Рыбак и всё самое-самое Часть первая

Книга рассказов о Севере


От автора

Дорогой Читатель!
Если глянуть на карту России то легко убедиться, что значительную часть её территории занимают земли за Полярным кругом.
Это зоны тундры и лесотундры, раскинувшиеся на десять тысяч километров от Норвегии до Аляски.
Здесь нет пахотной земли и основным занятием жителей являются, как и тысячи лет назад, оленеводство, охота и рыболовство.

Действие книги «Татуированный медведь», сборника приключенческих рассказов о Севере для подростков, происходит на полуострове Таймыр, и в Эвенкии. Площадью Таймыр сравним со страной Германией, но в Германии живёт 82 миллиона человек, а на Таймыре – десять тысяч. Южнее Таймыра раскинулась таёжная страна Эвенкия, размерами она сравнима с Турцией, но в Турции живёт 65 миллионов человек, а в Эвенкии — 17 тысяч.

Зато какое тут раздолье перелётным птицам и диким зверям! До полутора миллионов диких северных оленей живёт на Таймыре и Эвенкии.
Весной великое множество перелётных и кочующих птиц прилетают сюда вить гнёзда и выводить птенцов. На площади в три Европы всего три города, а большие посёлки редки как крупные звёзды на небе.

Мужчины здесь собираются в артели, чтобы добывать мясо и рыбу для пропитания своих семей, нередки промысловые «точки», в которых рыбаки-охотники живут семьями, иногда в одиночку. Дети здесь помогают родителям, а родители учат детей бережному отношению к природе.

Вместе с героями этой книги читатель совершит путешествие в великую, незнакомую, сказочную и одновременно полную суровых реалий страну, пройдёт тропой Джека Лондона, Владимира Арсеньева, Юрия Рытхэу и Сетона Томпсона. Тропой сильных, любящих природу людей, где ценится верность слову, плечо друга и жар души.
Автор.


Нигде в мире — лишь на Таймыре
Рассказ-предисловие


Poems are made by fools like me,
but only God can make a tree.

Сделать стих я тоже смог,
но сделать дерево – лишь Бог.
Джойс Килмер


От белых снегов мыса Челюскина, от черных скал Хэнка-Бырранга, от великого синего озера Таймыр бегут твои олени на юг. Все время к югу и юго-востоку, и все чего-то не хватает глазу в бурой холмистой тундре. Но вот снова блеснула впереди большая вода и на ней – мачты океанских кораблей. Это матушка Хатанга-река, каждую навигацию переносит она на своей спине грузы для северян.

Теперь резко на юго-запад, вдоль левого берега, пока не «упрешься лбом» в семьдесят третью параллель – границу между лесом и тундрой. А вот и они, те, кого не хватало глазу в твоем путешествии.

Темными группками сбегают с холмов пушистые лиственнички с яркими стрелками молодой хвои на концах ветвей и лакированными красными шишечками на макушках.
Худы и тонки эти первые посланцы тайги. Не выше человеческого роста и не толще лыжной палки. Крайние деревца сильно повреждены: кора лохмотьями, поломанные веточки плачут желтой смолой.

Осенью лопается шкурка на вызревших пантах2 диких северных оленей, высвобождая молодые, гибкие, еще с кровью, рога. Рога эти чешутся, и олени трутся о деревца, причиняя им боль и раны.

Но не дано нам слышать друг друга. Как ты не слышишь стонов раздавленной твоими сапогами травы, так и олень не слышит воплей раненной им лиственницы... И если сохранился на стволе хоть кусочек неповрежденной коры, обязательно есть с той стороны и зеленая ветвь!

Всего месяц, только месяц в году растет это чудо-дерево. И все успевает: на сантиметр вырастет вверх, на волосок вширь, заложит новые почки на зиму, и вызреют семена.

Спускаешься еще на полста километров к югу, и вот вдоль реки, пока только вдоль реки – у воды теплее – пошел настоящий лес. Но теперь лиственнички, а это все еще лиственнички, становятся толщиной с мужскую руку и ростом до семи метров. И все меньше растут они группками, а все больше разбегаются поодиночке, людей посмотреть, себя показать. И каждая одевается на свой лад и у каждой свой характер.

Вот стройная красавица с густой хвоей и симметричными ветвями. А перед ней тоненькая школьница, вся вытянулась навстречу идеалу и согласно кивает вершинкой. Бедняжка! Так и останется на всю жизнь однобокой, с ветвями, повернутыми в одну сторону.

Вот пышная барыня средних лет, высокая и надменная. Важно, с достоинством качает она тяжелыми ветвями под восторженный шепот соседок, но сивый старческий мох уже прошил ее юбку...

Вот согбенная старушка... Извините, не старушка, а просто досталась девушке квартира на склоне оврага. Зимой заносят ее сугробы, а тяжелые весенние снега согнули ствол в колесо. Отвернулись от нее подружки, презирая за уродство, но она молчит и знает, что придет к ней долгожданный принц в образе пастуха-оленевода. Глянет и ахнет неожиданной удаче и сделает из ее согнутого тела, необычайно прочного от постоянных лишений, отличные полозья для нарт. И увидит она кочевые стойбища и костры, услышит смех детей и лай собак. Блеснет перед ней игла огня из дула карабина, и наедут полозья на свежую оленью кровь. А товарки разве что на дрова пригодятся.

Вот еще одна с поломанной вершиной. Так густо разрослась – хоть шалаш устраивай.
Вот другая, раскидистая, как тот дуб у Лукоморья. Под ней пастушок-долганин читал Пушкина, и дерево наслушалось сказок.

Вот под кроной зеленой мамы рассыпались лиственнята в новых костюмчиках, вот молодой боец держит упавшего товарища, вот вповалку лежат поваленные жестоким хиусом, но все они зеленеют уцелевшими ветвями и все тянутся вверх, к свету!
А вот еще печальней картина: растут три подружки над берегом ручья, и одна из них наклонилась в падении. Но нижний сук ближайшей подруги делает отстраняющий жест. Что ж. У людей тоже так. Падающего толкни...

Чем ближе к поселку, тем больше больных, искалеченных тракторами деревьев. Но если у такой калеки кора ободрана не вкруговую, обязательно есть на здоровой стороне и свежая зеленая ветвь.

А это что за странное деревце? Одна половина у него зеленая, другая –   черная. Определяешь страны света. Так и есть: высохшая кора и почерневшие ветви указывают на север.

В одну из особенно суровых зим мороз и ветер сожгли, уничтожили северную сторону дерева и его вершину. Но корень, укрытый снегом, уцелел, южная, подветренная сторона выжила и весной оградила погибшую часть от здоровой широким пухлым рубцом.

И – не гниет лиственница! Через несколько лет выгнало деревце новую вершину, выросли на ней крепкие шишечки и посыпались в багровый мох новые семена. И вот уже кругом полно детей, и зеленые внучата проклюнулись между черными отмершими ветками.
 
У него, у него учиться тебе противостоять невзгодам, у маленького тонкого деревца, которому всегда тяжело жить и которое наперекор все напастям тянет лапки вверх, к свету!

Подходишь к месту катастрофы: от сильного дождя обвалился большой участок глинистого берега. Деревья, большие и малые, лежат на песке. Наклоняешься посмотреть. Да, корни оборваны, но песок влажный, и хвоя в последний раз зеленеет. И жизнь продолжается. Один корень облюбовал себе для убежища заяц, под другим свила гнездо трясогузка, под третьим отдыхают куропатки. Под поникшими кронами видишь вдруг синие ягоды голубики и брызги красной смородины. Конечно, тела этих обреченных унесет весной в океан, в Лету беспощадный паводок. Но пока они живы, они стойко выполняют свое назначение: расти и зеленеть, давать приют усталым путникам и укрывать собою малых сих.

Дальше на юг не стоит спускаться. Там уже настоящая тайга. Там появляются ель и берёза. Там такие лиственницы – шапка падает! Но тебе всех милее эти стойкие, крепкие деревца Страны Маленьких Деревьев, бескрайней лесотундры из рассказов Джека Лондона. Нигде в мире лишь на Таймыре, сомкнувшись в плотные семьи-куртины, поддерживая одна другую ветвями, вклиниваются лиственнички в Арктику до семьдесят третьей параллели. И в полярную ночь и мороз первыми принимают на себя удар хиуса, злого северного ветра.

Всего месяц, только месяц в году растет твоя любимица. И все успевает. Вызреют шишки, нальются силой почки, на сантиметр вырастет она вверх, на волосок вширь и никому света не застит.
А ты все ли успел, что наметил на день, на год, на жизнь?

Если вдруг постигнет тебя неудача или судьба нанесёт тяжкие раны, – не замыкайся в горе своём, сходи в гости к лиственничке.

Остановись возле зеленой дикарки, положи руку на темную шершавую кору, ощути движение древних соков и неукротимую волю к жизни, вложенную Создателем в это чудо-деревце. Смотри: твоя красавица залечила рану смолкой, там рядом набухли крупные почки, а весной появится новая веточка. Пожми колючую зеленую лапку, скажи ласковое слово, улыбнись. Есть на свете лиственница, нет повода для отчаяния!


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Рыбак и всё самое-самое


Рассказы


1. Рыбак и Савка

Весной Рыбака отправили на дальнюю рыбацкую «точку» в Карском море, где он и проработал два месяца в полном одиночестве.
И вдруг в сентябре, перед самым ледоставом, в избе появился горностайчик.
Стремительный, проворный, шныристый зверёк.
Сначала, завидев хозяина, он возбуждённо стрекотал и скрывался в поленнице, но потом осмелел. Высунет голову с круглыми ушками и смотрит, что же у человека в руках?

А Рыбак уже несёт ему рыбу. Положит у поленницы и отойдёт.

Горностай выскочит и пытается рыбью тушу в щель между поленьями затащить. А рыбина больше самой «норки». Тогда попрыгает, покрутится, почирикает недовольно и приступает к трапезе там, где найти довелось. Выедает в основном мясо вокруг плавников и тёшу, так рыбаки называют жирную полоску на брюшке рыбы.
Этот ловкий, жизнерадостный, бодрый гость обладал недюжинными «музыкальными» способностями: скрипел, стрекотал, ворчал, чирикал, шипел и тявкал. Ну, ни дать, ни взять скворец Дразнилкин на ветке! Рыбак дал ему кличку Савка на которую зверёк вскоре стал реагировать.

Освоившись на новом месте, горностай прогнал и передушил леммингов в подполье, расширил мышинную дырку в углу зимовья и перешёл жить в старый валенок у лежанки. Утром вскочит на стул и свистит у самого уха:
- Пиф-пиф-пиф- чик-чир-р-р! (Вставай, соня, Савка кушать хочет!

Маленький юркий хищник частенько следовал за Рыбаком, как собачка. Если хозяин уезжал на лодке проверять сети, горнак оставался ждать на берегу и в награду получал рыбёшку. Когда Рыбак однажды, шутки ради, бросил ему колючего бычка, Савка возмутился и в длинной очереди скрипов и чиков сообщил всё, что думает о жадинах-говядинах.

Пришлось дать ему жирного сига, которого он с ворчанием утащил под  корягу.
Когда началась перекочёвка куропаток из тундры в тайгу и в окрестностях избы повсюду забегали небольшие, величиной с голубя, белые птицы, Савка вдруг надолго пропал. Но к вечеру притащил добытую курочку, зажав одно её крыло в зубах, как носил мышей. Потом уронил её себе под ноги и поволок: добыча весила раза в три больше охотника.

- Что же ты её «против шерсти» тянешь? Советую тебе ухватить птицу так, чтобы пёрышки по снегу скользили, гораздо легче будет!
- Чик-чик-чир-р-р! (Я бы советовал мне не советовать!), – зверушка опять ухватил добычу за крыло и положил ее к порогу избы.
- Ц-ц-ц-цр-р-р!(Уф-ф! Едва доволок!), – и Савка тяжело вздохнул, как охотник принёсший на горбу оленя. Чуток отдохнув, разгрыз зоб птицы и стал лакомиться почками ивы.
- Вот как! Решил стать вегетарианцем?
- Чик-чик-цвр-р-р! (Нет, я мясо люблю. Но вот на салатик потянуло. Скоро зима, витаминами запасаюсь!)
- А мне оставишь немного?
- Чир-р-р-чир-р-р-тяв! (Чур-р на одного! Чур! Ты большой и толстый, сам добывай!)
Рыбак не стал мешать горнаку есть зелень. Его умилила сама ситуация: зверёк мог бы пообедать «салатом» сразу, как добыл куропатку. Но ведь приволок её к избе! Значит, знает свой дом, а человека признаёт равным себе напарником!

У Рыбака была лицензия на отстрел трёх оленей для пропитания. Первого рогача он добыл в сумерках, километрах в полутора от зимовья. Пока обрабатывал тушу, стемнело. Уложил в рюкзак съедобные внутренности, грудинку и ноги, остальное прикрыл шкурой и оставил до утра: пусть замёрзнет: не пачкает рюкзак и нести удобней.

Дома накормил Савку свежиной, а утром не услышал бодрого чириканья.
«Налопался от пуза и дрыхнет», – решил Рыбак и пошёл за мясом.
Каково же было его удивление, когда в грудной клетке туши обнаружился измазанный жиром и кровью, растолстевший горнак!

Хищник недовольно застрекотал-заскрипел, как железом по стеклу, стал бегать туда-сюда по туше, коротко взлаивать и даже имитировать атаки: мол всё тут моё, а ты, дружище, проваливай!
- Ну и наглец же ты, Савватей Савельич! Я добытчик или кто?
- Чик-чик-чиррр! Тр-р-р-скр-р-ш-ш-ш-тяв! (Чур-р-р на одного! Кто не успел — опоздал!)

Этот патологический жадина был возбуждён до крайности: бусинки глаз так и полыхали алчным огнём.

Пришлось обойти тушу и ударить по ней сзади обухом топора.
Савватей-Разбойник выскочил и, недовольно цвиркая, отбежал в сторону.
Рыбак разделал добычу и уложил в рюкзак.
Занятый своими мыслями, оглянулся лишь у порога избы. Горностай, как верный пёс, скакал по следам хозяина с крупным куском мяса в зубах. На его симпатичной мордашке было написано совершенное довольство самим собой.
- Ах, ты умничка моя, труженик у моря, подобрал, что осталось!
Савка оставил добычу, встал на задние лапки, разгладил лихим жестом усы, свистнул, крякнул, отрррапортовал:
- Чик-чик-тр-р-р-скр-р-р-цр-р-р! (Порррядок в танковых частях!)

По вечерам хозяин включал радиоприёмник и вдвоём с Савкой слушали они музыку или новости этого не всегда белого света. Иногда удавалось поймать не очень быстрое сообщение азбукой Морзе. На малой скорости азбука Морзе имеет совершенно особенный, чарующий напев.
Парень замирал у приёмника, вспоминая золотое времечко, проведённое на метеостанции, и одну знакомую радистку, обладающую совершенно особенным, чарующим голосом.

Эх! Что имеем – не храним, потерявши — плачем…

Однажды, крепко задумавшись, хозяин легонько крутил колёсико настройки, как вдруг заметил сидящего рядом с его рукой Савку.
Он сидел тихо, чего с ним никогда не бывало, и был весь внимание: слушал морзянку, поток цифр.

Рыбак тихонько дотронулся до его лапки, до живота, до спинки, погладил по голове, почесал за ушком – ноль внимания, а ведь раньше он никогда не разрешал к себе притронуться, хоть и брал еду из рук!
Что за чудо? Никак вредная тётка Арктика подменила горнака?
Вдруг Савка напрягся, рванулся, обежал ящичек приёмника кругом, нашёл место, где изнутри были прикреплены звуковые динамики, поскрёб его лапкой  и уселся рядом, изображая величайшее внимание.

Слушал недолго, подпрыгнул и упал всем своим весом в 200 граммов на столешницу. Так горностаи мышей ловят. Затем засвистел-заскрежетал, заворчал, зашипел, неожиданно залез к Рыбаку на ладонь и уселся подобрав хвост, как сидят кошки.
- Что, малыш, и тебе довелось на полярной станции радистов послушать? Родился что ли там?
Зверёк повернул к человеку смышлённую мордочку и глянул ему в глаза:
- Чик-чик- тр-р-р! Скр-р-р! Чик! (Пойдём туда! Там было хорошо! Там нас любили!)
- А может, и любят ещё, Савватей Савельич, ведь женское сердце отходчиво.

С тех пор они часто слушали морзянку. Рыбак, – сидя за столом, Савка — на его ладони. И понравилось горнаку гулять по столу. Совать нос в коробку с сахаром, шуршать там, собирать крошки и таскать по кусочку в бывшую мышиную норку в углу.
- Савка! Ты чего как кот шкодливый? Не смей лезть на стол!
- Чик-чик-цр-р-р-тр-р-р! (Сам же сидишь. И даже локти положил!)
- Так я ж не шмыгаю, не ползаю по мышиным лабиринтам! А ты, проныра этакий, все норки пронырял, везде усищи совал, хвостищем пыль собирал, и грязным сапожищем да на стол с пищей?
Так не пойдёт! Вот отодвину стул, чтоб ты не мог запрыгнуть на стол, и кончится твоя вечерняя морзянка!

Хозяин избы постучал пальцем о край столешницы и сдвинул брови.

Горнак мигом спрятался в норке, но сразу же высунул круглую шкодливую мордашку, издал серию ухораздирающих скрипов и скрылся.

Обругал!

Рыбак с опозданием запустил в него рукавицей и рассмеялся. Ну, как сердиться на этого проказника?
До вечера Савка не показывался, а потом положил к ногам хозяина рукавицу и что-то тихо просвистел.
- Мир, Савка, мир! Вот тебе кусочек сахару!
И стали они с горнаком жить-поживать, добра наживать. Человек приносил рыбу и оленину, зверь — куропаток и м… ну, в общем, тоже мясо.
Промысловики на равных.

Много талантов открылось у Савки. Рыбак не переставал удивляться тонкой нервной организации этого зверька, граничащей иногда с чудом.
Однажды он разволновался-разбегался всё от ноги хозяина к двери, да от ноги к двери.
Ну, открыл ему парень. Горнак по ящикам вскочил на подоконник в пристройке и давай окошко царапать. Обернётся и скрипит-посвистывает. Глянул и Рыбак в окошко.

А ночь полярная.
Черным-чернёхонька.
Хоть смотри не смотри, не видать ни зги.

Зажёг фонарь, взял ружьё, открыл двери. В трёх шагах – сугроб незнакомый. Метели давно не было и Рыбак насторожился. Вдруг поднял сугроб голову, глаза отразили свет — умка!
После оглушительного дуплета у него над головой «босой» бежал.
А парень потом лучшими кусочками рыбы Савку ублажал.

У белого медведя лапы «ужжжасно шерстяные», а на ступнях подушечки жировые. Ходит неслышно. Даже Савка не мог его услышать через три стены.
Как он узнал, что у дверей потапыч затаился?
Не иначе, из параллельного мира информацию выудил.

Так и прожили человек с горностаем зиму.
В начале мая начался полярный день, солнце уже не уходило с неба.
Всё наполнилось светом и радостью, надеждой на новую жизнь.
В начале июня появились проталины в тундре.
Вернулись пуночки, утки, гагары, а за ними гуси пошли надо льдом.

И от гогота гусиного, от радостного крика весеннего затосковали Рыбак и Савка, перестали слушать морзянку и стали писать письма.
Писал, собственно, рыбак, а Савка опять сидел рядом на столе (на этот раз на старом полотенце) и подсказывал самые лучшие, самые изысканные слова и выражения из любовной лирики горностаев. И были они куда как выразительней и краше, чем самые яркие, самые цветитстые обороты речи из «Тысячи одной ночи»!

Рыбак помещал каждый такой речевой самоцвет в скобки с указанием: «перевод с горн.», что можно ведь понять и как «перевод с горнего». Пусть радистка рассудит, как ей сердце подскажет.

Толстую пачку писем написали они радистке с самым лучшим, самым чудесным голосом на свете, и перевязали сей пакет суровой рыбацкой ниткой, и положили на самое солнечное место в избушке, чтобы пропитался светом.

«Скоро прилетит вертолёт, мы отдадим пилотам письма и будем ждать ответа. И ответ будет именно такой, какой нам надо. Весенним, радостным и весёлым будет ответ, правда же, Савватей Савельич?»
Но прошёл-пролетел волшебный месяц июнь, друзья все жданки прождали, а вертолёта не дождались. Пакет с письмами высох и пожелтел, уголки самого верхнего конверта поднялись вверх, взывая к небу.

И вдруг пропал горностай.
Наверное, побежал подругу искать.
Тяжело без подруги на белом свете.
Чуть погодя стал хозяин прибирать в зимовье и вытащил из-под лежанки оба старых валенка. Один был лёгким, в нём было уютное тёплое гнёздышко с резким запахом зверя.
Второй был тяжёлым. И запах от него был тяжёлым. Рыбак вытряхнул содержимое на мох: штук сорок дохлых мышей, засохшая колючая рыбка бычок, несколько кусочков сахара и две слипшиеся карамельки.
«Савка!
Дружок Савка!
Вернись, Савка!
Ведь поёт, всё поёт морзянка весёлым дискантом.
Всё поёт сквозь расстоянья и снега!


2. Рыбак и Саблер


Весенняя путина3 начиналась в середине июня, на работу людей отправляли вертолётом.
После отпуска Рыбак вернулся на Таймыр как в незнакомый край. Тундра в полярную ночь и тундра в полярный день – это небо и земля.
Как он ни отбивался, начальство отправило его не на его «родной», но слишком далёкий остров в Карском море, а на пустующую поблизости рыбацкую точку на берегу большого озера.

Напарника тоже не досталось: многие промысловики задержались на «материке». Об этом парень, привыкший к одиночеству, не горевал.

Устойчивые плюсовые температуры держались уже дней десять, снег на озёрах сошёл и они грустными ледяными лепёшками лежали под пасмурным небом. В складках местности ссъёжились-сскукожились сскомканные сснежники, по ррекам, рручьям и рречкам вода текла поверх льда.

Ещё не заглох в облаках гул турбин, ещё не успел он отойти от вертолётной площадки, как был атакован парой серебристых чаек.
- Гаг-аг-аг! Гаг-аг-аг! Гаг-аг-аг! – птицы стремительно пикировали и делали вид, что ударят клювом, но над самой головой человека резко взмывали вверх, разворачивались и повторяли атаку.

Серебристая чайка — самая крупная из чаек тундры. Имеет до метра в размахе крыльев и весит до полутора килограммов. Если долбанет клювом — мало не будет.
- Прошу без паники! – заявил Рыбак командирским голосом. – Хозяин прибыл. Привыкайте!

Подхватив на плечо мешок с продуктами, стал спускаться к старой избе, стоявшей на правом берегу протоки, соединяющей два озера.
И чуть не наступил на куропатку. Внезапно появившись из-под самой ноги, она убегала, хромая и волоча крыло, как раненая.

«Не обдуришь, курица, возвращайся на место, я не собираюсь тебя беспокоить.» И отметил палочкой гнездо с десятью розоватыми в крапинках яйцами, чтобы не наступить на него в другой раз.
Ещё пара шагов и новая неожиданность: из-под мохового карниза морозобойной трещины вылетела желтоголовая трясогузка и, недовольно цвикнув, перепорхнула на ближайшую кочку. Под карнизом — гнёздышко и в нем три крупных, синеватых горошины.

Парень пошёл медленней и стал смотреть под ноги.

Входная дверь зимовки была подперта палкой. На косяке, на уровне глаз, висел термометр.
Красный столбик спирта едва возвышался над нулевой отметкой. Полградуса, не больше, но уже цвели на буграх розовые шары мытника, лопнули почки на ветках карликовой ольхи у ручья, и по берегу, у самой воды, виднелась зелёная полоска свежей травы!
Растопив печку, чтобы прогнать тундровую сырость, «рыбак-воевода» стал обходить владенья свои.

По периметру избы — три гнезда краснозобой казарки. У бани и сарайчика – то же самое. Иные гнёзда – впритык у стены, другие чуть дальше. Одна гусыня угнездилась буквально в двух шагах от протоптанной во мху широкой дорожки, которая вела к озеру.
Птица испугалась и улетела. В гнезде было семь голубоватых яиц, Рыбак прикрыл их пухом, ушёл в пристройку, встал у окна сбоку и открыл форточку.
Вернётся гусыня или бросит кладку?

Но прилетела не гусыня, а чайка. Приземлившись рядом с гнездом, она воровато оглянулась и шагнула вперёд, с явным намерением расклевать яйца.
- А ну, кыш, отсюда! – и постучал кулаком о переплёт рамы.
Недовольное: «Кья-оу!» – и разбойница улетела.

Вскоре казарка вернулась, убедилась, что всё в порядке и отодвинула пух с яиц. Тихо гагакая, легонько постучала по ним клювом, потрогала каждое, как будто успокакивая, повернула некоторые на другой бок, и уселась на гнездо.
Рыбак смотрел не дыша. Дома, в деревне, он не раз наблюдал, как домашние гусыни, едва успев чуть подкормиться и напиться, спешили вернуться на гнездо, видел как они привстают и переворачивают клювом яйца, но лёгкого «грудного», как сказал бы музыкант, гагаканья от них не слышал. Или, может, это прошло мимо его мальчишеского внимания?

А тут стал свидетелем того, что дикая гусыня разговаривает со своим будущим потомством, как беременная женщина, напевающая песенку нерождённому дитя.
Чтобы не пугать больше кранозобку, пришлось проложить тропинку в обход гнезда.

На другой день парень осмотрел и приготовил к работе «амелиневую» рыбацкую лодку, разобрал привезённый груз, разобрал сети и пошёл разбираться с чайками, очень уж они достали резкими криками и беспардонным пикированием над головой.
Этой надоевшей семейной паре Рыбак дал клички Сабля и Саблер за изогнутые крылья и стремительный полёт. Сабля была чуть меньше и не так надоедала, Саблер же был совершенно «бессовестный» и помешал добыть мяса.

Перекочёвка диких оленей из тайги в тундру, была в самом разгаре. Многочисленные стада, с интервалом в два-три часа, появлялись в южном краю горизонта и пропадали за пологим хребтом на севере.

Через неделю-другую, с появлением комаров, эта лафа кончится. Надо было успеть насушить и навялить мяса на время путины, а часть уложить в небольшой ледничек на северной стороне ближнего оврага.
В первый же день вечером Рыбак подобрался к табунку «дикарей» на расстояние в полста шагов, спрятался за кочкой, и только положил на мушку ближнего оленя, как прямо над головой загагакал, запричитал Саблер. «Барашки» взяли с места в карьер и скрылись.

От-т, злодей! Мысленно охотник уже варил ароматный шулюм из оленьей грудинки и огорчению его не было предела.
Та же история повторилась на второй день утром. Создалась нелепая ситуация: в тундре сотнями тонн двигалось мясо, парень имел лицензию на отстрел трёх оленей для себя, а питался кашей.

«Разорю гнездо. Если не улетит, – убью. Не голодать же из-за этого нахала!»
Гнездились Саблеры на кочке в ста шагах от избы, но на левой стороне протоки. Несколько гребков вёслами – и вот оно гнездо на кочке. Чайки разом перестали гагакать и с печальным: «Кья-оу, кья-оу, кья-оу!» стали кружить над головой человека. В гнезде было три крупных, конусовидных, серых в крапинку яйца. Раздавить, раскидать ногами и убить надоедливых птиц?
И вдруг Рыбак услышал внутренний голос, анекдоты про который так любил травить в мужской компании.

«Значит, раздавить-растоптать? Раскидать ногами эту кучу травы и пуха?
И ничего другого кроме «убить-раздавить» в пресветлую голову Царя Пироды не приходит? Не хочешь признаться самому себе, что Саблер прав? Это он застолбил участок, это его территория! Разве ты не известил бы гостей твоего дома о грозящей им опасности?»

Несколько минут чесал он затылок у гнезда, и с каждой секундой уважал себя всё меньше и меньше.
Наконец, отправился восвояси. Но одно яйцо всё же конфисковал: «Троих птенцов вам не выкормить, ещё спасибо потом скажете. А мне будет яичница вместо каши!»
Решив осмотреть противоположный берега озера, обнаружил целую «деревню» маленьких нырковых уток морянок: с дюжину гнёзд в кустах карликовой берёзы, в десятке метров друг от друга, над самым берегом.

В гнёздах было по два-три яйца, значит, свежие.

Уточки сорвались и улетели, а селезни плюхнулись в текущую по льду воду, выставили вверх смешные острые хвостики и громким криком: «А`aуллы а`aуллы, а`aуллы!» - стали выражать своё возмущение.
- Никаких тут нет аулов, а есть рыбацкая точка! Привыкайте к хозяину!
И хозяин, ничтоже сумняшеся и безо всяких «грызений» совести, ограбил все кладки, взяв с новых подданных хазарскую дань «по белке с дыму», то есть, по яйцу с гнезда.
Счастливый, вернулся домой и приготовил себе яичницу-глазунью в огромной «семейной» сковородке. Всё одолеть не смог, оставил на завтра.
Ночью встал подрегулировать соляровую печку и глянул в окно: туман!
На холме, у вертолётной площадки, двигались тёмно-серые тени.
Туман что ли сгустился?

Протёр глаза: олени! Туча! Голов до ста!
Сами пришли. А бегал за ними!

Дав стаду спуститься к избе, приоткрыл дверь и добыл двоих.

Только взялся за разделку первой туши, как прилетел Саблер, уселся неподалёку и поздравил Рыбака «с полем», как это принято у охотников.

- Гаг-аг! Гаг-гаг – о! Гаг-гаг – о-о-о!
- Не о-о-о, а О-ГО-ГО-О! – выпятил добытчик грудь колесом.
- Гаг-аг?
- Конечно, дам мяса. И требуху оставлю. Пируйте на здоровье!
Саблер в восхищении закинул глову назад и защёлкал как аист. Под нижней половинкой клюва у него обнаружилось ярко-красное пятно.

- Да ты, паря, красавец! Сам белый да сизый, лапы розовые, клюв жёлтый,  а под клювом красный знак. Небось, дамы млеют?
- Гаг-аг... – Саблер оглянулся на скромно сидящую на гнезде Саблю, низко склонил голову и почесал затылок клешнятой перепончатой лапой:
- Кья-оу! Кья-оу, – оу...
- Вот, то-то же! Дамы, они такие...

Едва сняв с туши шкуру, охотник отрезал хороший кусок мяса и бросил Саблеру. Тот подхватил его, отнёс подруге и вернулся. Сел на этот раз так близко, что Рыбак мог бы коснуться его рукой. Получив угощение, отлетел ко кнезду и там они с Саблей устроили пир на всю кочку.

Вскоре вешние воды прорезали себе русла через зимние покровы рек. Двухметровые льды стали ломаться, крошиться и рассыпаться на длинные, прозрачные иглы. Температура поднялась до плюс восьми, появились первые комары, а с ними кулички, варакушки и ласточки. Тундра наполнилась запахом растущих, набирающих  силу трав и мелких резных листочков карликовой берёзы.
Всего-то с ноготь мизинца эти листочки, но пахнут волнующе и ярко, пахнут настоящей берёзой, пробуждая воспоминания детства.

И сразу пошла рыба. Густыми косяками пошла рыба. Рыбак не успевал просматривать снасти, шкерить, солить, укладывать в бочки. В сети часто попадали гагары и селезни морянок, он их выпутывал, давал лёгкого щелбана, чтоб жизнь мёдом не казалась, и отпускал.

Саблеры перестали скандалить и стали караулить человека возле разделочного стола. Просто поразительно, сколько рыбьей требухи может проглотить эта чайка весом чуть больше килограмма! Рюбак убедился: дай ей хоть кило, хоть тридцать: всё сожрёт и глазом не моргнёт!
Саблеру однообразное меню скоро надоело и он ударился в воровство, но в отличие от уток и гагар ни разу не запутался в сетях!

Заметив попавшую крупную рыбину, он садился на верхнюю тетиву сети, опускал голову и шею до крыльев в воду, хватал клювом перекрестия ячеек, сколько соберёт, тянул дель4 вверх и прижимал широкой перепончатой лапой! И так пока не дотянется до рыбы.
Затем выклёвывал печень, сердце, глаза и расклёвывал голову.

- Ах, ты, жулик, ах, злодей! – не раз в сердцах кричал Рыбак, грозя веслом. – Испортил мне товарный вид самой крупной рыбины! Теперь  рыбоприёмщица запишет мне брак, да ещё и наругает почём зря!
Возмущённо гагакнув, Саблер улетал на берег и усаживался на любимую кочку в позе обиженного фавна.

Пошкерив рыбу, хозяин бросал Саблеру и Сабле по солидному куску свежей рыбы, в надежде, что сытые чайки не станут хулиганить на сетях.
Но каждый раз утром оказывалось, что два-три самых крупных чира5 безнадёжно испорчены.

Коллеги сообщили по рации, что шкодливых чаек можно отвадить солёной рыбой. Ладно. В тот же день на разделочном столе остался лежать солёный сиг.
- Ай-яй-яй! – кричал на следующий день Саблер, стоя по колено в озере и жадно хлебая воду. – Ай-яй-яй, ай-яй-яй!
- Так и надо, так и надо! Не ходи куда не надо! Не хулигань на сетях!

Но солёная наука Саблеру впрок не пошла. Вымыв из организма соль, он так же «помогал» проверять сети, как и раньше.
Как его отучить?
Рыбак поставил снасти на дополнительные якоря. Это добавило ему работы, но Саблеру стало не под силу тянуть дель и он перестал расклёвывать рыбу.
Однажды и другая работа ему нашлась: он прогнал кравшегося к утиным гнезам разбойника-песца и доказал необходимость своего присутствия в сложившемся на рыбацкой точке маленьком мирке.

А потом растаял лёд на озёрах и рыба ушла в глубину. Рыбалка кончилась.
А потом посыпались с обрыва в воду птенцы уток и краснозобых казарок и целыми флотилиями, в кильватере за родителями, подались на большое озеро. Там детишки спокойно вырастут, там взрослые птицы спокойно вылиняют, там приготовят они пёрышки в дальний путь: морянки полетят на Баренцево море, казарки — на южный берег Каспия.
А потом прилетел вертолёт, рыбак загрузил рыбу и покинул промысловую точку, чтобы вернуться на пушной сезон в начале зимы.
До свиданья, Саблер! Прилетай с женой будущей весной!



3. Рыбак и Саудит

Так и жил себе Рыбак один-одинёшенек.
Но вот однажды…
С каждым человеком приключается «однажды», иногда совершенно меняющее его жизнь.
В избе Рыбака вдруг появилась Таинственная Незнакомка. Была она вся израненна каким-то острым предметом и болела, но когда пришла в себя и поправилась, то назвалась Сарой и как-то незаметно взяла на себя домашнее хозяйство.
И вот, однажды вечером, за чаем из листьев брусники, Сара не ответила на вопрос Рыбака, а резко переменила тему:

- Хватит про ЭТО, Рыбак, тяжело вспоминать, – расскажи лучше про палатку свою кругло-яблочную», да про Северный полюс, а то мы всё – будни, да трудни, чешуя, да кровь, а ведь сказки хочется! Как в детстве сказки хочется, Рыбак!

- Что ж тебе рассказать?
- А всё расскажи! Как ты туда попал расскажи. Это ж интересно!
- Да, неожиданно это случилось. Директор рыбзавода вышёл на рацию: выручай, мол, иностранцев, переводчик у них с аппендицитом в больницу угодил. Ходят как потерянные по улицам. На днях им на полюс лететь, а никто ни бельмеса по-русски.
- Спрашиваю: кто? Из какой страны?
- Арабы, – говорит, – Эр-Рияд.

Н-ну, я и затосковал. Не умею по-арабски, никогда живого араба и в глаза не видывал! Да и по-английски лишь на простые темы.
Хотел отказаться, а директор:
- Так ведь и они живого рыбака-охотника сибирского в глаза не видывали! Вот и шпарь как умеешь, объясняй им что к чему!
- Ладно! – думаю. Конец апреля — межсезонье. Не знаешь чем себя занять на зимовке. А тут – полюс и знойный южный народ. Полечу!

- А правда, что полюс круглый-прекруглый и земная ось торчит?
- Никакой оси сроду не бывало! И никакой он не круглый! Такой же снег и лёд как везде. Даже теплее там. У нас, к примеру, минус полтинник, а там всего тридцать.

- А чё ж так?
- Гольфстрим потому что. До Баренцева моря всего тыща кеме. А оно ж не замерзает. Как ветер с запада, так на полюсе вааще Ташкент: чуть минус!
Прибыла наша группа в конце апреля, так было минус восемь.
И штиль. Солнце яркое, как сварка, хоть и низкое совсем. Без тёмных очков нельзя: ослепнешь.

- И у нас без чёрных очков март, апрель, май нельзя.
- Вот! То же самое!
- Нет. Ты как-то не так рассказываешь. Ты про людей расскажи. Тут мы их видели в посёлке, туристов этих: куртки яркие-преяркие, как фантики от конфет. Наши мальчишки туристов сникерсами называют.

- Мне запомнился араб один. Стоит на белом снегу в белом балахоне и белых штанах, на голове чёрный кружок и лыбится на все стороны. А фотографы как муравьи вокруг. И так зайдут, и этак, щёлкают, аж шум стоит.
Спрашиваю у парня из Москвы:
- Важная птица?

- А то! – говорит. – Это саудит, сын короля Саудовской Аравии, или, может внук. Их у него мульён, от тыщи жён. Принц, значицца. Сейчас по спутнику фотки эти в Аравию скинут и тут же газеты выстрелят: «Принц такой-то — покоритель Северного полюса!»
И будет в авторитете, и, может, его потом изберут королём, потому как он первый на полюсе, а старшая родня не догадалась. В общем, парень с дальним прицелом: вверх идёт.

- Видишь, как интересно, а ты: снег, да лёд! А потом?

- А потом как пошли они мотаться по торосам на снегоходах Часа два-три гоняли, весь снег кругом исчеркали, один из охраны долбанулся в торос, лыжу сломал и коленку расшиб. Так они его на руках принесли.
И принц помогал. Это мне понравилось, что людям помогает. А он вдруг стал глаза руками закрывать и бормотать по-своему.

Оказалось, очки потерял и глаза пожёг. Тут же и врач, и бодигварды его забегали, свои очки ему суют, а он не берёт, не хочет, чтобы кто глаза себе испортил. Тогда я ему свои запасные отдал: однажды болел снежной слепотой, крепко запомнил, без запаса не хожу.

Потом, когда вернулись, он мне много рассказывал про свою родину, годок мой оказался. Говорит у них песку, как на полюсе снегу, – очень похоже.
- Да уж похоже!
- И, говорит, температуры такие же, только наоборот: у них плюс сорок, у нас минус.
Ну, посмеялись. И он:
- Я к тебе осенью прилечу, порыбачить вдвоём, лады?
- Лады! – ударили по рукам.

Я сразу забыл. У царей слово царское: хотят дадут, хотят назад возьмут.
И не то что забыл, а даже без внимания. Это восемь тысяч кеме, визы, границы, бюрократия. Кто его попрекнёт, если слово не сдержит?

Нет, – в середине ноября, только ночь началась, прилетел как снег на голову! Две жены, врач, повар, обслуга — полный вертак с собой притянул.
Вот тут, вокруг этой, ещё шесть палаток стояло. У каждой жены своя. Обслуга женская, обслуга мужская. Врач и повар. Снегоходы с вертака выкатили, бензин да припасы. За пару часов — городок-экспедиция и людей до двадцати человек, арабов и наших.

- Н-ну, вообще! Тут спокон веку столько народу не жило!
- Вот жешь! И стали мы на рыбалку ездить, подлёдные сети смотреть, рыбу выбирать, и киношники тут же крутятся, аж злость берёт.
- А он мне: – Ноль внимания на них. Привыкай!

И действительно привыкаешь: ну, работа у людей такая. Бывает же.

Прилетали на три дня, а тут как замело-завьюжило-задуло-занедужило, они аж обомлели. Носа не кажут. Киношники чуть не плачут: оптика махом стынет, стёкла задувает — ничё не снимешь.

- А принц чего?
- А принц парень храбрый. Вытащил его на улку, чтоб немножко постоял на ветру. Идёт, не спотыкается, у нас, говорит, самум тоже уй-ю-юй! Дали мы два круга по городку, бодигварды его под руки — и в палатку: хватит!

- И что сказал?
- Бр-р-р! - сказал, и руки над печкой греть!
- Правильно! Руки отогреть — первое дело! И что потом?
- Как метель кончилась, ещё ездили олешков снимать. Выгнал я на них табунок, выставили камеры, но не знаю, что у них там получилось. Рассвет был безоблачный, яркий, чистый. Но солнца ж нет.

- И всё? – в голосе Сары слышалось разочарование.
- Нет, не всё. Когда пришёл вертак, стали снимать городок, он мне говорит:
- Помнишь очки?
- Какие очки?
- Помнишь, на полюсе запасные свои отдал?
- А-а-а!. Если потерялись, не переживай, ещё есть!

Он так на меня помотрел-посмотрел и говорит:
- Не потерял. На почётном месте, в золотом сундучке, старшой семьи нашей сохраняет. На шкатулке той имя твоё написано: такой-то зрение сыну нашему сохранил. И сегодня вместо очков тех оставляю тебе палатку. А чтоб никто из начальства (мне кое-что про начальство ваше рассказали уже) руку не протянул, вот тебе дарственная от рода нашего королевского, саудитского!
 
И щёлкнул пальцами, и тотчас ловкий такой мужичонка из папочки с золотым тиснением бумагу вынимает. Тройная бумага: по-арабски, по-английски и по-русски написано, и мне подаёт.
- А ты?
- А я прямо не знаю, что сказать. Не сравнишь ведь очки рублёвые и палатку арктическую, которая много тыщ стоит, любой ветер держит, и в воде не тонет.


- А можно ту грамоту посмотреть?
- Можно. На материк слетать, там она. В доме родительском, в простом сундучке жестяном сохраняется. Тут боялся оставить. Когда я в отпуске, изба подолгу пустует, сыростью пропитывается. Иногда и кто шальной набредёт, то кастрюлю, то топор скоммуниздит, бессовестного народу много стало в тундре.

- Раньше не было, чтоб украли. А сейчас – да, бывает...
- А мне память осталась. Часто того араба вспоминаю.

- Всё! Перехожу, тру-ля-ля, тру-ля-ля, жить палатку короля! Чисто, сухо и комаров нет!
- Давай чуть позже. Дня через три четыре, когда совсем поправишься, а пока давай под одной крышей, если вдруг плохо станет, — я рядом.
- Неудобно мне что твоё место захватила. Ты, небось, втихаря ругаешь меня за наглость?



- Ужжжасно ругаю! Прям аж рассвирепел весь!
Сара внимательно глянула ему в лицо и улыбнулась:
- Поедем, свирепый, сетку поставим, к вечеру сагудай6 будет.


4. Рыбак и самый доверчивый зверь

Вертолётная площадка находилась на пригорке в ста метрах от избы. Чуть в стороне от неё — железные бочки с бензином и соляркой и несколько тяжёлых деревянных ящиков из-под газировки и прочих напитков. Ящики эти были перевёрнуты и под собственным весом почти целиком погрузились в мягкую моховую тундру.

Однажды, проводив вертолёт, Рыбак присел на один такой ящик отдохнуть и тут же услышал недовольный свист и «скрежет зубовный», а затем из под ног у него стали выскакивать и разбегаться по тундре красноватые бесхвостые мыши-лемминги.

- Ой, простите, дорогие соседи, чуть вас не раздавил! – Рыбак вскочил с ящика и слегка покачал его рукой. Убедившись, что все квартиранты выскочили, не без усилия вытянул ящик из земли. И увидел, что мыши устроили в пустых перегородках ящика уютные тёплые гнёздышки.

Лемминг — грызун и не грызть не может, ему надо стачивать постоянно растущие зубы. Предпочитает он грызть дерево. А тут «дом» с двадцатью квартирами! Грызи – не хочу, делай двери и окна, переходы и коридоры, знакомься с соседями и соседками, переселяйся, размножайся, радуйся жизни!

Извинившись за медвежью свою неуклюжесть, Рыбак вдавил дом леммингов на его место в тундре и пошёл своей дорогой.

В середине августа от каждого из ящиков, как лучи от солнышка, побежали во все стороны натоптанные леммингами тропинки. Несколько из них достигли зимовья и под полом буйным цветом расцвела буква «ш»: шшевеленье, шшебуршанье, шшастанье, шшмыганье шшаловливых жжителей слышшались в любое время суток, а затем обитатели «двадцатиквартирных домов» стали запросто играть в догонялки и в самой избе.
Пёс Мальчик поначалу пробовал ловить наглых зверьков, но после многих промахов оскорбился и перешёл жить в пристройку.

Метание тапочек и забивание в дырки деревянных чопиков успеха не имели: чопики с весёлым хрустом разгрызались, а тапки редко попадали в цель. У Рыбака был крысиный яд, но употребить его он не решился: трупики погибших зверьков остаются в подполье и там разлагаются, не способствуя благоприятному климату в доме.
Чтобы прогнать мышей, стал хозяин избы наливать в дырки в полу раствор извести с добавкой марганцовки это несколько уменьшило приток любознательных новосёлов, но вскоре «химикаты» закончилось.

Наконец, на помощь подошли естественные враги леммингов – песцы. Подросшие щенки покинули логова, обнаружили изобилие мышей в окрестностях зимовья и сильно сократили их количество, а Рыбаку стало вдруг тоскливо без шебуршанья в подполье, без животинки домашней.

Дошло до того, что наскучив одиночеством, он положил возле самой большой дырки в углу комнаты несколько крошек хлеба и насыпал немного овсяной крупы.
Мыши долго не брали приманку, но, наконец, клюнуло! Большой, красиво, с пробором! причёсанный и хорошо упитанный детина в самом расцвете лет польстился на угощение и вскоре уже брал у человека крошки с ладони. Рыбак назвал его Шубин за чудесную мягкую шёлковистую шубку и часто кроме хлебных крошек и овсянки угощал его и рыбьими хвостиками, которые леммингс удовольствием и хрустом разгрызал.

В предбаннике нашлась старая-престарая калоша, в своё время избежавшая зубов Тотоши и Кокоши. Хозяин запихнул вовнутрь немножко сухого мха, поставил сей дом в нишу под печкой и насыпал возле него угощенье.
Так Шубин справил новоселье. Замечательное место: тепло, темно и сухо!
И стали они жить втроем. Мальчик поначалу недовольно косился на Рыбака, но потом привык.

Лемминг оказался степенным и чистоплотным мужичком: утром, после завтрака, выбежит на середину комнаты, усядется в солнечном квадратике напротив окна на полу, тщательно вылижет шкурку и до блеска нафабрит когтистыми лапками пружинистые длинные усы.

Наблюдать за ним — душе радость!
Особенно аккуратно он ел. Хлебную крошку или даже малое овсяное зёрнышко обязательно возьмёт двумя лапками, откусывает помаленьку и жмурится на солнце или на лампу: вкусно!

Однажды знакомый вертолётчик привез промысловику кукурузный початок:
- Держи! Сажай прям в мох! Здесь три месяца день, – на три метра и вымахает! И будешь первый в тундре кукурузник и рекордсмен Гинесса!

Початок нашёл своё место в пустом стакане и в солнечный день Рыбак любовался игрой жёлтых и оранжево-красных оттенков на нём да вспоминал житьё-бытьё на «материке». Несколько зёрен вверху отшелушил и предложил Шубину.
Новое, твёрдое, требующее усилий при разгрызании лакомство очень ему понравилось, а человеку нравилось смотреть, как зверёк откусывает от большого зёрна по кусочку, как ребёнок от ягоды клубники.

Когда в доме поселился горностай Савка, Рыбак повязал леммингу красную полосочку на шею, отнёс подальше и отпустил:
- Беги! Савка – враг вашему народу, как бы ты ему на зуб не попался. Волки и горностаи не любят красный цвет. Этот ошейник защитит тебя от мышинного волка!

В середине сентября ударил бодрый морозец. Парень стал колоть дрова на улице: мороженные чурки легче раскалываются.
Присев отдохнуть, заметил вдруг катящийся к нему по снегу живой шарик.
 Всмотрелся: мышка! Да какая! С тонкой ярко-красной полосочкой вокруг шеи.
- Шубин! Вот это сюрприз! Ты помнишь человека? Ты узнал его?
Подставил леммингу ладонь. Он тихо, довольно свистнул, покрутился, покрутился устраиваясь удобней, стал смотреть на человека чёрными бусинками глаз и шевелить шикарными блестящими усами.

- Кушать хочешь? – Рыбак посадил мышку на торец чурбана, отколупнул в избе добрую горсть кукурузных зерён от початка и высыпал перед гостем. Малыш стал аккуратно, не спеша, обедать, а промысловик любовался на старого знакомого и глазам своим не верил. Это ж надо: зверушка, мозгов с горошину, помнит добро. А мы, здоровенные чудища, ума палата, часто отвечаем на добро злом.
 
Досужие журналисты часто пишут о «коллективном сумасшествии леммингов», когда тундровые мыши толпами бросаются в воду, на радость рыбам и чайкам и массово тонут в ледяной воде при попытках пересечь большие реки.
Биологи же доказали, что эти зверята стремятся на новые места просто потому, что ищут себе пропитание. Любовь и голод правят миром, и это надо принимать как данность.
Лемминга Рыбак отнёс далеко в тундру, и высыпал рядом кукурузу:
- Живи, малыш, подальше от избы: горностай и собаки слишком опасные соседи.


5. Рыбак и самый красный день

Красногрудая гагара — это перелётная водоплавающая птица величиной с крупную утку. Перепонки у неё на лапах тоже вполне утиные, а клюв как у вороны.
Если утки и гуси вытягиваются в струнку во время полёта, то гагара опускает голову, выгибает шею и похожа на летящий рыболовный крючок.

Заметив человека, обязательно сделает над ним круг с частым: «Так-так-так! Так-так так! Так-так-так! – и добавит гортанное: Га-гаррра-а, га-гаррра!» Мол, я тебя вижу! В общем, известит всех обитателей тундры о твоём присутствии.
И если ты в этот момент скрадывал оленей, – только хвостики увидишь!

У этой птицы красная полоса на горле, красные, как ягоды калины, глаза без век и острый, как шило, клюв. Ноги у неё растут из спины, ходить по земле она не может, даже ко гнезду выползает на брюхе и спускается в воду по продавленному в куче сухой травы лотку.
Если же ей вздумается встать во весь рост, то выгибает шею и поднимает голову, опять напоминая крючок.

Рыбак решил что это утка, которой немножко не повезло в жизни, но зато она таким изогнутым образом умеет сообщить всем о своей профессии рыболова.
Короче — коллега.

Кормятся гагары на больших озёрах, а гнездятся на малых. Во время брачных игр гагарский селезень часто жалуется на судьбу: «Вы-и-и-вих! Вы-и-и-вих! Вы-и-ивих!» И его можно понять: глядя на изогнутую буквой «зю» невесту с ногами, растущими из спины, свихнуться недолго.

Джентльмена от джентльменши в этом странном народе можно отличить только по толщине шеи: мужик всё же больше «сала» ест.

Не все гагары обладают могучим интеллектом. У многих напряжёнка с памятью. Забывают вчерашний день и ПОВТОРНО попадают в сети. В общем, всё как у людей.
Выбирать гагар из сети надо со всем вниманием, ибо так и целят ударить клювом в глаз!
Поэтому рыбаки выпутывают гагар, ухватив их за шею.

Освобождая одного такого невнимательного «коллегу», Рыбак обратил внимание на его затылок, вытертый тетивой сети и вспомнил, что уже видел эту характерную потёртость несколько дней назад.

- Что же ты, паря, по второму-то разу влип?
«Паря» молчал и косил на человека злым красным глазом.
«Лицо этого джентльмена не было обезображено интеллектом», – вспомнился Марк Твен.

Убедившись, что голова и шея свободны, пленник без лишних слов пробил Рыбаку клювом кожу на руке.
- Не злись, а потерпи! Сейчас тебя освобожу, но больше не попадайся! Ты же трясёшь сети, распугиваешь рыбу, оставляешь меня без обеда!

Парень слизнул кровь на руке, осторожно выпутал птицу, крепко потрёпанную от борьбы с сетью, и положил её в лодку: пусть оклемается.
А сам отвернулся, через борт перегнулся и стал пробегать руками по сети, выбирая рыбу.

И вдруг невольно вскрикнул от жгучей боли: «коллега» всадил свой острый клюв прямо в его туго обтянутую джинсами ягодицу.
- Ах, ты!..
- Вы-и-ывих! Вы-и-вых! – бессовестный победно глянул и надул щёки.
- Это у тебя вывих! Вместо спасибо — удар в задницу!


И Рыбак, в сердцах, выкинул птицу из лодки.
Но коварный гагарин Шилоклюв и не думал удирать. Подплыв к борту, он так ударил в него своим шилом, что «ляминь» загудел.
- Врёшь, не возьмёшь! Прыгать ты не умеешь! – зажимая правой рукой ранку, парень левой сделал коллеге длинный нос.
И показал ему язык!

А тот вдруг понял, что ничто его больше не держит. Мигом развернулся и — ляп-ляп-ляп-ляп! – зашлёпал перепонками по воде, набирая скорость. Взлетев, сделал круг над озером и с торжествующим: «Га-гар-рра, га-гар-рра! Та-так-так! Так-так-так!» – пролетел над лодкой.
Чтобы не оставаться в долгу, Рыбак погрозил неприятелю кулаком.

На этом его злоключения в ту ночь закончились. Из-за сильного хода рыбы, он был вынужден проверять сети через каждые пять-шесть часов, спал урывками, вскоре «спутал ночи и рассветы» и стал работать ночью. Так удобней: стихает ветер, растекаются облака, открывается небо, солнце висит в три ладони над горизонтом, и шлёт каждой живой клеточке тихий, волшебный свет.

В последней сети была всего одна рыбина, но зато какая!
Кумжа* икряная, крокодилина большая!
А какая у кумжи икра?
А икра у кумжи красная!
А икра у кумжи крупная!
А икра у кумжи штучная: каждая икринка с горошину!

Всю добытую рыбу работник тут же на берегу пошкерил-посолил, в бочку уложил, а килограмма два «рыбьих яиц» от кумжи поместил в стеклянную трёхлитровую банку, которую для всякого случая возил с собой.

Закончив дела, уложил рюкзак, и похромал домой. Но не берегом пошёл, а напрямик, лесом. Хорошо идти лесом вдоль берега озера: пахнет рыбой и свежим листом.

А лес на семьдесят третьей параллели эт-то чтот-то!
Травы, цветы и грибы выше деревьев!
Карликовая ива, ольха и берёза не достают тебе до колен и ты чувствуешь себя Гулливером в стране лилипутов.

А чьи это уши поверх леса мелькают?
А это зай-зайка зайчиха. Забегала, заспешила, зайчаток заигравшихся засобирала!
Стараешься обойти стороной гнёзда гусей, уток и куличков и видишь, что они уже не разбегаются в страхе, как в первые дни.
Ты стал своим.

Чувствуешь на полуприкрытых веках тёплый солнечный луч и сознаёшь, что и светило тебя приняло, что ты вовсе не царь природы, как мнилось раньше, а лишь один из многих, и это совсем не огорчает.

Дома Рыбак первым делом смазал ранку буро-красным йодом и заклеил её кирпично-красным лейкопластырем, удивляясь почему это аптекари всегда делают ошибку в этом слове: вместо "клейкопластырь" пишут "лейкопластырь"?

Тоже мне грамотеи!
А ещё в белых халатах ходят!
Рассуждая таким образом, парень постирал штаны и повесил их сушиться на ветру.
Очистил от плёнок и посолил икру, напёк свежих лепёшек, заварил чаю и пошёл на улицу пировать.

Хорошо завтракать горячей, розово-красной лепёшкой с толстым слоем оранжево-красной икры на ней и запивать эту вкуснятину коричнево-красным чаем!
Хорошо сознавать, что за твоей спиной спокойно сидят на гнёздах три краснозобые казарки** и чувствовать исходящее от их горячих тел, домашнее, уютное, печное, инфракрасное тепло!

Хорошо, утвердив здоровую половину седалища на светло-красном лиственничном чурбане, штопать штаны, зашивая дырку от клюва красногрудой гагары и вспоминать приключение!
Хорошо слушать песню варакушки, ярко-красное зеркальце на груди которого так и бьётся, так и прыгает в такт его бодрым коленцам и чувствовать отклик собственного сердца!

Красный — значит красивый. Пре-красно устроил тундру Всевышний!


*Кумжа - озёрный лосось. Попадаются экземпляры в 6-7 кг. и более.
** Краснозобая казарка — маленький тундровый гусь. Очень красивый, занесён в Красную книгу.


6. Рыбак и самый маленький кулик


Дробясь о гранитные ваши колена,
Я с каждой волной – воскресаю!
Да здравствует пена – веселая пена –
Высокая пена морская!

Марина Цветаева

Кулички прилетают в тундру после гусей и уток, когда уже блестят повсюду первые лужицы, но именно с появлением куличков взыграет ретивое: весна пришла!
И тундра, которая за до-о-лгую зиму истомилась, истосковалась, исстрадалась по живому звуку и движению, наполняется гоготом, гаканьем, кряканьем, шумом, шорохом, свистом-посвистом; задорными прыжками драчливых турухтанов, короткими перебежками осторожных тулесов и стремительными перелётами игрушечных плавунчиков.

Плавунчики — ма-а-ленькие кулички весом с куриное яйцо. Это самые мелкие водоплавающие Земли.

Плавунчики – как пернатые солдатики. Летят они плотной стайкой, синхронно взмахивая крылышками. Вместе, не задевая друг друга, огибают препятствия, вместе садятся в осоку, вместе ведут свои танцы: кружатся, кружатся на воде, как в вальсе, и создают воронки, в которых скапливаются мелкие ракообразные, которые служат им пищей.

Плавунчики прекрасно держатся на воде, умеют кормиться на море и не покидают его даже в четырёхбалльный шторм. Зимуют они в невообразимом далеке от родины: у западных берегов Африки и Южной Америки. В этих местах выходят на поверхность океана холодные течения из Антарктиды. В холодной воде лучше растворяется кислород, в богатой кислородом воде активно размножается планктон, основной корм плавунчиков в зимнее время.
Плавунчики – «наоборотошние» птички. У них самочка крупнее самца, и нарядней окрашена. Именно она начинает весенние брачные игры после прилёта куличков на родину.
Отложив четыре конусовидных зеленоватых яйца в нехитрое гнездышко, она улетает ко второму петушку, а первого оставляет насиживать яйца и заботиться о потомстве.

Петушок крепко сидит на гнезде. Если подойти без собаки, даже не улетит.
Желая проверить это утверждение орнитологов, Рыбак запер дома пса Мальчика, тихо подошел ко гнезду вплотную и присел на корточки, чтобы не казаться таким уж большим. Петушок не сделал попытки улететь, а лишь посмотрел с укоризной: не мешай, видишь я занят!

Рыбак набрал в ладонь сухих травинок и мха, осторожно столкнул петушка с гнезда и положил тёплые яйца себе на ладонь.
И что же?
Плавунчик тут же вспорхнул и уселся человеку на ладонь продолжать дело всей жизни: греть телом кладку.

А где же курочки?
А курочки сбиваются в небольшие стайки и откочёвывают на юг!

Папа-плавунчик недолго заботится о птенцах. Они с первого дня умеют искать корм сами, вскоре сбиваются в малые «детские сады» и покидают родителей. Отлетают на зимовку взрослые птицы отдельно от молодняка.
Из радиопередачи Рыбак узнал, что никаких магнитных клеток в мозгу плавунчиков, как, например, у голубей, нет. Дорога на юг и обратно записана в их генной памяти.

Смотришь в бинокль: закурчавились космы «водяных коней», сломался гребень волны, стремительно покатился вниз и вот-вот накроет-утопит всю стайку.
Но в последний момент плавунчики, как подброшенные пружиной, взлетают, опускаются позади прокатившейся волны и тут же начинают сновать-крутиться в пузырчатой пене, выискивая себе пропитание.

После шторма любят они бегать по берегу, беспрестанно кивая головами, как голуби, и нырять в шапки пены, разбросанной на камнях. Наверное, к пузырькам этого морского гоголя-моголя прилипают дафнии и прочая съедобная мелочь, смытая с берега волной и дождём.
Чтбы собрать дафний, размер которых не превышает трёх миллиметров, плавунчики используют силу поверхностного натяжения воды!
Вот как! Маленькие, а физику знают!

И подумалось Рыбаку: в начале начал, ведь не было ещё рыб, птиц и зверей, не было ещё ни песка, ни гальки, ни травы, ни мха, а были только острые скалы на берегах, океан, ветер и небо.

Но и тогда уже гуляла по морю штормовая волна, и тогда уже с грохотом расшибался об утёсы прибой, и тогда уже вылетала на берег пена, а вместе с ней крохотные, прилипшие к белым, насыщенным кислородом пузырькам, одноклеточные водоросли, «первичный бульон», как говорят биологи. По их представлению – начало всякой жизни от водоросли до дерева, от плавунчика до человека.
Не потому ли греки считали, что Афродита, богиня любви, плодородия, и красоты, родилась из пены морской?

„Да здрав-в-с-с-тв-вует п-пена – в-ве-с-с-елая п-пена -
В-вы-с-с-окая п-пена м-мор-с-с-кая!»


7. Рыбак и самый северный граф

1. Кораблекрушение

Тот тяжёлый год запомнился Рыбаку навсегда.
Начальство рыбозавода опять отправило его с тунрового участка на побережье, на лов гольца и сига да на отстрел дикого оленя. И вовсе не потому, что оленя и сига нет в тундре, а потому, что так было дешевле.
 
Над группой островов Карского моря, входивших в промысловый участок Рыбака, проходила вертолётная трасса на дальнюю военную базу, и вертолёты частенько возвращались в центральный посёлок порожняком.

Те и другие начальники договорились, что грузовые вертолёты будут подсаживаться на «точке» Рыбака и забирать готовую продукцию: солёную или мороженую рыбу и мясо, часть которой пойдёт на стол солдатикам. Таким образом, рыбозавод не платил ни копейки за полёты, а военные имели приварок к столу.

Однажды внезапно налетевший шторм прихватил Рыбака у небольшого островка, километрах в десяти от базовой избы. Лодку с припасами утопила прибойная волна, промысловик выбрался на берег без карабина, шапки и сапог, лишь с ножом на поясе.
Костёр удалось развести методом «индейского лука» – вращением палочки в дощечке – но есть было нечего. Первым делом парень выстрогал себе из деревяшек «сандалии», прикрепил к ним «шнурки» – полоски кожи от брючного ремня, а отрезанные рукава куртки пустил на носки. И обувь, и носки приходилось часто сушить у костра, потому что тунда летом – болото.

Для еды он первое время собирал выброшенных бешеным прибоем на берег рыбок и морскую капусту, прилипшую к изнанке перевёрнутых штормом льдин, а потом сделал себе арбалет и добыл оленя.

Над кострищем Рыбак за несколько дней выстроил из найденных на «пляже» обломков дерева некое подобие шалаша или чума, залепил щели грязью и мохом и получил сносное укрытие от ветра, в котором всегда поддерживал огонь.
Оставалось разыскать с десяток больших брёвен и сделать настоящий плот, чтобы без опаски пересечь пролив и вернуться к базовой избе.

Прикормил он там молодого песца, дал ему кличку Черныш и разговаривал с ним, как с младшим братом. Зверёк стал следовать за человеком как собачка, доставил человеку немало весёлых минут, а однажды предупредил о приближении медведя.


2. Черныш на охоте

На берегу моря Рыбак нашёл пустую железную бочку, вырубил у неё острой железкой днище и выгнул из него некое подобие кастрюли, в которой варил рыбу и водоросли. А в бочке, первое время, прятался от дождя.
Однажды вечером кораблекрушенец готовил «шулюм» из оленины, как вдруг с подветренной от костра стороны появился Черныш, стал принюхиваться и подбираться ближе.

Но вдруг насторожился, поднял ушки топориком и прислушался. Затем резко подпрыгнул и ударил передними лапками по мху. Из-под лап выскочил лемминг и бросился по лемминговой дорожке наутёк.
 
Песец в два прыжка настиг лемминга, но схватить его не успел. Мышь круто развернулась, села на задние лапки, упираясь в утоптанную дорожку куцым хвостиком, и резко засвистела, ощерив острые желтые резцы.
Песец несколько мгновений смотрел на мышь сверху, так и сяк наклоняя голову. Потом вдруг мгновенным движением схватил лемминга передними зубами за шиворот и подбросил кверху. Мышь закувыркалась в воздухе, песец опять с чрезвычайной быстротой ухватил её резцами, с треском раскусил голову и проглотил.
- Ловок! - похвалил Черныша Рыбак. – Но зачем такая долгая прелюдия и сложные пируэты? Не проще ли догнать и тут же, без долгих разговоров, съесть?

- Вау! (Ты же видел, как они чувствуют дистанцию. Тут же разворачиваются и готовы вцепиться тебе в губу! А кусаются пребольно!)
- Леммингу сверху ещё удобней кусаться!
- Вау! (Нисколько! У него от кульбитов в голове пертурбация: не сообразит, где верх, где низ. Тут уж не зевай — голову ему прокуси. А то в язык вцепится.
- Какие ты слова знаешь интересные... Где учился-то?
- Вау! (Мама с папой на примере показывали. А вы, люди, разве не таким способом мышей едите?)
- Сказать честно: мы вообще мышей не едим!
- Вау! (Это почему же? Вкуснее жирного мыша нет ничего на свете!)
- Н-ну... видишь ли... у нас несколько иное представление о том, что вкусно и что нет.
- Вау! (Уже заметил. Нет, чтобы мясо сырым съесть, вы его сначала нагреваете, а когда оно всякий вкус потеряет и станет как тряпка, тогда едите. Непонятно всё это, не по-нашему.)

- Уважаемый Черныш! Я постараюсь донести до своего народа все способы охоты и манеру жизни твоего народа. А пока держи кусок сырого мяса. И позволь погладить тебя по голове.
Но Черныш тявкнул и отскочил.
- Ну, вот! Я приручить тебя собрался. А ты всё как дикий!
- Вау! (А мы, песцы, не приручаемся!)
- Так уж и не приручаетесь? Ты же почти совсем ручной. И еду из моих рук берёшь, и спишь рядом, и не обижаешься, если наругаю тебя за проказы. Давай будем жить вместе?

- Вау! (Нет, мы - кочевники. Мы любим бегать, разные другие места узнавать. Я тоже скоро убегу, а за еду спасибо, кто ж от еды откажется?)
- Говорят, вашего брата и на дрейфующем льду видели, далеко-далёко от земли. Что же вы там едите? Ведь ни лемминга, ни куропатки там днём с огнём не сыщешь?
- Вау-вау! (Зато медведи есть!)
- Вам удаётся загнать и сожрать медведя?
- Вау! (Сожрёшь его, раскатал губу! Он сам кого хочешь сожрёт!)
- Не пойму тогда...

- Вау! (А мы за ним ходим. Добудет мишка нерпу или моржа, всё ведь не съест. Всегда останется мясо на косточках, лапки, морда, ласты, шкура. А тут и мы...)
- Так он делится с песцами? Не знал, что они такие благородные животные!
- Вау-вау-вау! (Какой там «благородные»! Обжоры ещё те! Но глупые. Ты видел, как медведь нерпу ест?)
- Только в бинокль.

- Вау! (В бинокль всего не углядишь... Если мишка сытый, он лишь жирок объест с добытой нерпы. А всю тушу бросает и уходит за новыми приключениями. И тут нам пир горой! Кто из нашего брата есть в окрестностях, все прибегают на свежину. Важно быстрее чаек-бургомистров успеть. Очень жадная птица. Начисто острым клювом всё выклюет, ничего не оставит. Мало того: если зазеваешься, и тебе глаз выбьет, а потом и заклюёт насмерть. Ну, естессно, и мы их тоже... Ляжешь на бережку, мёртвым прикинешься, а одним глазом смотришь. Ну, и... в общем, как повезёт...)

- А если мишка голодный?
- Вау! (Тогда всё сожрёт, ни кусочка не оставит. Но шкуру не ест и на ластах довольно жил останется, чтобы погрызть раз-другой и наесться. Мы, песцы, народ не привередливый, ни шкурой, ни жилкой не брезгуем. Даже каменно-замёрзшее мясо едим. Подышим-подышим на него, оттаиваем и грызём.

- И что, „босые“ не гоняют вашего брата?
- Вау! (Ещё как гоняют! Тут гляди в оба! Не успеешь увернуться, такую плюху получишь — летишь, как чайка!)
- Так что же вы в тундре не живёте? Мышей не едите?

- Вау! (Как это не едим? Лемминг — основное наше питание. Только не каждый год они бывают, мыши эти. И потом, тяга к странствиям у нас, охота к перемене мест, немногих добровольный крест, как вот у Онегина вашего, помещика богатого. Тоже ведь не сиделось ему: и там, и сям наследил, не сразу и разберёшься.)
- Так ты грамотный? Прям редкостный песец! Где учился-то?

- Вау-вау-вау! (До всего сам доходил... На заброшенных зимовках книжек навалом, на берегу моря – всяких фляжек из-под лосьонов-шампуней – начитаешься и нанюхаешься до одури! (Некоторые наши токсикоманами стали). Мочевой автограф, если ты воспитанный песец, оставишь: «Нюхал, читал и пробовал на зуб недоросль Черныш», и бежишь себе дальше.)

- Моё уважение к Вам, о недоросль Тундры, высокоучёный Черныш, многократно возросло! – Рыбак шаркнул ногой по гальке и склонился в поклоне, – ныне же властью, данной мне свыше, в ознаменование великих подвигов Ваших, произвожу Вас в графское достоинство и рекомендую всем именовать Вас не иначе как Его Сиятельство Граф Чернышов-Таймырский! В награду же Вам — съедобная медаль, каковая будет выдана немедленно!

- Вау-вау-вау! – обрадовался Его Сиятельство, встал на задние лапки и исполнил Танец тундрового песца. Был немедленно награждён медалью в виде куска вяленой оленины и приступил к трапезе.

На другой день выпала тихая погода. Рыбак выпрямил на камне десятка два гвоздей, вытащенных из обломков досок на берегу и сколотил себе подобие  плотика с которого и рассмотрел карабин лежавший неглубоко на дне. Поднял его, вычистил и просушил, и радости его не было конца.


3. Сайка и «босой»

После сытного обеда стало парня в сон клонить. «Поели – теперь можно и поспать!» – жаба-сын из мультфильма «Дюймовочка» знал, что говорил.
Но перед сном Рыбак всё же твёрдо (ужжжасно-преужжжасно твёрдо) решил отныне жить по велению разума, поэтому подбросил толстых палок в наружный костёр – «босые» дыма боятся – крепко-накрепко привязал нож к древку из лиственничной палки и положил это копьё под левую руку. Левша.

И приснилось ему, будто он на тренировке у штангистов.
И парни они крепкие, ноги толстые, лица красные.
И стали приседать с грузом и пыхтят, и пыхтят.
И так уж пыхтят, что охотник проснулся.
А пыхтение всё сильней и сильней.
Рыбак вскочил и глянул на море.
Туман отошёл к берегам.
И солнышко светит!
Радость какая!
Утречко!
У самого берега одна за другой показывались из синей воды длинные белые скобки, тут же исчезали и появлялись вновь. Над морем стоял лёгкий дымок, с пыхтением вылетавший из этих скобок. Чайки то и дело выхватывали из синевы блестящих рыбок, на льду подпрыгивал и тявкал Черныш.
Урря!
Белуха!
Белуха идёт.
Белуха сайку гоняет.
Белуха и мне обед доставит.
Быстро подновить костры, и к морю!
Белуха прижимает сайку максимум на полчаса.
Бегом кинулся охотник на берег с «кастрюлей» в руке.

Белухи — это матово-белые, весом до двух тонн киты. Питаются они в основном рыбой-сайкой, косяки которой загоняют в бухты. Во время охоты белухи даже не поднимают голов над водой. Только колесо спины увидишь, фонтан пара из дыхала разглядишь, и тяжёлый вздох услышишь.

Сайка — это небольшая, длиной с мужскую ладонь, рыбка, родня трески. Спинка у неё чёрная, брюшко белое, а жабры красные. Голова большая, в треть туловища, рот огромный. Тоже, небось, хапает рачков только так!
Спасаясь от китов, сайка жмётся на мелководье и со страху даже на камни выпрыгивает.

Тут её и ловят люди, чайки, песцы и все, кому не лень.

Видя такую удачу, Рыбак быстренько разделся догола (после рыбалки всё сухое надеть) и перебрался через барьер из крупных льдин и мелкого крошева, оставшихся после шторма. Между льдом и водой отлив обнажил узкую полосу песка, на которой лежали мятые медузы, длинные ленты морской капусты, какие-то дохлые «ракоскорпионы» и всякая мелочь пузатая.

А в море жировали, кроме белухи, многочисленные нерпы, моржи и лахтаки. Это такие усатые тюлени побольше нерпы, но поменьше моржа. Их ещё морскими зайцами называют.

Промысловик забрёл выше коленей в воду возле большого камня, где кипела вода. Слой рыбок там шёл плотной массой. Завязав снизу штанины на брюках, гостеприимно подставил косяку штаны.
Через пару минут вывалил добычу в кастрюлю. С горкой!
Счастье какое!

Тут же откусил от нескольких рыбок головы и съёл тушки сырыми. Непорядок с этим рыбным народом: в «рассоле» живёт, а пресный! Запил рассолом.
Вторую и третью порцию рыбы он просто вывалил в ямку: потом подберёт.
И вдруг — как в плечо толкнули.
Оглянулся.

В воде у самого берега, брёл медведь. Он то и дело останавливался и взмахивал лапой. Целый дождь стеклянно сверкающих рыбок взлетал вверх. Умка не спеша подбирал их с песка и опять заходил в воду. Брюхо его раздулось, как бочка.
Рыбак дал задний ход.
«Босой» не чуял человека: ветер дул с его стороны, а видят полярные медведи не так чтобы уж очень хорошо.

Парень затянул поясную верёвку на своих полных рыбацкого счастья штанах, боком-боком пробрался к барьеру и стал карабкаться по льдинам наверх. И они, конечно же, стали осыпаться и шуршать!
Когда в первый раз перелезал, хоть бы одна хрупнула. А теперь, как назло, стали катиться вниз!

Охотник был на гребне ледяной стены, когда медведь поднял голову. Он заметил человека и стал нюхать воздух.
«Не унюхаешь, Миша! Ветер в мою пользу!»

Быстро спустился и накинул куртку. Если вдруг это медведица, неудобно как-то нагишом перед дамой.
Схватил битком набитые рыбой штаны и поволок их домой. До костра было чуть более ста метров.

И тут увидел, что босой поднялся на берег и бодрым маршевым шагом следует за ним.
Дыма зверюка учуять не мог: ветер дул с моря на сушу.
Рыбак развязал одну штанину и побежал. Задом-задом. Лицом к медведю, спиной к костру. Полоса чёрно-белых рыбок покрыла красный мох.
 
«Кушай, миша, кушай гостюшка дорогой, пока я огонь раскочегарю!»
Но медведь лишь слегка притормозил, видать, рыба ему надоела.
Парень скинул куртку: «Пока обнюхивает упею добежать!»

Но Михайло размышлению предпочитал действие.
Он понял, что его дурят и перешёл на рысь.
Рыбак бросил рыбу и рванул галопом.
На аллюр три креста – фьюить!

С разгону сиганул через костёр, присел, развернулся, и бросил в набегающего умку пару горящих палок.
Они не долетели и должного действия не произвели. «Босой» лишь наклонил горбатую треугольную башку и стал осторожно головни обнюхивать.

Этот скот или никогда дыма не чуял, или из другой галактики пожаловал!

Медведь стал обходить костёр кругом, попал в струю горячего воздуха и отшатнулся.
Рыбак вынул из костра головню подлинее и раскрутил её над головой.
Палка ярко вспыхнула, он заорал и сунул огонь прямо нахалу в морду.
Мишка отбежал в сторону и медленно, нехотя, пошёл прочь. Дойдя до штанов с рыбой, распорол их одним ударом и стал не свою добычу пожирать.

Ах, разбойник!
У парня в глазах потемнело.
Вновь с криком атаковал грабителя огнём.
Когда «босой» побежал, бросил в него самодельное копьё.
И попал!
Потапыч извернулся, зубами вырвал копьё из ляжки, бросился удирать вдоль берега и вскоре скрылся из глаз.

«Во как я его! Бежит, аж шуба заворачивается!»
Подобрав копьё, вытирать его Рыбак не стал.
«Отныне я — ужжжасно хрррабрый и чрррезвычайно могучий охотник по прозвищу Меткое Копьё, и пусть кровь врага напоминает о победе!»

Выбрав валун повыше, Меткое Копьё влез на него и осмотрелся.
Но никаких «босых» в пределах видимости не было.
Нервное возбуждение требовало выхода.
«Индеец» бодро нарезал у костра штук пять кругов почёта и, потрясая окровавленным копьём, исполнил дикий танец Храброго Охотника.

Пора было одеваться.
Но идти на берег как-то не хотелось. А вдруг ещё один босой за камнем прячется?
Потоптался, потоптался у огня и решил, что среди храбрых рыбаков-охотников, наверняка, попадаются и осторожные, которые днём с огнём ходят.
И сделал себе факел из бересты.

Облачившись, немного прогулялся по пляжу, пособирал морской капусты.
И нашёл оба весла! Они, целёхонькие, лежали недалеко от того места, где потерпевший кораблекрушение выбрался на берег. Жаль, топоры плохо плавают. А как бы сейчас пригодился!


4. Инга

За эти дни от беготни по камням, чуни из рукавов куртки на деревянной подошве основательно истрепались. Пора было подумать о настоящей обуви. Хорошие непромокаемые сапоги получаются из шкуры нерпы. Оседлав своё плавсредство – неуклюжий плотик – Рыбак убил нерпу из карабина и достал её со дна моря деревянным багром с железным гвоздём-крючком на конце. Чтобы багор тонул, пришлось привязать к нему камень. Нерпа оказалась крупным самцом весом, наверное, килограммов восемьдесят.
Черныш едва дождался, когда охотник снимет шкуру с добычи и принялся тут же пировать, вгрызаясь в бок тюленьей туши.
- Погоди, не спеши! – отрезал ему кусок мяса с жиром и положил на  камень. И тут же увидел вторую нерпу. Она подплыла так близко к берегу, что, казалось, хотела вылезть на песок. «Вторая шкура не помешает», – решил Рыбак, свистнул нерпе и тихонько, без резких движений, поднял к плечу винтовку. Но выстрелить не успел: нерпа скрылась в воде.

Ладно. Положил карабин рядом и стал разделывать добычу, время от времени бросая взгляд на море. Но появление нерпы всё же проморгал. Она внезапно вынырнула у самого берега, и неловкими рывками стала выползать на песок. Парень опять поднял карабин к плечу, но стрелять не спешил. Насторожило необычное поведение тюленя, да и что за радость убить животное, которое само под выстрел подставляется?
Тихо свистнул сквозь зубы: тюлени – любопытные создания и очень любят тихий музыкальный свист. Нерпа подползла шагов на пять и уставилась на человека чёрными, не отражающими свет глазами.
 
Стараясь не делать резких движений, Рыбак уселся на песок и опустил карабин.
- Тебе что, жить надоело? А ну, двигай назад, пока я добрый!

Но небольшая эта нерпочка подползла ещё ближе. Теперь человек, если бы захотел, мог бы притронуться к носу дикого животного палочкой или дулом винтовки.
«Ненормальная, что ли?» - и тут парень заметил, что нерпа ползёт по следу, оставленному в песке тушей первой нерпы, когда охотник выволакивал её на берег.
«Самочка! Самца своего ищет по запаху!»

- Не ищи, – сказал негромко. – Убил я его. Не знал, что вы пара. Но вообще-то мне нужна шкура на сапоги.

Нерпа была уже на расстоянии вытянутой руки и, тщательно принюхиваясь, пододвигалась всё ближе. Охотник взял два камешка в руки и постучал ими один о другой.
Нерпа, совсем как собака, покрутила головой так-сяк, прислушиваясь, затем принюхалась к испачканной жиром руке человека и, наконец, осторожно, самым кончиком носа, притронулась к пальцу.
Рыбак подушечками пальцев прикоснулся к её усатой мордочке.

Нерпа отпрянула. Но потом опять подползла ближе и опять стала принюхиваться. На этот раз она позволила погладить себя по «щеке» и  притронуться к передним ластам.

Вдруг налетел Черныш и куснул гостью в бок. Нерпа бросилась в воду и нырнула.
- Ну и нахал же ты, Черныш! Всю малину испортил. Щас как дам леща!
- Вау! (А это вкусно?)
- Вкусно-вкусно... Рыба такая. Вот это что!
- Вау! (Рыбу я люблю. Но нерпа жирнее.)

- Тебе что, целой туши мало? Ведь за месяц не съешь! Я ж эту самочку приручить собрался, а ты — кусаться! Вдруг она теперь больше не подплывёт? Если ещё хотя бы раз тявкнешь на неё, будешь иметь дело со мной! – и Рыбак потряс перед носом песца толстой суковатой палкой.

Черныш обиделся, отбежал в сторону, завалился на бок и стал кататься по мху. Он так нажрался, что стал похож на бочонок на ножках. Даже хвост и уши у него стали короче и лоснились от жира.
Промысловик освежевал нерпу и уложил тушу в яму, а шкуру постирал в морской воде, как учили старые охотники.

Перед выделкой шкуру надо тщательнейшим образом обезжирить. Для этого её набивают на деревянный каркас и вывешивают на мороз. С мёрзлой шкуры жир легко соскабливается стальной ложкой. Летом шкуру так же набивают на каркас, привязывают к нему камни и опускают в море. Жир с поверхности мездры выедают морские рачки капшаки или мормыши, по-учёному – эвфаузиды. Начисто выедают, только за процессом этим надо следить, а то и шкуру сожрут.

Рыбак быстренько сколотил из подручного материала четырёхугольную раму, натянул на неё нерпичью шкуру, привязал к раме камни, отплыл немножко от берега и опустил каркас на глубину примерно трёх метров. И тут увидел в воде тень.

Нерпа медленно поднималась из глубины к поверхности. Усы и «брови» её распушились, пятнистое тело легонько изгибалось, огромные зелёные глаза были раскрыты. Сашка застыл с веслом в руке.
Боже, какое красивое животное! Какое оно неуклюжее на берегу и какое совершенное в воде! А глаза! На воздухе глаза нерпы — просто чёрные пуговицы, а если смотреть на них через слой воды, видно всю прихотливо окрашенную радужку, все жилки-прожилочки, все пятнышки на ней. Засмотришься!

Беззвучно вынырнув у самого плотика, нерпа, чьи глаза опять стали невыразительными чёрными провалами в голове, с любопытством уставилась на человека.
- Иди сюда, русалочка зеленоглазая, иди, познакомимся! – тихо свистнул и протянул нерпе руку.

Тюлениха подплыла и легонько притронулась к руке охотника носом. Сашка почесал ей мокрую щёку и пригладил усы.
- Как же назвать тебя, чудо морское, каким именем окрестить? Кольчатая нерпа называется по-немецки «Ringelrobbe“. Но это слишком длинно. Назову тебя просто Inge. Будь у тебя уши, Инга, почесал бы за ушком, а пока только мордочку поглажу, лады?

Инга уцепилась передними когтистыми ластами за край плота и внимательно слушала. А парень и дышать забыл. Нет, она всё же ненормальная, эта маленькая самочка. Неужели она не поняла, что от человека исходит смертельная опасность?
Но какая же радость сердцу человеческому от общения с вольным свободным животным! Вот мы говорим: «дикое животное». А какое ж оно дикое, если стремится ближе к человеку? Обнюхивает его руки и смотрит ему в глаза. Наверное, вот так, накоротке, общались с животными Адам и Ева, когда давали каждому имя и разговаривали с каждым на его языке.

Легонько пошевеливая двухлопастным веслом, Рыбак отогнал плот к берегу и привязал его к большому бревну. Улыбаясь, пожал Инге когтистый ласт и пошёл по своим делам.


5. Полярные крачки и живые консервы

А дела были простые: остмотреть берег и выбрать спокойную бухточку с песчаным дном для постановки сетей.
Неожиданно послышался резкий крик: «Киррр-киррри-кррри — так-так-так!» – и Рыбак получил крепкий удар чем-то острым по затылку. От неожиданности он присел и подхватил слетевшую с головы вязаную шапочку.
 
- Эй! Кто там хулиганит?
А это полярная крачка, чайка такая величиной с голубя. Но бесстрашная и агрессивная. Когда дело касается защиты гнезда или птенцов, всем от гнездовой пары достанется: и песцу, и медведю, и человеку, и злому бургомистру – дракону тундры.

Крачки продолжали свои атаки. Причем одна из них только имитировала нападение. Широко открывая ярко-красный клюв, она с криком взмывала вверх над самой головой человека, а вторая успевала на бреющем полёте клюнуть его в макушку или ударить крыльями.

- Перестаньте! Я ничем не навредил. А дети ваши давно выросли!
- Кирри-кирри – так-так-так! – очередная плюха и удар изогнутыми крыльями!

- Со мной «так-так-так» не пройдёт! Я — колобок-колобок! Я штормягу пережил, я с тюленем задружил и „босого“ напугал, а вас, маленьких чаек, я совсем не боюсь!

И применил против крачек приём, которым бывалые люди спасаются от  сапсана. Сапсан — небольшой соколок, но бдительно охраняет своё гнездо. Стоит кому приблизиться, как сапсан стремительно налетает и пускает в ход острые когти и крепкий клюв, норовя расцарапать врагу «морду лица» или выклевать глаз. Не раз шерсть клочьями летела и с песца, и с волка, и с неосторожно подошедшего к гнезду (обычно расположенного на крутом берегу озера) северного оленя. А уж бургомистры – те сокола сапсана далек-о-о-о стороной облетают!

Но защититься от сапсана просто: он атакует самую выступающую часть пришельца. Если никак нельзя обойти гнездо стороной, то можно проскочить в непосредственной близости, подняв над головой палку.

Рыбак поднял над головой обломок дерева, который тут же стали клевать расшалившиеся крачки, и прошёл на самый берег моря, чтобы увидеть поздний выводок, ради которого и затеян был весь этот концерт. Обычно это два невзрачных, серых в крапинку цыплёнка, величиной с фалангу большого пальца. Сидят они обычно где-нибудь в укромном уголке – мимо пройдёшь, не заметишь!

Но сколько ни смотрел, никаких ребяток-цыпляток не обнаружил. Так и должно быть: в конце августа молодёжь уже встала на крыло.
Так в чём же дело?

Вдруг одна из крачек низко прошлась над большой лужей у самого моря и выхватила из воды рыбку. Чуть погодя, вторая крачка повторила пируэт. Лужа была шагов тридцать длиной и шагов десять шириной. Парень обследовал её берега и увидел, что она «запечатана». Штормом намыло небольшой вал из песка и гальки с морской стороны и мелкие рыбки, очевидно заброшенные в лужу прибойной волной, оказались отрезанными от моря.

Крачки просто охраняли свои живые консервы!

- Да я уже завтракал, жадины вы говядины! – заявил Рыбак крачкам и гордо удалился (продолжая, однако, держать палку над головой) – а если б даже и не завтракал, ни за что не стал бы есть эту вашу преснятину, хотя...

Тут он вспомнил, с какой жадностью не ел – пожирал! сырую сайку в «утро китовой охоты» и запивал её морской водой. Устыдился своих претензий и замолчал.

Крачки уселись на валун неподалёку и принялись чистить пёрышки.
Чёрная шапочка, белая с розовым отливом грудка, сизо-серая спинка, красный клюв и красные лапки. Засмотришься! Эта маленькая птица - единственная из перелётных, которая гнездится в Арктике, а на зиму улетает в Антарктику, куда на это время приходит лето. Летит она над бескрайним океаном со скоростью до 350 км в день, лишь на короткое время останавливаясь на отдых у берегов западной Африки. За год эта птичка преодолевает расстояние до 80 тысяч километров, за свою долгую жизнь, а живут крачки до 35 лет, они налётывают до двух c половиной миллионов километров — это трижды слетать на Луну и обратно!

Крачки живут парами и не расстаются всю жизнь. Весной можно часами наблюдать процесс ухаживания самцов за самочками. И так, и эдак вытанцовывает он перед ней с подарком — рыбкой - в клюве. Но она лишь переминается с лапки на лапку, да иногда вытягивает шею в его сторону и недовольно скрипит:
 
- Кррии-клии — тек-тек-тек!
- Кррии-клии — так-так-так! - отвечает самец. Роняет, разумеется, рыбку и летит за следущей. Так проходит несколько часов, а то и дней. Наконец, подношение принято, это значит, семья состоялась. Не утруждая себя большими хлопотами по устройству гнезда, самочка откладывает два овальных зелёных в крапинку яйца в небольшую ямку на мху или прямо на мелкую гальку прибойной полосы. Высиживают эти птицы кладку, сменяя друг друга. Птенцов выкармливают тоже вдвоём и с необычайной храбростью защищают их от песцов, хищных чаек и человека.

Вот сидят эти супруги рядом, чистят пёрышки. Очередную пару молодых выкормили — отдыхают. Тридцать пять лет вместе. Это минимум тридцать четыре выводка, шестьдесят восемь новых жизней, целая колония молодых крачек, которые в свою очередь произведут потомство, и жизнь продолжится.


6. Кто предупреждён, тот вооружён

Вечером Рыбак устроил бивак на самом берегу моря, недалеко от выброшенного на камни и разбитого вдребезги старинного парусника. Но это по часам вечер. На самом деле и вечером, и ночью светит низкое полярное солнце и даёт тревожащий душу человеческую странный печальный свет.

Разбудило парня тявканье Черныша. Песцы и лисы не умеют лаять «очередями», как собаки. Они просто резко, отрывисто тявкают и этим единственным звуком умеют передать недовольство, испуг или радость.
Зверёк сигнал подаёт: что-то неприятное увидел.

И действительно: от серой глыбы разбитого парусника отделилась фигура большого медведя и остановилась, уткнув нос в береговую гальку.
Мигом слетели с человека остатки сна. Быстрый взгляд на костры: оба дымятся, но ветер с моря на сушу. „Босой“ не чует.
Рыбак хлопнул себя по нагрудному карману. Береста и зажигалка на месте, но ни зажечь новый огонь, ни раздуть его из углей нет времени. Умка уже спускался с береговых камней, направляясь к «лежбищу» человека.

«Точно по следам идёт! Неужели на сапогах, пошитых из выделанной мочой нерпичьей шкуры, остался запах тюленя? Жаль, ракетницы нет, придётся боевой патрон...»
Загнал патрон в ствол и сел на корточки, спружинив ноги.
Непривычный звук не испугал медведя и не насторожил его.
Когда до умки осталось шагов пять-шесть, Рыбак с громким криком прыгнул вперёд и нажал спуск. Красный флажок огня из дула винтовки едва не коснулся медвежьего уха. Оглушительно бабахнул выстрел.

Потапыч опешил и сел на задницу.
Человек заорал на зверя и передёрнул затвор. Гильза выскочила и тенькнула об голыш, новый патрон лёг в ствол.

„Босой“ круто развернулся и с великой поспешностью скрылся за остовом разбитого судна.
Поднявшись на берег, Рыбак увидел, что медведь удирает со всех ног, да не вдоль берега, а ломанулся напрямик через тундру к проливу, отделяющему остров от материка. Испуганные звери большей частью так и поступают. Бегут своим следом туда, откуда пришли. Наверное, потому, что там не было опасности.

Убедившись, что нежеланный гость бросился в воду и поплыл, парень вернулся и подкормил костёр. Поставил на неё «кастрюлю-чайник» со свежей водой и кликнул графа:
- Иди сюда, мой сторож и спаситель! Снова премия тебе! Пора орденскую планку готовить. Постараюсь и её сделать съёдобной.


7. Золотой корень

Пока Его Сиятельство уминал двойную порцию вяленой оленины, Рыбак ещё раз обследовал разбитую яхту, камни и тундру вокруг неё. Ничего нового не нашёл, но увидел что штормом выкатило из моря ржавую мину и заклинило её под килем судна. Но двум смертям не бывать: мина, наверняка, пришла в негодность, иначе бы давно уже превратила старую шхуну в пыль.

Черныш неожиданно исчез. Спускаясь к морю, парень увидел своего шустрого друга в небольшой, окружённой камнями ложбине с протекавшим вдоль неё тоненьким ручейком. Песец с увлечением копался в земле, что-то там находил, подбрасывал вверх, подхватывал и разгрызал.

«Опять мышкует! Ведь только что до отвала мяса наелся, утроба ненасытная!»
Но подойдя ближе, узрел заросли невысокого ярко-зелёного растения с плотными яйцевидными листьями и жёлтым цветком на крепком стебле.
Черныш выкапывал корешки этого растения и удовольствием их поедал.
Ага! Значит, это - золотой корень!

А по-научному – «родиола розовая» – лекарственное растение с широким спектром антимикробного действия. Встречается от гор Алтая до гор Бырранга, но на Крайнем Севере это достаточно высокое растение приобретает карликовую форму и едва вырастает на пять-шесть сантиметров от земли. Лекарственные свойства его, однако, не меняются.

Рыбак очистил палочкой нескольких кустиков и отломил с горсть толстеньких, ветвистых корешков, покрытых золотистого цвета корой. Наверное, из-за окраски корней, напоминающих цветом «бронзовую» краску или кристаллы пирита, это растение и получило своё название.

«Эх, какой себе на обед чаёк сварганю! Долой остатки бронхита!»
- Вот спасибо Вам, благородный граф! Теперь я знаю, где лекарство растёт, и как оно выглядит!
- Вау! (Пожалуйста!)
- А что же Вы корешок вверх подбрасываете и ловите как лемминга? Ведь растение не кусается?
- Вау! (Тренируюсь. Чтобы навык не потерять!)


8. Разговор по душам

- А скажите, высокоуважаемый граф, какие в вашем народе существуют свадебные обычаи?
- Вау! (Мама много чего рассказывала, да разве всё упомнишь!)
- А Вы соблаговолите хотя бы в общих чертах.
- Вау! (Ну, есть месяц февраль. В этом месяце появляется Солнце, и с каждым днем поднимается всё выше, и светит всё дольше. И вместе со светом приходит в наши песцовые души великая тяга к родным местам, называемая Любовь к Родине. Где бы мы ни были: в океане на паковом льду, в тайге или дальних неведомых тундрах - мы, все кто остался в живых, возвращаемся в родные места.)

- А как вы знаете, куда бежать?
- Вау! (А у нас есть в крови компас Матери-Природы и он ведёт нас без ошибок.)
- Гм-м... Ну, прибежали вы. И что?
- Вау! (Мы сразу ищем себе блондинку! Знакомимся, обнюхиваем друг друга и бежим дальше, строить себе нору.

- Как это: «строить себе нору»? Вы умеете копать мерзлоту?
- Нет, что ты! Мы, мужчины, ищем старую нору, которую наши предки выкопали на прогреваемых солнцем песчаных буграх, и вычищаем из неё снег.  Наши блондинки залезают туда. Покрутятся-покрутятся, всё обследуют- обнюхают и, если нора ей понравится, мы там остаёмся, и нора становится нашим домом. Если не понравится — бежим дальше, находим ещё одну нору. И опять мужчина вычищает и выбрасывает из неё всё лишнее, а блондинка принимает работу. И так — пока ей нора не понравится.
 
- Привередливые у вас блондинки!
- Вау! (Не без этого... Но мы понимаем, что она за семью переживает, и не ворчим).
- А сколько бывает у вас детей в семье?
- Вау! (Когда как. Если много еды в тундре, блондинки наши и по десять и по двенадцать детей приносят. Если мало еды – двух-трёх. А если совсем нечего кушать, скажем, у мышей мор, а куропатки откочевали далеко, то эмбрионы в теле блондинок растворяются. Это лучше, чем если бы ощенилась, а малыши потом погибли бы от голода. Не так ли?)

- Как-то это не по-людски...
- Вау! (А по-людски и не надо! Мы – другой народ!)
- Всё ясно. А в хороший год?

- Вау! (А в хороший год мужчина и кормилец семьи ловит в тундре мышей, куличков и куропаток и приносит добычу жене и детям. Если удастся, и утиное либо гусиное гнездо разорит, яйца или птенцов домой принесёт, своим на обед.)
- Но ведь это грабёж и разбой!

- Вау! (А пусть лучше прячутся! Семью кормить надо или нет? Странные у тебя рассуждения. В тундре жизнь простая: один не убьёт – другой не проживёт! Сам же оленя убил и нерпу. Это что, не разбой?)
- Хммм... Ну, а на другой год опять эту же блондинку в жёны берёте или другую ищете?

- Вау! (Такое редко бывает – бывшую супругу встретить... Жизнь наша полна опасностей: охотники стреляют и ловят нас капканами. Много нашего народу гибнет от голода на паковом льду. Бывает мор от мышей перекинется, и народ наш массами вымирает.)
- Приходилось мне видеть летом лежащие повсюду тушки песцов, погибших непонятно от чего, и подумал я, что уж лучше бы эти песцы в капканы попали зимой, да шкурки их пошли бы на шапки и людей согревали, чем вот так вот массами гибнуть в тундре: ни себе, ни людям.

- Вау! (Нет уж, нет уж! Мама говорила, лучше умереть от болезни, чем попасть в капкан! Это такие мучения — не приведи Большой Отец!)
- А Вы видели когда-нибудь капкан, Ваше Сиятельство?
- Вау! (Нет, не приходилось. Я ведь совсем молоденький. Этого года выпуска.)
- А я ЗНАЮ, что капканы Вы видели, но не обратили внимания. Я Вам потом всё покажу и научу, как этих злодеев перехитрить. А сейчас пойдёмте дальше, заболтались мы, а дело стоит.


9. Вперёд наука!

Предстояло пометить места, годные для поставновки сетей, сложив на берегу приметный столбик-гурий из каменных плит и камней так, чтобы гурий был хорошо заметен с моря, если проезжать мимо на лодке.

Выполнив работу, Рыбак, усталый, вернулся к шалашу. Костёр под кастрюлей погас, и она уже остыла настолько, что Его Сиятельство граф Таймырский, не боясь обжечься, встав передними лапками на зазубренный край, тщательно принюхивался и присматривался к её содержимому, с явным намерением поживиться.

- Ты куда нацелились, воришка? А ну – кыш!
- Вау! (Есть хочется!)
- Сегодня придётся подождать! –  человек шуганул песца, запустил поварёшку в остывший суп, выудил кусок утятины и стал есть, не обращая на тявканье песца никакого внимания.

Наконец, Граф Таймырский тявкнул особенно сильно и зло:
- Вау! (А мне?)
- Вам потом. Мне надо, чтоб Вы голодным остались.
- Вау! (Что за глупости? Сам-то за обе щёки наворачиваешь!)
- Вам сегодня предстоит Великий Урок, который изменит всю Вашу жизнь, поэтому потерпите чуток.
- Вау! (Не хочу терпеть. Я ЖРАТЬ хочу!)

Но человек промолчал. Спокойно доел кусок, зачерпнул деревянной поварёшкой шулюм и напился. Затем взял заранее припасённый капкан с ослабленной пружиной, раскрыл его, прижал пружину коленом и обмотал обе дуги капкана тряпками от найденной ранее старой фуфайки.

- Вау! ( Ты что это делаешь? Не пойму...)
- А вот я Вас сейчас поймаю!
- Вау! (Зачем же ты будешь меня ловить? Какой-то ты странный сегодня...)
- А чтоб Вы поняли, граф, что людей надо опасаться и держал ушки топориком.
Рыбак отнёс капкан на пару шагов в строну, осторожно поставил его на песок, придавил цепь тяжёлым камнем и положил под пятак-настрожку кусочек мяса, и ещё несколько кусочков бросил рядом.

- Теперь можете пообедать!
Граф Таймырский не стал понапрасну терять время. Быстро подобрав раскиданные вокруг капкана мелкие кусочки, он стал выцарапывать из-под пятака-насторожки самый крупный кусок. Пятак соскочил со сторожка и капкан сработал: дуги мгновенно захлопнулись, крепко прихватив песца за правую переднюю лапку.
Эх, как взвился наш граф в воздух, как закричал дурным голосом, как стал метаться из стороны в сторону и кусать дуги, пытаясь освободиться.

Охотник накинул на песца фуфайку, и как только осатаневшее Сиятельство вцепилось в неё зубами, тут же крепко прижал его ногой, ухватил графа за шиворот и поднял в воздух.

Граф Чернышов замолчал и лапки свесил (песцы, лисицы собаки и волки  прекращают всякую борьбу, если ухватить их за шиворот).
- Вау... (Ты что, хочешь меня съесть?)
- Не бойся, зверёчек, сейчас отпущу.
Парень освободил лапку графа из капкана и осторожно прощупал её. Все мелкие косточки стопы были целы, даже шкурка не порвалась. Отпустив песца на землю, он дал ему лёгкого шлепка.
- Беги!

Не веря своему счастью, Его Сиятельство отбежал метров на двадцать и стал обиженно тявкать на человека:
- Вау! (Обманщик! А ещё в друзья набивался! Ты что, охотник?)

- Да, рыбак-охотник. И зимой приказано мне ловить вашего брата вот в такие капканы. А Вы теперь знаете, что наступать на пятачок между стальными дугами нельзя. И жадничать нельзя. Подберите мясную крошку вокруг капкана, а кусок рыбы или жира рядом с капканом — не могите трогать! Попадётесь – шкурой заплатите! А будете умный пёсик, соберёте накроху возле трёх-четырёх капканов — и сыты, и живы, и охотника обдурили!

- Вау! (Какие вы, люди, жестокие!)
- На свой народ посмотрите, Ваше Сиятельство!
- Вау? (Что ты имеешь в виду?)
- А разве не в вашем народе обычай съедать слабых?
- Вау! (Слыхать - слыхал, а видеть не приходилось.)
- А я видел. И по гроб жизни не забуду.
- Вау? (Где ты мог такое видеть?)

- В прошлом году перед самым ледоставом на моём острове скопилось до  сотни песцов-сеголеток. Все сгрудились в узком месте пролива в надежде перебежать на материк кратчайшим путём, как только замёрзнет море. Но неожиданно ударила оттепель и даже первый тонкий ледок растаял. Оголодавшие щенки стали разрывать и пожирать друг друга. Смотришь: бегают, бегают эти маленькие собачки вдоль берега туда-сюда. Вдруг, как по команде, набрасываются на какого-нибудь одного, в мгновение ока разрывают на части и съедают. И так по нескольку раз в день. Зрелище не для слабонервных, скажу я Вам, граф!

- Вау! (Не на «какого-нибудь», а на слабейшего. Слабому жить незачем.)
- В моём народе придерживаются других обычаев, Ваше Сиятельство.
- Вау! (А вот и зря! Слабак слабаком и останется, и потомство даст слабое,   так что лучше уж сразу...)

- Ну, ладно. Кончайте сердиться. Вот вам кусок утятины, и давайте снова дружить!
Парень бросил графу Чернышову кусок мяса из кастрюли, но граф, наученный горьким опытом, и ухом не повёл. Тогда Рыбак зашёл в чум, осторожно отогнул «поленоэтиленовую» плёнку на окошке и стал наблюдать.
Через пару минут, без конца поглядывая на шалаш, песец подполз к лакомству, быстро схватил его и убежал.


10. Кто в тундре старший брат?

Насобирав подходящих брёвен из плавника на берегу, Рыбак сколотил плот, дождался попутного ветра и решил пересечь пролив.
Палочка, заранее воткнутая заранее в песок у самой кромки воды, почти скрылась из виду. Прилив. Пора!

- Идите, граф, попрощаемся, мой брат меньшой!
- (Вау!) Это кто меньшой? Это я меньшой? Если уж по-честному рассудить — это ты меньшой, хоть и больше ростом!
- Н-ну, опять Вы загадки загадываете! Как Вас понимать?

- (Вау!) А так и понимай, как оно есть. Вы, люди, рождаетесь голыми и беспомощными и только через год научаетесь ходить, а мы уже через год обзаводимся семьями! Чтобы спастись от ветра и холода ты построил себе «нору» из дерева и грязи, а меня шуба греет! В сильные морозы я просто закапываюсь в снег, ты же разводишь в своей норе огонь и дышишь дымом и сажей!

Ты плохо слышишь, твой нос едва различает с десяток запахов. Я же слышу в сто раз лучше тебя, а нос мой различает тысячу запахов и каждый я запоминаю надолго. Твои глаза слепнут от весеннего солнца, а мне мать-природа дала совершенное зрение. Ты варишь свой обед в посуде, без которой твоя жизнь затруднена, а я ем сырое и всё своё ношу с собой! Я могу пробежать в день сто километров, ты же едва одолешь тридцать, а потом ещё и вынужден делать себе теплый ночлег и горячий ужин! Ну, так кто из нас старший, а кто младший?

- Ну, уел, уел, землячок! Идите, граф, попрощаемся. «Дай, Джим, на счастье лапу мне. Такую лапу не видал я сроду!»
- А вот и не дам!
- А чё ж так?
- А ты меня в капкан поймал, до сих пор синяк не проходит!

- Не серчайте, Ваше Сиятельство. Зато теперь Вы знаете, что капкан — это злодей. Идите, я не стану Вас больше обманывать.
- Не подойду! Единожды солгавши, кто тебе поверит?

Рыбак невесело рассмеялся, махнул графу рукой и шагнул на плот.
- До свиданья, зверёк, до свидания, островок, спасибо вам за всё!
Его Сиятельство Черныш, граф Таймырский проследовал до самой воды, вскочил на камень и задрал вверх голову. Наверное, он тявкал, но Рыбак уже не слышал. Уже плескалась о брёвна волна. Уже разворачивалась панорама берега, уже ловили глаза одинокую избушку на другом берегу и руки с силой толкали вёсла: вперёд!


11. Экстремальщики-выживальщики

Благополучно добравшись до базовой избы, Рыбак первым делом испёк лепёшек на соде. Замешивая тесто, стряхивая с пальцев мучную пыль, с удовольствием вдыхал знакомый с детства запах тёплой пшеницы, не отходил от сковороды, наблюдая, как поднимается, пузырится и твердеет тесто. Нюхал лепёшки горячие, нюхал тёплые, нюхал остывшую стопку и нюхал, разломив одну пополам, наслаждаясь сытным запахом свежего хлеба. Боже, как хорошо иметь дом, печку и кусок хлеба!

А вечером – брык на лежанку!
Закрыть глаза. Просто дышать
И слушать, слушать радио. Своё сердце и песни по радио.

Через несколько дней вдруг понял, что хочет слышать голоса человеческие. Что хочет видеть рядом людей, вместе работать, шутить и участвовать в разговорах о том, о сём.

Поняв стремление сердца своего, отправился в гости к соседу, молодому промысловику, Леониду Красильникову, зимовьё котрого находилось много южнее, в устье большой рыбной реки. В осеннню путину на этой рыбацкой точке работала целая бригада рыбаков.

Помаленьку там стали «окапываться» рыбацкие жёны с детьми, частенько наведывались и холостые женщины, рыбачки или якобы рыбачки. Остроглазые и шумные они быстро ставили палатки, где кому понравится, и жгли костры из плавника.

Из магнитофонов полились разухабистые песни вольных, не загруженных семейными проблемами сезонников.

 Мужчины поначалу ворчали, но постепенно разобрались по кострам. Такой летучий посёлок вырастал здесь в каждое лето. Погожими вечерами, после работы, стало шумно и весело, и эхо отзывалась детскими голосами.

У Лёньки была спутниковая антенна. Внутри, в избе, – красивый ящик с аккумулятором и телевизором, а снаружи «тарелка».
Добро это досталось парню от геологов. Когда их экспедицию закрывали, начальник всё задешево продавал: трактора и машины, запчасти, бензин и солярку. Леонид у него «спутниковые железки» на юколу выменял.

Тарелка принимала несколько телепрограмм. Когда шла передача «про слоников», так называли рыбаки «В мире животных», или мультики для малышей, тогда в промысловую избу набивалось полно народу. Курили –топор вешай. Дети ложились на пол –так меньше дыму.
 
Видя такое дело, – малой да старой одинаково любят мультики и одинаково мешают работе по дому, – Лёнька поставил на улице большую палатку и все «железки» вынёс туда. Получился клуб, где показывали новости, кина и слоников.
 
А потом пошла серия про выживальщиков. Тут даже бывалые рыбаки стали набиваться в палатку — до чего интересно.
 
Показывают мужика одного на берегу моря без еды, без спичек, – без ничего. С понтом, помрёт или нет?
«Народы» смеялись:

-Не помрёт! Ведь снимает же кто-то! Значит, люди рядом, и еда, и вода. Может, и палатку ему втихаря ставят, когда снимальщик спит. За нос зрителя водят, нечестная брехня это!

И что там не выжить? Море. На берегу всякие крабы, да рАкушки копошатся. Найди ниточку-веточку, сделай удочку – лови рыбу! Ешь не хочу! Вода в ручьях, травы сколь хошь, – нарвал и храпи себе! Тепло и мягко! Это ж не на мерзлоте спать, олений спальник таскать. Да чехол к нему от дождя «прорезиновый»! Но самое главное – комаров нет и жарко: за двадцать!

Показывают ещё как выживальщик этот без спичек там огонь добывает: покрутит, покрутит одну палочку на другой — вот и огонь!
Конечно, раз там жара, – всё сухое, значит. Потрёшь, и горит!
Нет, ты сюда приедь да выживи!

Где сплошная мокреть, где болото, где нет дров для костра. Хворостинки собрать по кустам — это знать надо где. Но и они ведь сырые. Мы, бывает, для первой разжижки, на груди сушим!

А комары? Натурально съедят!

- Давай, вызовём того выживальщика!» – стали стали предлагать горячие головы. – Да зимой, зимой запустить его. Пусть попрыгает на морозе, вместе с киношником своим!
 
- А то трёп и голимый обман честного народу! Месяц его показывают, а щетине три дня! На теле ни царапинки, на одежде ни пятнышка, мордень аж лоснится! И даёт и даёт интервья-без-вранья направо-налево бодрым голосом!

 Да ты не то что месяц, – ты три дни посиди на воде, при комаре, без кострэ, — заскуча-а-ешь!

И стал бывалый промысловый народ всесте с детьми на полу располагаться, чтоб не падать со смеху – носы разбивать. Лучше всякого юморного мультика это кино полюбили.

Рыбак прожил среди весёлой компании три дня и, заряженный радостью, улыбаясь в душе, отправился восвояси: всё-таки одиночество сердцу милей, чем толпа.

О вынужденном своём сидении на островке, где выбравшись из ледяного кипящего моря, сушил одежду на себе, на бегу, на ветру, среди льдин да валунов кросс гоняя. Босиком. Без крыши, без огня, без еды и без киношника рядом.
Про то никому ничего не сказал.


Рецензии
Здравствуйте, дорогой Владимир! Как я обрадовалась, увидя Ваши новые публикации. Прямо сердце дрогнуло и праздник! Читаю. С уважением, теплом и т.д и т.п)))

Елена Сиренка   28.03.2018 19:07     Заявить о нарушении
День добрый, Елена!

Рад Вас видеть!
У нас Пасха.
Христос воскрес!

Владимир Эйснер   02.04.2018 04:58   Заявить о нарушении
А мы ещё постимся)) а где это у Вас? Не в России верно?

Елена Сиренка   02.04.2018 21:58   Заявить о нарушении
Аз живу в Германии, Елена.

Владимир Эйснер   03.04.2018 07:37   Заявить о нарушении
А я недавно в Дрездене была) топтала с Вами одну землю, выходит

Елена Сиренка   03.04.2018 23:37   Заявить о нарушении
Дочитала! Замечательно написано и познавательно. Невероятная жизнь у этих людей, а нам городским, питающимся в супермаркетах готовым, вообще все описанное-сущая диковина. Очень понравился Ваш мудрый Рыбак - философ. Спасибо, одним словом, Владимир, что своими рассказами несёте в этот мир добро)

Елена Сиренка   06.04.2018 08:51   Заявить о нарушении
И Вам спасибо, Елена!

Владимир Эйснер   06.04.2018 12:06   Заявить о нарушении
На это произведение написано 37 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.