По черному в своей бездонной глубине бархату неба, по переливчатым складкам мокрого шелка с неровной россыпью трепещущих звезд, по пульсирующей темноте одной бескрайней ночи плывет позолоченное блюдо, обволакиваемое густым туманом вязкого бытия. Тысячи минут мира и сотни тысяч минут битв даруют его янтарным граням свои предсмертные поцелуи, срываясь с острого края истончившегося времени.
Блюдо потускнело от забытой нежности прикосновения чьих-то увядших рук. Оно поцарапано по-ребячески беззлобными, стихийными ударами рождающейся в страдании вечности. Потертое от столкновения с ослепляющим жаром воли к жизни в обескровленных сердцах умирающих звезд. Блюдо слабо мерцает в матовом свете тающего солнца, отражая своими потемневшими боками его прозрачные лучи, словно застывшие осколки расплескавшегося из граненого стакана тепла.
Одной точкой, размером с отпечаток холодного пальца, ненароком оставленный изнемогающим от бессмертия богом, блюдо касается панциря старой черепахи, из века в век плывущей во мгле своей слепоты и неведения. Безмолвие оставило на ее изрытом панцире борозды спокойствия, чужие ошибки испещрили его заветами мудрости, сандаловые грезы дурманящего будущего пришли на смену горьким как полынь воспоминаниям о тлеющем пепелище минувшего. Черепаха раздирает своими шершавыми лапами лоскуты времени, оставляя их неровные края угасать в гудении рвущихся нитей и не зная, что находится в золоченом блюде над ее мерно покачивающейся головой.
В том блюде беспокоится тревожными волнами жизнь, окидывая смятенным взглядом атласную гладь натянутого над ней полотна небесного купола, готового прорваться от неосторожного, жадного вдоха уставшего сказочника.
А. Шнитке - Безумие.