Окно с видом на океан

   1. Чукотка. 90-е годы. Трудяги-люди и вездеходы-трудяги в работе. Фото с вертолёта.
   2.Вот он лемминг, полярная чудо-мышка.

                      ОКНО  С  ВИДОМ  НА  ОКЕАН

                                рассказ
 
    Зойка проснулась от того, что койка под ней дрожала. В темноте комнаты услыхала за окном завывающий свист, хлесткие удары снега по стеклам — и поняла: «Южак». И даже обрадовалась. Вот он пришел, наконец, здесь на Чукотке - первый южак в её жизни. Уж сколько раз она про него слышала!.. И почему это у неё дома в Самаре говорят «метель», где-то называют  «пурга», на Алтае, в Сибири - «буран». А тут на Чукотке почему-то «южак». Вроде ласковое такое, теплое слово, как будто "южанин". А на самом деле это страшенный «южак», как старожилы рассказывают, – хоть он и дует с юга на север, но злой. Он и пурга, и метель, и буран, и вьюга - вместе взятые. И вот он наконец налетел, явился не запылился. И от этого худенькой Зойке под теплым большим одеялом стало даже как-то озорно, и весело. Всё же что-то новенькое, экзотическое. Будет о чём написать потом матери и подружкам в Самару, «на материк», как тут выражаются.
Стены одноэтажного барака-общежития, куда временно селили молодых и мало-семейных, дрожали, и весь дом трясло при порывах ветра, как в лихорадке. И всё гудело и содрогалось. И единственное в комнате окно с видом на океан до половины было бело,  плотно занесено снегом, а выше в тёмное стекло с острым шуршанием били белёсые звонкие струи. Но в комнате было пока тепло.  Будильник показывал семь, на смену ей к девяти. Зойка села довольная, натянула на плечи собственное, пуховое, атласное одеяло, которое купила с последней большой получки. Потрогала на голове бигуди — волосы, уже высохли, и прическа обещала быть красивой. Сюда на Чукотку Зойка прибыла осенью после курсов. Дома в Самаре мать радовалась, что она наконец кончила эти "финансовые" курсы и «обрела прочессию». Что наконец перестанет бегать с подружками по дискотекам. А вот деньги считать – это даже очень женское дело. А то, что вот я, вздыхала мать, плиточница-отделочница? Слёзы одни. Всегда в грязи, в растворе. Руки в трещинах, грубые как наждак. Смотреть страшно. Кто на такую польстится? А вот финансист, бухгалтер это уже что-то? Он везде король - хоть у нас, хоть на Чукотке. И вот нА тебе, как в воду глядела. Зойка её единственная туперь на Чукотке. Контракт подписала с фирмой за длинный рубль - "На королевство". Только пока что ни короля нет, ни королевства, а так, перекати-поле одно. Общага. А ведь сама, глупая, судьбу выбрала, рванула куда подальше, на край света, где романтики больше, да и рубль подлинней.
 
…В комнате пасмурно, пусто. Соседка Булкина ушла с вечера на подстанцию, на ночное дежурство. И вот нет её до сих пор. Небось пережидает непогоду в диспетчерской, или в подсобке сидит, а может даже  любезничает с инженером Мироновым. Она живо представила их вдвоём за казённым столом, друг против друга, с кружками горячего чёрного чая, почти чифира — и, расстроилась. Плюхнулась под одеяло, зарылась поглубже в теплое, мягкое. Это красное атласное одеяло они выбирали с Булкиной вместе, с получки, в местном «супермаркете». «Уж если покупать, так вещь, — назидательно говорила Булкина, уверенно шагая вдоль прилавков впереди Зойки. — Теперь хоть мерзнуть не будешь». У нее самой уже было такое, только зелёное. И еще у нее над койкой паслись по ковру рогатые лоси. А справа и слева висели современные фотки любимых актеров. Деревенская рязанская Булкина тоже была одинокой, но работала тут давно, (за длинным рублём приехала), и успела кой-чего накопить, прикупить к возвращению «на материк». «на большую землю». Конечно, такой доисторический коврик с оленями Зойке был ни к чему. Безвкусица. А вот бархатного с золотым кружевом платья и прикольных золотых босоножек, как у Булкиной, у нее пока не было. Вон её богатство от Кардена поблескивает в углу, на стене, на плечиках.  Даже сквозь марлю сияет «свадебным» отсветом. Зойка закрыла глаза — ей и глядеть не хотелось на это фирменное богатство. И вообще, когда Булкина его надевает на танцы,  на дискотеку, Зойка старается с ней не ходить. Рядом они совсем не монтируются. Булкина давно всем тут «своя в доску». К тому же она красавица. Видная. А Зойка что? Просто пигалица. И она это с горечью понимала. Пигалица что в Самаре, что тут на краю света. От себя не уйдёшь.
    А окно между тем прямо стонало от южака. И за ним ничего не было видно. Никакого тебе «чудного вида на океан», как она, приехав сюда, писала маме. За переборкой у соседей, перекрывая гул, гремело за стеной  радио, местная радиоточка: «...Повторяю, -тянула железным голосом дикторша, - ввиду большой скорости ветра движение пешеходов и транспорта, кроме специального, по улицам поселка категорически запрещается...»
А вчера вечером над поселком, над бело-синими торосами Ледовитого океана, которые красиво, даже как-то картинно возвышались вдали, стояла небывало тихая полярная ночь. И небо было в необычайных проколах звёзд. С работы Зойка бодро шагала по освещенной редкими фонарями Полярной улице. Вернее по дощатому длинному, как тротуар, кОробу, защищавшему проложенные внутри толстые трубы отопления. Вкапывать эти трубы в мерзлоту было нельзя (тут мерзлоту берегли) И коробА шли снаружи по всему поселку, по улочкам и проулкам, как высокие тротуары. Полярная улица  начиналась сразу за чугунными воротами электро-комбината, где  работала Зойка, и тянулась вдоль побережья. По одну сторону — медовые, как на елке, гирлянды света в оконцах домов, по другую —  могучий океан, замерзший до горизонта, весь в ледяных торсах, как в айсбергах. И этот необычайный вид океана в окне её общаги, был как лучшая из всех картин, какие только Зойка видела... Нет, всё же не зря она махнула сюда. И деньги подкопить можно, и красота!
 А вчера Зойка  весело шагала, загребая валенками легкий снег, и сочиняла подружке очередное письмо в Самару, которое напишет по своему китайскому Спартфону:
«А северное сияние тут, Вер, разноцветное. Прям Божий дар. Глядишь и аж сердце млеет. Так и колышется всё, так и виснет. То как сосульки, то зеленью всё заливает... Я два раза его уже видела. А вот белых медведей тут нет. Говорят, они всё больше на "Врангеля", у них там роддом. Говорят, они там порой даже к людям заходят. А тут нет, врать не буду. Сейчас пошлю тебе письмо, а ты чего не отвечаешь? Может, замуж там выскочила? За Витьку что ли? А тут насчет парней не очень-то.  Есть, конечно, кое-кто на золотых приисках в Валькумее, но туда далёко. и в поселке есть. Но не навалом, как мы раньше думали. И пьют тут так же как у нас. особо с получки. И шпаны много. «БичИ» называются. Ну и бывшие зеки есть. Это, конечно, не считая чукчей-оленеводов. Эти приезжают сюда на упряжках из яранг, из дальних стойбишь. На дискотеки. Погужеваться, на выходные. Тоже в ДК круто тусуются. Денежные. А кухлянки свои оленьи они снаружи бросают. Прямо на снег. Потому что от них в жарком зале жиром воняет… А за мной, Вер, гоняется тут один, не «бич», не чукча. Даже москвич. И худой
такой, голубоглазенький, Миронов фамилия. Он у нас инженером. И зарплата его полярная, «безразмерная». Уж я то знаю. В общем крутой. Длинный, дылда такой. В него тут все наши девки втрескались, А я о нём так даже и не думаю. Не хочу. Мне на него плевать…»
   На почте было жарко натоплено. По полу лужи от снега. Зойка купила конверт с картинкой, и с авиамаркой — других тут не продают, всё - авиа, авиа, не могут еще поезда по тундре ходить. И села писать письмо, поджав ноги, чтоб в луже валенки не промокли. Только вывела Самарский адрес, только разложила листок, как вдруг услышала: «Миронов!..Миронов!  Возьмите трубочку!.. Москва на линии!...Первая кабина!..Первая!»
Зойка усмехнулась. «Как будто тут вторая есть».
В пыжиковой лохматой ушанке, в дубленке он, длинный такой, быстро поднялся с лавки что в углу — видно, давно тут ждал, а Зойка  сразу его не заметила. И в два шага уже был в кабине. Захлопнул дверь, и Зойка видела, как за стеклом он, сняв шапку, низко-низко склонился к  телефону. «Аллё!.. Аллё!..»
 Тут кому надо стараются на материк с почты звонить, по старинке. Не с мобильников. Мобилы тут вообще с большой землёй почти не контачат. Гул-шум, треск один. Наверное потому, что помех много, тут близко и какие-то базы военные, и вышки, и аэродром. Из Певека, конечно. можно. Но туда по зимнику тоже ведь не наездишься, не налетаешься.
Писать подружке Зойка не стала, что-то сразу вдруг расхотелось. И хотя ей было жуть как интересно, с кем и о чем это ОН будет разговорить, она подавила это желание, и спрятав конверт, гордо и решительно, прямо по лужам, вышла из зала. А на улице, сразу окунулась в лютый мороз. Аж дыханье с досады перехватило. Он ведь и письма получал из своей Москвы, и телеграммы. Это было известно всем. И Булкиной тоже. А туда он то и дело посылки слал. Ко всем праздникам. То с красной икрой, которой тут в магазине полно, то с местной отборной рыбой — чавычой, то с кетой. И своей матери слал, и ещё там одной  какой-то… Да-да. Была у него там зазноба какая-то, поэтесса вроде. В общем  шибко грамотная «интеллигентка». Ничего, ничего — пусть, пусть. Этот Миронов её, Зойку, ещё узнает. Ещё оценит. Она не трусливый заяц какой-то. Она себя ещё тут покажет. Правда, как и где кассирша Зойка Кузькина себя тут покажет она не знала. Ну, разве что в день получки, когда инкассаторы деньги в мешках привозят на станцию, и на них тут вдруг кто-то нападёт! Вот тут-то смелая кассирша Зойка себя и покажет. Драться будет как лев…

За дверью в коридоре, где-то в самом его конце  зазвенело что-то - посыпались стекла. Кто-то пробежал мимо двери, раздались громкие тревожные голоса. Зойка поняла: окно выбило, — и натянула одеяло аж по горло. Ну  почему в жизни всё бывает так не справедливо? К одним сплошные удачи липнут, в них влюбляются, они замуж выходят, а у других все плохо? Почему, например, этот Миронов, начальник смены, с Булкиной всегда первым здоровается: «Здрасьте, - скажет. -  Светлана. Ну, как там у вас дела на углеподаче? — и скажет с такой сладкой улыбочкой. — Вагонеток хватает? Уголёк сыплем?» А та в ответ, тоже кокетливо так, с прищуром: «Сыпем, Олег Иванович! Сыпем... Опять загружаем и сыпем!» И что удивительно, ведь он даже знает имя её. А Зойку-кассиршу, всегда с маникюром, всегда с причёсочкой просто в упор не видит. Даже в столовой. А в  бухгалтерии в день получки, в зарешетченное окно просто даже не смотрит. Хоть она оттуда уж и так, и этак выглядывает, выглядывает, как из норки. И почему это всё-таки все вокруг зовут её, хоть и ласково, но всё-таки - Заяц да Заяц. А он небось и не знает, что есть на станции такая Кузькина.. Конечно, Зойка сама понимала - среди работниц внешне она совсем не видная. И даже мелкая, маленькая, как заяц. Не то что грудастая передовица Светка Булкина… Кстати, и бигуди эти крупные, импортные — тоже её... И зачем их Зойка только накручивает? Все зря, всё без толку. Миронов и на дискотеках-то не бывает. Культурный. Гнушается. 
 Она разом скинула одеяло, села. Стала резко выдергивать из волос бигуди. Нет, Зойка себе совершенно не нравилась… Но ведь главное в человеке что? - рассуждала она...- Душа! Душа главное..Даже Чехов говорил, в человеке всё должно быть прекрасно, и душа, и одежда, и мысли...Она книжки-то в школе читала... Только надо душу её, голубушку, разглядеть как следует. Увидеть, какая она у неё душа эта самая. Какая добрая и прекрасная... Не-ет. Надо, надо Зойке сделать что-то такое необыкновенное! Ну, что-то такое, чтобы все ахнули: «Вот-те-на-а, вот и Заяц. Вот вам и Ку-узькина!»..
Да и фамилия у Зойки какая-то несерьёзная - Кузькина. Добро бы  Кузина, так ведь нет же, Кузькина. Даже в школе смеялись - "Кузькина мать". А чего  смешного? Фамилия как фамилия. И её мать правда,– Кузькина. А  отцовскую она и знать не знает. Мать у неё одиночка. Но лучшей не надо. заботливая, любящая, старательница. А отца у них как и вовсе не было.
И чтобы Миронов поразился однажды: «Неужели это та самая, маленькая, из бухгалтерии? Позовите-ка ее ко мне, эту Кузькину».
 Сунув бигуди под подушку, она вздохнула — ясно ведь, никогда ей ничего такого не совершить. Щелкнула выключателем, света не было. Догадалась. Значит — где-то обрыв на линии. Значит, рудник частично встал и, конечно, сейчас аврал на станции. И, конечно, Миронов там, всем командует на аврале. Даже Светка Булкина там... А она, где она Зойка?.. Она тут в тепле всё тянет, разлёживается. Момент упускает. А ведь, кстати, сегодня зарплата...
Босиком Зойка пробежала до батареи, сунула ноги в теплые валенки. Ага, отопление, слава Богу, работает, значит, не все уж так плохо. С Мироновым не пропадешь...
А за стеной по радио все повторяли: «...Скорость ветра достигает сорока пяти метров в секунду, в порывах до пятидесяти. Движение по улицам кроме спец-транспорта запрещено. Повторяю…» Спецтранспорт это значит гусеничные тягачи-вездеходы. Как их тут называют - «АТээСки».  Артиллерийский Тягач Средний.
На столе в сковородке лежали котлеты. Это вчера Булкина жарила к ужину. И жили, и питались они в складчину. А вообще-то хозяйство вела Светка - рязанская, деревенская.  Хозяйка она была классная. Такая  и дерево посадит, и дом построит, и запросто  сына родит. Только пока вот не получалось. Бывало скажет: «Ладно, Заяц, иди, гуляй, я сама тут управлюсь. А то опять все сожжешь-пересолишь… Вот замуж выйдешь, как мужа будешь кормить? И о чем только думаешь?» А вот о чем она думала, Зойка знала только сама.
   В длинном общем коридоре было темно. И газом воняло. На тумбочках, что у каждой двери, горели уютные керогазы. На большой земле про эти древние  керогазы  давно забыли, а тут они в дефиците. В «супермаркете» нарасхват, как и настольные лампы «шахтерские». Поскольку бывают  перебои со светом. Но особая ценность – это к ним стеклянные, сменные пузыри. Они часто лопаются, потому и бесценны.
 Зойка тоже вынесла сковородку. Огляделась. Крикнула звонко: "- Всем общий привет!" - потом шутливо, как по радио начиналась когда-то "зарядка":
— «С добрым утром, товарищи! Встаньте прямо! Руки по швам!»
— Ну, ты, Заяц, даешь,  — не поняла юмора соседка Катя. — Какое ж доброе? — на руках у нее хныкал Петька-малыш. — Свету нет, воды нет, хлебом не запаслись. Паразиты-синоптики только очухались, — на соседней тумбочке она размешивала что-то в кастрюльке. — Южак, он, может, сутки, а то и все трое дуть. В том году вон крышу с пекарни снесло. В порту подъемный кран опрокинуло. Разворотило всё.
  В конце коридора что-то гремело, стучал молоток. Это соседки забивали окно большим листом фанеры. Мужиков вообще не было видно.
— На аврале все. Вездеход приходил, АТСка. Увёз всех, — пояснила Катя. — Проспала ты всё, девушка. Проморгала.
Зойка поджала губы:
— А между прочим, на работу мне к девяти. День зарплаты сегодня. Не могу же я весь коллектив без денег оставить
Та усмехнулась:
— Какая работа! Обалдела, ты что ли?.. Южак шандарахнул, а она «на работу». Сиди уж. Всё равно прогула не влепят. «Стихийное бедствие» это тебе не шутка.
В полутьме коридора гремели и бились о раму края фанеры. На столах в керогазах дрожали, колыхались язычки пламени. Тени тревожно метались по стенам. Зойка подхватила табурет и тоже двинулась помогать.
 — Да уйти ты, ради Христа! — закричали ей женщины. –Тебе рожать ещё! - Стоя в валенках на столе, две из них спинами подпирали гудящий фанерный лист. — Вот как щас стебанет, как зашибет, и полетим все вверх тормашками!.. Давай, Мотя, давай!.. Колоти  живей! Сил нет держать!
Снег из щелей задувал им в головы, трепал взлохмаченные прически, наметал в коридор.
 Но Зойка, стараясь перекричать всех, опять громко, с гордостью объявила:
— А мне к девяти на работу! Сегодня у вас, господа, получка. 
Но ей никто не ответил, её даже не слушали.
Потом она сняла сковородку с едой. Как бы невзначай, сказала Кате:
— Пойду собираться. Мне к девяти.
 Та колдовала над  кастрюлей:
— Ты что,  в своем ли уме? Сиди уж. Без тебя обойдутся.
Зойка вспыхнула:
— Почему это без меня? Что я лох какой, что бы прогуливать. У меня смена.
У Кати заплакал ребенок. Бросив ложку, та стала качать его:
— Господи, да кому ты нужна там? На аврале здоровые мужики вкалывают. Как наш папка! Правда, Петечка? Как наш папка?
В полумраке комнаты Зойка быстро одевалась. Кому нужна, кому нужна?.. А если каждый так «косить» будет?..- она надевала на себя самое теплое.
Сперва обмоталась маминым вязаным платком, что привезла из Самары. Натянула кофты — свою и Булкиной, потом пальто, потом меховую ушанку завязала под подбородок. Но главное - достала с полки защитные мотоочки. Они там валялись всю зиму без дела. Это один кавалер Светкин оставил. Как-то Зойка полезла наверх и помахала ими: «Что? Может, мы с тобой к весне и на мотоцикл скинемся?» Булкина подняла от книжки голову: «Положи, Заяц, положи. Тебе все шуточки. А вот налетит южак, тогда узнаешь». И вот он налетел с Божьей помощью. Тут как тут. Как говорится, проверка на вшивость.
Зойка надела очки поверх ушанки. Заглянула в зеркало. А чо? Вполне прикольно. Жаль, конечно, прическу помяла, но на работе исправлю. А вот очки - очень круто. Прямо как космонавт на старте. Вот прямо так в очках она и явится в бухгалтерию. Скажет всем: «Салют, девоньки!..» А в переходе, встретив Миронова, на него даже не взглянет.
В коридоре она важно прошагала мимо Кати, мимо дверей, столов, керосинок, к входной обитой войлоком двери. С трудом скинула тугой звонкий крючок, торкнулась. Дверь не поддалась. Завалило. Торкнулась ещё и ещё. Снаружи видно, очень уж замело. Катя даже не поняла сразу, что это Зойка удумала. Но кто-то из темноты коридора крикнул:
— Ты что это, девка, с ума, сошла?!.
И Катя бросилась следом,  с ребенком на руках:
— Ты что, Заяц? Опомнись! Вернись! В океан унесет! В торосы! — одной рукой схватив, потянула ее за рукав. — И не найдут! В том году у нас мальчика унесло…
Но Зойка уже завелась. Только одно твердила мысленно: «Ну и пусть, ну и пусть!»
Наконец всем телом  навалилась на дверь и всё же частично её приоткрыла. И в тот же миг неожиданно попала в гудящую снежную мглу. Тотчас захлебнулась. Тотчас оглохла. Ослепла. Вихрь сбил ее с ног и понес куда-то.

— На пятом котле, Крицкий! Крицкий! Подойди к телефону! — кричал в трубку Миронов. — Следи за напряжением... На седьмом котле!.. Харченко! Как у тебя, Борис?
В диспетчерской в комнате дежурного инженера полно народу: начальники смен, цехов, дежурные и не дежурные техники. И просто работяги, чернорабочие. Приходят, уходят.  И ведь из разных смен. Воистину, движуха. Как на войне. …И это вот про них там в центре «господа либералы» порой  смеют вякать – мол, это «сор земли». Да Миронов  рявкнул бы им сейчас в их козью морду « Да, не сор это, «господа лощёные», а соль это! Соль земли…» Ах, как всё же Миронов полюбил тут этот рабочий люд.  Одних уже знал хорошо, к другим привык. Мог положиться. Иных вообще видел впервые..Но на аврале-то как на штурме, вот они, все вместе, все в ряд .

          А телефоны звонят. На щитах дрожат стрелки приборов. На Чукотке южак! Первый аврал в его жизни. И как нарочно, когда директор на совещании в Магадане. Когда седьмой котел не в порядке. И сразу — обрыв на линии. На линии "золотого" рУдника Валькумей. И все глаза — на него, на главного инженера. Что скажет Миронов?
— Олег Иванович, — слышит он голос Харченко. — На седьмом короткое замыкание!
— Отключайтесь! Немедленно отключайтесь! — Олег встал, худой, высокий, в черной кожаной, еще студенческой куртке. С коротковатыми рукавами. Вечно ему рукава были коротки. Мама, уже класса с пятого, на школьных формах всё рукава ему «отпускала».
Он прошелся от пульта к окну. Снаружи — беспросветная серая мгла. Двойные стекла гудят, вот-вот готовые лопнуть. И это еще с подветренной стороны. А что на ветру, на другой стороне? В бухгалтерии, в кадрах? Впрочем, сегодня там быть никого не должно. Никого. Он дал команду. И все окна велел забить...
       Вчера он с почты звонил Лоре в Москву. Два раза звонил. Волновался. Её всё не было. Не было. Наверно опять сидит с кем-то за столиком в своём ЦДЛ, в Доме Литераторов? Вполне возможно. И в красивых пальчиках на отлёте красивая сигаретка… Часы у них,  Чукотка-Москва,  не совпадают. Время категорически не совпадает. Разница - двенадцать часовых поясов. Не шутка. Потом он звонил маме. Мама, конечно,  была дома.
 - Лёлик! Боже мой, это ты, Лёлик?!- радостно кричала она там, в их уютной квартире, в далёкой теплой Москве. - Как ты, родной? Почему не пишешь? От тебя уже месяц ни строчки. Я вся извелась, изволновалась..
  Вот уже двадцать пять лет она всё зовет его Лёликом. Словно малыша в детстве. В институте это стало его раздражать. Стеснялся подружек, сокурсников. Но с годами  вроде привык. Потом даже стало нравиться. По-домашнему как-то, тепло, ласково.
— Мне тут комнату дали, ма, - в ответ кричал он.- В хорошем доме. Второй этаж. Отличную комнату, как специалисту, двадцать пять метров. И кухня отдельная. Представляешь? Окно — прямо в океан смотрит. Уже шторки повесил. Живи — не хочу...
  Сказал, и вдруг мелькнуло, подумалось. А ведь у каждого тут своё окно и у каждого со своим видом на океан. 
  Она помолчала…- Я за тебя рада, конечно, Лёлик. Рада. Но как ты там без меня? Надеюсь, овсянку варишь? У вас там есть овсянка?
     - Ма, у нас в супермаркете всё тут есть. До новой навигации хватит.
      - Но я надеюсь, ты глупостей там не наделаешь? И не застрянешь там навсегда?
 Он улыбнулся. Ах, мама-мамочка. Она до сих пор боится, что он тут, на Чукотке, встретит кого-то  и непременно женится. Женится и останется навсегда. Ещё и дети пойдут. И попадется ему, конечно, «совсем не то, ну совсем "не то». А точнее - «совсем не та»
— Нет, мама, нет. У меня всё  о-кей. Всё в порядке. Скажи, а деньги ты получила?
 -  Получила. Но я их не трачу, Лёлик. Пусть тебя  дожидаются. А у меня и пенсия, и в библиотеке я на пол-ставки.
 - Мам, скажи, а Лора тебе не звонила?
- Звонила. - голос мамы опять потеплел,- В субботу звонила. Она посылку твою получила, благодарит, сказала — рыба прекрасная. Даже каких-то друзей-поэтов своих угощала. Дома у них все нормально. Сына они к логопеду устроили. А Лора сейчас вся в бегах. Книжку сдаёт в издательство. А муж её опять едет в командировку. На симпозиум. Кажется, в Венгрию. Вообще твоя Лора умница, не забывает меня. Я рада, Лёлик, что у тебя такие друзья. Преданные, внимательные... А ты там не мёрзнешь, сынок? Я всё время  слежу по "Новостям" за вашей погодой. А недавно купила тебе синий мохер, шерсть прекрасная, семь мотков, как раз к твоим голубым глазкам. Буду тебе свитер вязать. Рисунок уже подобрала.  Домашнее, оно ведь к телу всегда теплей, ласковей..
  А он думал: «Значит, у них в семье как всегда всё о-кей? Значит, Лора опять мужу ничего не сказала? И он спокойно едет в командировку?.. И значит, друзья-поэты и поклонники, в доме не переводятся? И сына устроила к логопеду?..- он вздохнул. - Что ж, к логопеду, так к логопеду.
   …В диспетчерскую входили и выходили сотрудники. Воистину вокруг была сплошная  "движуха" . Из турбинного зала доносился гул генераторов. Вот ввалились слесари-ремонтники. Виктор Аксенов – мастер опытный и с ним юный Юрочка. Все мокрые, красные, с лиц течет. Полушубков не могут снять — пальцы сразу не гнутся, окостенели.
— Аксёнов хрипло пыхтит:
- Шурфовщиков привезли на смену, От вездехода до двери еле добрались. Меня об лестницу так шебануло, мозги чуть не вышибло. Хорошо, шапка толстая…А чай-то у вас хоть горяченький есть?
А Юра смеется:
— В штабе по борьбе со стихией были. Во где делов-то! В порту «Ганса» опять в океан швырнуло. Один «хвост» торчит. Не шутка — портальный кран.
Миша-диспетчер уже наливал им в кружки дымящийся черный чай.
Миронов не мог смотреть на них. Но всё же пришлось сказать неприятное:
— Вы вот что, братцы,  особо-то тут не разваливайтесь. И не раздевайтесь пока. Людей не хватает, — и отвернулся к распределительному щиту, чтобы не видеть их укоряющих взглядов. — Вон возьмите ещё Ковалёва и вместе быстро к озеру. Насосы проверить. И трубы чтоб не промерзли, — добавил строго. — И без монтажных поясов чтоб никуда ни на шаг. Понятно? Ни на  шаг.
И снова звонок. Трубку Миша взял. Выслушав, доложил этак бодренько:
— Олег Иванович! На линии Валькумей обрыв устранен, — он давно обожал своего инженера, чуть ли не в рот ему смотрел, даже куртку в Певеке купил такую же черную кожаную. — Что дальше, Олег Иванович?..

«Валькумей…Валькумей» — правда, слово красивое? — писал он летом Лоре в Москву. — По чукотски  значит «гора ветров». Это не так далеко от нас. Впрочем, тут сто верст не крюк. Но ветров сейчас нет. Сопки сплошь в цветах утопают. Любая Голландия отдыхает. А солнце стоит сутками напролет. Живу в бесконечном солнечном дне. Даже спать стыдно ложиться. А мысли, Лора,  мысли все — о тебе. О нас. О чём мечтали. ..Уверен, тебе всё тут понравится…Так что  жду вас с Егоркой в августе, как и решали. А его тут ждет сюрприз. Я поймал ему лемминга. Пушистую такую полярную мышку. Ими песцы кормятся. Сейчас он серенький. Но к зиме будет как снег. Сперва я поселил его в коробку от обуви. Но он сразу прогрыз дыру и срочно пришлось его переселять. Теперь живет в старом чайнике. Так что видишь, хозяйство мое прибавилось. И с продуктами тут как на Тверской. В новигацию морем большой завоз был… И детский сад есть и школа с английским. А главное, знаешь что?. Нам могут не комнату, а даже квартиру дать. Семейным квартиры дают. Я даже выберу -  с окном в океан… Представляешь, Лорка! – он помедлил, -  А мы ведь будем семейными?.. И я тебе обещаю, всё у нас будет отлично…_ засмеялся.- Представь, тут даже духи французские. Настоящие, не польские…»

     Но о главном подарке, о Главном сюрпризе… он ей пока не сказал. И этому подарку далеко было до всяких там тортов свадебных и колец, букетов и бус. А сказать очень хотелось -  прямо язык чесался. Но стерпел, сберег  на светлое будущее.
    А подарок, и правда, был на редкость необычайный. Можно сказать даже царский…

   Этой весной, когда уже солнце не заходило,  они с бригадой отправились в стойбища в сторонц Валькумея, двумя гусеничными вездеходами. Доставляли бочки с солярой, продукты, посуду, даже ящик «Шампанского» (крепкое запрещалось, хотя чукчи до него ох как охочи). И ещё местный медик был с ними обожаемый Яков Ароныч. Он , чуть не вечный тут житель (и акушер, и педиатр, и хирург, и косметолог)  должен был по ярангам всей чукотской доинтернатовской детворе прививки сделать – «манту» там разные, «перке» и прочее. И вот когда яранги – треуголки их домов с дымками в небо – уже замаячили на горизонте, Миронов вдруг резко крикнул водителю: «Стой!..Говорю же – стой!..» Тот сразу рванул  тормоз, отчего Олег аж сам подскочил на сиденьи.  Посидел молча в наступившей вдруг тишине. И распахнул наконец железную дверь.
   Впереди, прямо на их пути, меж торосов темнело что-то кривое, странное,  примерно на метр  торчащее из земли в небо. Дерево не дерево, ствол не ствол, Да и откуда  тут во льдах на берегу океана дереву было взяться?  Миронов в меховых торбазах соскочил с гусениц прямо в снег и двинул вперёд. А подойдя к обрубку, наклонился и… замер в недоумении. Нет, не может быть – мелькнуло в голове. Нет.нет. увидеть такое он никак не ожидал, не мог.. Это было немыслимо, нереально. Стянув рукавицы,  осторожно провёл ладонью по твердой как камень, но шершавой, с зазубринами светло коричневатой местами желтой поверхности. Провел раз, другой. И ещё, и ещё раз. Потом, повернувшись к машинам темнеющим поодаль, помахал мужикам рукой. Сюда, мол, идите, сюда, дело есть.
   А дело действительно было. И необычное. Ошеломлённый Миронов, опять коснулся   теплой ладонью  этого твердого, каменно-холодного и толсто-округлого штыря, с зазубринами. Но как ни странно ощутил как бы нечто живое, словно  ожившую, торчащую из-под спуда льдов  костяную плоть. Даже глыбу плоти, пробившуюся на поверхность сквозь  глыбу вечности. И, как понял Миронов,  называлась она эта самая бесценная плоть, эта глыба вечности очень просто, и даже до обидного банально – бивень!  Бовень мамонта!.. Да-да. Очень просто. Бивень доисторического тысячелетнего мамонта, из которого в Чукотском Анадыре ювелиры (наряду с дешевыми моржовыми клыками) до сих пор помаленьку режут в мастерсках на продажу дорогущие  костяные безделки для иностранцев!
    А ведь этот мамонт, возможно последний «из Магикан», который царствовал тут, жил именно здесь. В их краях. И это была его родина. Это была их общая с Мироновым родина. И он осторожно ступал по ней большими, поросшими шерстью ногами. Вот по этой  самой тропе, и легко и гордо нёс почти над самой  землёй свои неподъёмно-округлые  могучие  бивни . Именно здесь  он бережно рвал хоботом ягель и убогую здешнюю поросль. Но…однажды…Однажды погиб!  И убитый,  в бессильи упал, тяжело и мучительно завалясь в яму, и воздев в безцветное небо свои желто-круглые царственные бивни... Бивни - могуче-прекрасные, но теперь ему уже не нужные. Он ещё и ещё раз  пытался  подняться, Даже пытался трубить. Призывно как прежде трубить  Но слабел и  только хрипел и хрипел .. И всё глуше, и глуше. Всё тише и тише…А потом, вздрогнув всем телом последний раз,  замер. Немой, бездыханной. И большое-большое, сильное сердце его остановилось. А темная туша  ещё долго-долго лежала глыбой. Не остывала, и  медленно возвращала пространству ещё недавно такое живое-живое  тепло. А под его кожаным, полузакрытым, с ресницами веком, в темном, застывшем зрачке всё тускнело и стыло, и навсегда умирало полярное солнце.
   … И вот тогда, прогоняя вокруг хищную мелкую  мразь, к Нему медленно подошла,..Да-да, медленно, задумчиво подошла, верней ПОДСТУПИЛА - Сама Великая Вечность, И склонившись над ним,  великодушно решила  скрыть от глумлений, в тысячелетиях лютого холода  это достойное, могуче-прекрасное тело. Скрыть под снегом, и подо льдом. Скрыть в земле и под землёй, и даже в  бесконечности самого Времени. Скрыть от всех. Навсегда. 
       … Когда мироновские развесёлые,  хлопотливые  работяги, повесили было на плечо своему инженеру его крутую находку, круглую, как здоровенный желтый  кривой хулохуп.  (с большими трудами выкопанную и под конец даже вырванную тягачом из мерзлоты, и наспех очищенную),  – Миронов от тяжести аж крякнув осел, и согнулся. Еле устоял на ногах. И к машинам, в кузов бивень тоже несли вчетвером. А когда через день тягачи наконец вернулись в посёлок  с чукотских стойбищ, ребята тоже сообща и шумно волокли эту чудо-находку в квартиру Миронова. И положили этого «новосела», как и велел Олег Иваныч, в кухне на белый кафель нового квадратного пола.
И бивень  вписался в это малое человеческое пространство так красиво, даже классически, как итальянская «квадратура круга». Он так хорошо улегся от плинтуса до плинтуса. И от окна до плиты. словно обрел наконец для себя родное обетованное место. «И уважать себя заставил». Поскольку теперь хозяину, чтобы войти и что-то сварить на плите, приходилось дважды бережно переступать через него, а порой, склоняясь, даже по-братски поглаживать твердую немыслимо древнюю плоть, которая, казалось, была дороже его собственной. И внутри в центре этого круга  Олег становился  как бы своим, Становился частью и продолжением его древней истории. Словно это живое кольцо  обнимало,  принимало человека в свои тысячелетние объятья.       
      

…А южак между тем бушевал над поселком в полную силу.. Миронов  подошел к микрофону, сосредоточенно-тихо заговорил по внутренней связи:
— Внимание на рабочих местах!.. Включаем рудник Валькумей.
- и его низкий, спокойно-уверенный голос усиленный техникой,  загремел, понесся по всем залам станции: «Включаем рудник Валькумей!..Валькумей!.. Через второй трансформатор!.. Внимание на рабочих местах!..»

Ни боли, ни жгучего ветра Зойка не чувствовала. Она, как кошка, вцепилась пальцами во что-то твердое и держалась. Кажется, это были доски короба, обшивка труб отопления. При сильных порывах доски гнулись, пружинили, готовые оторваться под тяжестью человека. Но Зойка держалась. Мелькнула мысль и про смарт-фон. Мелькнула и тут же погасла, поскольку его давно уже при ней не было. Она уперлась ногами в снежный заструг и даже пыталась медленно поворачиваться к ветру спиной.  Под мото-очками было мокрО, снег почти забил стекла внутри, и снаружи. И в этом снежном месиве она с трудом разглядела лишь тонкие столбики над сугробом. Кажется, это были перила возле "Сбербанка". Сколько же ее пронесло от дома? Но главное, что в сторону комбината. Лишь бы не мимо... Лишь бы не в океан...
И вдруг сквозь свист ветра Зойка отчётливо расслышала стук мотора. Сразу мелькнуло - вездеход!.. Или трактор!.. Ритмичный стук нарастал, приближался. И вот сквозь снежную круговерть и мглу пробился желтоватый свет фар. Проступило пятно тягача. Он был уже совсем близко. Где-то рядом. Совсем рядом лязгали его гусеницы.
— Эй!.. Эй!.. — но изо рта звука не раздалось, она захлебнулась ветром.
Тягач надвигался темной стеной.
— Эй!.. Эй!.. — опять заорала она что было сил.
Но стена проходила мимо. «Не заметят ведь... Не заметят!..» И, оторвав одну руку от досок, она отчаянно замахала ею над головой.
— Я здесь!.. Эй!.. — снег хлестнул в лицо. Сорвал очки. Она зажмурилась. А шум мотора уже стихал, уходил дальше. И скоро совсем умолк. Будто уши забило ватой. Но не ватой, а снегом…Что же делать? Что делать?.. Как глупо всё вышло. Глупо...Говорила же Катя, в прошлом году мальчика унесло в океан. Теперь вот ее... И мама дома плакала, зачем меня одну оставляешь? Чего ты не видела там на краю света? У нас тоже можно хорошо подработать. Вот я же на двух работах – и ничего…

В диспетчерской — как на капитанском мостике в шторм, в бурю. У распределительного щита — вахтенные. У пульта кто-то дает команды. Принимаются сведения. Длинный Миронов, на голову выше всех, как капитан, спокойно так, по хозяйски вышагивает меж столами и аппаратами.
— Вы бы хоть чаю глотнули, Олег Иванович. — диспетчер Миша вытащил из ведёрного чайника кипятильник. — Вот заварочка свежая, считай — чифирОк. На один чайник как раз две пачки хватает.
Миронов не слышит. Смотрит, как мигают разноцветные огоньки пультов:
— ВольнОв!.. Почему кислород завышен?.. Проверь давление...
Пришли ремонтники с трансформаторов. Звеня монтажными поясами, сели на лавки. Никак не отдышаться. Снег на них таял. Стекал лужицей на пол.
— В том году тоже дуло. — Миша заботливо разливал чай по кружкам, поглядывая на главного. — Правда, потише. Метров тридцать в секунду, не больше. Ворота наши чугунные в океан унесло. Завхоз все плакал об них. Классные были ворота, кованые, красивые...
По связи опять загремело:
— Диспетчер! Диспетчер!.. На седьмом замыкание ликвидировал... Даешь разрешение на включение?
Миша кинулся было ответить. Но Миронов скомандовал сам:
— Включайтесь. Следите за охлаждающими насосами. — Он подсел к столу, полистал дежурный журнал. Почувствовал, что устал. Страшно устал. Раньше такого не было, это, наверно, от курения. И правда, не стоит так много курить. Мама всегда ругала его. Лора тоже ругала. Она табачного дыма вообще не терпела. Особенно, когда он оставался у нее ночевать.  «Олег, милый, — ласково просила она. — Не кури хотя бы с утра. На голодный желудок. Или иди к лифту. Впрочем, соседи на меня и так уже косятся…Иди, иди. А я пока гренки поджарю». В легком, светлом халатике, волосы рассыпаны по плечам, она была, такая родная, такая чудесная, теплая, Она привычно распахивала настежь двери балкона и шла ставить кофе на кухню..
Когда-то в первый раз он увидел ее на сцене в ЦДЛ – в Доме Литераторов. Тогда на их «сборный» студенческий вечер, кажется, это был старый Новый год, прибыл шумный оркестр, гитары, певцы-солисты. Был оплачен даже какой-то балет типа «Тодес». Пришли и поэты со своими стихами — столичные "знаменитости". Вобщем, народу набилось — жуть. К концу вечера от шума, от бешеных ритмов и децибелов в зале было не продохнуть. И Миронову это все в конце концов стало неинтересно. Он думал уже уйти. Но вдруг зал притих: на сцену вышла ОНА. Поэтесса. Стройная, в черном платье, русый пучок на затылке, и стала тихо, тихо и медленно читать свои стихи. Нет, стихи она даже не читала, она скорее их  пела. И голосок был красивый, музыкальный такой, проникновенный:

Весна. Бормочет обалдело
Всю ночь ручей, под звонкий всхлип
В последний раз обледенелых
Тонкоголосых, стройных лип...

«Почему тонкоголосых? И почему-то обледенелых? И почему в последний раз? И вообще, что это за всхлип такой?» — он, ироничный и даже циничный  дипломник в джинсах и кожаной куртке, сидел в зале, нога на ногу, среди притихших  сокурсников, и снисходительно слушал. Стихи были явно слабые, это он понял сразу, как говорится — женские. Но она все читала, читала, вернее, заворожено пела и пела. И так бережно выдыхала каждое своё слово, как драгоценность, что он невольно стал  вслушиваться. А может, не так уж это и плохо «Звонкий всхлип»? А главное, стал наблюдать за ней. Порой она даже картинно привставала на цыпочки. Красиво так заводила за спину руки, по-детски  переступала на каблучках. И ножки были тоже - вполне "ничего себе". И мало-помалу она ему стала даже нравиться. И, как ни странно, он стал постепенно принимать всё всерьёз. И её саму, и даже эти её стихи. Не каждой же, в конце концов, рождается Ахматовой. Или Ахмадулиной. Хотя последняя ему совсем не нравилась какой-то фальшивостью и жеманством…А Лора всё пела:

Хочу, чтоб вечно было лето,
И плыли радугою блики.
Сиреневым осколком света,
Голубизною голубики...

Да. Он принял её всерьез, и потом всегда всё, что касалось ее, что  связано было с ней, с её именем, с её «голубикой» и «всхлипами» принимал всерьез. Всем трепетом сердца…Ах, как же всё-таки она его зацепила! Как взяла в свои нежные, цепкие ручки. Взяла так, что все другие его многочисленные подружки разом исчезли, растаяли. Как и не было.
 На том вечере состоялась их первая встреча. В творческом буфете, в подвале ЦДЛ. За чашкой кофе, среди общего шума, трёпа и гама… Тогда у нее уже сын был Егор и муж-инженер.

Миша-диспетчер подал Миронову трубку:
— Олег Иванович! — а в глазах такое сочувствие. — На вас же лица нет. Ехали бы домой. Вы же тут с ночи...
В трубке гудело, но сквозь шум Миронов расслышал:
— Это Булкина!.. Света Булкина говорит. С углеподачи! У нас вагонетки для вывоза шлака в отвал бросило. Прямо с грузом. Бункер переполняется!..
Он поднялся:
— Это какой агрегат? Пятый?.. Я сейчас сам к вам приду... — и Мише очень спокойно так: — Останови пятый котел. Приготовься к пуску шестого. И насчёт транспорта синоптикам позвони срочно. И в гараж позвони, чтоб вездеходы прислали. Людей менять надо.
Миша развел руками:
— Да нету ни одного, Олег Иванович. Нету... Все наши — на линии. Вон хоть мастеров спросите.
Миронов нахмурился:
— Всё равно проси. Ищи где хочешь… У геологов, у летчиков, у спасателей, но чтоб транспорт был! Надо в первую очередь женщин  менять на вахтах, ясно? — и, сунув в карман сигареты, пошел к двери. Уже выходя за спиной услыхал:
— А ничего у нас главный, а? Покруче даже директора будет...


  Зойка пыталась пошевелиться. Подняться с колен. Тело не слушалось. Словно закаменело. Медленно, очень медленно она перебрала руками по твёрдым, обледенелым  доскам. Пальцы от холода окоченели так, что боли уже не чувствовали. Очки давно унесло, на щеках волосы слиплись в снежном месиве. Валенки тоже туго забиты снегом. А южак всё толкает, толкает ее, зло отрывает от кОроба. Но отпустить рук было нельзя. Это она понимала.. Почему-то вспомнила детскую сказку. Оторви лепесток у цветка  и любое желанье сбудется. Вот если б сейчас ей дали такой семицветик! Чего бы она захотела? Наверно очутиться у родного барака. У самых дверей. Или же нет. Всё равно её их не  открыть. Лучше уж сразу к маме в Самару, на теплую кухню, где цветут мамины кактусы на   подоконнике. И вкусно пахнет супом. А мама гремит тарелками и всё назидает и назидает: «Я же, доча, тебе говорила. Зачем рваться куда-то? Бухгалтеры и тут нужны. А Чукотка это же край света...»  Нет. Уж лучше попасть сразу на станцию. К себе в бухгалтерию. И там в вестибюле встретить  удивленно шагающего Миронова. И тут Зойка ему чинно так с ухмылочкой: «Вот... на работу иду. Сегодня ж получка.Да и вообще  не люблю опаздывать...»
    Сквозь снежный вихрь Зойка неожиданно увидела, как мимо нее, по дороге, подскакивая как мяч, с ребра на ребро, пронеслась железная бочка. Потом, не касаясь земли, словно спичечные коробки, пролетели какие-то ящики — один, другой, третий. Она догадалась: «Забор…На складАх забор снесло... А как же на станции?.. Там с утра новая смена, и её  Булкина аж с ночи там. И девочки в бухгалтерии ждут инкассаторов».. Зойка задыхалась, захлебывалась ветром... И Миронов тоже  там, покуривает себе в тепле. И не знает... никто ведь не знает, что она тут рядом  замерзает, что ее почти уже нет. Что стоит ей только отпустить бесчувственные руки... И тут в глаза ей с новой силой хлестнуло. Всё. Всё. Держаться уже не было сил. Она от страха, как в детстве,  зажмурилась и… разжала пальцы.

 В просторном турбинном зале плыл ровный, спокойный гул. Миронов устало шагал по бело-красному, в шашечку, кафелю пола, и этот мощный горячий гул словно усыплял его. Он и раньше любил этот чистый огромный зал, и этот ровный рабочий гул слушал как музыку. Для него этот зал был как сердце, сердце всей станции. Порой он даже чувствовал его биение, как свое собственное. От работы турбин сам воздух здесь был в напряжении. Пол подрагивал под подошвами. И сейчас по этому полу мягко ступали его ботинки. Эти ботинки ему прислала мама посылкой, чешские, на меху. Его сорок пятый размер всегда было трудно найти. И его любимая хлопотунья-мама, вся в вечном поиске, после работы в  районной библиотеке устремлялась куда-то. «Всё для Лёлика, Лёки». И всё придумывала, чем бы еще одарить любимого сына. Даже теперь, когда он немыслимо далеко, на каком-то самом последнем мередиане.
  У седьмого генератора Миронов остановился, прислушался. Недавно один институтский товарищ Алик Мефтохудинов пригласил его работать к себе в Заполярье. На атомную станцию. С большим окладом. «Чего ты там в дыре своей  глохнешь? Это ж каменный век!» Но он отказался. Миронов прижал ладони к обшивке седьмой турбины, постоял так. Ощутил дрожь и живое её тепло. Механизм был старенький, но держался. И тут справа из-за стола вскочил дежурный - паренек в засаленной майке (от жары плечи голые, майка в поту) и в ватной шапке с завязанными у подбородка ушами, чтоб не оглохнуть.
—Здравствуйте, Олег Иванович! — в общем шуме его голоса почти не было слышно.
Миронов кивнул с улыбкой:
— Что, детективы на смене почитываем?
Тот понял его по губам, смутился, задвинул ящик стола, где белела открытая книжка.
Еще школьником Олег хорошо знал этот приём. Дома вместо уроков вот так же, бывало, выдвинешь ящик стола и читаешь какой-нибудь "Таинственный остров". Мама заглянет: «Ну, как, Лёлик, алгебра? Скоро контрольная?» И в институте на лекциях то же самое. Очень удобный способ... Без книг Миронов не мог. Когда уезжал сюда, вез из Москвы любимые книги.  И Лора ему присылала. Порой очень редкие. Как-то Бодлера прислала «Цветы зла». Это был её любимый поэт. А он не понимал, не хотел принимать её  эк-зес-тен-ци-алистов… А теперь в новом веке, всё, всё стало иначе. Кнопку на смартфоне нажал - и вот тебе на ладони, пожалуйста - хоть  Бодлер, хоть Бабель, хоть Байрон.

 Ни в белый-белый полярный день, ни в солнечном августе, ни в сентябре Лора к нему не приехала. Он болезненно ждал. А в октябре получил от неё из Греции яркую ядовито цветную открытку — лазурное море и ослепительно солнечный пляж. Сперва обрадовался. Но вздохнул, лучше бы фото прислала. Хотя открытка была нарядная, хоть и с кислотными красками. Зато с её «школьным» почерком. Он повесил ее у себя над тахтой. «Ах, милый, милый,— писала Лора мягким почерком прилежной отличницы. — Поверь, эта поездка такая случайная. И не в радость она без тебя, хотя стихи, представь, пишутся... Просто я так устала. Нам с тобой надо бы вместе, обязательно вместе побыть на море? А мы только всё собираемся. Займись-ка лучше ты этим сам. Ты ж у меня умник и такой "начальник" теперь. И можешь с путевками всё там устроить. Надеюсь, выберешь что-то приличное. Может, Канары? Я там ещё не была...» О муже она ему никогда ничего не писала, словно рядом такого и вовсе не было.Так, мираж один. Хотя он тоже был и «начальник», и главный инженер. И всегда отдыхал с ней вместе. Правда, Олег узнал это позже, случайно, от мамы. «А Лора с семьёй, с Егоркой и мужем недавно вернулись из Греции. - говорила она.- Такие все отдохнувшие, загорелые…»

Миронов шел по станции, из цеха в цех. По узким металлическо-звонким  лестничным переходам. И дальше, по непривычно гулким, пустым коридорам конторы. Вверх-вниз,с угла до угла, и снова - вверх-вниз. Он шагал по холодным лестницам, очень по-молодому, через две ступени, и даже не держась за перила. Интересно, что там с вагонетками на отвале, у этой самой толстушки Булкиной?

Зойка ощутила, как с размаху её ударило. Привалило к чему-то твердому. Теперь она где-то лежала, без шапки, темным кулем, не чуя ни рук, ни ног. Лежала и только слышала ровный-ровный стон ветра. Снежные языки быстро запорашивали её разлохмаченные волосы, наметали под спину плотный сугроб, который готов был очень скоро её поглотить. Она лежала и думала, что пока еще не замерзла, но, наверно, скоро замерзнет. Ее, конечно, потом найдут. Маме в Самару дадут срочную телеграмму. В вестибюле станции повесят её портрет с траурной лентой. И все будут, проходя мимо, вспоминать, и даже вслух говорить.  какая была эта Кузькина милая, скромная, деловая. И  какая отчаянно смелая – в южак на работу  поперлась!.. Только вот где они, думала Зойка, возьмут хороший её портрет? Можно, конечно, увеличить фотографию с пропуска. Она там вполне даже - ничего. Фотогеничная. Или Булкина отдаст ту, где они вместе  сделали селфи у клуба, с каким-то чукчей-погонщиком, возле упряжки его красиво-рогатых оленей.. Себе-то Булкина вон какую фотку на Доску почета отгрохала! Висит, красуется, улыбается.. А вот Зойка не позаботилась... Она почувствовала, как сосульки волос спичками бьют по глазам, как леденеют щеки... А лежать она будет в гробу, в цветах, и не в бухгалтерии, там не где, там места мало, а, скорее всего, в месткоме.. А может даже и в зале?.. В зале, конечно, лучше всего. В обед инженер Миронов скажет о ней прощальную речь. Ему будет, конечно, стыдно за свою  надменность и невниманье к покойной. Может, он даже смахнет слезу и наклонясь поцелует её. Обязательно поцелует. Ведь покойников  всегда принято целовать...  Разлепив, она с трудом приоткрыла заиндевелые веки. Сквозь белую пелену вдруг резко проступило что-то красное!. Пятно какие-то красное. В уме мелькнуло: «Наверно, это кровь моя застывает?..Вот и все. Конец. Прости меня, Господи. Ведь в жизни я ничегошеньки не совершила. Ничегошеньки.  Не успела. А жаль. Не посадила дерево, как мама цветы на подоконнике, ничего не построила, и даже не родила. Зачем только жила?..Прости, прости, Господи. Ведь мама давала ей крестик в дорогу, она взяла, а потом сняла перед походом с Булкиной в баню.», Но всё же что это красное? И из последних сил она  протянула руку вперед. И рука деревянно ткнулась во что-то неожиданно твердое. Что это? Что?..
    Это был забор. А чуть выше трепались оборванные лохмотья ярко-красной афиши. Вот красная буква «Т», вот тоже красное «А», разобрала Зойка. И вдруг догадалась: «Танцы». Эту афишу «Танцы!» всегда вешали на заборе у самых ворот станции! Слева у самых ворот! Значит, если взять чуть правее, забор должен кончиться, и она сразу попадает прямо в ворота, прямо во двор... Зойка с трудом перевалилась на грудь, подтянула бесчувственные колени, уперлась в снег и стала подниматься по стенке. Красные буквы "Танцы" теперь рябили у самых глаз. Уткнувшись в забор, она шагнула словно на костылях, раз, другой и поняла, что на ноге одного валенка нет, что она просто босая…

   У месткома на стенде Олег Миронов увидел стенную газету «Электрон». Это ошибочное  название, вместо «Электрик», придумала мотористка-общественница  Булкина. Что ж, так красивей, романтичней, конечно. На днях она в обед подошла к нему в столовой, попросила что-нибудь написать в газету, он согласился, но вот забыл. В общем, она активная, славная, эта Булкина, в конце месяца надо будет всем на её участке выписать  премию. Тем более этот южак! Только очень уж правильная она какая-то. А он не любил правильных ещё с института, - это они вечные старосты. И эта Булкина  была — и в месткоме, и в самодеятельности, и в клуб приходила в каком-то немыслимо блестящем наряде. Но тут же перебил себя...А может, всё-таки это как раз хорошо? На Чукотке, в мерзлоте и торосах, откуда торчат бивни мамонта, танцует  на краю Ледовитого океана девчонка в платье от Гуччи?
Миронов вышел в большой вестибюль. Пятый котел и шестой были напротив, в новом корпусе, через двор. На ходу он поднял на кожанке до самого верха молнию, поднял воротник и распахнул дверь наружу.
В студеной несущейся мгле сразу увидел вдали знакомые очертания здания. Новый корпус словно корабль с дымящей трубой, куда-то плыл и плыл в высоте. А внизу едва брезжил свет фар. Это, должно быть, бульдозер Краснова подавал на решетки уголь. Прикрыв лицо ладонями и грудью навалясь на твердый ветер, Миронов пошел прямо  на этот свет, на углеподачу. Ледяные порывы жестко пронзали тело, на спине надули куртку,  хлестнули по глазам...
Последний раз он звонил Лоре в декабре. «Лора! Лора! — кричал он в трубку. — Наш лемминг совсем поседел, стал совсем белым. Скажи, когда ты приедешь? А то и я поседею…Да-да, когда?.. Ну, хочешь, я сам за тобой прилечу?..-и помолчав. - Ты меня, действительно, любишь?..» — « Ах, Олег, милый...- слышал он её нежный далёкий голос. - Ну, конечно, люблю. Ну, что за спешка? — она повздыхала. — Опять заболел Егорка. И с книжкой у меня в издательстве тянут. Ты веришь, я просто устала, я так устала от жизни...» Сквозь расстоянья и годы она цепко держала  ручками его душу, держала как птицу. А он ей верил, почему-то снова и снова ей верил. Егорка переболел уже и свинкой, и скарлатиной, а вот  теперь лечился у логопеда.
  Южак будто хотел сбить Миронова с ног, повалить, победить этого упрямого, сильного  человека. Ну хотя бы выхлестнуть душу его из тела. Но человек, согнувшись, всё шагал и шагал на свет. И этот живой желтоватый свет фар приближался.
  Бульдозер медленно развернулся, и в вихре угольной пыли Миронов различил лишь фигуры шурфовщиков. Они были одинаково черны, а в защитных очках, как космические пришельцы, неузнаваемы. Наполненные скипы-ковши по тросам один за другим уползали вверх и где-то там, в непроглядной выси опрокидывались в бункера котлов.
Вдруг рядом из темноты выросла плечистая, грузная фигура. Миронов сразу узнал Колю Санько. Этот хохол всегда был лихим и отчаянным. И сейчас был весь нараспашку. Полы одежды бились за спиной точно крылья, лицо черно, как в мазуте, видны одни только белки покрасневших глаз.
— Шестой котел пустили! — крикнул он, тяжело дыша. — Дали ток на поселок, диспетчер звонил!.. А на пятом — ремонтники, бригада Лапина! — слова ветер рвал у него прямо с губ. — К мотористам пойдёте?
Миронов кивнул.
…В помещении мотористов все окна были забиты фанерой. В щели всё равно текли струи черного снега. Пол устилали плотные угольные сугробы. За пультом, в ушанке и подпоясанном комбинезоне, стоял моторист. И только по вязаным зеленым рукавичкам  Олег понял, что это женщина, что это сама Булкина. На черной маске лица воспалённо краснели глаза. Обледеневшими варежками она нажимала на кнопки и, следя за погрузкой, во всю мочь что-то отчаянно кому-то кричала. Олег не понял.
Санько пояснил усмехаясь:
— Это она стихи читает. Чтоб не заснуть. Репетирует…В общем сегодня Светка  совсем   свихнулась. — Недовольно глянул на инженера: — Менять надо вахтенных, вот что, Олег Иваныч. Менять. Устали люди. Понимаете? Двое суток уже. Давно транспорта ждем.
  Олег стоял пораженный. А скипы, между тем, покачиваясь, плыли и плыли вверх, и в общем гуле прорывался простуженный Светкин голос: «Белеет парус одинокий в тумане моря голубом...» Все вокруг скрежетало, скрипело. И все же слышалось: «В тумане моря голубом...Что ищет он в стране далекой? Что кинул он в краю родном?» Вот они..- подумал Миронов. -. Тоже его, его люди…
Олег повернулся и пошел прочь, в коридор. Но сквозь рев в ушах всё звучало: «Играют волны, ветер свищет, и мачта гнется и скрипит…» Он уходил, а женский голос все догонял его: «Увы, он счастия не ищет и не от счастия бежит!..»
Насчет транспорта можно было конечно узнать по связи, но Миронов теперь уже сам спешил в диспетчерскую. Быстрым, размашистым шагом. Вдоль длинного коридора. В его конце, у распахнутой в другой тамбур двери почему-то  толпились сменные шурфовщики.
 — Что тут такое? — подошел Миронов. Они расступились.
— Да вот, Олег Иванович,  во дворе на неё наткнулись. Случайно, —  бульдозерист Краснов в лохматом треухе тоже был тут. — Еще бы малость и её кранты. Замерзла бы.
На лавке, привалясь к стене, с запрокинутой головой  сидела девчонка, с обледенелыми волосами на белых обмороженных щеках. Глаза закрыты. Валенок лишь на одной ноге.
Кто-то сказал:
— Вроде Кузькина это. Кассирша наша, из бухгалтерии. — и пошутил невесело: — На службу, видать, спешила.
 - Её спиртом бы растереть надо. Или водки срочно достать
  - Зачем растирать? Водку внутрь надо! Внутрь сразу согреется...
  Все засмеялись. Но Миронов оборвал резко:
   Кончай стёб! - и  скомандовал: — Срочно её в медсанчасть! И врача вызвать по связи! Срочно! -  склонился над ней: — Вы меня слышите, Кузькина?- теплыми пальцами аккуратно сдвинул со лба пряди волос.
  Ветер поскрипывал дверью. Удалялись шаги убегавшего за врачом.
 «Вы меня слышите, Кузькина?» — Зойка уловила эти слова и медленно приподняла  веки. Перед ней был Миронов. Сам инженер Миронов. Его лицо, его голубые глаза. Он склонился к ней. Близко, близко. И вглядывался в её лицо - внимательно и тревожно. Он просто замер и смотрел, смотрел. Совсем рядом... Ей захотелось ему улыбнуться, пошевелить губами. Но не вышло. Лишь потекли тёплые слезы и заволокли её счастливый взгляд.
Но тут крик раздался:
— Зо-ойка!.. Зо-инька! — это, растолкав всех, налетела Булкина. — Ты жива, Зоинька? — она затормошила  ее, стала гладить по лицу, голове, расстегнула пальто, хваталась за руки, за ноги. — Ну, зачем ты пошла? Зачем пошла, дурочка?
 — черные слезы текли у нее по щекам.  Встав на колени, принялась стаскивать единственный валенок, растирать зойкины твердые, словно камень,  стопы. — Ничего, ничего, Заяц. Всё будет нормально, вот увидишь. Всё будет нормально. Сейчас врач придёт.  Мы тебя разотрём как следует. Горячим напоим. Всё будет о-кей.
Миронов повернулся к Краснову:
— В санчасть ее надо. А может сразу в больницу? Как врач скажет. И срочно всё. Срочно. А потом позвоните мне в диспетчерскую. Доложите как дела, — и  быстро и твердо вышел в тамбур. Резко закрыл за собою дверь.
   В тамбуре было тише. Но холодно и темно. И протяжно гудело, словно в трубе. Он подышал на ладони, пальцы дрожали...Странно, почему до сих пор он не видал эту девчушку, эту Кузькину?. Два раза в месяц получал в кассе зарплату, и видел в окне одни только руки. Ловкие пальчики с маникюром отсщитывали и выдавали ему купюры. Да-да, видел одни только быстрые пальчики.
   Он достал из кармана сигареты. С удовольствием закурил. Свет от спички метнулся по лицу, по стене. И он вдруг подумал, что не устал. Напротив, даже ощутил какой-то подъем. Прилив сил. Ведь это был первый южак в его жизни. Первое такое серьёзное испытание. И оно принесло ему столько чувств и открытий. Видно. у каждого в жизни должен быть свой южак.
Миронов сел на ящик. Огонек сигареты при затяжках освещал его выразительное лицо, красивые крупные руки. Вчера на почте по телефону мама радостно сообщила, что Лора с мужем пригласили  ее в театр: «Лёлик, они у тебя такие внимательные. Ах, какие у тебя замечательные друзья. Настоящая интеллигенция». Ах, мама-мамочка!.. Конечно, Лора вполне воспитана. Она продолжает писать ему нежные письма. В гостях у его мамы  пьет чай с лимоном, ведёт беседы о нем, а вечером дома готовит семейный ужин и расстилает в спальне им с мужем постель...
Он вытер твердой ладонью лицо, будто с силой хотел что-то стереть, удалить что-то из памяти. Возможно исправить ошибку какую-то или просто неправду. «А всё же хорошо, что он ничего не сказал ей о своей чудо-находке. О своём мамонте.»… Но память о женщине  не отступала. Он почему-то вспомнил её стихи. И как она, элегантная, вся в чёрном, читала когда-то со сцены в ЦДЛ... Нет, не читала, а даже пела, именно пела, словно сирена:
"Веду с ветрами разговор,
В студеных реках руки мою.
И жгу костры средь синих гор..."

Он тряхнул головой.
Какие там реки? Какие костры? И синие горы? И захотелось вдруг крикнуть. Крикнуть себе. – «Ну, хватит, Миронов! Хватит! Ты же видишь  - не правда всё это. Всё ложь и всё фальшь!». А он-то…  в письмах то и дело распинался ей про Чукотку, про лично своё окно с видом на океан, который всегда-всегда такой разный… Писал про золотой "Валькумей" - "Гору ветров"…Хорошо ещё что  промолчал про чудо-бивень , про чудо дарованной ему встречи со «своим» доисторическим мамонтом на берегу Ледовитого . Ведь с тех пор Олег с такой радостью  возвращался  домой с работы, словно там его ждало что-то родное, теплое. Которое и его самого, ничтожно малого,  как бы обняв,  включило в достойный круг земного, вечного обетования. Которое надо было ещё заслужить.
 
   В темноте горячий огонек сигареты порой ярко, красно вспыхивал возле губ, а потом уже спокойно стоял перед его лицом.
  Вчера, поговорив с Москвой, придя с почты, Миронов долго сидел в пустой новой комнате со шторками на окне. Сидел, не раздеваясь, не зажигая света. Снаружи темно-синее небо мерцало проколами звезд. Пушистый крохотный лемминг – его подарок Егорке, тихо уютно шуршал в старом чайнике.
  А другой несказанный его подарок недвижно, картинно лежал на кухне  и послушно ждал своей участи. Но Миронов уже понял что судьба этой чудо-находки намертво коснулась и его самого. И не может быть ни случайной, ни тем более - сюрпризной. 


Наконец Олег поднялся. Снял со стены открытку — ядовито-синее море и ослепительный  пляж. Сунул в ящик стола. Взял чайник с пушистым зверьком и не спеша вышел на улицу.
Елочными гирляндами светились оконца словно  игрушечных улиц поселка. А напротив них простиралась необъятность Ледовитого океана. Береговые льды, громоздясь, уходили в далёкую даль и где-то на горизонте невидимо сливались с пространным куполом темного  неба. Олег бережно и привычно вынул живого зверька. Подержал на ладони теплый, мягкий, почти родной комочек. Не спеша, как бы прощаясь, опустил на снег. И тот  мгновенно исчез, словно растаял. Слился с родной, белой стихией, будто его и не было. А жаль. Будто и, правда, не было. Осталось только тепло на ладони.

…В темноте тамбура Миронов докурил сигарету. «Надо будет узнать, как там эта... Кузькина. Но кажется, слава Богу, обойдётся всё без ЧП…И подумал ещё: - Вот ведь какая. В такую  заваруху двинулась на работу! А вообще-то в этом есть что-то настоящее.. Очень хорошее, именно - настоящее. И в лице девчушки  есть что-то чистое, детское что ли, даже мальчишеское». Он поднялся, пора было в диспетчерскую. Работать. Жизнь продолжалась. И интересно было - что-то ещё эта жизнь принесёт всем этим трудягам на родном берегу их океана?
А за стенами всё бушевал, всё сердился южак, и буйно хозяйничал над просторами, над поселком, над всей Чукоткой. Словно это Сам Божьий Промысел кого-то проверял и испытывал - на Любовь, Веру и Прочность..


Рецензии
Понравилось.
Я так понял,это ностальгия.
Какая-то внутренняя тоска по тому испытанию,которое довелось испытать не всем.
Я тоже помню,как морозы за 50 выжимают слезы и думаешь:"Где же этот южак,который сбивает и поднимает температуру?"Приходит южак и начинает с температурой сбивать и тебя с ног,наметает непролазные сугробы...И опять мысли:"лучше этот лютый холод,чем эта пурга". И это скорее состояние души.
Успехов вам в творчестве.С днем пасхи!
С Уважением Владимир.

Владимир Беляков 4   08.04.2018 15:07     Заявить о нарушении
На это произведение написано 5 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.