
- А я говорю – нет! Раскомандовался тут… - выпрямившись, она оком подвинула меня к выходу. – Нет мест. Вон, семьдесят два посадочных, хочешь – посчитай.
- сперва с людьми разберемся, потом посчитаем.
Услышав про семьдесят два посадочных талона, я уже не сомневался, что тут нечисто. Одна и та же инспекторша проводит и регистрацию и посадку. Значит, она не случайно оставила Фошиных подопечных без талонов, и не вдруг из семи десятков выбрала именно этих тюфяков, чтобы усадить кого-то на их места: была уверена, что на перрон они не пробьются, а самолет улетит – и пишите письма! Наверняка так и сделала, Да впрочем, какая разница, что у нее за механика. Главное ясно.
- Уходи! – она недобро встряхнула рыжей челкой. – Уходи по-хорошему. Не то скажу командиру, что на борту посторонний, он тебя живо выкинет.
- Ладно, - я отступил к двери. – Иди. А я тем временем вызову контролеров. Пусть проверят соответствие зарегистрированных билетов и занятых мест… Диспетчер-девять, ответьте восемьдесят первому! – добавил я, сделав вид, что нажал тангетку рации.
Рыжая молчала, испепеляющее глядя на меня.
- Эй, товарищи! – позвал я, высунувшись наружу. – Проходите! Какие у вас места?
- Двенадцать «А» и «Б»…
В двенадцатом ряду слева чернели головы двух кавказцев.
- Слышь, друг, покажи билет! – приказал я крайнему.
- Не показывай ему ничего! – прошипела сзади рыжая.
- Еще слово, и зову контроль, - сказал я. – Билет, ну?!
- Ты кто такое? – неожиданно огрызнулся тот. – Я тэбэ трогал?! И ты мэнэ…
- Послушай т-ты ! – рявкнул я, чувствуя мгновенную ненависть к этому типу, наверняка обсчитывавшему простых людей на рынке, а теперь еще и занявшему их законные места. – Сейчас до самого Тбилиси полетишь отсюда к такой-то матери на легком катере! Билет, жива-а!!!
Я нарушал инструкции, вторгаясь в чужие полномочия – точь-в-точь, как Фоша. Я не имел прав ничего просить, тем более требовать, грубить пассажирам. На орту полновластный представитель земли – эта мерзавка из перевозок. Меня – меня, а не рыночного торговца! – мог в любую секунду с позором выгнать вон любой член экипажа. Но кавказец не знал ничего этого и, напуганный моим остервенением, покорно протянул билет. Я нетерпеливо вырвал его из волосатой лапы и впился глазами в разбросы букв и цифр. Во черт, все было в норме… Порт назначения, рейс, дата, место. Правда, места вписаны другим почерком – но поди теперь подкопайся! Я вертел бумажку так и сяк, теряя время. И вдруг заметил, что на обороте нет лилового штампа спецконтроля! Значит, рыжая вообще провела их служебным ходом?!
-…Что тут у вас за свадьба?
Я обернулся и увидел летчика, стоящего между рядами. Бортинженер вернулся с обхода, я его просто не заметил?
- Да вот какое дело – на борту пассажиры, не прошедшие спецконтроль. Можете убедиться – билет без отметки.
- Что за фокусы? – нахмурился летчик. – Пусть спешат…
- Спешить не нужно. Эти люди нечестным путем усажены на чужие места. Законные пассажиры стоят у двери…
…Я спускался по трапу последним: мужчина долго тряс мне руку, не в силах словами выразить благодарность. Когда я спрыгнул на асфальт, рыжая шагала по перрону походкой промахнувшегося хищника. Кавказцы испарились. Фоша семенил следом.
- Сколько же они тебе заплатили? – поинтересовался я, нагнав ее. – И чем, если не секрет?
- Ну, правдоискатель, смотри! – рыжая смерила меня с головы жо ног и обратно с ног до головы. – Еще пожалеешь!
- Тормози на поворотах, красавица! – оскалился я. – И моли бога, чтоб я не подал рапорт командиру отряда!
Рыжая ничего не ответила и почти бегом оторвалась от меня.
- Спасибо, Глеб! – вздохнул благостный Фоша. – Ты мне очень помог. Я как-то растерялся, понимаешь…
- О-ох, - я покачал головой, не сразу находя слова, точно соответствующие его фигуре. – Пьер ты наш безухий… Как бы не откликнулась нам эта помощь!
- Ерунда! – Фоша убежденно блеснул очками. – Мы сделали доброе дело. Остальное вторично.
Доброе дело сделали. ишь ты… - мысленно повторял я. – Может, он прав, наш толстопузый спасатель? И то внезапное, случайное. одномоментное ощущение собственной силы вернется вновь как награда за помощь слабому? Или наградой будет иное? Я вспомнил ненавидящие глаза рыжей бабы. Да ладно, что она сможет мне причинить? Рыночных торговцев науськать? Да и вообще – дело сделано, поздно жалеть.
А потом я вспомнил, как пронзительно и верящее, снизу вверх, глядела на меня та женщина. Я не запомнил ничего конкретного относительно ее облика, во мне остался лишь один долгий, горящий взгляд. Чушь какая-то, разве стоит совершать безрассудные поступки из-за одного лишь взгляда случайной женщины, которую никогда больше не встретишь? Наверное. можно. Ведь я – совершил… И, быть может, без этого жизнь оказалась бы неполной?

---

В служебном автобусе ко мне подсел Семеныч.
- Слышь, Глебушек, эт самое, - негромко наачл он. – Помнишь, на той неделе перед обедом насчет Кубы трепались?
- Еще бы. Достали тогда с женитьбой.
- Ладно, не серчай, в шутку же… - Семеныч похлопал меня по плечу. – Так вот, в самом деле спецов туда набирают.
Он сделал паузу. Я тоже молчал.
- Ну так вот. Я, эт самое, тебя внес в список кандидатов.
- А почему меня? – сходу удивился я. – Разве я лучший электрик и старший из молодых? Вот Николаев…
- Николаев перебьется, - с неожиданной резкостью оборвал Семеныч. – Он и тут как за границей живет. А ты поедешь.
- Поехать, конечно, можно, - сердце мое предательски замерло от внезапной, головокружительной мысли о дальних странствиях. – Только я же холостой!
- Я разведал. Официально ничего такого нет, все на уровне звонков. Если человек, эт самое, «морально устойчив и политически грамотен», то и холостой подойдет.
- А как я маму с сестрой брошу…
- Брось с ума сходить. Хватит тебе с бабам домашними цацкаться, эт самое, с племянниками на даче маргаритки окучивать. Они же тебя раньше пенсии заездят, уж я этих баб…
С бабами цацкаться… Я поморщился. Семеныч, конечно, хороший мужик, но живет он в нормальной семье, и разве может представить – что такое оказаться единственным мужчиной на дом с двумя женщинами и парой малых детей, которые хоть и не мои, но не чужие. Ни в жизнь ему этого не понять!
- Что-то ты нынче больно усталый, - сказал я, круто меняя тему. – Небось, не спал перед сменой?
- Да ну, эт самое, доктора болезнями замучили. Кстати… Насчет медкомиссии не боись, - Семеныч внезапно отвел взор и смущенно, точно ненароком коснувшись давней, но жгучей тайны, пояснил: - Я тебя с одной докторшей из нашей поликлиники сведу – она медкарту какую хочешь сделает!

4

Вечер спускался не спеша. Точнее, не вечер, какая-то непонятная зыбкая пора. Вечер существует там, где разделены времена суток – а сейчас тихий день медленно и незаметно переливался прямо в ночь, и над землей дрожали удивительные лиловато-розовые сумерки, хотя стрелки приближались к нулю. Воздух трепетал, полный остывающего света. На западе горизонт еще истекал желтым мерцанием дня, зенит замер прозрачным голубым сводом, а с востока уже холодела плотная ночная синева.
Мы с Котиным привычно сидели на багажной тележке. Только что друг за другом прибыли три «сто пятьдесят четвертых». Вернулись с чистыми журналами, не требуя срочного ремонта; регламентный осмотр шел малой силой. Уходящие машины были проверены; на стоянках царил покой. Около часа ожидался с прибытием еще один «сто пятьдесят четвертый» из Москвы, а потом до шести в расписании было затишье. Выпадает изредка одна акая ночная смена, словно награда за все остальное. Если и этот последний окажется в порядке, то будет очень здорово.
Мы молчали; говорить не хотелось. Все казалось прекрасным и неслучайным: все звуки, запахи и краски – сонный шелест леса и раскатистый реактивный грохот, горячее дыхание турбинного масла и прелый аромат земли, густеющий вечерний воздух и ослепительные вспышки проблесков. Величавое спокойствие уходящего дня и муравьиная суета аэропорта… все сливалось в цельную гармонию, все было увязано единой цепью и уже не мыслилось в ином сочетании. И над всем этим покоем, над тихой сонной землей раскинулось небо – огромное. великое и могучее, беспредельное во все стороны, каким бывает он лишь над широким открытым пространством, лишь над аэродромом. Я сидел, запрокинув голову, и молча наслаждался этой прозрачной небесной громадой, ласково прикрывшей собою весь мир и меня в том числе… И думал, какое это великое счастье жить и видеть этот мир вокруг себя, различать его запахи и звуки, уметь радоваться каждому дню, находить что-то неповторимое в каждом ускользающем мгновении, не похожим на все предыдущие – и… и ждать чего-то нового, еще боле пронзительного и счастливого.
И душа моя трепетала в непонятном, сладком и томительном предчувствии.
Испытывал ли Котин то же? Или просто обдумывал проблемы очередного экзамена? Не знаю, это не казалось мне важным. Я просто расслабился, весь отдавшись своим ощущениям. Отключился напрочь и, наверное, даже уснул с открытыми глазами, потому что вдруг зябко вздрогнул от гудка проехавшего заправщика и заметил, что небо переменилось. Из-за горизонта высунулся край далекой черной учи быстро ползущей сюда.
- Смотри-ка, что делается! – сказал я. нутром почувствовав недоброе: в области прогнозирования атмосферных подвохов любой из нас мог заткнуть за пояс профессионального метеоролога. – Как бы нам задержку не надуло!
- Н-даа, - мрачно согласился Котин. – Судя по всему, грозовой фронт. Московский во сколько?
- Ноль пятьдесят.
Первая туча разделили небо надвое, дотянувшись до красно-белой будки радиомаяка дальнего привода; вслед за нею отовсюду поползли другие. Налезая друг на друга, они залегли сплошной непроглядью, затушевали остатки голубизны, что еще десять минут назад безмятежно простиралась над нами. Стало почти темно; пожухли и стерлись краски, только вспышки огней прорезались еще острее и тревожней.
Вот так и в жизни – что-то тоскливо заскреблось в душе. – Все вроде чисто и ясно – но сдвинется нечто в высоких сферах, и разом померкнет свет. Затянется мглой и угаснет.
Далеко-далеко, над скрытым за лесами городом, мутное небесное стекло лопнуло беззвучной трещиной молнии. Воздух вибрировал, наэлектризованный до предела, но дождь медлил, и от этого все напряженнее густела повлажневшая грозовая духота. Молнии принялись трескаться здесь и там, обкладывая нас со всех сторон; не поспевая за ними, где-то вкрадчиво перекатывалась мягкая тяжесть грома.
Московский самолет подобрался исподтишка. Неожиданно вынырнул из низких туч и скользнул к полосе, толкая перед собой дрожащие лучи фар. Даже в расплывчатом тусклом полусвете было видно, как с крыльев хлещут струи водяного конденсата.
- Сядет, или на второй круг уйдет? А то еще и на запасной угонят…
- Сядет, - уверенно оценил я. – Это же наш экипаж. Идет нормально, в пределах допусков, «четверку» за касание даст.
Самолет сел: зная все подходы к аэродрому, командир и в тучах хорошо вел его вслепую, ориентируясь только по приборам и указаниям диспетчера посадки.
Мы не спеша проводили машину на стоянку, закатили колодки под колеса, включили ток.
- Ишь, как поморозило беднягу, - я тронул серебристые чешуйки наледи на тормозных дюритах носовой стойки шасси.
- Еще бы, облачность слоистая. как торт «Наполе…»
Котин замолк, уставившись куда-то поверх моей головы.
- Кого ты там узрел?- хмыкнул я. – Жену французского посла?
- Зря радуешься. Механизация накрылась.
Я обернулся, и сердце мое упало. Во мраке я сразу и не рассмотрел. Да и лучше бы глаза мои не видели… Предкрылки самолета висели безжизненно, как лепестки увядшей ромашки.
- Это называется «приплыли». Здрасьте, девочки.
- Сгоняю к бортачу, а? – Котин сочувственно поглядел на меня. – Может, убрать забыли?
Расталкивая пассажиров, он полез вверх по трапу.
Современный самолет рассчитан на крейсерский режим, несколько сотен километров в час; при малых скоростях его красивое стреловидное крыло делается бессильным. Чтоб машина не рухнула на взлете и посадке, нужна специальная механизация крыла: закрылки и предкрылки, увеличивающие подъемную силу и устойчивость – специальные пластины, которые отползают вниз от кромок, наводя ужас на пассажиров смертельно зияющими щелями. Лишь только колеса коснутся земли, летчик немедленно прячет все хозяйство обратно в крыло, чтобы капризные узлы не забились грязью. Если же механизация оставлена неубранной, значит что-то случилось и техника требует срочного ремонта. Котин «поплавок», его это не коснется, он огорчился лишь из солидарности со мной. А вот нам вместе со «слонами» ночь предстоит веселая…
-…Труба дело, - Котин мрачно раскрыл алюминиевую обложку бортжурнала. – Вот, любуйся, бортач прислал!
- «Проверить работу СПЗ-1А», - прочитал я вслух. – Да, труба. Опять, наверное, концевик накрылся. До утра горбить.
СПЗ-1а – следящая система управления выпуском закрылка. Действует-то она от гидравлики, но, как и все на самолете, управляется электричеством. Гидропривод в порядке не девяносто девять процентов: за весь мой стаж не помню случая, чтобы он отказал. Электросистема же ломается только так. Значит – работа. работа и работа.
- Ладно, Саня, - я вздохнул. – Чесу быть, того не миновать. Услужи в последний раз – вызови Семеныча, пускай «слонов» обрадует. А я пока сдую в буфет, надо кофеина загодя принять.
В ночном буфете остался только растворимый кофе в золотых аэрофлотских пакетиках. Я залил кипятком сразу двойную дозу, и бодрящая теплота рванулась по жилам, заряжая энергией каждую клеточку. Можно приступать, до рассвета должно хватить. Я поспешил обратно – поскорее. напрямик, через первый этаж и багажное отделение. Там оказалось совсем безлюдно: московские чемоданы разгрузили молниеносно, народ отхлынул на стоянку такси а новые рейсы не прибывали, задержанные грозой. Можно было подумать, что аэропорт и впрямь спит по ночам. Только возле пустого багажного круга № 3 под еще не погасшей надписью «МОСКВА» одиноко стояла стройная девушка в песочном плаще и белых босоножках.
Я скользнул по ней взглядом, и вдруг почувствовал толчок в памяти, словно шевельнулся там кто-то очень-очень далекий. Я остановился, сам не зная причины. Девушка смотрела на часы, озабоченно склонив светлую голову. На вид ей было тлеет двадцать пять; тонкая фигура вызывала ощущение нежной хрупкости. Был в ней нечто, заставляющее посмотреть еще раз. увидев мельком – И, пожалуй, она могла бы  мне понравиться всерьез, познакомься я с нею у кого-нибудь в гостях… Но почему она стоит тут, совсем одна, без всякого смысла? Не встретили? Или что-нибудь случилось?
Похоже, в Фошу превращаюсь, - обреченно подумал я, обнаружив, что ноги свернули с курса и понесли за белую решетку багажной выгородки.
Вблизи девушка показалась мне еще приятнее. И сразу захотелось сделать для нее что-нибудь хорошее – тем более, если у нее в самом деле неурядицы.
- Что-нибудь стряслось? – негромко спросил я.
- Что-что?.. – она вскинула зеленовато-серые глаза, еще острей кольнувшие непонятным пока воспоминанием.
- Да ничего, - я улыбнулся, чувствуя, как жарко накатывается волна смущения. – Просто я здесь работаю и мог бы помочь, если надо…
Девушка спокойно оглядела мою старую, коротковатую спецовку с оттопыренными карманами и заплатами на локтях, потертый ремень рации, торчащие из кармана пассатижи…
- Восемьдесят первый? Глеб! – ожила рация густым басом. – Куда ты завалился! Тут, эт самое, работка, ед…
- Иду, Семеныч! – быстро ответил я, заглушая ругательство. – В порту, кофеем заправляюсь. Иначе усну.
- Ладно, давай! – прогудел Семеныч и утонул в хворосте грозовых разрядов.
в.
Девушка смотрела с молчаливым любопытством
- Ну, так что случилось?
- Без багажа осталась, - заговорила она наконец. – Прилетела. пошла звонить по междугородному – и чемодан взять не успела. Теперь ума не приложу, что делать.
Как она мило акает, истинная москвичка, - отметил я.
- На стене возле круга справочный телефон багажного.
- Звонила уже. Занято все время.
- ну да, спят. Сняли трубку – и без проблем. Аэропорт-то закрылся по грозе, вот и решили отдохнуть. Ночью ведь каждый час на счету, - я помолчал, чувствуя, как проснувшийся во мне Фоша без труда берет верх. Вот что: дайте-ка бирку, я вам принесу ваш чемодан!
Девушка невозмутимо протянула мне бело-зеленый картонный обрывок с номером. Я даже удивился, сколь быстро сумел внушить ей доверие. А пальцы у нее были тонкие, с аккуратными, неярко накрашенными ногтями.
- Желтый! Желтый с пряжками! – крикнула она вслед.
Проскользнуть подземным ходом за кулисы багажного отделения было делом минуты. В будке мощно храпела дежурная, заглушая прерывистый писк телефонной трубки; возле двери громоздился невостребованный багаж. Я взял единственный желтый чемодан с латунными пряжками, бросил бирку на стол и поспешил обратно.
Девушка еще не ждала меня; она облокотилась на загородку, с прежней безнадежностью склонив голову. Впрочем стояла глухая ночь, и любой нормальный, непривычный к регулярным бдениям человек, должно быть, умирал от желания спать. Длинные пряди волос лежали на ее щеках, как крылья. Я тихо подошел к ней, осторожно опустил чемодан возле белых босоножек, успев молниеносно отметить, что ноги у нее, кажется, красивые. Девушка встрепенулась, не сразу поняв, что я  вернулся. Потом улыбнулась:
- Спасибо вам! Без вас до утра бы тут простояла!
- Да ну, пустое. Счастливого пути!
Я тоже улыбнулся и побежал к мужикам, чувствуя небывалое, сладкое умиротворение от бескорыстно сделанного доброго дела. И, уже отмеряя торопливые шаги по перрону, вздрогнул от сухой вспышки молнии – и вдруг понял, кого напомнила мне эта девушка в песочном плаще.

---

Это было давно. Сто, двести, тысячу лет назад.
Такая же прическа с крыльями на щеках и те же страшно спокойные зеленые глаза имелись у одной девчонки из нашей школы, воспоминание о которой до сих пор заставляет душу сжиматься отчего-то наивного и трепетного, хоть и не дожитого до конца.
Ничего такого между нами не происходило;  не могло произойти в принципе: она была безнадежно взрослой, и я даже не решился узнать ее имени. И вообще ничего не произошло. Просто на первом моем школьном вечере – в восьмом классе, когда нас, прошлогодних салаг, вдруг запустили на серьезное мероприятие – она ни с того ни с сего пригласила мен на белый танец. И мы топтались с нею под длинную-длинную песню, которая показалась мне одной жаркой опьяняющей секундой: впервые в жизни я трогал женщину… Наши классные девчонки таковыми еще не являлись, вернее не считались, несмотря на все внешние признаки; любую из них можно было запросто обозвать, двинуть в бок или даже треснуть учебником по лбу – но эта… Мне чудилось, весь спортзал, остановившись, изумленно смотрит на меня: ведь я танцевал так смело, бесстрашно опустив вспотевшие от сладкого ужаса ладони на талию настоящей женщине! Она. разумеется, не помышляла ничего, Пригласила случайно, со скуки – наверное, приняла в сумерках за сверстника, ведь в классе я был выше всех. А потом переступала молча, осознав ошибку, бесчувственно задевая меня своим телом и не замечая, что я от этого едва не падаю в обморок.
Подарила себя на три минуты и канула обратно в темноту, в неизвестность; оставила лишь зеленый холодок глаз – я успел мгновенно ощутить их в себе, когда вспыхнул свет после танца…
Я же был шокирован. Смят. Вознесен на заоблачную вершину. Я не мог больше танцевать: голова кружилась, все еще переживая ее внезапную близость. Я и у стены не мог стоять; ноги сделались ватными, враз обессилели от нескольких случайных прикосновений ее теплых капроновых коленок. Я не мог вообще ничего и ушел домой, смутно догадываясь, что случилось нечто, разом сокрушившее безмятежный покой всей моей прежней жизни.
Она окончила школу и исчезла навсегда, а я учился еще два года. Но с кем бы ни танцевал, какую бы ни тискал девицу, быстро смелея в темноте школьных вечеров – все равно болезненно, будто трогая обломившуюся занозу, думал о ней, первой. И потом я еще помнил ее года три, пока не вкусил радость настоящего обладания женщиной, пока взрослое открытие женской тайны не обесценило эту смешную детскую мишуру.
А теперь, найдя отражение той в чертах московской девушки, снова почувствовал детский трепет в душе,
Смешно, - вздохнул я. –Через пятнадцать-то лет!
Молния опять ударила впереди, совсем близко – и я вдруг подумал: а, может, стоит вернуться, побеждать обратно, разыскать ее в толчее порта и познакомиться по-настоящему, узнать, кто она?.. Да нет, конечно – глупость мальчишеская. Она и лицо-то мое вряд ли запомнила. Не будь чемодана, и разговаривать бы со мной не стала. Да и вообще. она наверняка уже уехала на такси. А у меня – работа впереди, море немереное… мысль о работе отрезвила голову. Я встряхнулся и быстрее побежал на стоянку, где моих рук давно ждала неисправная машина.

---

Московский самолет забрал весь остаток смены.
Зловещие молнии полыхали вкруговую, грозя вот-вот обрушить сверху многотонную лавину дождя. Бригадир «слонов», руководивший операцией, нервничал и подгонял нас, будто этим мог ускорить ремонт или задержать ливень. Работа же выпала такая, что было ясно с самого начала: подгоняй - не подгоняй, а хватит на всю ночь до утра. И, конечно, раньше срока мы не управились. Правда, могло быть и хуже. Побушевав в небесных высях, нагнав недобрые предчувствия на вжавшийся в землю аэропорт и развалив все расписание, гроза смилостивилась и обошла нас стороной, не уронив единой капли, дав нам провести ремонт всухую, что само по себе уже хорошо.
Как я и сразу думал, неисправным казался концевой выключатель – грошовая штуковинка, сигнализирующая о выпуске механизации на тот или иной угол. Но конструкторская мысль вогнала его в глубокие недра срединной части крыла, и на замену приходилось тратить несколько часов, поскольку для доступа нужно развинтить чуть ли не полсамолета.
Небо радостно посветлело, освободившись от ночной тяжести и стряхнув остатки вчерашних туч, когда мы раз двадцать пять испытав работу привода и собрав все в обратном порядке, торжественно водворили на место последнюю деталь - панель обшивки центроплана.
- Абзац, мужики ! - объявил бригадир, яростно закручивая винты. – расписываемся в наряде – и шабаш!
Мы и сами знали что шабаш – но радоваться этому уже не было сил.

---

После пересменки я понял, что даже дорогу домой сейчас не одолею; единственным желанием было завалиться в темный угол под верстак, натянуть на голову спецовку, и… Я поднялся в порт, несколько минут тупо качался по душем, надеясь, что придет облегчение. Но оно не пришло; все тело ныло, терзаемое противным дремотным ознобом. Спать хотелось до судороги. Но все-таки прежде следовало добраться до дома. Осталось последнее средство: двойная, а еще лучше тройная доза кофе… И я двинулся в буфет.
Плохо соображая, что к чему, я с непонятной целью спустился по служенной лестнице в главный холл, где кипела неостывающая суета. И уж совсем неясно, почему я замедлил шаги, различив в толпе у расписания незнакомую девушку в темно-синей юбке и красной кофточке.
Да ведь это та, ночная! – вдруг неизвестно как догадался я, чувствуя, как мгновенно, с небывалой легкостью. отлетает сонливость. – И босоножки белые, только плащ сняла, бросила на чемодан – тот самый, что я ночью тащил из багажного…
Я остановился, забыв об упадке сил. При спокойном свете дня девушка не казалась похожей на ту, школьную; да и прическа ее была совсем иной – видно. ночью просто растрепалась. Но во мне встрепенулась и задрожала пронзительная мальчишеская радость: ведь я был уверен, что девушка давно уехала в город, а она, оказывается, все еще здесь. Или это судьба, на минуту столкнувшая нас ночью, решила попробовать еще раз – И, быть может, посмотреть, что получится…
- Как, вы все еще здесь ? – не зная, что еще сказать, выдавил я, осторожно приблизившись к ней. – Понравилось?
- А, это вы… - девушка не сразу узнала меня в обычной одежде. – Понравилось, куда денешься? Мне дальше лететь, вечерним рейсом. Вот, всю ночь тут и весь день придется.
- И у вас никого здесь нет? – уточнил я зачем-то.
- Абсо-лютно.
Я помолчал секунду. Что ж, пора поклонится вежливо и ступать своей дорогой. Но нет, девушка излучала не существующее в природе биополе. Я задержался больше,  чем следует, и теперь отойти просто так было бы даже неприлично. Сказав это себе в оправдание, я приободрился и осмелел:
- А в городе у нас доводилось бывать?
- Раза три, и все впопыхах.
Судьба испытывала?.. Во мне проклюнулось решение – совершенно случайное, как наша встреча.
- Знаете что… - я улыбнулся, осторожно пригоняя друг к другу слова. – У меня выходной после ночи. Вам не покажется чересчур назойливым, если я предложу вам съездить в город? Побродить, в парке посидеть? Вечером провожу обратно.
- Не покажется, - девушка улыбнулась в ответ с нежданной простой, словно давно ждала от меня этого предложения.
Улыбка у ней вышла какая-то особенная. Хотя, наверное, если человек манит к себе с одного взгляда, то все в нем кажется особенным и единственным на свете? Я об этом не раздумывал – просто обрадовался, и все.
- Ну и прекрасно, - голова моя поплыла от счастья, такого острого и захватывающего, что я едва не задохнулся. – Едем. Сейчас звякну домой, чтобы не искали с милицией, потом спихнем чемодан в камеру, чтоб не таскаться, потом выпьем кофе, чтоб держаться на ногах – и в путь.

---

- Кстати, Глеб, - сказала девушка уже на автобусной остановке. – Меня зовут Женя.
- А откуда вы знаете, что я Глеб? – искренне удивился я.
- Слышала, как вас вызывают по радио!
Народищу в «тридцать девятый» навалила тьма. Женю притиснуло ко мне вплотную, и я что было сил отклонялся назад; я чувствовал непонятное смущение всякий раз, когда автобус раскачивался и мы невольно касались друг друга. Девушка же ничего не замечала – она беззаботно глядела в окно на бегущие мимо нас луга и перелески. Пользуясь моментом, я украдкой ее рассматривал: ведь до сих пор все было мельком.
Женя не могла назваться писаной красавицей; впрочем красавиц я всегда терпеть не мог, в них виделось мне что-то высокомерное и одновременно порочное. А у Жени было самое обычное лицо, очень приятное, открытое и спокойное, со смелым прямым носом и еле заметными ямочками на щеках. А глаза у нее были зеленые-презеленые, с темными крапинками.
Внезапно она обернулась ко мне – захваченный врасплох, я мгновенно отвернулся и встретился глазами с усатым водителем Мишей-Гришей, выглядывающим из продолговатой рамки зеркала. Распираемый все тем же счастьем, я подмигнул ему. Он скосил глаз на мою спутницу, вопросительно приподнял бровь: со мной едет девушка, или нас просто соединило толпой? Я кивнул – Миша-Гриша выставил в зеркале большой палец.
Я вспомнил легендарный знак «рулежка разрешена», и мне стало смешно.
Если разрешена, значит можно двигаться вперед…

---

Мы сидели на шершавых, горячих гранитных ступенях.
Прежде, чем очутиться тут, мы полня бродили по городу, не замечая стелющихся под ноги кварталов. Сначала я изводил себя, прикидывая мысленно, о чем стоит говорить с Женей, чтобы заинтересовать ее собой – мне по-мальчишески хотелось ей нравиться. Сообразить было трудно; ведь я не располагал решительно никакой информацией о девушке. Не представлял ее профессии, не имел понятия, чем она живет; не знал даже, замужем она или нет: на Жениных пальцах кольца не было, но много ли это значит в наше время? А потом понял, что, занимаясь умствованиями, наверняка буду выглядеть абсолютным идиотом, и пустил дело на самотек. И, как ни странно, мне тут же стало легко, точно ночная встреча в багажном отделении стоила десятка лет дружбы. Мы болтали обо всем на свете, и с каждым словом Женя нравилась мне все больше, и я от души благодарил сломавшуюся пружину концевика, которая соединила нас цепью удачных событий. Несколько раз как-то сам собой разговор перескакивал на самолеты – и Женя не перебивала меня, слушала внимательно, пока я сам не спохватывался, что это ей вряд ли может быть интересным. И вот уже здесь, на набережной – по страшной прихоти судьбы, почти в том же месте, где прошлогодней ночью целовались мы с Лидой – я ощутил, как внезапно вернувшаяся усталость окутывает меня дремотой, и мир начинает плыть в глазах – и мы решили немного посидеть.
Внизу тихонько плескались волны, обсасывая длинные пряди водорослей. По мосту шелестели машины, карабкались пузатые троллейбусы, уютно громыхали трамваи. Вдоль реки скользил белый катер, бросив нам обрывок песни:
-…Если ты ночь напролет танцевал,
Значит, вернешься на наш карнавал…
«Ночь напролет» ? Я зевнул, представив себе эту ночь.
Напролет… Нет, я бы не танцевал, лучше бы спать завалился… Над водой мяукали чайки, выхватывая из зеленых разводов невидимую рыбешку. Опустив на руки отяжелевший подбородок, я смотрел, как по тому берегу неторопливо катится желтый автобус. Женя сидела рядом, и я ощущал, сколь близка она мне в эти секунды, и как хорошо жить на этом свете…
Хорошо. Очень хорошо. Я закрыл глаза.
Вроде бы только на миг. Но, открыв, уже не увидел ни реки, ни чаек, ни дальнего автобуса. Передо мной во всю ширь раскинулось небо. Где я?.. Голова надежно покоилась на чем-то ласковом, мягком и телом. Я скосил взгляд и уперся в кранную сетчатую стену. Где я. черт возьми?!
- С доб-рым ут-ром! – сверху возникло лицо девушки, подсвеченное лукавинкой улыбки. – Ну, и как поспалось?
Боже, уснул! У нее на коленях!! В первый день знакомства!!!
- Простите, ради бога, Женя! – смущенно пробормотал я, рывком поднявшись. – Не обижайтесь.
Женя улыбалась, ничего не говоря.
- Понимаете, смена была сегодня… Обычно ночью хоть чуть-чуть вздремнуть удается. А сегодня – до утра с ребятами самолет чинили. Ну, и…
- А вы что – самолеты чинить умеете? – всерьез удивилась она.
- Конечно, а что тут особенного? Это же моя профессия. Разве я вам не говорил?
- Нет, кажется… Или, может, я не поняла. А кто вы?
- Авиатехник. Есть такая работа – на земле. Чинить, паять, лудить и все такое.
- Странно. А я думала, вы летчик. Вы так интересно… - Женя всплеснула руками, мгновенно смутившись и покраснев от своих же слов. – Господи. простите, я глупость сказала… Я не хотела вас обидеть. Я просто не знала… Простите, Глеб!
- Да полно вам, - остановил ее я. – Ничего особенного. Нас  всерьез никто не знает. Вот я скажу – «аэропорт» - и о ком обычный пассажир подумает? О летчиках и стюардессах. Ну, в крайности, о диспетчерах, если Хейли читал. А мы за кадром. Между тем без нас ни один самолет не взлетит. Небо-то от самой земли начинается… Понимаете?
- Понимаю…
- Хотя, впрочем… Сам-то я тоже летчиком мечтал стать. Да не удалось. А так, знаете – трудно объяснить. Это особый мир, ни с чем иным не сравнимый. И как бы свою значимость на земле ни сознавал, но иногда все-таки забираюсь в пустой самолет и представляю, будто лечу…
Я выдал Жене свою главную слабость так просто, будто знал заранее: она не станет хихикать, она все поймет без лишних слов. Откуда пришла такая уверенность? Я и сам не успел понят. Открылся перед ней полностью, полагаясь на судьбу, соединившую нас в этот день.
- Завидую вам, – произнесла Женя без тени насмешки. – странно для девчонки, но мне всегда хотелось побывать в кабине самолета, за пультом управления посидеть. Одно время из-за этого даже стюардессой собиралась стать.
- Так это же просто простого! – обрадовался я. – И не надо никем становиться. Когда ваш рейс?
- В восемь тридцать, кажется.
- Двадцать тридцать… Сейчас семнадцать двадцать две. Поехали в порт, Мы еще успеем полетать на земле.

---

Аэропорт гудел и волновался вечно сменяющейся толпой. Давненько не приходилось мне оказываться тут без работы.
Я поднялся в холл отправления, у знакомой девицы из справочной раздобыл пропуск для Жени. Мы без проблем миновали КПП, ступили на асфальтовый простор перрона – и свежий ветер, аэродромный ветер странствий лаково тронул наши лица. Таща за собой волну рассыпчатого грохота, мимо прорулил ощетинившийся полосатыми штырями старик «Ил-18» из службы погоды. Женя испуганно отпрянула в сторону.
- Не бойтесь, не наедет! – я засмеялся, взял ее локоть. – Это только кажется, что все едут на тебя. На самом деле тут все размечено – где ездить, где рулить, где ходить.
- Знаете, я ведь ни разу в жизни не бывала просто так на летном поле. Всегда приходилось спешить с сумками…
- Сейчас заглянем в девятый цех - и можно в полет.
- Девятый цех? А что это такое?
- Мое место работы. Все по номерам, без путаницы.
В диспетчерской я выяснил, какой орт вылетает позже всех. Потом из личного тайника извлек четырехгранный ключ, и мы двинулись на стоянку. Стремянка словно ждала нас.
- Подождите, сейчас электричество включу, чтобы аккумуляторы не сажать, - я полез в люк аэродромного источника.
Втыкая ШРАП, машинально зафиксировал бортовой номер на створке шасси: 85512.
У стремянки я замешкался. По правилам хорошего тона стоило пропустить девушку вперед. Но я увидел разрез на Жениной юбке – и карабкаться вслед за ней стало неловко. Не из опасения, как бы она чего не подумала, а просто для меня теперь сделалось совершенно невозможным даже невольно полюбоваться Жениными ногами – хотя, конечно. ничего особенного в том не было. Но она казалась мне не похожей ни на одну другую, и я боялся хотя бы взглядом нарушить это ощущение… И тут же я сообразил, что мне и надо подняться первым: открыть самолет!
Я взлетел вверх, отпер замок и спокойно протянул Жене руки. Она шагнула на лестницу и ойкнула, с непривычки подвернув высокий каблук.
- Трудно в первый раз? – засмеялся я.
Женя разулась и поднялась босиком. И это было мило и совершенно естественно; и показалось бы странным, будь как-то иначе. Женя нравилась мне так, что у меня дрожали руки, когда я запирал за собой тяжелую дверь.
- Порошу вас, усаживайтесь! – протолкнув неожиданно засмущавшуюся Женю вперед, я царским жестом обвел кабину. – Вот, в левое кресло. Будьте командиром. я полечу вторым.
- Как тут много всего… - ободрившись, она огляделась с мальчишеским восхищением. – В глазах рябит. Неужели во всем этом можно разобраться?
- Очень просто. Вот панель управления газом. Выпуск шасси. Навигационные приборы. Курсовой локатор. Радиостанция. Бортовой компьютер… Да не сидите вы как на смотринах! Располагайтесь, берите штурвал, ставьте ноги на педали… Далеко, наверное?
Я перегнулся через кресло, стараясь не видеть круглых Жениных колен, щелкнул тумблером сервомотора.
- О-ой, что то?! – испуганно поджалась она.
- Комфортный сервис. У всех летчиков ноги разные, педали регулируются. Фирма веников не вяжет.
- А порулить можно?
- Ради бога. Сейчас включу каналы – и на взлет!
Я откинул предохранительную крышку, перещелкнул три тумблера бустеров.
- Ой, как здорово получается! Ой. как легко!!! – Женя упоенно раскачивала штурвал, непривычно громадный в ее маленьких руках. – Прямо как на машине. Неужели самолет…
- Так усилители же! – я расстопорил замок, сдвинул назад клинкет форточки. – Вы высуньтесь – сами увидите. как элероны ходят!
Женя искрилась смешным, просто детским восторгом. Я никогда бы не подумал, что найдется женщина, которой может быть так интересно в самолете! Не зря, видно, она с первого взгляда показалась мне необыкновенной.
- А вот и виновник наше встречи, - я тронул белую рукоятку управления механизацией крыла. – Если бы привод не забарахлил, не нагрянул бы ночной ремонт и я не пошел бы пить кофе – мы никогда не узнали бы друг друга.
- Да. Никогда бы не узнали, - негромко повторила Женя. – Ни-ког-да. А теперь…
Она замолчала, глядя прямо перед собой.
- Вот так бы взять сейчас, выехать на взлетную полосу, разбежаться и улететь. Далеко-далеко-далеко…
- Это можно. Включим ВСУ, накачаем воздух, запустим двигатели, и можно на взлет.
- А вы умеете самолет водить?
- Не знаю, не пробовал, но думаю, что умею! Вырулить к старту все равно, что на машине. Взлететь тоже ничего не стоит. Установим стабилизатор правильно, и можно даже штурвал не трогать: сам оторвется, как скорость наберет. Вот сесть потруднее; придется с земли инструкции просить, – я усмехнулся. – Зато надолго сядем. Мне дадут десять лет за служебное злоупотребление и воздушное хулиганство. Вы лицо недолжностное, вас выпустят года через три. Будете носить мне передачи?
Еще на набережной я уловил запах духов, исходивший от Жени: тонкий и слегка горьковатый, наверняка импортный. Сейчас, в жаркой тесноте кабины аромат усилился; он плыл в воздухе, обволакивал меня осторожным, вкрадчивым, обещающим дурманом – зовя и дразня, отдаляя и приближая. намекая на нечто, возможное или невозможное, напоминая, что жизнь коротка, в ней ничто не повторяется дважды и не случается зря.
- Буду, вы же принесли мне чемодан – и я должна отплатить вам тем же. Раз уж мы с вами встретились…
Она произнесла последние слова таким тоном, будто прекрасно понимала, что происходит сейчас во мне.
- Как эта штука закрывается, а то еще увидит нас кто-нибудь?
Я молча потянулся задраить форточку, и пальцы мои нечаянно коснулись ее плеча, такого тонкого под красной сеткой кофточки. Женя вздрогнула, не шевелясь. Я поспешно отдернул руку и замер, безнадежно силясь отодвинуться подальше.
Она медленно повернулась ко мне, дыша глубоко. Глаза ее светились жарко, солнечно из зеленых сделались почти янтарными. Полураскрытые губы, чуть тронутые розовой сияющей помадой, приближались ко мне – медленно-медленно, едва заметно, как посадочные огни самолета. Я снижался, клонился обреченно, не зная, далеко ли земля и есть ли она вообще. И стоило не медлить, взять Женю за  плечи, твердо приблизить к себе, и узнать вкус ее помады, пока между нами не ослабло короткое, но томительное тяготение, пока не прошло это внезапное состояние. когда можно и нужно все… Но нет, я не в силах был ускорять события; мне хотелось остановиться так навсегда, чтобы дольше века длился этот миг, миг предвкушения, после которого… Нет, что будет после – я не знал, не мог знать, боялся даже думать о том! Да неужели такое возможно за один день, всего за один день…
-…Сколько времени, Глеб?
Еле слышный Женин голос всплыл издалека. И сразу остановилось движение. И я был уже не в воздухе – на земле.
- А? Что?! А, время… Время, - я обреченно взглянул на часы. – Девятнадцать тридцать. Вообще-то пора. А то опоздаем еще.
Не я – кто-то другой, опустошенный, досадующий на собственную нерешительность, поспешно наводил порядок в кабине, помогал Жене встать и выбраться в проход, аккуратно запирал самолет и поддерживал ее тонкий локоть над последними ступеньками стремянки. Потом молча шел рядом с нею по перрону, мучительно думая, что вот-вот все кончится, не успев даже начаться. Женя улетит, улетит навсегда, и я никогда ее больше не увижу. И, быть может, никогда не встречу такую, как она! И буду всю жизнь клясть себя… А ведь еще не поздно; до аэровокзала осталось еще несколько сот метров!
Мы проходили под пустым аэробусом «Ил-86», громадным, как дом. Широкая тень его крыла спрятала нас, уединила и оторвала от всего мира. Еще – не поздно!.. И стоит ли размышлять и колебаться?! Ведь даже если ничего не выйдет, мы все равно расстанемся. Я решительно остановился. Взял Женю за локти и повернул к себе. Она повиновалась без сопротивления. Только склонила голову и смотрела на мои ботинки.
- Женя!.. – позвал я.
Она выпрямилась молча, запрокинула лицо, покорно подставляя губы…
- Глеб Серге-и-ич!!!
Я вздрогнул, с трудом вырываясь из оцепенения. на сразу отпустил Женины руки. К стоянке отчаянно летел Юрка Синяев, мой прошлогодний стажер.
Принесла нелегкая болвана, - тоскливо подумал я, еще не желая верить, что меня оторвали от Жени, я не успел ничего и уже больше не успею.
- Глеб Сергеич, вы что – в нашу смену перешли, да? – он радостно перевел дух, подбегая к нам.
Правая рука его была замотана свежим бинтом. Недотепа, известное дело: где нормальный человек пройдет, не зацепится – этот непременно что-нибудь сломит!
- Нет, по делам, - сухо ответил я. – Тебе что?
- А я… Глеб Сергеич, помогите, пожалуйста!
- Что случилось? – нехотя спросил я.
- Да топливный насос, чтоб его… То есть не насос а кран. Кран… То есть плунжер – залип насмерть. Не могу просечь никак! Взгляните, а! Вам же один миг!
- Сейчас спешу. Через сорок минут. Освобожусь и подойду, если уж позарез. А сейчас никак.
- Не-ет… - Юрка потупился с пионерской невинностью. – Через сорок поздно. Бригадир придет, разоряться станет. Поглядите сейчас – вам же одна минута!
Синяева я знал достаточно; при неимоверной бестолковости он умел вцепляться, как клещ, и отцепиться от него просто так не было никакой возможности – удержался ведь он в нашем отряде, несмотря на мой отрицательный отзыв после стажировки. Может, посмотреть, что у него там? В самом деле – что мне стоит выяснить пустяковую неисправность? А потом у нас с Женей еще останется время, после регистрации я опять выйду на перрон, и мы сможем отойти куда-нибудь на пять минут… Я нерешительно взглянул на Женю. Потом на часы. Девятнадцать тридцать, вообще-то.


- Вот что, Глеб, - Женя понимающе улыбнулась. – Это, наверное очень важно? Раз надо – посмотрите. Я пока чемодан возьму, на регистрацию займу очередь. А вы подойдете, да?
- Конечно, - я вздохнул; иного пути у меня не было. – Так и быть… Идите через проходную, во-он там! Дальше не заблудитесь. Я мигом. только взгляну, и все.
Синяев влюбленно смотрел на меня. А я глядел вслед Жене и никак не мог оторваться от е н фигурки, быстро удаляющейся от меня.
- Же-э-няа!!! – спохватился я. – Куда вы летите?!
- В Архангельск! – обернувшись, она помахала рукой.
Мы побежали к самолету.
- Давай ключ, обалдуй, - мрачно сказал я, вскакивая на подставленную лесенку.
Вытянув руки, как перед прыжком с трамплина, я нырнул вверх, узкую пазуху прогретого солнцем крыла, тяжко дохнувшую керосиновыми испарениями. В темном нутре крыльевого кессона мерцала желтая служебная лампочка. Злополучный кран маслянисто блестел передо мной, рядом с топливным насосом. Устройство его – проще не придумаешь: под действием электромагнита плунжер, то есть поршень, перемещается в трубе, открывая или закрывая ток керосину. Но иногда без видимых причин кран залипает намертво в одном из крайних положений – и тогда техник встает на уши, чтобы с минимумом разборки выяснить причину неисправности.
Я легонько прошелся гаечным ключом по трубопроводу: бывает, плунжер, износившись, просто заклинивается, а от стука возвращается на место. Он не шевельнулся.
- Юр-ка? – крикнул я, стоя верхней частью по пояс в крыле. – Ты ШР проверял?
- Нет, вообще-то, - донесся снизу виноватый голос.
- Эх ты, голова-два-уха, сколько учено-переучено! – я сипло выругался, чувствуя, что горло стало чужим от едкого жара, и принялся отъединять этот самый ШР – штыревой разъем кабеля.
Он вроде был в порядке. Или контакты все-таки окислились? Промыть для верности стоит. Я поднес часы к глазам; стекло запотело, но расплывчатые стрелки показывали, что время еще есть: девятнадцать тридцать.
- Спирт давай! – скомандовал я. – Да поживей!
И зачем только поддался, - неожиданно шевельнулось опасливое сожаление. – Отмахнулся бы сразу, не вдаваясь в подробности – так нет, ввязался. А теперь вдруг на регистрацию не успею? Да ничего страшного, Женя еще не улетит, время пока терпит. А вот дело не терпит никогда. Я ведь не просто за Юрку работу делаю, я исполняю служебный долг, хоть и внеурочно. Синяев каким был, таким остался, несмотря на все мои потуги: если человека от рождения бог обидел, то никакой наставник его не исправит. Но люди, которые полетят на этой машине – они-то разве виноваты, что чинить ее выпало ему, а не мне или Семенычу?! А раз я это сознаю, значит обязан вступиться. Иначе человеком перестану себя ощущать. Потому что на земле надежные ребята. Должны быть надежными!
Я принял спиртовую тряпочку из Юркиной руки, обмыл зубастые контакты разъема, всадил колодку на место, выпростался, за откинутой крышкой нашел щиток управления, наощупь пощелкал тумблерами. Кран не ожил. Что ж – значит, малыми силами диагноз не ставится.
Я выбрался на волю; голова закружилась от первого чистого вдоха, и я едва не свалился с лестницы.
- Ну что, Глеб Сергеич? – умоляюще спросил Юрка. – разобрались?
- В лаборатории пускай разбираются. Кран надо демонтировать. Скорее всего, обмотка сгорела. Хотя… Может, и в кабеле обрыв. Ты хоть прозванивал его? Нет?! Ну так возьми пробник, проверь, пока бригадир не пришел. Понял?
- Понял. Спасибо, Глеб Сергеич…
- Живи пока, - отмахнулся я и поспешил к аэровокзалу.
Пройдя десяток метров, взглянул на часы. Быстро вроде управился, но все-таки… Стрелки невозмутимо указывали девятнадцать тридцать. Девятнадцать тридцать?! Столько же было, когда я снял ШР! И когда полез в крыло… И когда в кабине сидели!!!
Значит?! Значит… Черт возьми, часы! Как я забыл?! Ведь завожу их в одно и то же время, утром, когда встаю после ночи или ложусь спать, вернувшись со смены. Сегодня я сбил режим, не вставал и не ложился – и часы остались без завода.
Стоило, конечно, вернуться к Синяеву. Спросить, который час, по его рации связаться с диспетчером, выяснить все об Архангельском рейсе и бежать сразу на стоянку. Но я еще на что-то надеялся; я не знал, сколько минут провел в крыле и когда заглохли проклятые часы – и побежал в порт.
На табло горело точное время: 20:24.
Женин рейс в двадцать тридцать.
Я почувствовал, как от безнадежности спина покрывается мурашками. зачем-то спустился к камере хранения – точно надеялся, что время там остановилось вместе с моими часами! – потом пролетел мимо стоек регистрации, потом рванулся наконец в зал отправления.
Над воротами еще дрожал красным неоном номер Архангельского рейса, но пассажиры уже сошли вниз.
Я лихорадочно метался из стороны в сторону, я заблудился в родном порту, потерял рассудок, точно обложенный флажками волк. В голове у меня стреляли проблесковые огни, мешая друг другу и не давая сосредоточиться.
Женя, Женя, какая она красивая…
Какая машина до Архангельска?
Глаза зеленые, с крапинками…
Спок-койно, Глеб! В расписании указано!
Как я жить без нее буду…
На черном прямоугольнике равнодушно желтело: «Як-40». Звонить в третий цех, узнавать стоянку? – лишние минуты, лучше спешить наудачу. «Сороковушки» стоят далеко, на втором перроне, у старого здания порта. Эх, если бы замешкались, опоздали хотя бы на пятнадцать минут, как обычно…
Все это мелькнуло в мыслях одновременно – я уже выскочил из порта и летел туда напрямик, срезая углы, уворачиваясь от сердито гудящих спецмашин и ныряя под самолеты.
Нет, это невозможно…
Выбежав из-за подъездного путепровода, я мгновенно увидел на дальней стоянке «Як-40» с включенными маяками. Значит, не задержались… В шуме и грохоте аэропорта я не смог различить звуки его турбин. Может, еще не запустил?
Как жить…
Я побежал что было мочи, уже почти теряя сознание от напряжения и боли в сердце.
Нас разделяло метров двести, когда самолет тронулся. Я все-таки еще бежал, надеясь неизвестно на что – но они, конечно, ехал быстрее. Я поравнялся со стоянкой, а он уже вывернул с перрона на рулежную дорожку.  остановился. Голова кружилась, в горле пересохло.
В зыбком мареве выхлопных струй самолет расплывался и дрожал, словно я смотрел сквозь слезы.
Женя, Женя – милая, хорошая. единственная…
Почему я не сказал ей, что она мне нравится? Почему не осмелился поцеловать вместо всяких слов? И адреса не спросил. А сейчас она меня даже не увидит, я ведь так и не догнал. не успел забежать сбоку. Она сидит сейчас там, и колеса увозят ее прочь. Женя еще на земле, мы пока совсем недалеки друг от друга, но между нами уже пропасть, которую не перепрыгнуть. Турбины звенят, разъединяя нас.
И тогда я перебежал рулежную дорожку и ступил на траву запретной зоны, окаймляющей полосу.
Внутри у меня все тряслось. Было тяжко и плохо, не хватало воздуха; сердце ворочалось в боку, как чугунная болванка… С какого борта ее место? Не знаю, ничего не знаю. Да хотя бы и знал, все равно нельзя ничего, даже рукой помахать: командир может подумать, что я подаю сигнал опасности и прекратит разбег. И я просто стоял на краю полосы, закусив губу и бессильно уронив руки.
Самолет белой стрелкой блеснул в конце рулежки. Развернулся, выезжая на полосу; застыл у стартовой отметки.
А вдруг сейчас что-нибудь произойдет?! – с внезапной надеждой подумал я. – Вдруг?! Вспыхнет «стружка в масле»  на аварийном табло? В последний момент закроется Архангельск? Какая-нибудь машина ни с того ни с сего выедет на полосу и застрянет?! Самолет зарулит обратно на стоянку, и я снова увижу Женю…
Нет. Ничего не случается вдруг. Самолет уже мчался ко мне.
Женя…
Не добежав до меня, он легко отделился от полосы и прогремел мимо уже а бреющем, мелькнув по траве косым крестом тени. Неумолимо втянулись ноги шасси. Все. Возврата нет.
Я понял, что все кончено – глупо и непоправимо.
Самолет поднимался медленно, вроде бы незаметно. Но он уменьшался на глазах, таял сахарным осколком, оставив за собой лишь прозрачную стартовую гарь, которую уже снес на сторону ветер. И человек, что еще недавно был рядом, разговаривал со мной – живой человек из плоти и крови! – вместе с ним превратился в еле заметную точку, которая через пару секунд растворится без следа в лиловеющем вечернем небе…
За спиной послышался рев мотора. Я медленно обернулся. Сверкая мигалкой, по рулежной дорожке мчался зеленый «УАЗ» руководителя полетов. Коротко рявкнули тормоза; из дверей вывалились двое и огромными прыжками бросились ко мне.

5

«За появление в зоне ВПП технику цеха № 9 ПОСТНИКОВУ ГЛЕБУ СЕРГЕЕВИЧУ объявить ВЫГОВОР.»
Подпись. Верно. Печать.
Я стоял у доски объявлений, тупо глядя на небрежно приколотый листок приказа. Я ждал именно этого, прекрасно сознавая, на что иду. В справедливости выговора не возникало сомнений: если каждый, кому не лень, станет шляться по полосе, то вся наша система рухнет. И все-таки коломытно было у меня на душе. За все годы моя фамилия встречалась тут лишь в параграфах благодарностей. И вот теперь выговор, для всех как гром с ясного неба. А для меня – единственное. оставшееся на память о Жене. А вообще получается парадокс: исполняя профессиональный долг, я потерял девушку, но в итоге схлопотал наказание по службе… Какой отсюда напрашивается вывод? Однозначный: сам дурак, сам связался с Синяевым; он был на работе, а я выходной, так и шел бы себе мимо, и Женю бы проводил нормально, и никаких бы выговоров не получил.
Да, формально все именно так и выходит – не мог же я объяснять начальству все про Женю, остановившиеся часы и топливный кран! «Ни одно доброе дело не остается безнаказанным» - есть такая злая истина. Так может, не такая уж и злая, а как раз самая полезная?! Я думал об этом с горячностью свежей обиды и казался сам себе почти правым.
- Как же ты так, Глеб? – сокрушенно сказал Котин. – Накрылась премия в квартал!
- И отпуск летом с девочками у моря, - добавил Стеньков.
- Эх, Глеб Сергеич, едриттво под мышку… Куба твоя, это самое, далеко-о теперь уплывет. А молодым какой пример? Взял и поперся на полосу. Да еще в чужую смену. Ну зачем?
- Да, Глеб, серьезно? – Фоша склонил очки. – Зачем ты в запретную зону пошел?
- «Зачем-зачем»… Затем. Не надо было бы, так не пошел.
- За шампиньонами, что ли? – хохотнул Семеныч.
- Шампиньоны это хорошо, - Стеньков кивнул с миной глубочайшего знатока. – Но дело не в них. Когда мужчина совершает глупость, французы говорят: «Шерше ля фам!» Ищите женщину!
- Какую еще. к черту. женщину?! взвился я, чувствуя, что предательски краснею. – Не ходил я туда с жен…
- Гы! Глядите! Сам и раскололся!! Сам!!!
- Смотри, Глебушек, - Семеныч вздохнул серьезно. – Бабы – они до добра не доводят, я тебе точно скажу, с полной ответственностью, могу даже расписаться. Когда, эт самое, служили мы на «сто четвертом»…
Я не стал слушать. Взял инструменты и вышел вон.



«Ищите женщину»
Легко французам сказать – ищите! Но как мне ее найти? Я ведь даже фамилию Женину не успел узнать…
Правда в тот еще день, оставив ничего не объясняющую объяснительную записку в спецчасти, я побежал к девицам в перевозки и упросил их достать посадочную ведомость Архангельского рейса. Схватив лист с наклеенными контрольными талонами, я почувствовал, как мгновенно кружится голова: сейчас, сейчас… Удача пришла почти сразу: Зайцева! Евгения!! Валентиновна!!! Меня обдало облегчением. Да неужели все так прост? Но нечто необъяснимое понудило меня пробежать ведомость до конца – и я в очередной раз убедился, что если не везет, то уж во всем. За три десятка лет сознательной жизни на моем пути встретилась единственная Женина тезка, школьная историчка Евгеша. А здесь, в маленькой «сороковушке» нашлась еще и Кузьмина Евгения Ивановна и какое-то сомнительное «Семененко Евг. Ник.» Не поленившись, я все-таки отослал запросы в Москву: я был твердо убежден, что Женя москвичка. Действовал через три разных справочных киоска, чтобы меня не прияли за маньяка. Но дела, конечно, особых надежд не сулили. В лучшем варианте ответ придет через пару месяцев. А за это время…
День шел за днем, неделя накручивалась на неделю по давно пригнанной резьбе. Я отрабатывал смены, таскался с племянниками на дачу, развлекался по мере возможности; в общем, жизнь текла, не выходя из привычных берегов. Но Женя почему-то не забывалась. Никак, совершенно.
В жизни моей случалось всякое, не всякое только получалось. Все – лотерея, все абсолютно; каждый поворот судьбы непредсказуем и неуправляем. Кому-то выпадает любовь из разряда тех, что обычно именуется большой, кому-то нет. За последние лет семь я как-то разуверился в ее возможности лично для меня. В отчаяние. конечно, не впал; просто осознал, что подведена некоторая черта, за спиной остался тот возраст, когда любви придаешь чрезвычайное значение и ждешь ее с трепетом и томлением, и готов отдать сорок дет будущей жизни за несколько дней ожидания. Первая молодость миновала, не подарив ничего особенного. На смену мальчишеской вере в чудо пришло простое житье. Без иллюзий и самокопаний, без планов и надежд. Обычная жизнь человека, пропустившего свой первый поезд и осознавшего, что и оставшись на перроне, можно найти себе удовольствие. И я незаметно для себя превратился в матерого холостяка у которого встреча с чудеснейшей из женщин никогда не родит желания связать свою судьбу.
Но тут обернулось иначе. Мы виделись с Женей один день, даже на «ты» не успели перейти, но со мною приключилась какая-то чертовщина – она меня словно приворожила. Самое удивительное, что, как я ни напрягался, не мог восстановить в памяти Женину внешность. Память моя, вроде бы достаточно искушенная и оточенная на женских чертах, не сохранила о ней никаких материальных признаков; остались только смутные воспоминания о запахе ее духов. одурманивших меня. Иногда где-нибудь в толпе я слышал этот запах от какой-нибудь посторонней женщины и начинал волноваться, заново переживая, как сидели мы с нею в самолете…
В самолете? – уточнял я. – Женя заинтересовалась самолетом. Может, это и есть самое главное. То, чего я не мог найти в Лиде?
Да нет же, она притянула меня сразу, до всякого разговора о самолетах. Воспоминание о школьной любви? Не то, все не то…
Говорят – когда любишь, не надо искать причин. Та неужели?.. В тридцать с лишним лет, как мальчишка?!
Как мальчишка, истинный бог. Расскажи я мужикам, что закрылся в пустом самолете наедине с понравившейся мне женщиной, которой и сам был явно не противен, но в итоге не решился даже на один-разъединственный поцелуй… - засмеют, засмеют жестоко. Котин хохотать будет, Семеныч хмыкнет басом, Стеньков за животик схватится, даже Фоша наверняка головой покачает. И они будут правы: каждому времени свои забавы. Мне уже не шестнадцать, у ровесников дети в школу ходят – пора…
У каждого человека, наверное, в жизни имеется свой единственный шанс. Только никогда не узнаешь, когда он придет. Но сейчас у меня было такое чувство, что я его упустил.


Забегая в цех за нарядом, я никогда не упускал случая поболтать хоть минутку с нашей диспетчершей Татьяной. Она весьма неплоха собой; даже изощренный Стеньков признает, что ее фигура укомплектована и не имеет внешних изъянов. А общение с хорошенькой женщиной всегда дарит положительные эмоции, какие бы мысли ни оккупировали голову. Тем более, что мы с ней ровесники; она работает в цехе почти десять лет, и в самом начале, до ее замужества, у нас с нею происходило нечто, похожее на начинающийся роман – правда. так и не начавшийся. Но до сих пор нам всегда было приятно видеть друг друга.
Однако сегодня Татьяна приняла меня странно. Вроде со мной разговаривала, а в то же время смотрела куда-то мимо, точно меня тут и не было. Я попытался ее рассмешить обычными средствами – куда там! Что-то буркнула, скосив в сторону глазищи, и с каменным лицом принялась перекладывать бумаги.
Я вышел на перрон с саднящим чувством. Странное дело, с чего она взъелась? Вроде и повода никакого не давал… Может, просто с мужем разругалась?... Женская душа всегда потемки. А тут уж и вовсе видимость ноль.

---

Столовая звенела и гудела, как чудовищный орган. Мы сидели за столиком, поджидая Костика, который естественным образом вписался в нашу прежнюю пятерку.
Да и вообще он оказался парнем что надо. Самолетами был увлечен запойно – почти как я! – и мне не раз уже пришлось пожалеть о своем отказе взять его в стажеры. Это не Синяев, этому бы всю душу открыть, все передать до капельки! Николаев же свои обязанности исполнял скупо, не перегружаясь: аппаратура занимала все его время; заказы теперь приносили ему прямо в порт, и он ухитрялся даже из смены выцеживать минуты для ремонта. Честно сказать, это мне уже перестало нравиться, но я сознавал, что не мое дело регулировать чужую жизнь. На это есть начальство, а работу свою он выполняет.
Сегодня Костик почему-то задерживался.
- Слыхали, мужики? – вздохнул Семеныч. – Девчонка из перевозок померла!
- Да, у проходной объява висит, - кивнул Котин.
Я тоже видел: большой ватманский лист с фотографией. Кругленькое личико, челочка косая, детские губы бантиком. А внизу черным: «Сообщаем о безвременной…»
- А что с ней случилось? – Фоша оторвался от тарелки.
- Не з-наю. Наверное, эт самое, под машину попала.
- Бедная девочка. Такая маленькая…
- Несчастные родители, - Семеныч нахмурился. – Не хотел бы я быть на их месте.
- У нее нет родителей, - успокоил Стеньков, знающий абсолютно все касательно любой произвольно взятой женщины. – То есть не было. Она детдомовская.
Все промолчали; над столом повисла тяжкая тишина, только глухо шаркали ложки по фаянсовым тарелкам. Семеныч уже. наверное, пожалел. что затронул эту тему. Впрочем, так всегда бывает в подобных случаях: помочь все равно нельзя, а настроение у всех падает до нуля. Разговор прервался; и мы бы тупо промолчали до конца, так и не использовав обеденный перерыв для подзарядки положительными эмоциями, если бы наконец не появился Костик.
- Константи-ин!!! – на весь зал радостно завопил Стеньков, увидев его в дверях. – Сюда-а!!!
- Опаз-дываешь! – прогудел Семеныч, обгрызая куриную кость.
- Посадочную фару менял, - виновато пояснил тот. – На четырнадцатой стоянке.
- А чего так долго? ее ж сменить, эт самое, как два пальца обласкать! Снял кольцо, старую выкинул, новую сунул.
- Мне на складе сначала не ту лампу дали. Два раза ходил.
- Так что ж тебе Николаев толком не объяснил? Наставник!
- Да он… я… - Костик смущенно улыбнулся. – Я сам менял. Это же совсем просто. А гон занят своей работой…
Семеныч отложил еду, строго взглянул на него; похоже, он не разделял Костикова мнения насчет занятости Николаева. Но я перебил. не дав развиться мысли – на мой взгляд, столовая не то место, где стоит вести служебный разбор.
- Посадочная фара – это хорошо. Не то, что арматуру на приборной доске менять. Всех чертей помянешь.
- Эт точно, - кивнул Семеныч, сообразив, видно, что насчет Николаева все надо выяснять наедине. – Конструктора умнеют не по дням, а по часам. Раньше удобно делали, нынче красиво.
- Н-да, Семен Семеныч! – усмехнулся Котин. – Вас послушать, так раньше вообще все было лучше. Где же ваш оптимизм? Если все было хорошо, то почему стало так плохо? И перестройка не нужна, ели так.
- А кто говорит, что нужна? Мне, например, они ни на хрен… Старый конь, эт самое, борозду не испортит А если по-серьезному – слышь, Константин, мотай на ус! – то в самом деле технику обслуживать с каждым годом все трудней. Вот, помнится, когда мы служили…
- На «сто четвертом», - услужливо вставил Стеньков.
- На «восемнадцатом», оболтус… Так я эту самую арматуру менял двадцать минут. А на «сто пятьдесят четвертом» сколько? Ровно на час больше! Вот тебе и прогресс.
- А что – устройство другое стало?
- Раньше все можно было снаружи снять, а нынче, эт самое, всю доску демонтировать надо.
- Сейчас все заделано – могила! На сто лет без капремонта, - подтвердил я. – Видел, как лобовое стекло в пилотской меняют? Давай, доедай скорее, сходим с тобой на десятую, пока обед не кончился. Увидишь – ночью приснится. Будто террористы гранату взорвали: все развинчено раздраено, потолочная панель висит. А всего-то и надо окантовку снять.
- Но почему так делают теперь?
- Да в принципе не только теперь. Семен Семеныч по обыкновению сгущает краски, но ослами Россия во все века славилась. Вот, к примеру, тот  же «сто четвертый» - прости, Семеныч, что упоминаю всуе святые имена ! – но вспомни, как там меняли обтекатель БАНО?
Семеныч промычал нечто нечленораздельное; рассказ о замене обтекателя бортовых аэронавигационных огней на «Ту-104» явно не добавлял ничего хорошего к славе его любимой машины.
- А как именно? – заинтересовался вдруг Фоша.
- Угадай, сколько винтов на обечайке было?
- Шесть? Восемь? Десять?!
- Две дюжины, - в сердцах не выдержал Семеныч.
- Ско…
- Двадцать четыре. Все верно. Среди старых спецов об этом обтекателе до сих пор легенды. Даже, эт самое, поговорка была: «Лиха ты не нюхал, обтекатель БАНО не снимал!»
- А зачем винтов так много?
- Какой-то ишак с дипломом вообразил, что обтекатель должен быть герметичным. Тогда лампа якобы вечно должна служить. Самолет, эт самое, уже по ресурсу спишут, разрежут, а она лежит на свалке – и все горит, горит, горит…
Семеныч беззвучно выругался и махнул рукой.
Сам того не желая, наш бригадир затронул вечно больную для нас тему. Ведь действительно у меня давно сложилось мнение, что при проектировании самолета конструкторы думают обо всеми обо всех, кроме тех, кому предстоит обслуживать эту машину на земле.
Сколько раз бывало, что я просто-таки проклинал конструкторов, которые разрабатывали, например, различные люки доступа на крыле – и оказывалось так, что один из них открывался простым нажатием на защелку, а у второго, расположенного в десятке сантиметров от первого, приходилось отворачивать десяток винтов, причем со срывающимися только так крестообразными шлицами и держа отвертку над головой… В такие минуты я прямо-таки видел какого-то злобного очкарика, который сидит у кульмана и издевается надо мной.
Об этом мы могли говорить бесконечно, приводя все новые и новые примеры – хотя и знали. что наши разговоры ничему не помогут.
И, наговорившись всласть, брали свои привычные инструменты и шли по стоянкам, указанным в наряде.

6

  Весть о моей Кубинской затее дома имела весьма прохладную встречу.
Мама и сестра принялись наперебой убеждать меня, что ничего хорошего я там не найду – а скорее всего заработаю нехорошую болезнь или тропическую лихорадку! – что там нечего есть! и некуда себя деть в свободное время! и вообще! Я слушал их рассеянно, пытаясь увидеть нас со стороны, и вдруг, неприятно удивившись, понял, что мудрый Семеныч не так уж и неправ в своем вердикте о заездивших меня бабах.
Когда я прозрел? Ведь еще совсем недавно после смены я безропотно ехал домой делать генеральную уборку, выбивать ковры и пылесосить паркет, или сдавать простыни в прачечную, или вести в зоопарк сопливых племянников. Зажимал себя в тиски, когда самому хотелось сорваться на пляж с Котиным, Стеньковым и компанией веселых стюардесс. Ведь было, было именно так. И, если признаться честно, в глубине души я понимал, что главным препятствием, мешающим затеять с Лидой что-нибудь серьезное – ну хоть попробовать, а вдруг бы получилось! – была именно перспектива нарушения сложившегося уклада жизни. Я знал, что мама с  сестрой будут не в восторге от моих планов собственной семейной жизни; и во мне не хватало решимости, не имелось достаточно сильного чувства к Лиде, чтобы им противостоять. А теперь, видимо, встреча с Женей перетряхнула меня, заставила наконец осознать, что жизнь проходит – моя собственная жизнь, и никто никогда не вернет мне отданного взаймы.
Мама и сестра, сколько я себя помню, распоряжались мною в полной мере. Я безропотно воспринимал такое состояние, потому что со смертью папы действительно остался главной опорой дома. Потом сестра выскочила замуж, и я вздохнул, надеясь на хотя бы частичную себе подмену. Но не успел опомниться, как снова оказался единственным мужчиной семьи. которая к тому же увеличилась на две головы. Забот прибавилось, жизнь моя сделалась еще более связанной. Я подчинился, но независимо от моего желания в душе начала копиться тихая злость на сестру. И я думал временами, что она не столь беспомощна, чтоб все переваливать на меня, а если знала, с кем летит в ЗАГС, то по крайней мере не стоило сразу обзаводиться двумя детьми. И вот теперь наконец мысли меня переполнили и пошли через край. Мне вдруг пришло в голову, что дети сестры, с которыми мне приходилось возиться все свободное время, все-таки не мои и никогда моими не станут – и если я не вырвусь, хотя бы не попытаюсь вырваться из этого круга, то так и промаюсь всю жизнь, и своих детей никогда не заведу. и вообще проживу впустую. Тем более, что как ни старался я угождать своим домашним женщинам, все равно они оставались недовольны, им требовалось чего-то еще; хотя, наверное, это вполне закономерно.
И, конечно, не случайно моя мысль ехать на Кубу была воспринята как бунт. В прежние времена подавление его было бы пустячным делом. Но нынче я не собирался сдаваться, хотя женщины этого не поняли. Слушая их предостережения, я ощущал лишь страх остаться на пять лет без слуги. Впрочем, они сами все и испортили. Действуй они осторожно и замаскировано, начни убеждение мягко, издалека – и я бы постепенно спасовал, ведь не стал же я другим; можно проявить одномоментную твердость, но нельзя переменить характер! Однако они по привычке пошли прямо на приступ, и тем лишь укрепили меня. И чем громче они квохтали, тем прочнее твердела во мне упрямая решимость; и наконец я прервал очередную лекцию и довольно резко сообщил о своем намерении самостоятельно распоряжаться собой.
Я круто взялся за дело, пока не угас пыл. Заготовил характеристику, выяснил у Семеныча личность обещанной им докторши.
Дело оставалось за малым: чтобы меня прияли в состав отъезжающих

---

Отбор из числа кандидатов проходил в парткоме при закрытых дверях. В самом начале объявили, что результаты будут вывешены завтра утром, но народ, взбудораженный волнением последних часов, столпился в коридоре, ожидая неизвестно чего. Я ушел, догадываясь о бессмысленности этого дежурства. На следующий день я выходил в ночь; можно было, конечно, с утра позвонить в партком, но я ощутил внезапный суеверный страх и ничего выяснять не стал. Я словно почувствовал недоброе и решил отложить все до вечера. А в порту меня встретил Семеныч, который, кажется, переживал еще больше моего и сам уже сбегал в партком посмотреть список.
- Труба дело, Глебушек, - сказал он. – Не взяли они тебя.
- А почему? – сердце мое упало, хотя я и сам почти предчувствовал неудачу.
- Почему, почему… Кабы знать, эт самое, почему… Я вообще-то туда заглянул, спросил…
- Ну – и?!
- Причина железная. Думал, художество на полосе так тебе пройдет?
- Да-а… Это, конечно, веская причина.
- Но по-моему, это хреновина, - Семеныч вздохнул. – Что-то другое у них на уме. Выговором твоим только одно место, эт самое. прикрыть.
- Но ведь это же… - я почувствовал, как всего меня заполняет острая, горячая, мальчишеская обида. – Свинство, мягко говоря.
- Д-да. В чистом виде. Если не сказать похуже.
- Темная история. Слушай, а может, мне самому сходить туда? Поговорить с замполитом, чисто и ясно, а?
- Не советую. Ничего путного не выйдет.
- А ты что – его знаешь?
Семеныч неторопливо достал пачку «Стюардессы», вытряхнул сигарету, с особой тщательностью размял конец и сунул в зубы – не зажигая, помня запрет курить на перроне. Было видно, что он собирает мысли, борясь сам с собой, решаясь на какие-то слова. Я молчал, терпеливо ожидая.
- Крынина-то? А то не знаю, он же с нашего цеха. Одно время на «восемнадцатом» вместе служили. Правда, в спецах ему не больно нравилось, ночные смены, то-се, это самое – отбыл на комсомольскую работу. Теперь в партийных, мать его… - она закашлялся и подавил намеченное ругательство.
- Ну. а что за человек?
- Злой, но дурак, - опять обретая твердость, Семеныч жестоко закусил сигарету. – Упрямый, как ишак. Прет, это самое, лбом без разбору. Говорить с ним – все равно что об стенку горохом бить. Никакого смысла. Еще хуже будет.
- А что «хуже»? Чего мне еще терять?
Семеныч многозначительно повел плечами и ничего не ответил. Я молча встал и пошел по наряду. Внутри у меня было черно и неуютно; хотелось что-нибудь сотворить: поскандалить, крепко обругать кого-нибудь или даже избить…
На первый взгляд это было странным: еще недавно я заставлял Семеныча уговаривать меня о поездке на Кубу; да что там – если признаться честно, еще позавчера сам толком не знал, действительно ли хочу ехать. А тут вдруг все сорвалось, и в душе такая досада, хоть волком вой… Да нет, конечно. Из колеи выбила сама ситуация. Куба – бог с ней, с Кубой; тридцать лет без нее жил и еще столько же проживу. Важно другое: я споткнулся там, где меньше всего ожидал. Значит, теперь вдруг поколебалось мое жизненное положение?
Все распалось из-за одного выговора? Из-за ерунды – ведь не авария же произошла по моей вине!
Наверное, Семеныч, как всегда, прав, - мучительно думал я. – Выговор – вершина айсберга. А настоящая причина под водой скрыта от глаз. Она есть. Но какая?!
Я этого не знал.

---

- Эй, Костик! Не спи – замерзнешь!
Я осторожно тряс его; он мотался, как куль, не понимая, что от него требуется.
- Вставай! Пошли проблеск чинить!
Костик очухался, тяжело сполз с топчана, шатаясь и зевая. Вид у него был, как у Стенькова после крупного загула.
- Не научился дозами спать? Ничего, все впереди… Челюсть не вывихни! Фонарик-то при себе?
Ночной воздух освежил наши лица, словно холодное, влажное полотенце. Костик проморгался и наконец пришел в себя.
Громада самолета, слегка тронутая снизу отсветом перронных огней, заслоняла полнеба, угловато чернея на звездном фоне. Проблесковый мяк торчал, как шишка, на днище фюзеляжа.
- Сейчас двадцать четыре винта будем отворачивать, да. Глеб Сергеич? – засмеялся Костик.
- Нет, то на «сто четвертом» было. Тут всего шесть. Свети! – я выудил из кармана отвертку. – Вот так, ровно держи. Хорошо, если дело в лампе, тогда работы на пять минут.
На удивление быстро справившись с винтами – всегда бы так! – я поддел прижимное кольцо, оторвал резину и снял прозрачный стакан обтекателя. Под лучом фонарика в красном стекле сверкнуло лезвие трещины.
Заметит или нет? – подумал я и промолчал.
Костик ничего не сказал, бережно приняв стеклянный колпак из моих рук.
Нам повезло: испортилась именно лампа; я быстро вставил в патрон новую. Потом Костик прикатил стремянку, я поднялся наверх, врубил маяки, высунулся из кабины:
- Ну как, стреляет?
- Стреляя-ет! – из мрака радостно прокричал Костик.
Высекая аспидный силуэт крыла, снизу мелькали ртутные вспышки лампы, еще не укрытой красным фильтром обтекателя.
- Ну, Константин, теперь твоя очередь, - скомандовал я, сбежав на перрон. – Давай фонарик, ставь колпак на место.
- Глеб Сергеич… - замялся он. – Тут вроде треснуло.
- Где? – я уставился так, будто увидел все впервые. – А, здесь… Камень вылетел из-под колес… А я и не заметил. Ну, Константин, глаз у тебя – алмаз! Молодчина. Бери колпак и дуй в расходку. Только гляди. чтобы опять не перепутали!
Костик умчался, осчастливленный похвалой. Я прошел под крыло, опустился на тележку шасси, прислонился спиной к стойке, поежился от ночной росы, покрывшей холодный металл. Здесь стояла совершеннейшая темнота; только вдали над черной кромкой слабо дрожало сияние города, ровно резанное снизу далеким-далеким горизонтом. На опушке леса, сражаясь со звонкой дробью турбовинтового двигателя, пронзительно трещали сверчки. Я закрыл глаза, мгновенно окунаясь в дежурный полусон.
Не знаю, сколько времени пролетело, когда кто-то осторожно тронул мою руку.
- При-шел, Костик? – зевнул я. – Ну ты самоле-от…
- Это не Костик, это я.
Я разлепил веки. Передо мной темнела женская фигура, которую я узнал по неуловимому несуществующем признаку.
- А, это ты, Лида… Присаживайся.
Я подвинулся, освобождая место на крайнем колесе.
- Глеб, мне надо поговорить об одном важном деле.
- Ну давай, поговорим...
 Я зевнул еще раз, не сдержавшись; я не ждал от разговора ничего путного, кроме очередного предложения где-нибудь погулять.
Лида села рядом; ноги ее тускло белели, не прикрытые короткой юбкой. От ее тонкого тела, разгоряченного ходьбой, струилось влажное, нежное, приятное тепло. Мне вдруг почудилось, что это Женя. неизвестно как оказавшаяся рядом. Захотелось обнять ее, прижать к себе, притиснуть, поцеловать до потери дыхания в невидимые губы… Я стряхнулся, отгоняя наваждение. Отпрянул подальше, чтоб ее бок не касался моего локтя.
- Глеб, скажи мне, чего ты не поделил с Зинкой Беловой?
- Беловой?!..
Наваждение не проходило. У меня закружилась голова. Я почувствовал, что еще секунда – и я потеряю контроль ад собою. Я поднялся и пересел на другой край тележки. Теперь нас разделяло среднее колесо. Я глубоко вздохнул, задержал дыхание. Медленно выпустил из себя воздух, Кажется, стало легче.
- С какой? Из стюров, что ли?
- Нет, наша она. Из перевозок. Ну, рыжая такая? упитанная? с наглыми глазами? Зад – вот такой! – а ноги как палки? Да знаешь наверняка, в нашей смене одна такая!
- А, эта… - ощутив непонятную тревогу, я моментально догадался, о ком идет речь и удивился, насколько крепко все засело в памяти. – Было дело. Фоша наш, он всегда благими делами занят, подобрал на перроне опоздавших.  Не знал. что с ними предпринять. Меня втравил. Ну, я их привел на борт, там твой Зинка хозяйничала…
-  Никакая она не моя! – резко перебила Лида.
- Ну, значит божия… Там хитрая была комбинация их шести пальцев. Она этих чух на регистрации за детским билетом отослала, потом посадочных не дала. На посадку их, ясное дело, не пустили. Они пробились как-то. Тем временем эта самая Белова привела двух грузин с открытой датой – без спецконтроля, через служебный вход В общем, я устроил небольшой скандал, бортач вмешался, в конце концов тех обратно на рынок турнули, Фошиных усадили. Вот и все.
Я замолчал; мгновенно вспомнил глаза той женщины…
- А дальше? Дальше что? Что Белова делала?
- Да ничего. Шипела. как кобра, глазищами зыркала, грозила всякими карами. Я тоже припугнул, что рапорт напишу. В общем, пособачились и разошлись.
- Ну и что? Рапорт подал?
-Да нет, не собрался. Потом все как-то и забылось.
- А она не забыла. Не связывайся больше с нею, Глеб! Она всю жизнь такими делами занимается. Сажает всякую шушеру, пятерки в паспорте за багаж берет. Но все чисто, не подкопаешься. Она опасный человек!
- Эта рыжа плюшка опасный человек? ! Не смеши, Лида!
- Ты ее не знаешь! Она так грязью обольет, век потом не отмоешься!
- Грязью?! Напишет рапорт, что я слил из гидросистемы антифриз, а потом полсмены пал пьяный?
- Не шути, Глеб! – Лида дышала прерывисто; было заметно, что она сомневается, сказать ли мне еще что-то нешуточное. – Не смейся. Не хотела… Да ладно. Помнишь Катю Ковалеву?
-  Еще одного опасного человека?
- Которую мы в июне хоронили.
- А, помню… Но вообще-то я ее и не знал никогда.
- Знаешь, что с ней случилось?
- Понятия не имею. А что?
- Она умерла от аборта.
- Да? А Стеньков говорил, что она не замужем была.
- Глебчик… - Лида покачала головой; глаза ее блеснули, поймав далекий свет. – Дурачок ты… у меня. если женщина замужем, зачем ей травить первого ребенка? На такое может толкнуть только какая-нибудь приходящая сволочь.
- Да, ты права, конечно.
- Так вот, Белова распространяет слухи, что это – никто иной, как… как ты.
- Что… Что ты сказала?!
- Что ты повинен в гибели Кати Ковалевой.
- И ты – поверила? Т поверила?!
Я вскочил с колеса, оказался внутри темной гондолы шасси, со злостью дернул опущенную створку, заслонившую от меня Лиду.
- Ты поверила…
- Успокойся! – Лида поймала мой локоть, усадила меня обратно. – Знаю, что это не ты. Я тебя лучше, тес ты сам себя, знаю… Но Белова на тебя клевещет. Метет язычищем на каждом углу. А народ в перевозках сам знашеь какой: бабье царство, сплетни важнее хлеба. Чему хорошему полгода надо убеждать, А грязи с полуслова верят!
- Так вот оно что… - процедил я; догадка медленно вползала в меня, ставя все на свои места. – Танька наш на меня волком смотрит. В толк не мог взять; сто лет жили душа в душу, а ту на тебе – развод и девичья фамилия… Теперь ясно. И еще…. Парком меня из Кубинского списка вычеркнул. Значит, и туда уже дошло.
- Да нет, Глеб. Вряд ли. Это уж слишком. В парткоме порядочные люди. Замполит все-таки не баба, чтобы наши сплетни собирать. Но Зинка…
- Ну гадин! Ну, рыжая стерва! Еще посчитаемся! – я стукнул кулаком лысую самолетную покрышку. – Я ей устрою небо в алмазах, пусть только еще раз попадется!
Лида хотела возразить, но издали послышался топот.
- Константин с обтекателем возвращается, - перебил я. – Так что молчок. А за заботу – от души тебе спасибо!
И я по-дружески крепко пождал Лидину ладонь. Потом не удержался: что-то подтолкнуло меня изнутри – привлек Лиду к себе и ласково поцеловал в лоб. Она улыбнулась и, порывисто встав, исчезла в темноте прежде, чем появился Костик.
До самого утра я мучился сомнениями. Неужели рыжая дрянь в самом деле бросила подметное письмо замполиту? И из-за этого меня завернули? Не хотелось верить. Но память как-то чересчур быстро случай, имевший место со Стеньковым. Лет шесть назад, в самом начале своей карьеры, он закрутил опрометчивый роман с какой-то слишком молодой и серьезной девицей и вляпался выше ушей. Девица ввязала родителей, те накапали в партком, угрожая несуществующим ребенком, и начался постельный разбор на высшем уровне. Беспартийного Стенькова жестоко песочили на собрании, чуть было не выперли из авиаотряда. Впрочем, это было давно. Сейчас иное время. Во всяком случае, на словах. А на деле? Верить бы. что так.
Вот тебе и доброе дело, - пришло на ум. – А ведь тогда еще рассудок подсказывал: не ввязывайся, миром не кончится. И в самом деле. не кончилось. Или это еще начало?!
Я терзал себя противоречивыми мыслями о причинах и следствия своих поступков, но прийти какому-то выводу не сумел

---

Я не спеша шел по перрону, разделавшись с очередным нарядом.
На девятнадцатой стоянке готовился к отправке самолет. У второго багажного люка, который открывается по правому борту рядом с зализом крыла, приткнулась спецмашина. Чемоданов еще не подвезли; мужики-багажники молча швыряли в черный зев отсека коммерческий груз – какие-то серебристые чушки, обрешеченные деревянными планками.
Нырнув под брюхо, я неожиданно наткнулся на Костика. Он стоял возле левого крыла, сосредоточенно бормоча в микротелефон: выклянчил, видать, рацию у кого-то и теперь Николаеву помогает. Молодец, толковый парень. Ни минуты без дел.
Проходя мимо, я легонько похлопал его по плечу. Костик обернулся и радостно просиял, продолжая говорить. Ко мне долетело одно слово: «…механизации…».
Механизации крыла, разумеется, - подумал я, шагая дальше.
Ее перед вылетом проверяют с особой тщательностью. Летчик отрабатывает разные углы выпуска, а техник стоит на земле и командует по радио. Стоит на земле. На земле у крыла.
У кры-ла… Я замедлил шаги. Согласно Наставлению по технической эксплуатации воздушных судов, если самолет загружается или заправляется. то проверка механизации запрещена. Но если уж пригорело позарез – всякое бывает! – то техник обязан находиться с той же стороны, что и машина. Поскольку иначе при выпуске на полный угол закрылок может задеть кузов и помяться; самолет только кажется железным и монолитным, на деле его дюралевая обшивка очень тонка.
Машина у правого крыла.
Костик у левого.
Значит, Николаев – который руководит стажером, не имеющим прав самостоятельного действия! – стоит у правого. Должен стоять. Но я его не видел. Значит, он возится где-то впереди, свое место займет, как только пойдет выпуск.
А если – не займет?!
Я остановился. Законцовка крыла блестела издалека стеклом навигационного огня, красно и тревожно. Я повернулся и пошел обратно. Через несколько шагов рванулся бегом, чувствуя, что вот-вот, кажется, случится непоправимое… И тут же услышал тихое журчание гидропривода. Закрылок пополз вниз, медленно вырастая под задней кромкой крыла. Костик стоял слева!
Я бросился под самолет - срезая угол, прямо к автомашине. Секунды распались, растянулись, выросли до облаков… Выскочив из-под брюха, я увидел: у правого крыла никого нет!!! Не раздумывая, я вспрыгнул на подножку грузовика, дернул дверцу. Ключ торчал в замке, двигатель ожил с полуоборота.
- Эй, в кузове, ложи-и-ись! – крикнул я и, врубив скорость, выжал полный газ.
Мотор взвился, как раненый слон, и тут же заглох, подавившись собственным ревом. Машина дернулась, одолела рывком пару метров и ткнулась, окутанная сизыми клубами выхлопа. Загремели падающие ящики, послышались матюги.
Гидропривод урчал за спиной, как ни в чем не бывало.
Неужто все случилось так быстро? А вдруг Костик, дважды нарушив инструкцию, все-таки предусмотрел исход и выпуск был на неполный угол?!
- Эй, ты, охренел, что ли, растудыт-твою-в ухо?! – яростно схватив меня за рукав, орал бригадир багажников, дюжий парень в танкистском шлеме. – Куда рулишь?!
- Спокойно, без рук! – вывернувшись, я спрыгнул наземь.
И заметил краем глаза, что закрылок всего на все сорок пять градусов – и висит до самого асфальта, словно сдернутая юбка. Значит, все было не зря!
- Скажи-ка лучше, который год ты тут ящики кантуешь?
- А что?!
- А то – видишь, мальчик с закрылком балуется. Мог бы и сам догадаться, подсказал бы, что нельзя выпускать, пока вы не отъедете.
- Сказать - не сказать, мать-перемать! Раз такой умный, сам бы командиру и сказал!
- Поднявшись сначала на борт и любезно попросив его настроиться на мою волну? – съязвил я.
- Если умер, то надолго, а если дурак, - парень выразительно постучал по шлему кулаком. – То навсегда. Раз пацан проверяет выпуск, значит экипаж уже слушал его мыльницу! Эх ты, поплавок дырявый!
- Сам ты поплавок, - мрачно огрызнулся я для порядка.
Действительно, русский человек задним умом крепок. Вылетело вчистую, что при подготовке бортовая радиостанции настроена на фиксированную частоту нашей маленькой рации. Можно было просто нажать тангетку, крикнуть командиру: «СТОП!!!» - и никуда не бежать, не спешить, не прыгать. Вот так всегда: делаешь одно, выходит другое.
Костик испуганно выглядывал из-под фюзеляжа. Я молча подманил его к себе.
- Вот это видишь? – я ткнул пальцем в закрылок.
Он боком приблизился и замер, вобрал голову в плечи.
- А это? – я кивнул на грузовик, все еще стоящий в стороне. – Еще десять секунд, и закрылок был бы всмятку.
Костик молчал, изучая перрон.
- Ты что, забыл? Если – вопреки инструкции ! – механизация проверяется при наличии спецмашины, то авиатехник обязан стоять с того же борта, где находится грузовик или заправщик?! – я сыпал сухотой казенных фраз, понимая, что иначе сорвусь на отъявленную ругань. – Ты понимаешь, что мог натворить?! Сорвал бы рейс! нарушил бы график движения воздушных судов! Принес убыток по ремонту!
Костик ушел в асфальт, сократился ростом, словно ждал неминуемого удара в подтверждение моим словам.
В детстве его лупили, что ли? – с внезапной жалостью подумал я. – И этот тип тоже хорош…
Я замолчал, с облегчением чувствуя, что приступ резкой злости, кажется, миновал. Костик поднял голову, бросил на меня затравленный взгляд; он был готов расплакаться.
- Ладно, Костя. Так-то не убивайся, ей-богу… Все хорошо, что хорошо кончается, - я опустил руку на его вздрогнувшее плечо. – Все не так страшно. Борт бы резервный нашли, а за ремонт вычли бы рублей тридцать пять. Бывает и такое – вон, в класс спустись, почитай плакаты. На земле техника гробится только так. Но инструкции все-таки надо блюсти. Тебе работу начинать, надо сразу приучать себя к строгости. Никто другой тебя не проверит, а из маленьких ляпсусов могут вырасти большие неприятности. Понял?
- Понял, вздохнул Костик, обретая снова дар речи.
- Кстати, кто тебе рацию дал?
- Анатолий Иваныч.
- А где взял? – уточнил я, сам еще не зная зачем.
- свою отдал.
- Сво-ю?! А сам где?!
- В бытовке, - еле слышно прошептал он. – Только не велел говорить. У него… дела неотложные.
Неотложные?! – я почувствовал, как в голову ударяет новая волна злости, теперь уже нацеленная точно по адресу. – Знаем мы его неотложные с маркой «хай-фай»…
- Значит, так, Константин, - я включил свою рацию. – Сейчас позову тебе кого-нибудь из мужиков. А ты стой тут. Я скоро вернусь.
Бытовка встретила пустотой дневного напряженного часа. Один лишь Николаев копошился в углу, склонившись над верстаком, где блестели детали какого-то развинченного прибора. От рации, значит, избавился, и сидит тут, как ни в чем…
- Анатолий Ива-ныч! – окликнул я.
- Что?
- Снимай штаны на ночь… Где сейчас твой стажер?
- Готовит борт на девятнадцатой стоянке, - невозмутимо ответил он, не полнимая головы. – А что тебя вдруг заинтересовало?
- Почему работает без твоего надзора?
- Парень толковый, так быстрей к работе привыкнет.
- А ты знашеь, что стажер не имеет права…
- А, - отмахнулся Николаев дымящимся паяльником. – Ты мне еще процитируй НТЭВС тридцатилетней давности!
- Межу прочим, он едва не угробил правый внутренний закрылок.
Николаев оторвался от верстака и наконец посмотрел на меня. Вопросительно и, кажется, тревожно. Я молчал, наблюдая, как мелкими колечками закручивается дымок сгорающей канифоли.
- Так я слушаю! – первым не выдержал он.
- Если бы я не проходил мимо и не усел отогнать багажника, закрылок был бы всмятку.
- Так он все-таки не смят? – Николаев успокоенно поднял бровь. – Что ж ты нервничаешь?
- Что-я-нервничаю? – я повысил голос, спуская злость с цепи. – Что я… А то, что пока ты тут крутишь свои панасоники, твоими руками уродуется техника!
- Чья техника? Твоя, что ли?
- Да, и моя тоже, мать-твою-за-обе-ноги!!! Сидишь тут, частным ремонтом пробавляешься? На вторую машину копишь? А на остальное плевать?!
Николаев не ответил. Колени мои задрожали; я оперся на стол, и пальцы вдруг ощутили холодок металла. Я жадно схватил нечто, удобным грузом влившееся в ладонь.
- Гнать тебя надо их спецов к едрене-фене! – рука моя не сразу узнала приятную тяжесть разводного ключа. – Катись к нэпманам! Открывай кооператив! Индивидуал штопаный!!!
Не обращая на меня внимания, Николаев копался отверткой в разобранном магнитофоне. В стороне на газетке лежала стеклянная панель с иностранными надписями. Буквы запрыгали у меня в глазах.
- С-сейчас я тебе устрою! И вторую машину, и третью!!!
Я ударил ключом, но промахнулся, рубанул верстка. Паяльник скользнул на пол, горохом поскакали мелкие винтики и шайбочки. Николаев разогнулся, толкнул мен прочь.
- Выслуживаешься? Хочешь, чтобы забыли, как ты девочек губишь?!
- И т-ты, пас-куда?!
Николаев шагнул от верстака, ловко ухватил мои плечи. Он был гораздо здоровей меня: имея крепкое сердце, он занимался теннисом, плаванием и китайкой борьбой заумного наименования. Он держал меня легко, как мальчишку; скрипя зубами, я никак не мог вывернуться из его кованых пальцев. А он разглядывал меня, точно приколотого жука.
- Сядь и остынь! – Николаев пнул табурет мне под ноги. – Вылей на голову стакан газировки! Три копейки дать?
В глазах у меня все стало красным от ненависти и ужаса: что если бы Женя увидела меня сейчас, такого… И больше я уже ничего не соображал.
- Уб-бью, с-с-сволоч-ччь!!!
Красный свет затмил все, вливая неожиданные силы. Я отшвырнул табурет и рванулся вперед, целясь литой головкой разводника прямо в Николаевскую рожу.
Отрывисто выкрикнув, он протянул руку.
Удар ожег без боли. Передо мной вспыхнули тысячеваттные огни, и я остановился, напоровшись на невидимую стену.
-…Слышьте, мужики! – с грохотом распахнув дверь, в бытовку ввалился Семеныч. – Мне ска…
И разинул рот, не договорив.
Я сглотнул и почувствовал боль в голове. Череп мой словно раскололся пополам и нечто раскаленное, багровым клубом сидевшее внутри, рванулось наружу, вытекло через трещину, которая начиналась на затылке, взбегала к темени, спускалась по лбу, проходя между глаз, делила надвое нос, потом шла еще ниже, оставив слева и справа по шестнадцать зубов и, располовинив подбородок, кончалась на шее.
- Мужики… Эт самое…
По моей форменной голубой рубашке неторопливо расплывались красные круги.
- Глеб, да кто же тебе нос расквасил? – Семеныч сокрушенно качал головой, глядя то на меня, то на Николаева.
Тот молча нагнулся за паяльником, собрал в горсть рассыпанную мелочь.
- Бабу делите, Глебушек?!
Кровь жарко стекала по подбородку. Я поднял голову, молча взглянул на Николаева. Удивительно, но в глазах его не были ни ненависти, ни даже раздражения. Вообще ничего не было, Николаевские глаза были мертвыми и холодными, как две радужные стекляшки, которые нашивают на чучела.
- Плохо жить на свете пионеру Пете,
- ответил я.
- Бьет его по роже пионер Сережа.
Семеныч развел руками. Николаев молчал.
- А вообще – просто дверь сорвалась и ударила. Вот…
Николаев посмотрел на ключ, все еще зажатый в моем кулаке. Потом на свой магнитофон. Потом на меня.
- Семен, - он заговорил хрипло, делая над собой усилие. – пиши рапорт начальнику цеха-девять. «За халатность, могущую привести к повреждению материальной части. объявить выговор технику Николаеву Анатолию Ива…»
- Чего-о?! – Семеныч уставился на него, как на ожившее ископаемое. – Нич-чего не понимаю! Да что вы, эт самое, шизнулись тут, что ли?!
- Нет, не шизнулись. По моей вине стажер едва не смял закрылок. Глеб это предотвратил. Вот и все. Больше – ничего.

7

Схватка с Николаевым развеяла остатки сомнений насчет истинных причин Кубинской неудачи. Я молча промаялся еще дней десять, нагнетая в себе решимость, и наконец отправился к замполиту.
В тот день он принимал по личным вопросам; в коридоре скопилась порядочная очередь. Ожидая своего часа, я пытался свинтить воедино разрозненные детали догадок, выстроить хотя бы примерную схему разговора. Я предвидел, что он окажется не самым приятным, и, конечно, стоило подготовиться, чтобы ударить по цели наверняка. Но в голове царил хаос, взбудораженный пузырьками злости; мыли суетились, не желая укладываться по гнездам – и я положился на судьбу.
Прямо передо мной на серой стене висел стен передовиков авиаотряда. Среди прочих там был наш Семеныч, и сейчас, разглядывая без спешки его неподвижное лицо, я поразился болезненному, утомленному выражению его глаз, незаметному в жизни. Мысль о Семеныче ни с того ни с сего родила тревогу, но я не успел понять, почему: кабинет освободился, и мне можно было заходить.
Замполит что-то писал, навалившись грудью на свой огромный стол. Он не понял головы; я в нерешительности замер у лакированного косяка. В отличие от всех известных мне начальников, одет он был не по форме, а красовался в клетчатой безрукавке с оттопыренными нагрудными карманами.
В демократию играет, - подумал я с внезапной неприязнью и тут же осознал предсказанную Семенычем бесполезность визита сюда.
Теперь, наверное, стоило заложить разворот и убираться восвояси. Но замполит строчил, не обращая на меня внимания. точно у двери громоздилось бревно, и перекипевшая во мне злоба понуждала к действиям. Неважно каким, главное – решительным! Нарочито бухая рабочими ботинками, я молча пересек кабинет, выдвинул стул и сел, развязно закинув ногу на ногу.
Замполит оторвался от стола. Взгляд его обошел комнату. соскользнул на меня и мне неожиданно сделалось не по себе; словно холодом дохнуло от этого человека, привыкшего пальцем двигать людей по черно-белой доске. Мне захотелось отвести глаза, но я сдержался, собрал в кулак всю волю и сказал – медленно проговаривая слова, чтоб не выдать дрожащего внутри напряжения:
- Здравствуйте, Лев Анатольевич. Моя фамилия Постников.
- По какому вопросу? – сухо осведомился замполит.
- Я хотел бы уз… - я кашлянул, мгновенно облизнул зубы. – Хотел бы узнать, почему меня вычеркнули из списка специалистов, направляемых на Ку…
- Тот самый Постников, которого охраняя взяла на полосе?
- Да, тот самый, - я заставил себя не реагировать на словечко «взяла». – Та я хотел бы…
- Чего вы хотите? Вы что, воображаете, мы будем посылать в дружественную страну нарушителей трудовой дисциплины?
- Лев Анатольевич, я работаю в цехе-девять двенадцать лет. Имею шестой разряд и квалификацию специалиста первого класса. Четырнадцать благодарностей в трудовой  книжке. Мо поступок – глупая случайность. Я…
- Вы еще поплачьте! – насмешливо скривился замполит, опять не позволив договорить. – Развели, понимаешь, детсад! «Благодарности»! Это в застойную эпоху прежними заслугами до пенсии тянулись. А сейчас оценивается не капитал. а работа. Ра-бо-та, ясно? Повинился – уступи место другому!
Сам-то ты с какой эпохи это кресло просиживаешь? – подумал я, разглядывая крепко собранное замполитово лицо. – Прав Семеныч, с этим по-человечески говорить бесполезно. Но ведь пришел-то не выпрашивать пересмотр, а за другим!..
- Так это единственная причина? – кинул я главный вопрос, внимательно следя за ним.
- Не-по-нял?
- Выговор за полосу – единственная причина, по которой вы не пускаете меня на Кубу?
- Слушай, Постников, - отрывисто бросил замполит. – Партком не обязан отчитываться перед каждым… за свои решения. В списке кандидатов нашлись работники, которые достойнее вас.
- Но… как же…
Я хотел съязвить что-то насчет гласности и демократии избирательного действия, но голос мой предательски осекся, словно кто-то разом лишил меня всех сил, и я выдавил только одно слово:
- Почему…
- Вот что! - замполит отодвинул в сторону бумаги и даже приподнялся над полированной крышкой стола.
Мне почудилось на миг, что у него не две руки, а шесть или даже восемь, как у паука.
- Не мешайте работать! Вы уяснили свой вопрос, и не тратьте чужого времени, если свое недорого!
Я встал, ненавидя себя за внезапную мягкость движений, безуспешно пытаясь грохнуть стулом по ковру. Прошел к выходу, стараясь держаться прямо и чувствуя, что этого не получается. Пальцы мои дрожали, когда я взялся за стеклянную ручку двери. Задержав дыхание, я обернулся:
- Анонимки принимаете… да?.. – голос мой дрожал и срывался; я не помнил такого за собою никогда. – Где же… Вы… Не имеет права! Я… я буду жаловаться… В ЦК!
На последнем слове голос, кажется, окреп.
Я шагнул в коридор и задвинул за собой тяжко вздохнувшую дверь.

---

- И что, эт самое, в ЦК пообещал писать? – Семеныч хмыкнул, искоса глядя на меня.
Я молча пожал плечами. Я все еще переживал свою минутную слабость. И стеснялся признаться даже Семенычу, что там, в парткоме, впервые в жизни почувствовал себя щенком. Которого может походя пнуть любой, кто обут в достаточно жесткий сапог. Самым страшным казалось то, что с этим ничего не поделаешь.
- Эх, Глебушек… Зря ты к нему пошел. Как бы…
Мы сидели вдвоем на тележке за сателлитом. Я выложил Семенычу все, от схватки с рыжей дрянью до парткома. Утаил лишь встречу с Женей. И Семеныч ничего лишнего не спросил, ему все было ясно без деталей.
Он слушал внимательно; даже выключил рацию, чтоб не мешали Татьянины команды. Только время от времени доставал новую «Стюардессу», прижигал от докуренной и затягивался жадно, пряча огонек в рукав, хотя мы устроились со стороны леса и нас не могли засечь даже с вышки.
- Вот так-то, Семеныч. И ты знашеь, что хуже всего? Душа у меня после всего этого не на месте.
- Ну да – собирался ехать, а тут, эт самое, на старте зарубилось. – понимающе кивнул он. Какое уж место!
- Да нет, не в этом даже дело… Знаешь, еще тогда… Ты замполита честил, а я тебе не верил. Понимаешь, дураком родился или воспитали по-дурацки, но с  детства верил: коммунист – это самый лучший. самый честный, самый справедливый… Как ты, к примеру. Ну, в общем… человеком должен быть прежде всего. Че-ло-ве-ком
Семеныч молчал; вопреки моим опасениям, ему было не смешно.
- Глупо, конечно. Сам знаю, но от старой веры отречься тяжело. И прежде – чем больше гадостей было, чем больше анекдотов про «товарищей империалистов всего мира», тем крепче хотелось верить, что есть… что должны быть где-то настоящие. От отчаяния, наверное. Теперь вроде все стало очищаться от прежнего, так тем более казалось, что должно быть… Но Крынин… Да ему разве можно вообще власть над людьми давать?!
- Крынин… Да он шлюха с партбилетом. В партию без мыла пролез. Умер тогда один мужик. а время знашеь какое было? Парткому, эт самое, для статистки место потребовалось срочно забить. Его приняли, а он и дальше полез, и глубже: «Тетенька, дай пупок потрогать…» Сейчас до замполитов добрался. Дальше еще не то будет!
- Но как же вы за него голосовали?! Ведь в партком не назначают, а выбирают!
- А… - Семеныч сплюнул на перрон. – Сам, что ли,  не знаешь, как? Не трон дерьмо т- вонять не будет. А партком и вовсе без проблем: нормальный человек туда не пойдет, так хоть за черта рогатого проголосует, чтоб его самого не избрали. Теперь, эт самое, и рады бы его назад задвинуть, да он в кресло намертво врос, не отдерешь… Зря ты к нему ругаться полез, зря-а! Он от тебя теперь не отстанет!
- Но я же беспартийный…
- Не пацанствуй! Ты что, нашей системы до сих пор не просек? Думаешь, что-нибудь изменилось? Вот грянет, эт самое, сокращение штатов!
- А что, уже слышно?
- Да пока-то нет, но что завтра будет, кто знает?
Поход к замполиту оставил неожиданно глубокую ссадину. Я и сам не мог понять, в чем дело. Вроде и не надеялся на лучшее, хотел лишь убедиться  в верности Лидиного предупреждения. Но нет: видно. жила во мне по-детски глупая вера в несуществующую справедливость, и она упорно не давала чахнуть надежде.
«Вот схожу, разберусь, замполит извинится, что все произошло по ошибке и развеет сомнения…»
Сомнения действительно ушли, но вместо них явилась боль. Я гнал ее прочь, пытался заглушить лишние мысли и жить по-прежнему, но выходило плохо. Жизнь неожиданно поблекла, будто неосторожным рывком кто-то перевел цветной телевизор на черно-белое изображение.

8

Однажды, имея свободных полчаса, я отправился в порт пить кофе.
Поднялся на второй этаж, взял двойной без сахара и примостился за стоячим столиком у края балкона. Внизу разворошенным муравейником кипел холл; неподвижными в нем казались лишь очереди. Невозмутимо змеились они поперек движения, отправляя на весы тяжесть бесчисленных чемоданов. За семнадцатой стойкой хозяйничала Лида; едва взглянув вниз, я моментально узнал ее, склоненную над бумагами. Хотя. удя по всему, она не хозяйничала: у весов сидели две другие инспекторши, а она примостилась сзади.
Словно почувствовав, что на нее смотрят, Лида подняла глаза и сразу заметила меня. Я помахал ей; она свернула писанину и быстро пошла. почти побежала вдоль узкого прохода за стойками. Я не успел выпить и половины своего кофе, как она, чуть запыхавшись от лестниц, уже стояла рядом.
Обычно при встрече Лида сходу начинала о чем-нибудь говорить, сегодня же она молчала. внимательно глядя на меня. Я тоже молчал, предчувствуя какой-то, не ко времени и не к месту, важный разговор. Прикончив свой кофе, я сходил в буфет, взял еще два стаканчика и, вернувшись, молча поставил один перед Лидой.
- Спасибо, -сказала она, не полнимая головы.
- Ох, сахар забыл, - спохватился я. – Сейчас принесу!
- Я же без сахара пью, как и ты. Уже не помнишь?..
Я промолчал; мне стало неловко и почти стыдно, точно по какой-то необъяснимой причине я должен был помнить все мелочи, касающиеся Лиды.
- Что-то ты грустный стал в последнее время? И кофе пьешь да пьешь, совсем сердце себе испортишь.
- Ааа… - Жизнь легла в разворот.
Лида непонимающе взглянула на меня.
- Выговор влепили почем зря. Партком из Кубинского списка выкинул. Судя по всему, та рыжая стерва в самом деле накапала.
- Бедный Глеб… - протянувшись через стол, Лида не очень уверенно коснулась моего рукава.
Я не ответил. Лида скользнула легкими пальцами, мягко погладила мою ладонь.
Прикосновение ее не было мне неприятным. Я подумал, что, кажется, не знаю сам, чего хочу. Я взял Лидину руку в свою, сжал осторожно; глядя в сторону, перебрал ее пальцы, погладил тоненькие косточки. И с тоской вспомнил, как нежно ласкали меня эти же самые пальцы тогда, тысячу лет назад. И мне стало жалко Лиду, жалко себя, жалко всех нас за то, что жизнь не хочет остановиться на месте, не хочет жать покоя, не позволяет расслабиться и не думать, а понуждает действовать, без жалости гонит вперед и вперед.
Это длилось долго-долго; наверное, и кофе наш успел простыть, пока мы, словно дети, молча держались за руки через стол. Кажется, на нас стали оглядываться, но мне было все равно. Мы не смотрели друг на друга, но Лида словно впитывала мои мысли сквозь касание рук, и мне становилось легче на душе, и я вдруг с небывалой остротой подумал, что, кажется, на всем свете у меня так и нет никого ближе и вернее Лиды. И, быть может, я неправ, все время был неправ?
- Глеб, у тебя кто-то есть? Да?.. – неожиданно спросила она, словно ударила.
Я взглянул на нее. Глаза ее смотрели твердо, но как-то неоконченно. Точно задавая прямой вопрос, она еще верила – надеялась? – что я отвечу «нет», и все исправится, выровняется, встанет на свои места. Я вздохнул, не зная, как ответить, странные мысли еще владели мною, размывая прежнюю однозначность – но что-то подтолкнуло меня, и я, кажется, кивнул, отрезая себе путь к отступлению. И тут же отвернулся, боясь увидеть ее глаза.
И мне стало грустно; очень грустно, словно я только что совершил нечто нужное, но перечеркивающее все прежнее и заставляющее теперь жить заново.
- Прости меня, Лида, - вырвалось само собой.
Лида не ответила. Закусив губу, возила по столу недопитый стаканчик кофе. Я посмотрел на ее склоненную голову, заметил тоненькую прядку, упавшую со лба – и сердце мое сжалось от жалости, и захотелось сделать что-нибудь, но я знал, что теперь сделать уже ничего нельзя.

---

А потом все начало рушиться. Как-то вдруг и все сразу.
Злость на Николаева, родившаяся в момент драки, продолжала расти. И с неожиданной для себя, нехорошей какой-то мстительностью я стал дожидаться, когда на доске объявлений появится его выговор. Устав ждать, поинтересовался об этом у Семеныча.
- Что, Глебушек, - невесело усмехнулся он, мгновенно раскусив мое деланное безразличие. – Мечта эт самое, о мировой справедливости по ночам мешает?
Я промолчал; все было ясно.
- Преставление я сдал начальнику смены. Утонуло, эт самое, в верхах. Справедливость – штука избирательная.
Я ничего не сказал.
- Николаев скоро бригадиром у нас будет. То есть у вас теперь.
- Брига… - перрон качнулся под ногами. – У «вас»? У каких это нас… У нас?! А ты?!
- А ухожу на второй перрон. В седьмой цех.
- Но там же одни жестянки! «Ан-вторые» на местных!
- Они самые… Врачи диагноз подписали. Горят, обмен у меня совсем разладился, нельзя, эт самое, бодрствовать не вовремя. Надо ночью спать, а днем работать. Ну, вот я и пойду туда. Там ночных полетов нет, работа только в день.
- С твоим шестым разрядом?! Не может быть. Глупость какая-то…
Семеныч повел плесами так, будто сам был в чем-то виноват.
- Слушай, а нельзя так… - я уже напрочь забыл все свои беды. – Остаться в нашем цехе, но работать только в день?
- Думал о таком варианте. Две дневных полставки надо, раньше. эт самое, так бы и сделали, наверно. А теперь – все. Новых ставок вообще даже не дают. Даже вон Костика, и то после стажировки в порту не оставят, - добавил он, очевидно желая перейти на другую тему.
- А докторша твоя? – вспомнил я, все еще не желая мириться. – Помогла бы тебе другую справку получить. А мы бы с мужиками дело на контроль, ночью б тебе по возможности спать давали.
- Докторша… Поздно уже. Я по  дурости справку из медсанчасти в профком сразу сдал. Так что отработался на «сто пятьдесят четвертых», пора старику назад в поршневую авиацию Такая вот хреновина вышла.
Я стиснул зубы. Мне не хотелось слышать Семенычевых слов. И сразу вспомнились его давние предупреждения насчет осеннего сокращения штатов. Стало страшно: что же со мною будет? Если такого кита, каких во всем порту можно по пальцам, пересчитать, запросто списали из цеха, то что говорить про меня, отмеченного свежим выговором за нарушение дисциплины?
- Такая вот хреновина вышла. – повторил Семеныч. – Через пару смен простимся.
И пошел прочь, ссутулившийся и постаревший.

---

Время летело незаметно. Лета всегда ждешь, ждешь – а оно наскочит, закружит, одурманит, и вот уже остался позади июнь и даже июль; отгорели светлые ночи, снова зажглись на синих улицах фонари, и незаметно подкрался август, и уже осень на носу, словно и не было его вовсе.
И жизнь моя прежняя – будто и не существовало ее, а прошлое кажется сном. Словно и не ведал я спокойной ясности, когда каждый день сулил одну только радость, не зная завтрашней темноты. Все рухнуло, унеслось куда-то, привычная жизнь изменила и ушла, бросив меня на пути.
Костик навсегда исчез с нашего перрона. Ушел Семеныч и вмиг рассыпалась наша, некогда дружная, обеденная компания, и теперь я ходил в столовую один; и часто, не найдя знакомых мужиков, уныло топтался в очередях.
Мысль об осенних сокращениях не давала мне покоя. Я предчувствовал, знал с почти абсолютной твердостью: меня не минует это черное крыло. А встретив однажды неузнаваемо поблекшего Семеныча, услышал, что он вообще думает уходить из порта, поскольку и в седьмом цехе надвигается нечто нехорошее.
«Кубинскую бригаду» сформировали и утвердили при закрытых дверях. Из нашей смены туда не попал никто.
Поползли слухи, будто в скором времени переменится вся система руководства, закроются парткомы и распустятся партийные организации, потеряв свою прежнюю магическую силу. Но еще раньше слухов замполит Крынин уволился из авиаотряда, передвинулся повыше по номенклатурной лестнице. Пробрался в горком, потом, выбрав удачный момент, с шумной рекламой вышел из партии, объявил себя демократом. Теперь, кажется, намеревался выставиться на пост заместителя мэра.
Николаев бригадирствовал всласть; сам уже вообще ничего не делал, целыми сменами занимался только ремонтом, кажется, собирался даже организовать при цехе ремонтный кооператив. Меня пока не трогал, но по неуловимым намекам, коих я теперь сделался большим знатоком, чувствовалось: все впереди.
Временя меняются всегда. Но н черта нужны такие перемены, - все чаще думал я. -  Если хорошим людям от них становится только хуже, и лишь всякая сволочь вроде Крынина да Николаева поднимается выше и выше?
И куда все делось? Куда улетело, почему развеялось, точно утренний влажный блеск над полосой?

---

С расчета в воздухе слился белесый туман; казалось, облака ползут прямо по земле, накрыв ее промозглыми клубами.
Аэропорт был безнадежно закрыт, и мы занимались ничегонеделаньем. Такое состояние выпадает реже, чем напряженная работа, но и переносится куда труднее: безделье доводит до отчаяния тупым однообразием. Сначала ты ему рад, потом оно надоедает, начинает раздражать, а в конце концов уже не знаешь, куда себя приткнуть, и любого занятия жаждешь, как манны небесной.
Вот и сегодня – половина смены завалилась спать, вторая прикрыла дверь поплотнее и, вопреки запретам, села резаться в подкидного дурака.  Потом картежники утомились, легли прямо на сто. Затем очухались первые и с жадностью обделенных бросились к колоде. Потом играть уселись все. Потом все залегли. Потом…
Я молча сидел в углу, отъединившись от всех. За окном туман морочил по заплаканному асфальту едва различимым дождиком. И уже не верилось, что когда-нибудь все это пройдет, и растают облака, и сверху выглянет солнце…
Я нырнул из духоты в тоскливую сырость перрона и пошел, сам не ведая куда. За сателлитом стоял самолет, мокрый и одинокий, точно бездомная собака. У первой двери желтела стремянка. Из-под фюзеляжа свисал блестящий кабель. По автоматической привычке я подошел ближе, взглянул на щиток – напряжение включено не было. Я протянул руку, чтобы выдернуть ненужный ШРАП, и взгляд упал на влажную створку шасси.
«85512» - лаково чернел там бортовой номер.
«Восемьдесят пять – пятьсот двенадцать»? Но это… Это же тот самолет, где мы с Женей… С Женей? Когда это было? В прошлом веке? В прошлом, в прошлом.
Скользя по ступеням, я взбежал на борт. Торопливо прошел в кабину, влез в командирское кресло. Как давно, оказывается, я не «летал», и сколько времени утекло, сколько всего успело стрястись!
Встреча с Женей.
Выговор.
Рыжая стерва.
Анонимка.
Кубинский список.
Замполит.
Николаев.
Семеныч…
Я опустил ладони на штурвал. Авиагоризонты спокойно смотрели снизу вверх, точно три добрых голубых глаза. Радиовысотомер показывал нули; абсолютные нули, от которых можно начинать все сначала – хоть вверх, хоть вниз.
Начинать? Что начинать? Зачем начинать? Зачем, если уже близок конец, если все и так уже на волоске?
Дождь за бортом пошел сильнее, отрезав меня от внешнего мира. Я запустил стеклоочистители. Они двигались из стороны в сторону, будто заботливые руки: р-раз – и смахнули слезу, р-раз – и смахнули.
На волоске? Да, надо смотреть правде в глаза. Если даже Семеныча…
Снаружи бесновался уже настоящий ливень.
Семеныч… А, может, он сам и виноват? Не борец наш Семеныч, не-бо-рец… Единственное, на что способен – в столовке потрепаться. Ну, в крайности. на профсоюзном собрании воздержится, и то не факт. Семеныч мог жить спокойно лишь в прежнем незыблемом времени. А заработала жесткая машина – его же первого и смолола.
Я перещелкнул тумблеры гидроусилителей, поудобнее вжался в кресло, закрыл глаза. Обшивка гудела под яростными ударами шквала; а мне казалось, что это грохочут на прогреве не знающие сомнений двигатели.
Семеныч не борец – вот разгадка его катастрофы!
Рогульки штурвала были теплы в моих ладонях. В закрытых глазах плыла ожившая всеми выпуклостями картина. Я видел, как стоящий внизу под самолетом парень в черной спецовке – точная копия настоящего меня! –вскинул кулак с отставленным большим пальцем. Я поддал газу; самолет мягко тронулся и покатил по перрону. Легонько раскачиваясь и скрипя – мимо стоянок и неподвижных машин, мимо перевернутого гриба-сателлита, где приткнулся наш цех; мимо всего земного, быстро остающегося позади.
разгадка.
Край перрона. Узкая лента рулежной дорожки.
Выговор?! Никаких выговоров!
Рулежка вела вперед. Поворот. Красно-белая будка стартового пункта. Исполнительный рубеж. Белая зебра маркера, начало всех начал. Черные штрихи от покрышек на сером асфальте. Полоса уходит далеко-далеко, сверкающей стрелой указывая толчку, где сливаются небо и земля. Никогда еще не видел я ее сковзь скошенные стекла кабины.
Николаев бригадир? Сокращение штатов?!
Девяносто тысяч килограммов ревущего металла послушны движению моего пальца.
Мы еще посмотрим, кто кого!
Сектора – до упора вперед. Полный газ. Ноги с тормозов.
Кто – кого?
Секунды разбега. Кто сильнее меня? Подрагивая. быстро сползает на сторону стрелка указателя скорости. Сто; сто двадцать, сто тридцать! Скорее!.. Сто сорок! Сто шестьдесят, скорость принятия решения. Еще скорее! Я чувствую собой, всем телом, каждой клеточкой, как, подпрыгивая на  неровностях, бешено крутится носовое колесо, как трясутся проволочные кисточки разрядников на отведенных концах крыльев. Сто восемьдесят! Двести! Двигатели бушуют за спиной сплошным морем огня. Двести двадцать!
Скорость отрыва. Я принимаю на себя штурвал, мгновенно наливающийся живой, упругой силой. И кончается тряска, стихает грохот, уходит мелькание, испуганно проваливается вниз земля. Не сглаживая крутизны, я врезаюсь в облачность, один за другим пробиваю ее толстые, темные слои и вырываюсь на волю.
И нет больше ничего прежнего. И тучи остались далеко внизу. А со мной только солнце, невесомое парение на гребнях воздушных струй и лежащая впереди голубая, беспредельная бесконечность.
Солнце отражается в крахмальной облачной белизне, озорными зайчиками пляшет по кабине, сверкает на стеклах приборов, горячими пальцами гладит мое лицо.
Я открыл глаза – и зажмурился от ударившего света. Что за наваждение?! Или я сплю? Нет! Солнце и впрямь висело над перроном, над стоянками и всем портом, выглядывая в прогал межу быстро убегающими тучами – и жаркие лучи его радостно плескались в свежих, веселых лужах. Яростный ливень разрядил облака и прогнал туман.
Протянув руку, я отдраил форточку, и сразу в кабину ворвался веселый шум живого мира – звук заходящего самолета. Аэропорт открылся, ожил, снова воспрял свой радостной суетой. Жизнь продолжалась.
Передо мной мигала прежняя красная надпись, но она уже не мешала. Готов, готов, готов. К взлету, и к борьбе. За себя и за девятый цех, без которого я пропаду. И который, быть может, тоже пропадет без меня? И еще…
Почувствовав на себе внезапный, неизвестно откуда взявшийся взгляд. я обернулся – и увидел Лиду. Мокрая, с потемневшими от воды волосами, тихо стояла она за мной, прислонившись к закрытой двери кабины.
- Лида… как ты… Что ж ты так вымокла?
- Да вот, пока тебя нашла. Тут…
- Садись. Давай, китель снимай, пусть просохнет.
Она молчала.
- Полетать… хочешь ? – неожиданно для себя предложил я.
- Нет, спасибо! – Лида встрепенулась, отлепила от груди насквозь прозрачную блузку. – Искусство полетов на земле требует исключительного одиночества. А у меня регистрация через одиннадцать минут. Я тебя... Вот – тебе.
Она положила что-то на столик бортинженера. Потом посмотрела на меня долго и пронзительно. Я встретился с нею глазами и понял: она знает обо мне все. Почему я не могу быть с нею, и почему полюбил Женю; и многое другое, чему я и сам еще не знаю названия…
Я вздохнул.
Порывисто повернувшись, Лида молча вышла из каины. Каблучки ее глухо простучали по ковровой дорожке, потом мягко хлопнула дверь, прозвенела снаружи стремянка – и все затихло.
Я испытывал странное чувство. Во мне опять шевелилась неоплатная вина перед Лидой – и одновременно облегчение оттого, что она наконец все поняла, и теперь…
Да, кстати, она принесла ведь что-то, - вспомнил я.
Я протянул руку и взял со стола влажный конверт. Почерк не был знакомым. Обратного адреса не имелось; да и мой выглядел как-то странно:
«Город, аэропорт, 9-й цех, 81-му Глебу Сергеевичу…»
Что бы это значило? Я вертел конверт так и сяк, почему-то не решаясь открыть сразу – вдруг мне стало тревожно и радостно; я, кажется, догадался, но еще не смел поверить в эту, ошеломляющую счастьем, догадку.
Пальцы мои тряслись, пока я отрывал край и вынимал аккуратно сложенный вчетверо тетрадный лист.
Терпения уже не было; я сразу посмотрел в конец и прочитал последнюю строчку:
«…меня не забыли, то встречайте у трапа!
                                                              Женя»
Я бережно разгладил листок на колене и улыбнулся счастливой, дурацкой улыбкой.
К взлету – готов!
Встречайте у трапа… Женя.
1986 г.
© Виктор Улин 1993 г.



Авторское послесловие


 

«Как молоды мы были, как молоды мы были –
Как искренне любили, как верили в себя…»
Строчки из этой песни, которую я любил слушать еще студентом, могли бы служить эпиграфом к данной повести.
Первоначальный вариант ее текста был написан, если я не ошибаюсь, в 1986 году.
О себе я могу сказать так же, как признавался Глеб Постников:
В детстве я  был летчиком.
Да, сколько себя помню, я всегда хотел стать именно летчиком – и мне не позволило стать им плохое зрение. Но авиация всегда влекла меня к себе, поэтому в моем портфеле есть произведения, герои которых имеют небесные профессии.
В начале 80-х годов, завершая свое образование в Ленинграде, я занимался бальными танцами во Дворце культуры им. С.М. Кирова. И по счастливой случайности там познакомился с Вячеславом Ионовым, который работал в аэропорту «Пулково» авиатехником, Точнее, электриком перронной службы в цехе № 9, занятом обслуживанием самолетов «Ту-154» - основного Аэрофлотского воздушного корабля тех лет. Узнав о моей страсти к авиации, Слава (которому тогда было уже 40 лет, тогда как я лишь разменял свой третий десяток) помог мне осуществить давнюю мечту: познакомиться с самолетами изнутри. В те времена еще не существовало предельно жесткой пропускной системы, и я несколько раз приходил к нему на работу, лазал по самолетам, сидел за штурвалом и приводил в действие рулевые плоскости, залезал в крыльевой кессон, и так далее. Результатом этих походов стало желание написать произведение об авиатехниках – людях небесной профессии, которых пассажиры почти не замечают и уж точно о них не знают ничего подробного. А их труд – ежедневный, круглосуточный, не подчиняющийся никаким веяниям времени – заслуживал самого искреннего уважения.
Слава Ионов, которому я и посвятил эту повесть, внешне изображен как бригадир электриков Семеныч – читая те, давно написанные строки, я вижу его как сейчас: высокого, статного, черноволосого…
Все, о чем написано в повести: от не сравнимого ни с чем ощущения неба, лежащего над аэропортом, до расположения и цвета рукояток управления в кабине самолета «Ту-154» - было взято мною из реальных знаний и реального опыта.
Когда я читаю теперь свою старую повесть, мне порой кажется, что я и в самом деле когда-то – в прошлой жизни – был авиатехником, ходил с рацией на плече, ремонтировал самолеты и жил лишь сознанием того, что нахожусь у небесного порога.
В первоначальном варианте повесть была представлена тому же Славе Ионову (отмечу, что она даже обсуждалась среди работников настоящего 9-го цеха перронных регламентов аэропорта «Пулково»), который помог устранить мельчайшие неточности. Затем я немного исправил сюжет (в начале просто-таки идиллический в своей производственной лирике) и внес некоторый конфликт главного героя с  реалиями агрессивной перестройки и грядущими лживыми переменами. И в таком виде счел свое произведение завершенным.
А дальше…
Дальше началось – не побоюсь высоких слов! – мое триумфальное шествие с этой повестью. Точнее, именно с ней я вступил в литературу и всерьез  осознал себя писателем.
Она была напечатана (хотя и с сокращениями) в журнале «Гражданская авиация» - главном органе системы воздушных перевозок СССР. Причем когда я предоставил текст, сотрудники редакции отметили, что впервые видят художественное произведение, посвященное простым аиатехникам. И удивились, как такую технически грамотную вещь мог написать человек, к авиации отношения не имевший.
В 1989 году с этой повестью я стал участником последнего, IX Всесоюзного совещания молодых писателей СССР.
В том же 1989 году с этой же повестью я прошел творческий конкурс в Литинститут. Причем при завершении института в 1994 году мой руководитель, писатель Олег Павлович Смирнов хотел, чтобы я эту же повесть вывел и на диплом. Хотя, конечно, я поступил по-своему.
В 1993 году повесть стала основой моей первой книги «Запасной аэродром», вышедшей в издательстве «Китап».
Разумеется, в течение лет, прошедших после написания, текст повести был редактирован бессчетное количество раз. И теперь при наборе непосредственно с книжного текста (рукописный, то есть машинописный оригинал утрачен мною в житейских бурях) я ее уже практически не редактировал, оставил даже инфинитив и настоящее время глаголов - не приемлемые мною нынче, но органично вплетающиеся в стилистику этого энергичного, почти разговорного повествования в некоторых абзацах. Ограничился лишь мельчайшей смысловой правкой, поскольку при издании книги мне пришлось уже непосредственно в корректурах, перед сигнальным экземпляром сокращать текст «по живому» на 8 или 9 страниц, и теперь мне самому кое-где видны досадные провалы.
Если говорить о главном герое повести, то Глеб Постников – пожалуй, единственный мой главный герой, который является положительным на все сто процентов. Он добросовестно и даже увлеченно исполняет свой служебный долг, не пьянствует и не жульничает, проявляет рыцарское отношение к женщинам…Сегодня такой герой кажется надуманным и нереальным. Но в те годы я именно в образе Глеба видел перед собой идеал мужчины, к которому стремился сам. Лишь много позже, когда я окунулся в лишенную радостей жизнь и испытал на себе удары судьбы, мои герои сделались амбивалентными, если вообще не оказались на грани отрицательного образа. Но до сих пор я вижу перед собой этого самого, на удивление цельного Глеба и – не имея реальных друзей вообще – мечтаю, чтобы в другой жизни у меня был именно такой друг.
Сегодня повесть может вызвать усмешку у продвинутого молодого читателя. Но я рассчитываю не на него, а на людей моего поколения. Ведь в ней остался жить дух ушедшей Советской эпохи; там звучат привычные для своего времени обороты речи, возникают стандартные ассоциативные намеки во внутренних монологах героя. Взято абсолютно все, вплоть до неуказанных цитат из общенародно популярных анекдотов и кинофильмов (мои ровесники помнят, что само имя Глеб прочно ассоциировалось с репликами из сериала «Место встречи изменить нельзя»), которые составляли в те годы обычный культурный пласт среды обитания. И потому, набирая текст через 30 лет, я сохранил все эти детали. которые наполняют ее жизнью.
Разумеется, сегодня я вижу реальную жизнь совершенно иначе, нежели воспринимал ее Глеб Постников. Но это естественно, ведь я стал старше его на целую, очень несчастливую, жизнь. И заканчивая это послесловие, напомню, что  еще Александр Сергеевич Пушкин в своей статье «Александр Радищев», написанной в 1836 году – в пору наивысшей своей мудрости – писал:
«Время изменяет человека как в физическом, так и в духовном отношении.
<…>
Глупец один не изменяется, ибо время не приносит ему развития, а опыты для него не существуют.»
Sapienti sat.


Рецензии
Да-а.. есть, что вспомнить..
Удачи!

Риолетта Карпекина   11.11.2017 17:26     Заявить о нарушении
И не говорите.
Все то стоит перед глазами так живо, будто Я САМ был авиатехником.

Виктор Улин   11.11.2017 17:28   Заявить о нарушении
Очень хорошо передали всё.

Риолетта Карпекина   11.11.2017 17:36   Заявить о нарушении
Старался однако...

Виктор Улин   12.11.2017 10:49   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.