Одержание

Это фотокнига, которая несколько проигрывает без визуального контента. Скачать полноценное произведение бесплатно и без регистрации можно, зайдя на мой сайт:













Геннадий Михеев

ОДЕРЖАНИЕ

субъективный взгляд на 1990-е годы в России





















Отполированный тюрьмою,
Ментами, заводским двором,
Лет десять сряду шел за мною
Дешевый урка с топором.
А я от встречи уклонялся,
Как мог, от боя уходил:
Он у парадного слонялся —
Я через черный выходил.
Лет десять я боялся драки,
Как всякий мыслящий поэт.
…Сам выточил себе нунчаки
И сам отлил себе кастет.
Чуть сгорбившись, расставив плечи,
Как гусеничный вездеход,
Теперь иду ему навстречу —
И расступается народ.
Окурок выплюнув, до боли
Табачный выдыхаю дым,
На кулаке портачку «ОЛЯ»
Читаю зреньем боковым.
И что ни миг, чем расстоянье
Короче между ним и мной,
Тем над моею головой
Очаровательней сиянье.

Борис Рыжий










ХИАЗМА. ПОСЛЕДНЯЯ ИЗ ЛУЧШИХ ЭПОХ

Трудно объяснить, что такое одержание, тем, кто не читал «Улитку на склоне» Аркадия и Бориса Стругацких. Да и вряд ли стоит мне здесь отбрехиваться.
«Улитка на склоне» — о будущем, которое не втянешь в спор и не заластишь, моя же книжка — про 1990–е годы в бывшем Советском Союзе, то есть о прошлом. Как бы мы ни хотели, все равно у нас получится свой, субъективный взгляд — на всё, а обобщающей картины никогда не выйдет, нет столь толстой кишки. Так что — не обессудьте.
Глупо разделять исторические периоды на «десятилетия», «столетия», «тысячелетия» — все это условно. Но применительно к России случайным (почти) образом образовались две межи: падение Горбачева и взлет Путина. Упрощаю: эпоха Ельцина. Теперь, по прошествии времени, роль Бориса Николаевича несколько пересмотрена, плюсы с минусами сведены в единый балланс. Но… не навязывается ли он нам некими силами? Ведь что ни говори, в России при Ельцине была свободная пресса (олигархи могли позволить себе поиграть в плюрализм). Теперь свобода слова загнана в резервации, а независимой прессы не существует — прежде всего потому что таковая не нужна обществу. Ну, хотя бы пока не отменили Всемирную Паутину — и то ладно.
В 1990–е мы одержали поражение почти по всем фронтам — в особенности на идеологическом (но не духовном!). Впрочем, чего ворчать. Хочу отметить один существенный момент. В горячих точках я задавал военным прямой вопрос: «За кого воюешь… за Березовского, Абрамовича, Усманова?» Чаще всего мне отвечали приблизительно так: «Знаешь что, корреспондент… тебе видно не понять, что такое честь, совесть, порядочность». Именно эти мужчины спасали нашу страну в годы позора. А еще — крестьяне, рабочие, инженеры, врачи, учителя. Их, подлинных героев своего времени, было немало. Да и сейчас они есть. 
Я назвал бы 1990–е последней из лучших эпох. Что касается ярлыка «лихих»: и ныне у нас творится беспредел, воруют безбожно, взятки хапают миллиардами, убивают так же хладнокровно, правда, на Кавказе все же нет боевых действий. Я пишу эти строки в день, когда дачник в Тверской области расстрелял девятерых (из них — четырех женщин) просто за то, что они усомнились в том, что он служил в армии. Выяснилось, что он не служил.
 Дело в ином, и я не о политике: 1990-е стали последним десятилетием документальной фотографии. Кто сохранил архивы того времени, хотя бы может предъявить негатив (или слайд). Остальным же остается разве что фотошопить. И сейчас существуют приверженцы пленки. Но кто ж им теперь поверит?
По девяностым еще не ударили цифровые технологии, они не претерпели от позора селфимании. Фирма Adobe выпустила на рынок программу Photoshop еще в 1990 году, но не было еще столь развито фотолюбительство, которое своего пика достигло в нулевые. Кстати: о 2000–х в России я обязательно расскажу — позже.
Смею напомнить: в девяностые у нас единожды был избран лучший фоторепортер России. Таковым стал Сергей Шахиджанян. Ирония состоит в том, что Сергей Владимирович не создал ни одного выдающегося фотопроизведения. Или я таковых просто не знаю.
А вы помните хотя бы один снимок из России, ставший в 1990–е победителем WorldPressPhoto? Напомню. Виктор Ахломов: совок дебилоидного типа радуется победе демократии. Владимир Вяткин: усталый грязный солдат на Чеченской войне. Александр Земляниченко: танцующий Ельцин. Владимир Семин: молебен в полуразрушенном храме. Юрий Козырев: русские солдаты на Чеченской войне в грязи. Пять картинок, в которых по идее должно отразиться всё, и мы видим, что дебилы радуются развалу СССР, война — дело грязное, Ельцин — клоун, в стране есть верующие люди. Какие еще фотографы старались рассказать нам о России 1990-х… Валерии Щеколдин и Нистратов, Павлы Кривцов и Смертин. Другие персонали не вспоминаются. На самом деле снимающих и мобильных было тысячи, но они топтались на паркетах, лезли во всякие жопэ, чернушничали и гламурствовали — да все что угодно творили, только не тщились понять Россию. Хотя, по большому счету на их фотографиях тоже отражена наша (подчеркну: именно наша, а не «эта») страна. Но одно дело — паноптикум из миллионов картинок, другое — отражение сути явлений в одном изображении. Повторю: талантом краткости в фотографии обладают немногие.
Девяностые не подарили человечеству ни одной фотографии, могущей стать иконой. Сие касается и России, и Мира в целом. Вероятно, это потому, что не было по–настоящему великих людей, по уровню харизмы равных Ленину, Че Геваре или Жукову. Даже генерала Лебедя — и то мы забыли. Мы вообще мало что помним, полагая, что кинонаследие Алексея Балабанова — это и есть девяностые. Хотя, во многих аспектах «Брат» и «Жмурки» вполне аутентично отражают тогдашние настроения. Но жизнь тогда была все же несколько иной — и уж точно не киношной и Данила Багров — лишь образ, а не живой человек. В столицах кипели страсти… а что же в провинции, в глубинке? Как раз об этом я здесь и расскажу.
Стихотворение Бориса Рыжего я выбрал эпиграфом не с бодуна. На мой взгляд, сей русский поэт наиболее выразительно передал сам дух 1990-х, да к тому же он не являлся плодом воспаленной фантазии режиссера. В это десятилетие Борис Рыжий, кстати, земляк Бориса Ельцина, творчески взлетел, а, достигнув признания, совершил самоубийство.









ПРОДАТЬ РОССИЮ

Была такая журналистская технология: купить ящик водки, поить какую–нибудь группу и делать репортаж о том, какая рашка уйобище и какие в ней живут быдляки. Свободная западная пресса сию методу использовала исправно. Чаще всего данной пакостию не брезговала германская пресса, но не отставали и американцы. Цели и задачи совершенно ясны: создать образ отсталой страны третьего мира, не имеющей права на самостоятельную политику.
Это не ложь: быдла у нас хватало всегда. Другое дело что все же наша жизнь далеко не всегда чернушная. Западные СМИ либо довольствовались своими силами либо нанимали дешевых стрингеров, готовых за полштуки баксов маму родную продать. Главное — чтобы местный фотограф был беспринципным и не возопил о том, что де за Державу обидно. В частности, в 1990–е работал на немцев гениальный Валерий Щеколдин.
Был у нас период в нулевые годы, когда успешные фотожурналисты даже читали по стране лекции на тему «Как я продавал Россию». Потом, когда у нас наступила реакция, бывшие стрингеры попримолкли и запатриотели.
Теперь — про ложь стопроцентную. 
Каждый уважающий себя фотожурналист мечтает о публикации в журнале Тime: это же вершина, которой ты будешь гордиться до конца своих дней! Возьмем номер Тime от 21 июня 1993 года. В нем опубликован фоторепортаж некоего  Алексея Островского, о детской проституции в Москве. Сильно, профессионально, чётко. По заказу журнала Островский снял фотосессию «рабочих будней» русского сутенера. На фотографиях запечатлена продажа среди бела дня мальчиков – с макияжем и в платьях. Согласно тексту (американского автора Майкла Серрилла) бывший колхозник Саша переквалифицировался в торговца младыми телами. В награду за работу сутенер кормит их борщом. «Я помогаю детям, - говорит Саша. - Работа прибыльная, дети довольны». Майкл Серрилл трогательно повествует о том, как всего за несколько лет бывшая сверхдержава с ядерным оружием деградировала до уровня азиатских стран последнего сорта, где детская проституция для западных секс-туристов стала обыденным явлением и все прочее в этом роде.
Русскому фотографу Островскому в ту пору было восемнадцать лет, просто блестящий карьерный взлет! Ну, понаписали — и хрен бы с ними, в конце концов, кто станет отрицать, что в России нет проституции, в том числе и детской. Прошло совсем немного времени, и еще одно авторитетное издание, The The Washington Post, разоблачает конкурента. Как утверждала газета, фотограф Алексей Островский пошел на постановочную фотографию ради гонорара в твердой валюте. Отмечается особый цинизм одного из снимков: он сделан на фоне символа российской духовности и государственности – собора Василия Блаженного.
The Washington Post ссылается на ГУВД Москвы: «репортаж является фальсификацией, а фотограф в интервью признался, что не уверен в том, что дети являются проститутками». В свою очередь несовершеннолетние модели заявили журналистам, что Островский заплатил им и отснял фальшивый репортаж. В ту пору в русском языке не существовало слова «фейк», но слова «мерзавец», «подонок», «гавнюк» и прочие таки были. К слову, и общественного резонанса не случилось — о скандале знали только в профессиональной среде.
После всей этой катавасии иностранные агентства, работающие в Москве, отказались покупать картинки у русских фотографов. Для Островского фотожурналистика была закрыта. Правда, через пару месяцев картинки у наших стрингеров стали покупать вновь.
Минуло четверть века. Стройный пылкий юноша Островский разжирел, сделал политическую карьеру и теперь служит губернатором Смоленской области. Теперь он не стесняется своего позора и рассказывает:
– Скажу вам как человек, имеющий опыт работы в ведущих зарубежных изданиях, независимой прессы не существует нигде в мире. И надо четко для себя определять, где граница искренности, правды и честности пересекается с интересами редакции. Хотелось бы впервые, наконец, сказать о том, что было на самом деле, сказать правду и отреагировать на гнусные заявления, инсинуации и ложь. Я никогда не работал пишущим журналистом, я работал фотокорреспондентом и видеооператором. Материалы, как известно, готовят корреспонденты: или пишущие, или работающие в электронных средствах массовой информации. И в данном случае репортаж, о котором идет речь, был подготовлен американским журналистом из журнала Time. Мы с моим коллегой сделали лишь иллюстрации к репортажу. Хочу подчеркнуть, что детская проституция - явление, не придуманное нами или корреспондентом американского журнала Time. Это явление, к огромному моему сожалению, было в истории как нашего государства, так и всех государств всего мира. Есть оно и сейчас. И отворачиваться от этого, закрывать на это глаза было бы сверхцинично и по-граждански преступно. Мы, делая фотографии к этому репортажу, хотели привлечь внимание к тем процессам, которые происходили в начале 1990-х в Москве, когда проституция, в частности, детская, получила большое распространение. Для подготовки материала мы обратились за помощью к людям, связанным с криминальными структурами, которые контролировали этот преступный бизнес в Москве. Эти люди за деньги (за возможность фотосъемки заплатила редакция журнала Time) познакомили нас с мужчиной, которого представили как сутенера, занимавшегося продажей проституток обоего пола, в частности, и несовершеннолетних. Этот мужчина привел с собой двух несовершеннолетних, сказал, что они занимаются проституцией, мы получили возможность сделать фото- и видеосъемку. Являлись ли объекты съемки действительно проститутками или нет, доподлинно мне это не было известно, поскольку я не был очевидцем совершения непосредственно факта продажи и дальнейшего использования этих людей. Если бы я был очевидцем хоть одного подобного факта, я бы немедленно как гражданин Российской Федерации сообщил о нем в правоохранительные органы. Редакционный репортаж штатного журналиста издания со сделанными мной фотографиями был опубликован в Time. Позже его перепечатали некоторые российские СМИ. По этим фактам из Верховного Совета РСФСР, который тогда возглавлял Руслан Хасбулатов, пришел запрос в правоохранительные органы Москвы с просьбой разобраться в этом деле. Все, что я рассказываю сейчас вам, я в свое время также рассказал сотрудникам правоохранительных органов. Почему в ГУВД Москвы посчитали необходимым сказать, что того, о чем написал журналист Time, - не было и нет, вместо того, чтобы глубже погрузиться в эту проблему и постараться разоблачить тех, кто занимался преступной деятельностью - вопрос не к нам. Публикация в газете The Washington Post, где якобы меня разоблачают, была основана на официальном сообщении пресс-службы ГУВД Москвы. Учитывая серьезную конкуренцию на рынке средств массовой информации и борьбу за влияние на американских читателей, я думаю, что газета The Washington Post таким образом попыталась «укусить» своего конкурента - журнал Time.
Мне также понятен комментарий шефа московского бюро агентства Reuters в Москве, в то время это был Ричард Уоллис. Господин Уоллис неоднократно предлагал мне отдавать наиболее интересные репортажи в Reuters, это повышало бы его авторитет перед руководителями в Лондоне. Но я сотрудничал с другими агентствами. На этой почве с господином Уоллисом у меня сложились неприязненные отношения, что, собственно, подтверждается его не очень корректным высказыванием. Но если господина Уоллиса очень раздражало, что 16-17 летний парень, хорошо работавший на его конкурентов, трудится не на него, то это проблемы Уоллиса, а не фотокорреспондента Островского.
Утрирую и сокращаю: «Я был хорошим съемщиком, но выполнял чисто техническую работу. Иуды — они, а не я».
Мне ли Вам рассказывать о том, что там, где водится денежка, обычно пасутся толпы мрази. Бедный мальчик, в какой жестокий мир его угораздило!
Ныне фейковая журналистика в тренде, с ней воюет даже американский президент Трамп. Следует так же предположить, что в западной прессе были опубликованы и другие фальшивые репортажи, только руки конкурентов до них не дотянулись. 




Кому–то везет больше, кому–то — наоборот. Я отношусь к первым. В начале девяностых я работал фоторепортером, будучи вовлеченным в крысиные бега новостной журналистики. А во второй половине десятилетия мне довелось странствовать по Руси, познавая тихую жизнь нашей страны — ту, которая не попадала в поле внимания СМИ. Начнем со столичного безумия. Мое двойное везение: у меня получалось зарабатывать, сотрудничая исключительно с отечественными СМИ. Может быть, я и попытался бы что–то продать на Запад, но здесь мне хотелось бы уточнить речь господина Островского. Там, при агентствах и корпунктах, была такая плотная тусовка стрингеров с ампутированной совестью, что при своем мягком характере я просто не пробился бы. Баксов и кушать хотели все.























Мало кто помнит, как патриарх Алексий Второй пытался спасти Москву от кровопролития, устроив крестный ход с иконой Владимирской Богоматери...




























К нам приехал, к нам приехал Майкл Джексон дорогой.

































Очередь за американскими штанами.
















































В России расстаются навсегда.
 В России друг от друга города столь далеки,
что вздрагиваю я, шепнув "прощай". Рукой своей касаюсь невзначай её руки.
Длинною в жизнь любая из дорог.
 Скажите, что такое русский бог? "Конечно, я приеду".
Не приеду никогда.
В России расстаются навсегда.
"Душа моя, приеду". Через сотни лет вернусь.
Какая малость, милость, что за грусть - мы насовсем прощаемся.
"Дай капельку сотру".
Да, не приеду.
Видимо, умру скорее, чем.
В России расстаются навсегда.
 Ещё один подкинь кусочек льда в холодный стих.
 ...И поезда уходят под откос, ...И самолёты, долетев до звёзд, сгорают в них.

Борис Рыжий

























































































































Бутырка.












Где–то на возмущенных окраинах. Скажу про этих парней: они не читают серьезных книжек, смотрят тупые блок–бастеры, слушают попсу. Их разговоры примитивны, юмор — солдатский. Они убивают. Но именно они спасали, спасают и будут спасать Россию. Феномен Прилепина в том и состоит, что Захар вышел из их среды и поразил истеблишмент своей внутренней интеллигентностью и тонкой организацией. 













Апрелевка. Вернувшийся из Чечни вояка в белой горячке поднял на дыбы весь дом. Милиция опасается, что мужчина вооружен.










Город Ленинск-Кузнецкий.







- …Это по-нашему, по-фронтовому… - Николай Антонович склеивает самокрутку. Не спеша прикуривает, задумывается, глядя в землю:  - Скоро и мне туда... девятый десяток, вишь, разменял. Да торопиться-то пока не досуг!
      В случайных встречах есть какая-то мистика. Люди перед тобою мелькают, как в калейдоскопе, кого-то ты сам ищешь, иные находят тебя. Казалось бы, так нужного тебе сегодня человека назавтра совершенно забываешь, в общем обычная журналистская суета. Бывает , сталкиваешься с кем-то нос к носу, минуешь человека и вперед - к новым «великим» свершениям… Но однажды человек этот всплывает в памяти. Приходит как озарение, вспышка. Вдруг понимаешь, что тебе сейчас именно его не хватает, ты не дослушал его, что-то сам не договорил, но...
    …Слякотной улицей я бежал по своим делам и не сразу приметил человечка, который, что-то напевая под нос, весело и истово разбивал киркой смерзшуюся груду угля. Показалось странным, что он стоит на коленях, не слишком-то это и удобно. Но, приглядевшись, замечаю: у старика нет обеих голеней. Набирает ведерко угля и лихо так, даже задорно направляется к калитке. Заметив меня, осведомляется:
   -Потеряли кого, мил человек? Давайте подскажу. А вы, видно, издалека?..
   Слово за слово, разговорились. Зовут его Буев Николай Антонович. Инвалид войны. В 1943-м под Сталинградом нарвался на немецкую мину, ноги изуродовало, но врачи попались добрые, собрали по кусочкам , так что солдат Буев дослужил-таки до Победы. А, вернувшись домой в родной Ленинск-Кузнецк, пошел трудится на шахту имени Кирова (в те времена выбор был небогатый). Трудился запальщиком, есть такая шахтерская Специальность, связанная с взрывными работами. Тем, кто бывал в лаве, понятно, что климат тамошний не идет на пользу солдатским ранам, так что герою нашему недолго предстояло проработать под землей. В 60-м и 63-м ампутировали ему ноги.
    Мы знаем судьбу обезноженных фронтовиков: в общем-то, единицы из них не спились. Тем более в рабочей окраине сибирского городка. Буев не запил…
   - …А что в ей, в горькой? Пить - только дураку досуг. А если меру знашь, то вообще хорошо. Мне еще двух сыновей надо было поднять, дом вот этот строил к тому ж. Вы смеяться будете, а сыновей поднимаю до сих пор. Работают они у меня оба на ленинской автобазе. Второй год уж без зарплаты. А у супруги моей Александры Трифоновны  тоже сын (первую мою жену я еще в 82-м схоронил), на двоих у нас восемь внуков и три правнука, кое-кому и помогать надо. Худо-бедно, а на пару у нас пятнадцать тысяч пенсии выходит.
   - А ее платят?
   - Сейчас - тьфу-тьфу, это раньше задержка была три месяца. А чей-то ты спрашивашь, уж не ждать ли нам скидки?
    И кой черт меня сподвигнул на такой вопрос? Он как-то напрягся, стал глядеть на меня с подозрением. Кое-как удалось смягчить ситуацию, и разговор наш переместился в дом Буева. Вот он, классический русский уют: в печке трещит огонь, мерно постукивают ходики, и нежное, успокаивающее щебетание прялки в руках у Александры Трифоновны.
   - Слушай,-  предлагает Николай Антонович,-  пока тут у меня банька раскочегаривается, давай я тебе частушки свои спою! - И достает видавшую виды гармошку. Жаль, что многие из частушек непечатные, а точнее воспроизвести могу только одну, про скандально знаменитого братка-мэра Коняхина:
                                У нас в Ленинске вчера
                                Закололи кошку
                                А мер города сказал:
                                 «Ешьте понемножку».
    Но, поверьте, другие еще смешнее и злее. А улыбался Буев вообще редко. Может быть, меня стеснялся... Между прочим, кроме частушек, я от него ни одного  матерного слова не услышал. Странно, ведь он из того разряда русских людей, у которых, как принято говорить, душа нараспашку. Такие и за словом в карман не полезут. Они любят людей, и живут с удовольствием. Но мат... Все-таки я склонен думать, это от интеллигентности. Вершиной нашего знакомства стала заветная тетрадка Николая Степановича. Со стихами. Надо сказать, стихи не очень (мягко говоря, они непрофессиональные). Но в них есть выражение души Буева. То, что называется искренностью, а это ли не главная цель поэта? В тетради много стихов о войне, о родном городе, о шахтерах. Но выписал себе я одно, называется оно «Преданность»:
                       Жили дружно, спокойно и тихо
                       И друг другу преданны были они.
                       Им большая семья не мешала
                       И счастлива жизнь их была до конца.
                       А детишки их все подрастали,
                       И настала такая пора,
                       Разлетелись по белому свету
                       Все их дочери и сыновья.
                       Мать заболела, отец загрустил,
                       Сам занеможил - недолго прожил.
                       А мать стосковалась, в постеле слегла,
                       Немного прожила и сама умерла.
                       ...И так они в землю ушли на века
                       И преданность свою унесли навсегда.
    Настоящий поэт усмехнулся бы над этими строками, но многие ли из нынешних стихотворцев  способны отобразить такую чистоту? Чистоту души... В сущности, это стиль Библии, но там я (по правде говоря, небольшой знаток)  нечасто встречал слова подобной кристальности. Думаю, Николай Степанович Библии не читал, но в простых словах его стихов кажется, больше христианства, чем в некоторых проповедях религиозных авторитетов...
    - …Они, стихи эти, чижало пишутся,- вздыхает старик,-  вымучиваешь, вымучиваешь одну строчку, а дальше - хоть на крышу лезь. Вот ходишь, ходишь, покуришь на воздухе - и не идет слово. И вдруг среди ночи как проснешься в поту и вот она, вторая строчка, за ней сразу  третья, четвертая - и… опять двадцать пять! Не идет строка…
    На этом, собственно, наше общение кончилось. Я спешил в аэропорт областного центра. Ко времени нашего прощания как раз подошла банька, но пришлось уклониться от предложения попариться. Уже в самолете думал я вот о чем. Судьба - злодейка  поставила человека на колени, подрезав ему ноги. Так живет он уже сорок пять лет. В прямом смысле, на коленях. Путь здесь только один: постепенно перестать ходить и в конце концов переместиться на инвалидную коляску, благо инвалидам войны у нас еще оказывается должное внимание и в колясках недостатка не будет.  Но у Буева нет в доме коляски. Да и во всем облике старика не присутствует даже намека на физический недуг. Кажется, он так вот бодро прошагает поболее некоторых спившихся, но при всех конечностях  мужиков.
   С чем только не сравнивали Россию, а вот для меня теперь образ России - Николай Буев (простите пафос). Даже фамилия соответствует содержанию этого  человека, так полон он жизнелюбия. Если рассудить, он  просто любящий жизнь мужик. Разве надо большего?












Шахтеры Ленинска-Кузнецкого.







                                         Просто парень с Кузбасса.










Деревня Благодать, Пошехонский район, Ярославская область.









«Что такое благодать и как с ней бороться?» - частенько я задаю себе этот дурацкий вопрос. Это когда мне хорошо и я знаю, что скоро настанет плохо. Но сейчас поведаю о другой Благодати. В которой люди живут (если это можно назвать жизнью).
Автобус в Благодать (он так и назывался: «Пошехонье-Благодать») ходит утром и вечером, я же прибыл в райцентр днем. От нечего делать читал номер местной газеты «Сельская жизнь». Из нее следовало, что жизнь здесь явно не стоит на месте, а кое-что я даже выписал на память, например:
«...Во дворе собственного дома на улице Набережная Пертомки задержан гражданин С., который обжигал на костре ворованный телефонный кабель. Возбуждено уголовное дело...»
«...Настоящим благодетелем для деревни Высоково стал здешний дачник, житель города Москвы. Он вышел на местную сельскую администрацию с предложением провести ремонт водонапорной башни. Свое желание навести порядок с обеспечением жителей водой он подкрепил и материально - взял на себя все расходы по ремонту водонапорной башни. Побольше бы у нас таких людей, которые творят благие дела. Конкретную помощь не заменят никакие красивые слова...»
«Сегодня даже дети знают, что вкусное и полезное молоко дают такие животные как коровы...»
Ну, и ток далее. Настроение даже поднялось, только не понятно, от газеты или от четвертой бутылки пива. В гостинице было тепло, только непрерывное журчание в унитазе не давала по-настоящему расслабиться. Там не работал бачок, отчего вода лилась весело, непрерывно и шумно. Ох уж, эта вечная борьба с унитазами гостиничных туалетов! Почему-то русские коммунальщики могут покорить все, вплоть до тараканов и даже мышей (ох уж сволочи, эти мыши - несколько раз они сжирали мою еду... ненавижу!), но вот унитазные проблемы для них представляются некоей Джомолунгмой. Бывало, я останавливался в замечательных (по провинциальным меркам) номерах, даже в люксах, которые, правда, на самом деле соответствуют западным двум звездочкам, и везде - без исключения! - наталкивался на унитазные недоразумения. То вода в бочке не набирается, то протекает внизу, то воды нет вообще, а один раз в Вологде, в двухкомнатном, с раздельным санузлом люксе я нашел идеальный унитаз, у которого отсутствовало... сиденье. Вот так.
Если уж ворчать - так до конца. Я ничего не имею против начальства, но у него есть существенный недостаток. Почему-то они совершенно не смотрят за окно, когда посылают куда-то. Один раз меня заставили снимать полет на воздушном шаре в середине марта, под дождем и снегом. И все почему: захотелось им поставить материал про воздухоплавателей. Я пытался намекнуть, что неплохо было бы дождаться хотя бы начала мая, там и грозы бывают – аж заколдобишься – но разве им вдолбишь... В другой газете, в которой я работал раньше, прямо на двери фотоотдела висела карикатура: редактор вызывает фотографа и говорит: «Иди туда - не знаю куда, принеси то - не знаю что. Но чтобы было красиво».
Короче, в Мир и Благодать меня послали в конце февраля, причем, на неделю вперед Гидромедцентр обещал гирлянду циклонов. «ПАЗик» до Благодати перся через сплошную снежную пелену и в темноте, но я не удивлялся, как водитель вообще видит дорогу. Наши водители - особенно когда выпьют - настоящие Шумахеры родных просторов. Им и дороги-то не нужно, главное - направление. Но, когда мы приехали уже наступили утренние сумерки и один раз сквозь тучу глянуло солнышко.
Первый же домик, в котором светились окна, оказался школой. Начальной, с одной учительницей и шестью учениками. Учительница представилась Ольгой Владимировной. Она совсем молоденькая, 20-ти лет, но, как всех учителей, ее принято именовать только по имени-отчеству. Пока детишки грелись, взобравшись на русскую печь, поговорили. Ольга Владимировна попала сюда по распределению и вовсе не рада такому «раскладу»:
- Хотелось бы в большой школе, но... кто-то ведь должен и этих детишек учить. Я и сама на заочном доучиваюсь. До высшего. При распределении мне предлагали еще одну школу, в деревне Тайбузино, но там еще хуже, и я туда не поехала. Там народу очень мало.
- А живете где?
- Здесь, в Мире, мне дали квартиру. То есть, дом.
- И с кем вы там?
- Одна.
-Не страшно?
- Дом у меня на самом краю, и в общем-то страшновато. Как-то жутко, что ли... но сейчас, вроде, привыкла, за полгода-то.
- И так все время одна?
- Нет, с соседями общаюсь, с родителями Любы (ученицы). Мама у нее в библиотеке работает. Еще знакомая есть, в деревне Голубково. Вот, ходим друг к другу в гости. Она дома сидит, не работает. А вечерами своими делами занимаюсь: телевизор, книги. Ничего, через два года уеду куда-нибудь... подальше.
- Ну, а, там, мужики какие-нибудь... разгоряченные. Не ломятся?
- А чего ко мне ломиться? Я ведь самогоном не торгую. Что им здесь делать-то? Только пить...
Про Мир и Благодать Ольга Владимировна рассказала вот, что. Есть легенда про то, что жители двух деревень в незапамятные времена (как они тогда назывались, толком не помнят, но вроде бы Мир некогда был Кудаковым) враждовали попуще зверей, но однажды, поняв, что некому здесь мстить, да и не за что, и порешили переименовать свои селения, да так, чтобы злобы меж ними никогда не было.
Замечательно уже то, что каждый из «мир-благодатских» жителей имеет свою версию происхождения столь странных названий. Одни говорят, что назвал деревни так местный барин Лихачев, поскольку места эти его несказанно восхитили. Другие утверждают, что барин здесь «и не ночевал», имя селениям дали вольные мужики, решившие здесь осесть. Третьи напоминают, что это были церковные земли, и Мир и Благодать возникли с подачи местного попа, желающая, чтобы его паства блюла заповеди.
Как бы то ни было, в современное нам время обязанности между деревнями распределены почти поровну. Поскольку сельсовет здесь единый, администрация расположилась в Мире, здесь же находятся правление колхоза «Сога» (назван по реке, которая невдалеке протекает и в которую впадает Безымянный ручей, разделяющий деревни), и начальная школа.
Благодати достались «признаки цивилизации»: магазин, почта и медпункт. По населению наблюдается неравномерность: в Мире живет 63 человека, в Благодати - 31. Разница объясняется тем, что в последнее время новое строительство велось только в Мире. Всего же к сельсовету приписано 17 населенных пунктов, в которых проживает значительно меньшее число людей, но, поскольку дороги к этим деревням не расчищаются от снега, эти деревеньки будем считать «условно жилыми». Есть вариант добраться туда на лыжах, что сами «условно живущие» и делают. Но мне, незнающему человеку, попутешествовать по окрестностям отсоветовали: сказали, что я просто-напросто рискую заблудиться в лесах. А там волки, медведи всякие...
Сходил на ферму, где как раз нашел председателя колхоза. Председатель оказался добрым мужиком, но каким-то забитым. Представился он Алексеем и как-то слишком спокойно рассказывал он мне про то, что у него имеется «стратегический запас» солярки - на случай, если кому-нибудь из «условно живущих» станет плохо. Тогда за ним пошлют гусеничный трактор. До Мира, слава Богу, дорогу чистят районные дорожники и сюда скорая подойдет легко. Но чаще, когда звонишь в больницу, говорят: «Везите сами...» Председатель посетовал:
- На моей шее «висит» восемьдесят шесть пенсионеров, а работающих у нас человек тридцать. Долгов - около миллиона, и весь доход «съедает» солярка. Сейчас вот, ужались до центральной усадьбы, имеем дойное стадо сорок голов. Больше - не вытянем...
Оказалось, колхоз «Сога» занимает 4-е место по району. От конца. Честно говоря, охваченный свежими впечатлениями, я не мог себе представить, как можно жить еще хуже, чем в Благодати и Мире... Есть только один плюс: полей не меряно, трава растет сама по себе (пока), и колхоз заготавливает сено и силос в таких количествах, что может их продавать. Не все так скверно, наверное.
Беда председателя в другом: из мужиков-колхозников к разряду непьющих относится только один. В этом - основная причина колхозного упадка.
Дорогу в Мир и Благодать простроили только 5 лет назад. До того из райцентра сюда можно было добраться либо на тракторе, либо пешком, либо... на самолете. С горькой усмешкой селяне вспоминают, как на «летающих птицах» в город возили молоко. Каждый день. При советской власти полет одного пассажира к «кукурузнике» обходился в 1 рубль до райцентра и в 4 рубля до Ярославля.
Я прикинул: до вечернего автобуса шесть часов, а что если... ну, взять, и прогуляться в какую-нибудь «условно-живую» деревню! Помогло вот, что: в Мир приехала автолавка. Это - событие, и, что замечательно, к автолавке, одним Богом известными путями, подтягиваются люди их «условно жилых» деревенек.
Аккурат, когда я подошел к автолавке, возле нее терся паренек, держащий в одной руке охотничьи лыжи, другой же рукой закладывающий в рваный мешок хлебные кирпичи. Парень попался разговорчивый и видно было, что дефицит общения в нем назрел жуткий, почти пропасть образовалась от нехватки собеседника. Парня (звали его Анатолием) просто несло:
- Деревня наша, Лебедево, - она в три двора всего. Нет, вы не думайте, - почему-то он ко мне относился уважительно и на «вы», - в старые времена до двадцати хозяйств было, народу было! И особенно детей... Ну, а теперь, значит, два. В одном доме живут мужчина с женщиной, конечно, старые они уже, но ничего, скотину держат - корову там, теленка, птицу - молодцы, в общем. Миша и Марья Автономовна. У них дети в Рыбинске и где-то на Урале, ну, приезжают иногда, картошку копать. Хорошие люди. Раньше, когда телятник был в соседней деревне Лаврово, они там работали, ну, а теперь, конечно, на пенсии. Я с мамой живу. Мама у меня, Анна Ивановна, бывшая учительница, когда у нас начальная школа еще была, она там работала, и меня еще учила. Я только два месяца как с армии пришел. Работы у нас нет, колхоз развалился, на центральную усадьбу всю скотину свезли, сорок голов, да и ту прокормить не могут. Из Благодати позвонили, что автолавка приехала. Мама и говорит: «Толя, а не сходить ли тебе в Благодать...» Дело такое, что дорогу зимой у нас чистят только до Благодати, а от нас не проехать ни на чем кроме как на лыжах. Но телефон у нас в доме работает, вот, по нему и позвонили. Миша пришел, папирос заказал, песку, бутылочку к восьмому марта, а нам надо было спичек, соли, да вот, маме что хотел к женскому дню. Ну, собрался я, и пошел. На охотничьих лыжах прямиком через лес - два часа ходу...
Нагрузился этот Толик, нацепил лыжи - и быстренько, как таракан, почесал вниз, пропал в овраге, показался на другом его склоне, уже со стороны Благодати, и скоро его фигурка превратилась в точку, которая все удалялась, удалялась...
Погода благодатная: солнышко светит, тепло, ветра нет. Решил и я сходить в строну Благодати, поснимать там. Когда я спустился в овраг, где под снегом по идее должен был течь ручей Безымянный, случился инцидент. На дне оврага состоялась битва - между «мирными» и «благодатными» собаками.
Они грызлись насмерть. Наводящий жуть рык, брызги слюней напополам с кровью, разлетающиеся клоки шерсти... Две собаки были из Благодати, две - из Мира. Стычка продолжала минут пять, после чего остервенелые животные, зализывая раны, разбежались каждый в свою сторону...
И я подумал: а что, если рвануть в это самое Лебедево? Два часа ходу - ведь успею к автобусу! Здесь, вроде бы, поснимал все, что можно, а гулять, положа руку на сердце, я обожаю
За деревней тянулось поле, по свежей лыжне идти было легко и вскоре я вошел в лес. А, как только я углубился, солнце закрыла че-е-е-ерная туча, сразу как-то потемнело, поднялся ветер, а через какое-то время повалил снег. В общем, буран. И видимость стала приблизительно такой же, как рано утром, когда я еще ехал в автобусе.
Я был уверен, что все это временно, неприятность эту переживу, и брел по лыжне как танк. Но время шло, а буран все не унимался и мокрый снег противно лип прямо к лицу. Прошло с полчаса, которые сплошь были посвящены борьбе со снегом, который норовил залепить глаза и вдруг я с ужасом понял, что я бреду просто так, наугад, потому что никакой лыжни уже нет и в помине. И солнца не видно, и деревья залеплены и совсем я, дурак, не пойму, в какую сторону пилить дальше. Еще покойник-отец меня учил, когда мы по грибы ходили, что, если заплутаешь, надо все время книзу идти, так к реке рано или поздно выблудишь. Тем более, что снег вроде как затих. Я пошел по завету отца в низину.
Тут, как назло, накатила новая туча. Снова снег хлещет, ветер еще, ничего, не сильный, но за два шага ничего не вижу. Опять какое-то время проходит (счет ему я потерял) и, когда более-менее стихло, совсем я не понимаю, где нахожусь. Вроде, внизу я, а дальше никакого низа вовсе и нет - один только верх. Кругом - сплошной осинник с сосной кое-где, и снег такой мягкий под ногами, что бреду я, проваливаясь уже не по колено, а иногда и по то место, откуда растут ноги. Еще, наверное, полчаса я месил наугад и забрел в ельник. Идти стало легче - снега там поменьше - но ельник такой густой, что не пробиться. Сколько уж я через него продирался не помню, потому что забыл, что у меня есть часы. Это был первый признак начинающейся паники, и, хотя я все время себя успокаивал аутотренингом: «Спокойно, Гена, спокойно...», - помогало это мало.
К тому же на меня нашла досада. Вот ведь дурень, думаю, леса я никогда не боялся, даже по болотам в лучшие времена бродил в одиночку, а тут - практически облажался! Обидно, горько, стыдно, но надо что-то делать. Хотя бы, выбрать направление.
За ельником пошел светлый лес, береза с сосной, и, наконец солнце проглянуло, и понял я, где запад (в той стороне по идее должна была находиться Благодать). Я двинул туда, хотя, взял южнее, поскольку понял, что меня сильно повело к северу. Иду - и вдруг слышу: голоса! Ну, летом это могут быть грибники, ягодники, а кого зимой в эдакую глушь занести может? Или еще кто к той дребаной автолавке пошел? А чувства, между тем, двойственные. Одно дело - наедине с собой обосраться, а другое - публичный позор... Но что важнее - позор или... жизнь?! И что-то переключилось во мне так, что до боли захотелось мне людей увидеть (признаться, что заплутал, - все равно не признаюсь, придумаю что-нибудь на ходу...) и я пошел на голоса.
Их было двое. Тоже без лыж - и это меня весьма сильно напрягло. Бредут они, и, как я, почти по пояс проваливаются. «Здравствуйте!» - кричу. Мужики обернулись. Ну, мужики как мужики, только мне стало не по себе. Один из них, помоложе (он в пальто и кепке-жириновке) говорит: «Подь суда». Ну, прикидываю, по сугробам не слишком-то шибко убежишь - и не спешу подходить, держусь в шагах двадцати:
- Вы заблудились, или что?
- Ты чего там замер? - Это второй спокойно так говорит. Он постарше, с коротенькой седой бородой, в черной телогрейке и в шапке из белого кролика. - Не бойсь, не тронем. - Желание видеть людей во вне как-то таяло.
- А почем мне знать, что не тронете? Вы скажите, откуда и куда идете, может, и помогу...
Молодой чего-то стал быстро тараторить - я и не разберу - а сам тихонько в мою сторону подгребает. Что-то про зиму, про древесину, про «пошехонь темную», наверное, за аборигена меня принял, а сам мой кофр глазами сверлит. Шагов за десять он сделал бросок. Я-то был настороже и упрыгал подальше (уж не знаю - откуда у меня прыть взялась!), но так чтобы видеть их. Смотрю: вроде как тот, в кепке, за мной не торопится, встал. Прикидываю: а нет ли здесь где поблизости какой-нибудь зоны? Я им:
- Да вы, смотрю, лихие люди. Пойду я, коль так.
- Погоди, ведь вроде заплутали мы. Скажи, как к городу выйти?
- А какой город вы имеете....
- Любой город, паря.
- Пошехонье, наверное, ближе, до него километров, наверно, сорок. Только, я сам немного заплутал...
- Так, давай вместе выбираться, если и ты заплутал. Ты кто вообще-то?
- Вы-то не говорите, чего и мне докладывать?
- Сам же видишь: мы так далеко не уйдем, - старый закурил, - ты не человек, что ль, так и бросишь нас?
В этот момент опять накатила тьма и повалила снежная гуща. Да, думаю, пускай эти друзья сгинут, мне б не пропасть... что ж делать? А не привести их хотя бы к Благодати? Ну, положим, буду впереди идти и дорогу показывать. А какая там к чертовой матери дорога, если я и сам, дурак, заплутал?
Опять же, приблизится к ним боюсь, а пелена такая, что друг друга мы почти не видим. Думаю: бросить их к лешему, неизвестно что произойдет, потому как ясно - люди лихие, а вести их дальше - смысла нет. Снова спрашиваю:
- Вы хоть скажите, кто такие? А то поведу вас - не знаю, к чьей погибели...
- Ну, ты дурак! - кричат, - сам-то ты кто?
- Их газеты. Я здесь в командировке, а вот вас-то не знаю.
- Эх, ты... - матом опять ругаются - Ну, люди мы: чего надо еще? Выведи нас - и всего делов-то!
- А идете откуда?
- Откуда-откуда... из тех местов, где тебя не бывало!
Досада на меня нашла. Так и говорю им:
- Идите себе сами. Небось, как из тех местов выходили, не спрашивали, куда... - Гляжу: примолкли они. А по каким-то приметам (я ж тоже в каком-то смысле охотник) заметил я, что за снежной пеленой один из них ко мне в тыл зашел. Это я, что ли дурак? Обмануть меня - матерого репортера? Я уже прикинул, что тот, который молодой, - шагах в восьми от меня, за деревом притаился - наизготовке. Страшновато, конечно, но я отступаю в сторону, и не бегу пока. А не рвануть ли, думаю, мне к Благодати, там какое-никокое - а прикрытие - да еще по телефону можно звякнуть в ментовку (там-то у них участкового наверняка нет). Но как, к черту найти эту проклятую Благодать? Я ведь еще и сам толком не сориентировался, только направление определил...
- Мужики, - кричу, - вы не шалите, отведу я вас к поселку - там автобус в город пойдет. Ты выдь из-за дерева-то, не стесняйся...
И тут я слышу знакомый щелчок (ох, сколь в «горячих точках» я таких щелчков наслышался!), так, мгновение все решает сейчас - грохнет! Дернулся я в сторону - и пуля (по резкому выстрелу понял - пистолет), чиркнув по куртке, усвистела дальше. Если залягу - подбегут, надо двигать скорее!
Вот тут-то душа моя в пятки и ускакала! Ну, думаю, Гена, жизнь твоя была короткая, но бестолковая... И что ты в ней видел кроме фотоаппаратов разных систем да лаборатории? Бегу - а второго выстрела все нет и нет...
Я бежал без остановки часа два и не чувствовал ни усталости, ничего; ноги будто сами несли. И, что интересно, даже не задумывался, в какую сторону меня несет. И уже смеркалось, когда вышел я на трассу. По ней я добрел до деревни, потом узнал, Данилов Починок называется, она от Благодати километров в двадцати строго на север. Стучался в первый попавшийся дом, там на удачу телефон был, звоню в Пошехонье, в милицию, рассказываю, а там мне: «Поди, проспись...» - «Но я корреспондент, из Москвы...» - «Если будешь продолжать - приедем и заберем...» Ну, думаю, хрен с вами. Поймал попутку до Пошехонья, а там, сразу в гостиницу, а наутро пошел в РУВД скандалить. Ну, рассказываю дежурному, а он: «У нас никаких сведений не было. Ты хоть скажи, где...» А как я скажу? В лесу, где-то, между Даниловым Починком и Благодатью. Короче махнул лейтенант рукой на меня - и я вышел. Дошел до автостанции - в автобус - и до Рыбинска.
В конторе я конечно рассказывал о приключении, смотрели на меня сочувственно, но видно было, что жалеют - но не верят. В конце концов, я понял, что молчание - признак мудрости и перестал мутить воду.
А дыра-то от пули на куртке - вот она...





































Привратник Псково-Печерского монастыря.







По рассказу отца архимандрита Иоанна (Крестьянкина), однажды Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Пимена (Извекова) спросил корреспондент одной из газет:
– Ваше Святейшество! Вы достигли вершины в Русской Православной Церкви. Есть ли у Вас еще какое желание?
Святейший ответил:
– Знаете, в Псковской епархии есть Печерский монастырь… Я бы хотел там быть привратником святых врат, подобно монаху Аввакуму…



…Каждый из семнадцати колоколов  монастырской звонницы имеет свою историю. Большой колокол подарен в 1690 году Петром Великим. Во времена, когда русские колокола переливались на пушки, Петр распорядился орудия войны переплавить в этот колокол. В благодарность, в монастыре сохраняется беседка, построенная тогда для царя-реформатора, чтобы он мог курить трубку, будучи уверенным, что табачный дым будет уносить в сторону от святынь. Будничный колокол подарен Борисом Годуновым в 1561 году. По нему отбивает часы механизм курантов, которые младше тех часов, что , на Спасской башне в Москве всего на два десятка лет. Только, в отличие от Кремлевских, Печерские куранты идут уже четыреста лет, ни разу не остановившись.  Полиелейный колокол пожалован монастырю Иваном Грозным в 1562году. С ним история особая.
Братия встречала Грозного царя у ворот обители. Иван, как говорят, взбешенный ложным наущением о сотрудничестве игумена Корнилия с оппозиционным царю князем Курбским, неожиданно вынул из ножен меч и отсек Корнилию голову, а затем умертвил старца Вассиана. По преданию, убитый царем Корнилий некоторое время шел за ним по пятам, держа в руках отрубленную голову и умер лишь тогда, когда Иван прозрел. Вспышка неистовой ярости у Ивана прошла тотчас и он, осознав содеянное, поднял тело Корнилия и нес его к церкви Успения. А потом царь ускакал из монастыря, позабыв там седло и кошель с деньгами. Обагренная кровью игумена дорожка до сих пор называется “Кровавым путем”. Так на Руси стало двумя преподобномучениками больше, а Иван, пытаясь загладить вину, задаривал монастырь золотом, землями, колоколами и книгами.
Всякий раз, когда умирает один из насельников, Большой колокол извещает о преставлении двенадцатью ударами. Тело погребается в монастырских пещерах. Тайна этих пещер не разгадана до сих пор. Открыты они были в 1382 году (по удивительному совпадению как раз в этот год почил о Господе преподобный Сергий, основатель Троицкого Монастыря). Тогда местность эта представляла собой заросший глухим лесом овраг, образованный ручьем Каменцом (четыре древнейших дерева, называемые Святыми дубами, живы до сих пор). Охотники, забредающие сюда, изредка слышали “гласы поющих неизреченно и прекрасно” и ощущали благоухание “яко от множества фимиама”. Однажды крестьянин Иван Дементьев рубил лес на склоне горы. Одно большое срубленное дерево повалилось под гору и, падая, вырвало с корнем другое. Упавшие деревья, захватив с собой большое количество земли, открыли устье пещеры, над входом в которую было выведено: “Богом зданная пещера”. Кем и как была сделана надпись - неизвестно. Один юродивый монах впоследствии много раз стирал надпись, но начертание всякий раз вновь являлось.
Пещера издавна служит монастырским кладбищем, а раньше здесь хоронили и мирян. Круглый год в пещерах сохраняется постоянная температура +5;С при максимальной влажности 100%. Но приведенные условия ни в коем случае, если судить с точки зрения науки, не обеспечивают удивительное свойство пещер: человеческое тело в них не разлагается. Здесь никогда не бывает тяжелого трупного запаха, хотя гробы в стенах пещер едва закрыты землей или кирпичом, а в некоторых местах  вообще ничем не закрыты. Так, в некоторые окна можно видеть, как в нишах - век от века - гробы ставятся друг на друга штабелями. Всего же в “печерах” упокоено около 11000 человек! “Богом зданная” пещера вмещает в себя несколько комнат, семь “улиц”, или рукавов, пещерный Воскресенский храм и ископанный в горе древнейший Успенский собор. Общая протяженность ходов - более 200 метров.
В Успенском соборе хранится главная святыня монастыря: чудотворная икона Успения Божией Матери (в житии). Икона работы Алексия Малого поставлена в соборе в 1523 году. Много раз святыня спасала обитель от нашествия врагов, а один раз посылалась вместе с другой иконой (“Умиление”) защитникам Пскова и город выдержал пятимесячную осаду поляков с тридцатью штурмами. Вообще, газетной полосы не хватит только для списка чудотворных икон монастыря. Их множество и, как я заметил, вообще ни в одном из храмов обители нет икон “новописаных”; все - древние...
По Тартускому договору 1920 года Территория, на которой находится Псково-Печерский монастырь, была отнесена к Эстонии и находилась в ее юрисдикции вплоть до 1940 года. Это и спасло монастырь от разорения. Правда, и к процветанию его не привело. Власти Эстонии не препятствовали монашеской жизни, но прекратился всякий приход в монастырь новых насельников (со времен Корнилия число братии не изменялась и составляла около ста человек). Вскоре после того, как монастырь перешел к СССР, разразилась Вторая Мировая. Немцы конфисковали монастырские ценности и книги (в последствии это все вернулось на свои места), а в самой обители устроили свой гарнизон. Неоднократными бомбежками многое было порушено, но оставшиеся монахи всячески сберегали монастырскую традицию и службу не прерывали. После освобождения, игумен Павел был осужден за сотрудничество  с фашистами, вскоре 80-летний старец скончался в тюремной больнице. И лишь потом, далеко после войны, узнали, что монахи в своих пещерах прятали советских разведчиков и оказывали помощь пленным красноармейцам в лагерном пункте №134. Игумена Павла реабилитировали лишь в 1997 году.
Вот и все, что хотелось бы отметить из очень непростой истории единственного в России монастыря, не прерывавшего своей деятельности в течение более чем пяти столетий. Каков же его сегодняшний день? Три дня, которые мне довелось в нем провести, не совпали ни с каким большим праздником и я увидел самые обычные монастырские будни. Даже, если нет службы, на улице безлюдно. Лишь изредка редкие группы туристов нарушают тишину (обитель устроена так, что стены и низинное положение защищают ее от ветров), да бесшумно - словно тени - монастырский двор, смиренно опустив головы, пересекают иноки. Каждый насельник обязательно имеет свое послушание и наружный покой - лишь видимость. Если попытаться погрузится в монастырский мир, то везде, куда вы не глянете, вы уведите работающих людей. Лично я, передвигаясь по территории в фотоаппаратом в поисках точек  съемки, постоянно ощущал себя “инородным телом”, праздно и бесцельно шатающимся. И, когда монастырские ворота оставались за моей спиной, мне казалось, что там, сзади, проносился легкий вздох...
Тайна монашества... Общежительному христианскому монашеству около 1700 лет. Первый монастырь на Руси был основан в Киеве преподобным Антонием. По подобию Киевских “печер” (также первоначально основанный в пещерах), преподобным Ионой основан был и Псково-Печерский монастырь. Только потом, через сотни лет, вокруг монастыря вырос город Печеры. Честно говоря, меня немного шокировало то, что в городе, для которого монастырь остается до сих пор единственной достопримечательностью, местные жители, узнав, что я работаю там, задавили иногда недоуменный вопрос: “Скажите, зачем они из мира уходят?” То есть, товарищи не понимают... А что я могу ответить, если сам там чужой?
Но мне повезло. Архимандрит Тихон, наместник, благословил посетить монастырскую библиотеку. Там, в сердце  монастыря, среди старинных рукописных фолиантов и современных духовных книг, удалось поговорить о смысле монашеского делания с библиотекарем игуменом Феодосием.
- ...Конечно, есть общее понятие, которое пришло к нам от Святых отцов, аскетов. Все это можно прочитать.  И в то же время есть смысл, представление понятие - приложимые для каждого индивидуально. И потом, в какой-то степени, этот смысл немножко меняется и уясняется - по мере духовного развития человека. Поэтому краткого, готового ответа вы вряд ли добьетесь. Для меня, например, смысл пребывания здесь, в монастыре - несение своих послушаний. Уже сложился какой-то нерушимый образ жизни - и он должен сохраняться, чтобы я мог справляться со своими послушаниями, делами. И еще успевал бы помолиться. Если удается осуществить это в жизни, душа как-то удовлетворяется... Конечно, есть подспудно более глубокий смысл. Но я думаю, что об этом как-то по-другому надо говорить.
- Получается, что смысл меняется под влиянием времени, эпохи?
- Нет. Есть основы, заложенные с самого начала. Все восходит к Евангелию. И, конечно, лучшее проявление монашества - это первые века христианства. Святые отцы подвизались, открывали монастыри и вокруг них спасались многие братья, и когда это возрождалось в 18-19 веках. Этому стараются и подражать, и ориентироваться на это, и вдохновляться этим. Поэтому у каждого послушника, у каждого монаха смысл обретается в том, что, с одной стороны, он соприкасается с реальной действительностью, а с другой стороны у него, скажем, в сумке или в подряснике книжечка: творения Святых отцов. Он читает, вдохновляется, научается и старается в жизни своей это претворить. Если старое взять, оторвать, то - я думаю - монашество и десяти лет не пробудет. То есть, если не будет этой “веревочки”, а именно - непрерывности, то... К сожалению (поскольку я библиотекарь и соприкасаюсь с книжными богатствами) видно, что мы читаем... знакомимся только с тем, что нам дают в “жеваном” виде сегодняшние книги. Попробуйте Святых отцов прочитать по первоисточнику - вот, взять, к примеру, книгу Исаака Сирина - и открываешь для себя много такого... интересного, что современная книга уже, как б не доносит...
- То, что ваша обитель никогда не прерывал своей традиции, наложило свою печать на дух монастырской жизни?
- Ну, конечно! Живая душа послушника, инока - она это замечает и ощущает на себе. Это во всем проявляется, иногда не надо даже голову ломать и задавать вопросы: почему это так? Просто знаешь, что уже так сложилось... Кто-то мне вчера говорил, уж не ты ли, Игорь, - отец Феодосий обращается к послушнику, похоже, своему ученику, - что, если есть какие-то недоуменные вопросы, обращайтесь к Афонским старцам. Почему? Потому что и на Афоне, и у нас традиция не прерывалась. И раз не прерывалась, значит, не может быть никаких новшеств, искажений. Все в естественном, натуральном виде. И недоуменные вопросы отпадают...
На мгновение я вгляделся в глаза старца. Они светились каким-то особенным, непередаваемым светом. Возможно, иссушенное постами лицо так выделяло эти “зеркала души”. Несомненно, главную тайну отец Феодосий так и не раскрыл.
Ты или живешь этим, или пребываешь в стороне. Третьего не дано.



 



























Большое Болдино, Нижегородская область.









Вот, все говорит: “Болдинская осень, Болдинская осень...” Как заклинание какое звучит. А, между прочим, в этом селе на Нижегородчине бывает и лето, и зима, и весна. И живут простые люди, спокойно и уверенно делая свое дело на своей земле...

..Он был в своем родовом гнезде только три раза и прожил в Болдине в общей сложности 165 дней. За такой не слишком большой срок Пушкин создал здесь свои лучшие произведения. Много людей билось над загадкой Болдинской осени и никто толком не понял, что здесь заставляло поэта совершать творческий подвиг. Ученые с задумчивым видом произносят: “феномен...”, прекрасно зная, что в первый приезд Пушкина в загнали  сюда финансовые неурядицы, связанные с предстоящей женитьбой. А выбраться в столицу он долго не мог (ведь рвался же!) из-за бушующей эпидемии холеры. Он писал другу князю Вяземскому: “...заехал я в глушь Нижнюю, да и сам не знаю, как выбраться? Точно еловая шишка в <......> вошла; вошла хорошо, а вышла так и шершаво...”
Но по прошествии трех месяцев он с плохо скрываемой гордостью докладывал поэту Плетневу: “...Пришли мне денег сколько можно более. Здесь ломбард закрыт и я на мели... Скажу тебе (за тайну), что я в Болдине писал как давно уже не писал. Вот что я привез... : 2 последние главы Онегина, 8-ю и 9-ю, совсем готовые в печать. Повесть, писанную октавами (стихов 400), которую выдадим Anonyme. Несколько драматических сцен или маленьких трагедий, именно: “Скупой рыцарь”, “Моцарт и Сальери”, “Пир во время чумы” и “Дон Жуан”. Сверх того, написал около 30 мелких стихотворений. Хорошо? Еще не все (весьма секретное). Написал я прозою 5 повестей, то которых Баратынский ржет и бьется...”
Есть еще одна загадка: все пушкинские сказки, за исключением одной, написаны в Болдине (в другие приезды).
“Повести Белкина” (те самые пять), как говорят специалисты, современникам были не слишком понятны. Сложны. Теперь та же “Барышня-крестьянка” или “Станционный смотритель” смотрятся как чистые кристаллы, блистающие совершенством. Знаете, почему? Хитрость в том, что за 170 лет мы незаметно для себя стали говорить не на русском языке, а на языке некогда скандального поэта Александра Пушкина. Недавно один юморист пошутил: “Пушкин был гений. Типа Земфиры”. Не знаю, что там будет с творчеством модной певицы лет эдак через пять, но пока в русском рейтинге единственных книг, которые можно было бы взять с собой в Космос, первое место “держит” поэт Пушкин.
Есть, правда, одно “но”. Недавно я был свидетелем школьной репетиции пушкинского “Пира во время чумы”. Не поверите: треть текста дети не понимали! Как церковно-славянский язык...

Болдинские крестьяне запомнили Пушкина как “доброго барина”. Доброго, справедливого и веселого, несмотря на то, что все маленькие (по росту) люди, в общем-то, считаются носителями дурного нрава. А еще Пушкин запомнился болдинцам тем, что читал им проповедь в Успенской церкви (освященной, кстати, в год его рождения). После службы взошел на амвон и увещевал паству примерно так: “...И холера послана вам, братцы, оттого, что вы оброка не платите и пьянствуете. А если будете продолжать так же, то вас будут сечь. Аминь!” Крестьяне не слишком внимали барину, потому как традиционное российское универсальное средство, по идее, должно было спасти и от холеры (кстати, спасло).
Если глянуть трезво, Болдинскую осень Пушкин “носил с собой”, и, в сущности, все равно, где она случилась бы. Могла состоятся Михайловская, Петербургская или какая-нибудь Царско-сельская осень. Но нет ли здесь мистических мотивов?  Ведь в истории не никаких “может быть” и “если”: случается то, что случается. Именно это небо, эти деревья (многие - без ложного пафоса - действительно помнят поэта), этот воздух помогли случится чуду, после которого русская литература уверенно вышла в “высшую лигу” мировой культуры.
- ...И все благодаря будущей теще Александра Сергеевича,  - указывая пальцем наверх, рассказывает Геннадий Иванович Золотухин, человек, больше двадцати лет проработавший директором Болдинского музея, - она перед свадьбой выставляла много требований, и одно из них - чтобы у Пушкина была собственность. Пушкин обратился за помощью к отцу, и тот поступил благородно: переписал на сына 200 незаложенных душ. Само имение было заложено давно и только в деревеньке Кистенево оставалось 270 душ, Сергей Львович оставил себе только 70...
Геннадий Иванович в этом году “ушел в отставку”. Сказались шумные юбилеи, отнявшие слишком много сил. Несмотря на свои 70 лет, он выглядит моложаво и ведет себя артистично. Только в уголках его губ, когда он вдохновенно рассказывает о судьбе Пушкина, читается легкая обида. “Сейчас я ученый секретарь, удовлетворение я испытываю, потому что все, что задумано, было сделано, но после юбилейного года я чудовищно устал...” А разговор наш, между прочим, посвящен чисто практическим делам: истории хозяйствования в Болдинском имении. Не надо ведь забывать, что поэт Пушкин был ко всему прочему помещиком, что обязывало его грамотно вести хозяйство.
- Так, для чего он сюда приехал? - задаю я, наверное, идиотский вопрос. Геннадий Иванович относится к нему терпеливо (до этого он рассказал, что с ним на днях общалась тележурналистка, которая весьма удивилась тому факту, что в Болдине еще бывал и Пушкин):
- Он приехал для того, чтобы заложить свои 200 душ в Дворянский банк, за что он рассчитывал взять сорок тысяч рублей.
- А в каком состоянии было тогда имение?
- В ужасном. Если в 1825 году оно принесло дохода в 20 тысяч, то, после того, как сюда поставили управляющим Михаила Калашникова, отца девицы Ольги, с которой у поэта в Михайловском случился роман, доход стал падать. И к 30-му году имение оказалось близким к разорению. Дело дошло до того, что в 34-м Пушкин сам попытался взять управление на себя. Но его вовремя отговорили. Дело спасло то, что пришел новый управляющий, Иосиф Пеньковский. Сергей Львович подумывал уже продать к черту вторую часть имения (первая давно была во владении полковника Зыбина), но Пеньковский - он сам был белорусским дворянином - убедил его, что выведет имение из кризиса.
- Получилось?
- Да. Причем, Александр Пушкин сильно ему не доверял, даже проверки устраивал, но в 36-м он даже его благодарил.
- Как же ему удалось выправить положение?
- Пеньковский был прежде всего порядочным человеком. Не воровал сам и другим не позволял. Он освоил новые земли. Он серьезно занялся дисциплиной, “взял крестьян в кулак”, перевел их на барщину. И, что самое, на мой взгляд, главное, - он еще умел “крутиться”. Он обладал уникальной способностью где-то доставать деньги и частенько выручал Пушкиных в затруднительных ситуациях.
- Ну, а сам поэт что-то практическое в Болдине сделал? Мне уж тут много всякого нарассказывали про то как Пушкин и рощу спас, и крестьян куда-то переселил, и прочее.
- Ничего он не сделал. Ни конкретного, ни практического. Кроме литературных трудов, конечно. Пушкиных было много и Болдино было в их владении находилось со времен Ивана Грозного; не стоит все деяния представителей одного из древнейших русских дворянских родов навешивать на одного человека. Он творил и этого, я думаю, достаточно.

Весной Пушкин здесь не был. Не любил он весны: “Вонь, грязь, весной я болен; кровь бродит, чувства...”  (Подошла жена, увидела что я тут “ваяю”, и говорит: “Весной он по бабам бегал. Душа весной не теории, а действия требует...”) Так вот, о действии.
Разумно предположить, что в Болдине живут не только памятью о гении. Но и трудятся. До того, как я попал в это знаковое село, я представлял себе, что в нем находится какой-нибудь “Колхоз имени поэта А.С. Пушкина”, пребывающий в состоянии захудалости (а чего еще ждать от современности?). Я жестоко ошибся.
Хозяйство действительно носит имя поэта (называется оно п/х “Пушкинское”), но является оно... самым преуспевающим во всей Нижегородской области. Повезло мне еще и в том, что в разгаре было не только весеннее цветение, но и посевная.
Но посевная еще и самая нервозная пора. Рабочий день в хозяйстве начинается в 5.30 утра и заканчивается где-то к 11 вечера. “Полевой командир” на пору весенней страды - главный агроном Владимир Кочетов. Его “УАЗик”  лихо разъезжает по бескрайним пыльным просторам: процесс сева нуждается в постоянном контроле.
При первом же взгляде на Владимира я понял, почему в памяти болдинцев Пушкин сохранился как “маленький, щупленький барин”. Ростом под 2 метра, широкоплечий, Кочетов, как Петр Первый, стремительно расхаживает по полям, так что подчиненные (как и я, впрочем) за ним едва успевают семенить. Владимир внешне всегда спокоен, невозмутим, и все своим видом будто говорит: “ребята, все нормально, не нервничайте, главное - работайте, а остальное приложится само...” Он коренной болдинец и я вправе предположить, что такой характер вообще присущ всем здешним жителям. Кстати, из своих 34 лет он работает в должности главного агронома 14. Считай, всю сознательную жизнь.
Кроме того, что в “Пушкинском” имеется 2,5 тысячи голов крупного рогатого скота, хозяйство занимается еще тем, что другие колхозы давненько забыли. А именно - первичным семеноводством. То есть, выращиванием элитных сортов семян. У “полевого командира” Кочетова в подчинении целая агрономическая служба, занимающаяся не только насущными делами, но и наукой. Полей у хозяйства много - больше 7 тысяч гектар - и каждый день “Уазик” Владимира “сжигает” по 30 литров бензина. Сами механизаторы, кстати, его уважительно называют Михалычем.
Я “висел на хвосте” у Михалыча целый день. Он пролетел как один час - в непрерывной тряске на проселках и с незамолкающей рацией. Мне-то что: на заднем сидении сижу, в окошко поглядываю, и вылезаю только, когда Михалыч подъезжает к очередной бригаде. Но вот к вечеру чувствую, что устал заметно, да и главный агроном не в лучшем состоянии. Мне-то что: я завтра могу выспаться, а у Михалыча опять подъем в 4.30, так же завтра, послезавтра и в последующие дни. До осени...


 


Пример того, сколь обманчива может быть фотография. Колхоз «Россия» под Большим Болдиным. Только что закончилась уборочная страда и механизаторы дружно обмывают событие. Как ни крути, но это самая что ни на есть настоящая «Болдинская осень».










Село Ленинское, Кирсановский район, Тамбовская область. Про эту семью рассказано в нижеследующем тексте.






- ...Тут поднимали у нас на собрании вопрос: переименовать хозяйство. Такое началось!.. Люди наши говорили, что лучше все пропадом пропадет, чем отказаться от имени Ленина. Я и сама костьми лягу... мы уважаем его!
...А в музее холодно. Мария Николаевна водит меня по трем его комнаткам и неспешно рассказывает про былое. В основном, в радостных красках, но пар, выдыхаемый ею при каждом слове, как-то отвлекает от мыслей о «золотом веке», который некогда пережило село Ленинское. С другой стороны, нужно ли тратить «куб» дров для того лишь, чтобы показать музей истории Коммуны Ленина всего лишь одному человеку, то есть, мне?
Нет, не стоит. Конечно, при -5;С в помещении не слишком удобно, но зато рассказать можно более сжато, концентрировано. Что у Марии Николаевны Желудковой получилось блестяще. Все-таки, мой гид полвека проработал учителем истории, и, кстати, я долго не мог поверить, что Мария Николаевна 20-го года рождения (выглядит гораздо моложе). А это означает, что она помнит тех самых, первых коммунаров приехавших в Тамбовскую глубинку из далекой Америки.
Среди «американцев», правда, преобладали такие национальности, как украинцы, белорусы, поляки, русские: еще в конце XIX века они отправились за океан искать лучшей доли. У «американцев» и фамилии были соответствующие: Табала, Брицко, Григоренко, Пшенко, Житомирские (замечательная была еврейская семья), Лапские, Августин.
Уж если мы обратились к истории Коммуны Ленина, давайте все-таки начнем с акта сотворения этого ныне студеного мира. Главным событием, послужившим толчком к образованию коммуны, явилась Октябрьская революция. Около 1917-го года под городом Нью-Йорк (тем самым, американским) уже собрались люди пожелавшие жить при коммунизме. К тому же в Нью-Йорке сформировалось «Общество технической помощи России», - спонсорская организация, занимающаяся сбором денег в пользу построения коммунизма в отдельно взятой стране. У будущих коммунаров заранее, еще в Америке, были распределены обязанности, и даже выбран председатель коммуны - Карп Григорьевич Богданов. Дело было только за решением Совнаркома. Говорят, сам Ленин на просьбу коммунаров предоставить в России землю дал положительный ответ. С оговоркой, правда: «Только, у нас страшная разруха: все, что вам необходимо, захватывайте с собой...»
Первые 65 коммунаров приехали сюда в апреле 22-го. Потом прибыло еще несколько «партий», в частности, из Австралии. Приезжали целыми семьями. И не всегда, кстати, из идеологических соображений: в частности, Иван Григорьевич Брицко хотел, чтобы его дети получили приличное образование; там, в Америке он работал на ткацкой фабрике и накопить денег на колледж не представлялось возможным.
 И жизнь «закрутилась». Коммуна изначально называлась «Ирской», по названию расположенного неподалеку села Ира и одноименной речки. Строились на территории бывшей усадьбы княгини Оболенской, прямо в господском парке. Первые два дома перевезли из разгромленного незадолго до этого Оржевского монастыря. Те времена не стоит судить: наверное, и в нравах духовенства, и в вообще в человеческих головах было что-то такое, что в последствии привело и к разладу в душах, и к разброду в стране. У коммунаров-то как раз в головах царила вполне светлая идея свободы, равенства и братства (собственно, эти же идеи привносили в мир пророки самых разных религий). И порядок в головах отражался на коммунальном хозяйстве.
Семья Марии Николаевны приехала сюда в 28-м, из села Пересыпкино. Отец ее был хорошим шорником, а в Коммуне к тому времени организовался небольшой конный завод, производящий породистых рысаков. Коммунары к тому времени сделали много. Они высадили замечательный яблоневый сад, до сих пор приносящий плоды, построили еще несколько домов в усадьбенном парке, на средства «Общества технической помощи» купили четыре трактора, которые оказались самыми первыми на Тамбовщине. Были построены ферма, электростанция, школа:
- ...Зарплаты не получали, но она и не нужна была. Мы питались в общественной столовой, да так, как сегодня мы уже не едим: пища была и разнообразная, и сытная. И тогда мы очень верили в идеи! Отработали - идем в парк, в клуб, у нас были свои струнный и духовой оркестры (я еще играла на балалайке-альтовке, когда девочкой была). Был у нас свой ипподром, и породистых лошадей в Москву возили, на бега. А еще вывели у нас особенную породу коров: «краснотамбовскую». Когда к нам радио провели, первую «тарелку» повесили... в коровник. Коммунары считали, что от этого коровы будут молока давать больше. Вообще, чистота в коровниках была удивительная... (У вас не возникло аналогий с израильскими кибуцами?)
Реконструировали старую, барскую мельницу, которая до сих пор способна намолачивать десять тонн муки за тонну. К слову сказать, все из перечисленных коммунарских достижений существуют и поныне (за исключением ипподрома). В домах коммунаров до сих пор живут, хлеб выпекают «коммунарской» печи; и школа, и Дом культуры - все это то самое, старое.
Строили на века. В Коммуне Ленина (имя вождя Ирская коммуна получила после его смерти, в 24-м году), особенно сумел проявить свой талант удивительный человек, итальянец по национальности, Джованни Фанфарони. Он был в числе тех, первых 65-ти коммунаров и, кстати, привез он с собой четверых своих детей. Все архитектурные сооружения строились по его проектам и под его руководством. Люди его любили и называли запросто «Ваней». А дальше...
- Карп Григорьевич у нас был орденоносец, - продолжает Мария Николаевна, - И вот в 38-м году его вызвали в Москву. Мы думали, для хорошего, а там у него орден Ленина отобрали... тогда было такое положение, что орденононосцев не могли засудить. Когда он вернулся, сразу выступил на собрании: «Мы, товарищи это хозяйство своей кровью создавали, с гвоздя и доски, и я прошу: сохраните все...» На следующий день за ним приехали... Всего у нас тогда из первых коммунаров забрали 26 человек. Мы не знали, куда - да и не принято было спрашивать, но прекрасно знали, чей это был навет. А после войны выяснилось, что все они были расстреляны... (расстреляли и Ивана Брицко, который приехал в Россию ради образования детей - Г.М.) Пришла директива: «Коммуну переименовать в колхоз!» Что делать, переименовали... С 42-го года и по 69-й председателем у нас был Фокин Павел Николаевич, воспитанник детдома, инвалид, зоотехник. Человек необыкновенной честности, из колхоза себе даже яблочка единого не взял! Ну, а потом у нас разлад начался, не везло нам с председателями, ну, разве вот, братья Конновы в последние годы сумели что-то поправить...
...Есть среди людей особенный разряд «носителей». На примере Ленинского я убедился в том, что людей, обладающих свойством сохранять знания, не так уж и много. Мария Николаевна, несомненно, относится к таковым. Хоть она и не является прямым потомком первых коммунаров, но горькая истина, открытая мною, заключается в том, что дети и внуки коммунаров даже не стремились запомнить то, что видели или слышали когда-то. Никто из настоящих потомков коммунаров не смог и слова рассказать о своих дедах, типичный ответ: «Я маленькой тогда была, не помню...» Если бы не старая учительница Мария Николаевна Желудкова - все было бы забыто напрочь!
Побывал я к примеру, в семье Валентины Кох, которая, кстати, проживает в одном из коммунарских домов (возможно, в те времена добротные двухэтажные здания с голландскими печками и теплыми подвалами и считались шиком, но сейчас это жилье смотрится, как настоящая трущоба). Несмотря на то, что Валентине нет еще и 30-ти, она имеет аж пятерых детей. Рожали с мужем Сергеем сознательно: ждали девочку, первые же четверо - пацаны. Муж работает в колхозе трактористом, заработок небольшой, шансов обрести новое жилье немного. Мне интересно было узнать, откуда у Валентины такая фамилия, указывающая на «коммунарское» происхождения (фамилию мужа, Сергеева, она не взяла). Она знает, что отец ее, Виктор Андреевич Кох, был колхозником, а вот что было перед этим.... «Кто ж его знает...»
 Мало, кто задумывался о том, почему американский коммунаров поселили именно здесь, на Тамбовщине. Думаю, немалую роль сыграл тот факт, что в этих краях, а именно в Кирсановском уезде, в 20-м году произошли крестьянские волнения, которые возглавил Антонов (нарицательное имя «тамбовский волк» родилось здесь). Крестьянское восстание против политики продразверстки было жестоко подавлено, причем, громадное количество жертв наблюдалось с обеих сторон. Сейчас антоновщину рассматривают, как вполне обоснованное сопротивление крестьян насилию сверху, но как мне рассказала Мария Николаевна, в их селе (а уж она-то это знает из первых рук!) именно антоновцы прославились неимоверной жестокостью, в то время как Красную армию принимали, как освободителей. Кстати, мало, кто знает, что при ликвидации антоновщины весьма неплохо проявил себя молодой командир эскадрона Георгий Жуков. Для уничтожения банд применяли отравляющие вещества, а уличенных в сотрудничестве с Антоновым расстреливали и вешали.
Коммуна организовалась как раз на том месте, где особенно нещадно прокатилось колесо войны. Практически, коммунары приехали на пепелище... Ну, а теперь время шагнуть в сегодняшний день Коммуны Ленина.
Теперь хозяйство называется: «Сельскохозяйственный производственный кооператив имени Ленина». Предприятие считается одним из лучших в районе, и, что большая редкость для нашего времени, оно рентабельно. Уважение традиций играет здесь не последнюю роль. Если в окружающих колхозах волна переименований смела все старое («Им. Свердлова» поменяли на «Ниву», «Страну советов» - на «Мариинский», «Им. 18 партсъезда» - на «Дружбу»), то здесь за имя Ленина решили зацепиться твердо, и по всеобщему согласию. В конце концов, неважно, как ты именуешься, лишь бы урожай богатый был. Но так было не всегда: об этом поведал мне нынешний председатель Александр Коннов.
Председательской доле не позавидуешь. Встает Коннов затемно, чтобы успеть к утренней дойке (в 5 часов), домой с работы возвращается около 10 вечера. И это зимой: летом работа занимает все 25 часов в сутки. Я провел с Александром целый рабочий день.
Сначала я не мог понять, зачем начальству к 5 утра нестись на ферму - на то есть соответствующие люди - но очень скоро убедился в том, что у нас иначе и нельзя. То насос сломается, то слесарь пропадет куда-то, то доярку подменить некому: в любом случае спрос будет с председателя. Он отвечает за все. Вот, в прошлом году туберкулез «скосил» половину единственного в стране племенного стада породы «краснотамбовская». Что-то там упустили - и вот тебе эпидемия.
После фермы, в 7.30 - «наряд». Он похож на настоящий военный совет: каждый из специалистов делает краткий доклад о положении дел на своем фронте и председатель дает задания на день. «Фронтов» много даже зимой: маслобойка, ферма, свинарник, пекарня, соцкультбыт, машинно-тракторный парк, мельница, молочно-сырный цех - все работает и везде что-то производится. Почти каждый из «младшего командного состава» за  время «наряда» получил нагоняй. А в разгар собрания в комнату сунулся пожилой мужик, и, ломая шапку, выдавил: «Простите меня, Александр Степанович...» Не знаю уж, в чем он провинился, но Коннов глянул на него не очень одобрительно, после чего кающийся тихонько ретировался. Строгий, однако, председатель...
После «наряда» - поездка по объектам, краткий обед, потом снова поездка по объектам, потом в город в управление сельского хозяйства, потом... в общем, когда я, честно говоря, изрядно утомился, и перестал толком соображать, куда опять едет председатель, стрелки на часах уже приблизились к цифре «11».
- Однако, Александр Степанович, работа не для слабых людей...
- Надо «крутится». Коллектив молодой у нас, но в основном работать... не хотят.
 - Чего ж так?
- Сейчас вообще на земле работать трудно. Государство-то нас, крестьян, бросило на произвол судьбы, практически вообще сельским хозяйством не занимается: у любого руки опустятся.
- Кто же вас тогда в председатели тянул?
- Сам-то я недавно на этом посту, года нет, а до того здесь руководил мой родной брат, Сергей. Но его попросили возглавить птицефабрику, он туда и перешел. Да и брат здесь верховодил всего четыре года, а так-то мы имели свое фермерское хозяйство, работали на себя. А вообще мы оба по профессии ветврачи. Колхоз тогда сел на мель, руководитель его тогдашний был сначала хороший, а потом опустил руки. Такое время было: думали, что еще можно по старинке. Мол, все простят забудут, спишут... Но не прощали. Вот, и руки опустились...
(Действительно, как мне потом неоднократно подтверждали другие люди, братья Конновы сумели здорово поднять хозяйство. И дисциплину. Причем, многие говорили о том, что Сергей на порядок строже Александра, и «спуску» лентяям и пьяницам не давал. Если Александр был на «наряде» донельзя строг, то каким должен быть его брат?! Но теперь он на другом хозяйстве, не спросишь Однако, я не раз - на примере многих сельхозпредприятий -  убеждался в том, что в наших условиях просто необходимо поддерживать «коммунарскую» дисциплину. Иначе  - развал.)
- Александр Степанович, вот, у вас все работает, но когда вы в последний раз покупали для хозяйства технику? Как известно, сейчас парки работают на износ...
- Да вот, месяца три назад кран купили. Конечно, не новый, но на ходу.
- Ну, а с комбайнами как?
- Вот здесь трудно. Каждому не менее 10 лет... Но цены на них - просто запредельные. Да что там - техника! В прошлом году мы потратили на ГСМ (солярку, бензин) около миллиона, в этом - два миллиона. А зерно, как и в прошлом году, как и в нынешнем сдавали по одной цене, около двух тысяч за тонну. Ну, как можно вообразить, что литр солярки стоит столько же, сколько три кило пшеницы? И, тем не менее, живем, может, назло им... У нас детский сад единственный в районе, находящийся на балансе колхоза. Есть у нас амбулатория, врач-терапевт, стоматолог - и от этого мы не откажемся никогда.
- Но ведь трудно, так? Зачем вы вообще взвалили все это на себя? Я не про детсадик, я про председательство вообще.
- Видели фильм «Белое солнце пустыни»? Там артист такой играл на корабле дрался, так он все говорил: «За державу обидно». Вот, и мне обидно. Хотя, в принципе, мне это место не нравится. Мне свое лучше, фермерство.
- А что нужно вообще для того, чтобы «держава» себя прокормила?
- Нужно немножечко глянуть на сельское хозяйство. Нужно нормальное денежное регулирование: пусть солярка будет по семь рублей, но мы должны твердо знать, что и в конце года она будет стоить столько же. Сейчас ведь какая глупость: литр молока стоит столько же, сколько литр самой дешевой минеральной воды. С минералкой-то как: прорубил скважину - и заливай! Разве можно это сравнить с тем трудом, который в молоко вкладывается?
- А что больше мешает вам?
- В принципе, ничего. Техника только старая, а запчасти продают по космическим ценам. Просто дайте нормальное регулирование цен, и не мешайте. А мы сами во всем разберемся...
Пока не улегся спать председателев сын, второклассник Миша,  я торопился задать ему вопрос, который у меня давненько «вертелся» на языке. Конечно, я понимаю, что старшее поколение знает о Ленине много, но вот, что дети, потомки коммунаров, знают про наше отдаленно прошлое, хотелось бы прояснить. Начал я издалека:
- Михаил, кем будешь, когда вырастешь?
- А вот, как он,  - показывает на отца, - председателем.
- Справишься?
- Там видно будет...
- Кооператив, в котором начальником твой папа, носит имя Ленина. А кто это такой?
- Мы еще не проходили... хотя... писатель! А кто же еще... поэт? О, президент!
- А что он писал?
- Стихи. Щас, принесу! - Убежал в соседнюю комнату. Шорохи, стук, что-то упало, приносит «Русскую речь», начинает лихорадочно перелистывать. - Чего-то, не найду... да, я наизусть помню: «У лукоморья дуб зеленый, златая цепь...»
- Уверен, что это Ленин?
- Да!
Немногим позже мама, Вера Михайловна, принесла сыну толстую книгу, на которой  под заголовком «Семья Ульяновых» красовался портрет маленького кучерявенького мальчика.
- Что же ты нас позоришь, сейчас будем прояснять, кто такой Ленин...
Мишка долго вертел книгу в руках, сопел, и, наконец, выдавил:
- Мам, а кто ее написал? Я не буду читать, пока не узнаю, кто!
Я потом осмотрел книгу. На титульном листе действительно не значилось имя автора. И я вспомнил, что во времена моего детства такой литературы было завались, но, кажется, никто ее не читал. А в макулатуру сдавать боялись - по известным причинам.
Назавтра я решил идти в Ленинскую школу, чтобы получить более вразумительные ответы на вопрос: «Кто такой Ленин?» Для опроса выбрал 7-й класс: уж подростки-то должны знать! Результат был ошеломляющий:
- Это был главный человек. Которого все любили...
- Он лежит в мавзолее...
- В белых тапочках!
- В Москву скоро поеду там узнаю!..
- Он возглавлял революцию!
- Правильно. Какую?
- Эту... Девятьсот пятого года.
- Нет, неправда, он был председателем коммуны Ленина. Нашей.
- Точно, здесь Ленин правил, поэтому, поэтому и назвали коммуну именем его!
Кажется отроки в конце концов сошлись на этой версии, а я в некотором замешательстве покинул школу. По пути я заметил у школьного угла памятник, поставленный в честь парня, ленинского уроженца, погибшего в Афганистане. Надпись гласила: «Гвардии ефрейтор Поляков Александр Владимирович. Погиб 4 мая 1984 года при исполнении служебных обязанностей. Награжден орденом Красной звезды.» Я повернул назад, и в школе узнал о том, что пионерскую организацию, некогда носившую имя Ленина, довольно давно переименовали в «организацию имени Полякова». Думаю, переименование заслуженное.
...Не раз замечено, что характер населения легко увидеть по тому, как люди содержат кладбище. И я решил пройти на Ленинский погост, чтобы найти могилы легендарных коммунаров.
«Коммунарских» могил было немного: их красные звезды терялись среди преобладающих крестов. Состояние их было неважнецким и надписи с трудом читались. Самым примечательным здесь был памятник, поставленный, как говорят, самим Джованни Фанфарони своему сыну. На постаменте, под звездой,  значилось: «Фанфарони Энзи Иванович. 1913-1950. Больше четырнадцати лет страдал от болезни сердца, но всегда активный, аккуратный и до конца преданный труженик...» После того я еще долго бродил по кладбищу, пытаясь найти могилу самого Джованни. Не нашел. Наверное, его (достоверно, что в 38-м его не репрессировали) уже некому было достойно похоронить.











Город Кашин, Дом малютки.







Помните песенку: “Синенькая юбочка, ленточка в косе; кто не знает Любочку...”  Там еще припев есть. Про любовь. Маленькая Любочка Крылова играет вместе с другими детьми. Увлеченно играет. И юбочка, и ленточка все на месте, только... кроме работниц Дома ребенка ее никтошеньки не знает. Даже мама забыла (мать - одиночка, “работница животноводства” в колхозе). Не до любви... Есть, правда, надежда на то, что заберет. Когда-нибудь, если средства позволят. А, может, и никогда не заберет. Так что, непонятно: повезло Любочке Крыловой - или обречена она на мучительное ожидание...
По злой иронии судьбы, дом ребенка в городке Кашин расположился аккурат на углу улиц Карла Маркса и Детской. Этот старинный дом принадлежал некогда купцу Ивану Манухину. Сей зажиточный гражданин прославился некогда тем, что построил в Кашине в 1858 году детский приют. После революции приют не закрыли, но детишек перевели в дом Манухина, то есть туда, где купец жил, и с тех пор детские голоса (и плач, и смех, и первые слова) не утихали в этих стенах никогда. Кстати, напротив, через улицу Карла Маркса, расположилось родильное отделение местной больницы.
Какие первые слова у питомцев дома ребенка? Ничего оригинального: “Мама” - лепечут. Потому что воспитательницы и нянечки всегда, во все времена старались подарить детишкам тепло. Материнское тепло. Так что, для малышей все женщины - “мамы”. Вообще, трудно понять, что заставило этих женщин прийти работать в Дом ребенка: деньги мизерные, отвлечься нельзя ни на секунду (с одним-то ребенком нужно постоянно быть в напряжении, а - когда их полтора десятка?),  психологическая нагрузка  - ни сравнимая ни с чем. Но - работают. Как правило, помногу лет.
Главный врач, Татьяна Алексеевна Голосова здесь с 1966-го года. Многое менялось за эти годы. Тридцать лет назад в Доме ребенка было сто мест - и все они были заняты. Очень много детей привозили из Калинина: молодые девчонки уезжали из деревень работать на фабрики, заводы - там по глупости “залетали” - а куда с малышом в тесной общаге? Среди детишек был довольно приличный процент сирот; матери умирали от “подпольных” абортов. Татьяна Алексеевна признается, что когда впервые сюда пришла, увидела этих несчастных детей - заплакала. Стало ей жутко от одной мысли, что придется  принимать на себя их боль. Просила начальство “отпустить” ее на другую работу. Но потом, приглядевшись, задумавшись, поняла: а кто же еще? И осталась...
В 1970-е годы в Дом ребенка была очередь. Места надо было дожидаться целый год. А в восьмидесятые народ начал пить... То есть, пили всегда, но повальное женское пьянство — порождение тех времен. Как ни ругают Горбачева, раскрученная им антиалкогольная кампания привела к тому, что рождаемость в неблагополучных семьях (и сейчас в том же Кашине есть матери, рожающие перманентно и “раскидывающие” детей по казенным домам) резко снизилась. Это моментально отразилось на контингенте Дома ребенка: в 1991-м здесь числилось 32 малыша и Дом находился на грани закрытия. Сегодня времена вновь изменились: число обитателей катастрофически растет.
С каждым младенцем приходит уже довольно толстенькая медицинская карта. Вот, к примеру, братья Саша и Алеша Тонковы: они остались “без попечения родителей” (так пишется в личном деле, если говорить на более простом языке, отца не было и в помине, мать ушла в загул, да так, что никто ее не может найти). Вот с каким диагнозом поступил Саша: “паранатальная энцилопатия, метатонический синдром, натальная травма шейного отдела позвоночника, хронический обструктивный бронхит, фимоз, железодефицитная гипохромная анемия, рахит-2, дисгармония физического развития, задержка нервно-психического развития”.  Такой вот букет...
 Никита Иваненко. Поступил сюда с “Актом о доставлении подкинутого ребенка”. Там написано: “...при аресте женщины, которая назвалась матерью ребенка, документов, удостоверяющих личность ребенка, нет. Женщина, назвавшаяся Бериевой Марьей 1973 г.р. не могла доказать, что является матерью ребенка...” Она находилась в розыске и, родив (если это было и так) ребенка, взяла в роддоме справку о рождении на вымышленную фамилию. Ребеночка выходили. И вот недавно Марья дала о себе знать. Отбывает она сейчас срок в городе Вышний Волочек, летом 2000-го выходит, и обещает забрать ребенка. А как она заберет, если юридически она не имеет на сына никаких прав? Погуляла, повеселилась - теперь, возможно, и одумалась, но... Татьяна Алексеевна ей ответила, описав подробно, что та должна делать, чтобы приобрести родительские права: нужно искать свидетелей в городе, в котором рожала, доставать многие документы. То есть процесс может затянуться на годы, а Никита в то время будет переходить из одного казенного дома в другой. И все - благодаря своей непутевой маме (если она таковой является). Он не помнит своей матери. Но будет ждать. И свято верить в ее любовь. Но что у него есть? Только лишь одно письмо от некоей гр. Бериевой, которое она удосужилась написать за полных три года. А вдруг гр. Бериева уже давно забыла про свою минутную слабость? Значит, мальчику суждено будет пребывать в этом самом необычном в мире “зале ожидания”...
Вот Саша и Катя Носиковы: брат и сестра, двойняшки. Они 95-го года рождения и это для них “критический” возраст: срок переходить в детский дом. Их мама - простая колхозница. Живет она себе в своей деревне Пригорки, еще двоих детей растит - и вряд ли про чад своих вспоминает. Татьяна Алексеевна вспоминает:
Когда их - Сашу и Катю - привезли, они же по два килограмма были. Как котяточки. Попросили ее покормить - все наши воспитательницы, когда держат бутылочку, прижимают к себе дите, а мама положили их к себе на коленки - и так вот просто наклонилась.  Так же нельзя! Вот чужое дитя возьмешь, прижмешь - даже какое-то чувство такое пронзает, а уж свое-то дите... У нас глаза так и округлились!” Приезжали в те самые Пригорки, уговаривать. А она: “Мне некогда, мне за скотиной надо ходить!” Если сказать, что в доме у нее антисанитарные условия - это значит, ничего не сказать: у них постельного белья даже нет. Говорим, что в детдом их отправят, а она: “Ну, и пусть везут, а чего такого?” А Сашеньке и Катеньке ой, как хочется домой, они же постоянно твердят “А нас когда домой возьмут?”














Так получилось, что двадцать  лет назад я побывал в Павине - как в селе, так и в деревушке. В деревне жило несколько человек. Я познакомился с семьей Петровых, состоящей из бабушки Люси и ее увечного мужа Ивана. Иван как-то пошел за выпивкой в райцентр и по пути обмерз. В результате мужику ампутировали руки и ноги. Очень трогательно и трагично выглядело, как бабушка Люся буквально лелеяла пострадавшего о своей глупости мужика. Вместе они смотрелись как мать и беззащитное дитя…  Ну, конечно, на сей раз не побывать в деревушке Павино я не мог. Буквально продравшись сквозь колючие заросли, я попал в… мертвую деревню. На месте, где жили баба Люся и дядя Ваня, теперь стоит полусгнившая развалина. Деревня Павино мертва - ни одного жителя в ней не осталось! Только трупы огромных изб напоминают о былой относительно радостной жизни… Да, у старого Павина были проблемы. Но деревня все же была жива!..








Давыдово, Московская область. Самый крупный в стране интернат для инвалидов.













Коломенский район, Московская область. Мальчики становятся мужчинами.







   Началось все десять лет назад, когда молодой офицер из подмосковного города Жуковский Геннадий Каратаев окончил военное училище. Придя на армейскую службу, он ужаснулся тому, как в армию приходят совершенно неподготовленные молодые люди.
   - Отсюда и все последствия , - рассказывает Геннадий. - Нервные стрессы, оскорбления, унижения со стороны «дедов», невозможность перенести армейские невзгоды, откуда недалеко и до разочарования в жизни. Ведь что получается? Профессионалов, например, учителей и врачей готовят много лет, а солдат срочной службы - всего один месяц на курсах молодого бойца. После этого его могут направить в любую горячую точку, где он попросту превращается в пушечное мясо.
   Так родилось военно-патриотическое объединение «Каскад». Мальчишки, в основном «трудные подростки» учатся плаванию, стрельбе, боксу, вождению, в общем, всему, что должен уметь настоящий мужчина. Самые лучшие удостаиваются права летом выехать в учебный лагерь. Правда, насчет права здесь закрадываются некоторые сомнения: условия жизни ребят здесь абсолютно приближены к боевым. В основном, конечно, в плане быта.
Приходиться в полной мере «хлебнуть» солдатской долюшки, здесь и ранние подъемы, и долгая строевая муштра, учения, марш - броски... А каково ощутить и боль, и грязь, и усталость? Но парням, как это не парадоксально, это нравится! Объясняется такое тем, что мальчишкам, наверное, приятно почувствовать себя взрослыми. К тому же как приятно сказать себе потом: «Я сделал это!».
   Ребята приходят сюда добровольно. Одни понимают, что армии не избежать, а значит, надо быть к ней готовым, другие, насмотревшись боевиков, жаждут тоже стать эдакими суперменами. Но такие здесь не задерживаются. Ведь в кино они видят лишь конечный результат и у них создается ошибочное впечатление, что пробивать лбом стену можно научится за несколько занятий. И когда они сознают, что все это делается потом и не за один год, уходят.
   Задаю Геннадию «лобовой» вопрос: « А зачем Вам все это?».
   - А если не я, то кто? Разве большим начальникам есть до этого дело? Разве их, за редким исключением, волнует будущее России? А эти ребята и есть наше будущее. Чем больше ребят как следует подготовится к армии, тем лучше будет сама армия. Будет хороший фундамент, будет и хороший дом. Через наше объединение прошло более пятисот будущих бойцов, многие впоследствии воевали в горячих точках и пришли с орденами и медалями. Есть, правда, ранения и контузии, но погибших, слава Богу, нет. Тридцать человек из наших воспитанников поступили в военные училища. Из армии ребята пишут письма со словами благодарности. Рассказывают, что там практически то же самое, что и в лагере, правда, «дебилизма» побольше.
   - А не жалко, что ребята порой не досыпают, ведь дети еще...
   - Отвечу словами Жукова: «Солдат не надо жалеть, их надо беречь».
   - Ваши воспитанники, отслужив в армии, куда идут работать?
   - Большей частью остаются в армии, многие идут работать в милицию, в коммерческие структуры телохранителями, охранниками в банки. В общем, не пропадают.
   - Случается, что попадают в мафиозные структуры?
Бывает. Что делать, если общество у нас пока криминализовано... Таких, конечно, меньшинство. Стараюсь об этом не думать. Они сами выбрали этот путь. Не могу же я вести их всю жизнь за руку. Моя задача - довести их до армии, а потом они должны сами думать свое житье. Но и став «бандитами», они меня не забывают. Даже помогают разрешить с кем-нибудь из «крутых» назревший вдруг конфликт. Как бы то ни было, отсюда выходят настоящие мужчины.







































Дом престарелых, Кимры.






   Город обрывается внезапно. Последняя пятиэтажка, за ней детская площадка, гаражи, помойка, а дальше - дом престарелых, точнее, так называемый Кимрский дом - интернат для престарелых и инвалидов. За ним невспаханное поле, тянущееся до самого горизонта. В плохую погоду иногда кажется, что там, за пустынным пространством находится край Вселенной. За которым ничего нет. Пустота.
   Давайте уж не будем осуждать родственников, сдающих своих близких в казенный дом. У каждого из них есть на то своя причина. Наше государство настолько богато, что маленькая комнатушка на две, а то и на четыре койки гораздо чаще, чем Вы даже думаете, превышает жилищные условия, которые были у человека на воле.
   И еще. Дом престарелых относят к интернатам общего типа — и инвалидов, в частности с психическими отклонениями здесь не меньше, чем стариков. Одна пожилая женщина мне тайком плакалась: увидев дом престарелых в кино, она сама решила податься сюда. Увидев, что живет с бывшими зеками и бомжами, с психами — в панике подалась было на волю, но дети назад уже не брали. "На волю…" Вот оно, ключевое слово, объясняющее суть!
   Режущее слух казенное слово “контингент” как нельзя более подходит к обитателям этого дома. В мире идет перманентная война, в сущности, война ни за что, но в ней есть победители и побежденные. Есть выброшенные на обочину, маргиналы. И если кто-то у кого-то отвоевал жилплощадь, деньги, внуков, покой, наконец, спихнув близкого человека государству, еще неизвестно, кто одержал победу на другом поле. Поле духовной брани…

   “Анечка, щебетушка, милая ты моя душка! Гласки голубые, как цвиточки полевые. Много по полю ходила, много цвитов рвала, но таких голубых глас еще не видала. Слушай маму и брата. Бабушку и деда слушать не будишь слушаца - не дадут обеда. Скоро в школу ты пойдешь, будишь занимаца. А через дорогу ити - надо оглядаца. В классе смирнинько сиди и будь вниматильна. А пятерочку получишь - будит замечательно.
                                                                             Твоя бабушка Нина.”

   Сын обещал приехать через три дня. Она ждет его второй год. Дом престарелых в Кимрах трехэтажный. Второй этаж - самый привилегированный, третий для нарушителей дисциплины, первый для тяжелых, лежачих. Нину Николаевну Павлову поместили на первый этаж. В комнате лежала при смерти еще одна бабуля, Мария Михайловна Захарова. Вонь, пролежни, деформация тела - в общем весь “букет” долго и в одиночестве умирающего человека.
   - ЩБабка была не в жизни радостная, заторможенная, - рассказывает баба Нина. - Приучила я ее для начала делать обтирания холодные, потом тряпочки для меня рвать, а когда встала она в первый раз, не знала она, где умывальник чи туалет, а теперь, бачишь, с палочкой ходит!
   Нину Николаевну занесло в Тверскую область с Украины. Руки у нее привыкли всегда что-то делать. Из кусков ткани плетет она ковры, половички, разные диковинки, непривычные в центральной России. Целыми днями сидят эти бабушки вдвоем, рукоделия творят. Пару раз к Марье дочка непутевая наезжала: “Давай, мол, пеньзию!”. Отдавала (в доме на руки дают 25% пенсии). А вот бабу Нину родные не жалуют вообще. Не скажешь, что она из тех, кто не плачет. Плачет, конечно. Как и все здесь. Чаще всего, когда никто не видит.
   Самые тяжелые лежат в комнатах на четверых. Среди них много таких, у кого близких вообще никого. Вот Нина Егоровна Романова. Она инвалид детства. Сестра, которая старше ее на десять лет, уже не могла содержать несчастную (сама стала плоха) и сдала бабушку в Кимрский дом. Она не читает, не смотрит телевизор, да и разговаривать не с кем, соседки ее дряхлые старухи в маразме. Но по несколько раз в день она совершает очень тяжелую работу. Ползком, превозмогая боль и стыд, она передвигается из комнаты в туалет и обратно. На путь по коридору (3 метра) уходит минут десять. На первом этаже под себя делать дозволено каждому, а она может гордо сказать: “А подо мной чисто!”.
   Местный священник Отец Андрей часто бывает в доме престарелых . При мне он читал им проповедь, где в частности говорил о том, что убогие люди потому так и называются, что они ближе к Богу. О том, что каждым своим благим действием они презирают смерть. Мне кажется, это и про Нину Егоровну, стремящуюся победить свой тяжелый недуг.
   Депрессия, потеря вкуса к жизни - непременный спутник новичка в интернате. Но постепенно человек отогревается, понимает, что и в богадельне продолжается жизнь. На данный момент из 310 проживающих образовалось девять официально зарегистрированных супружеских пар (временно возникающие связи статистике неподвластны). Причины женитьбы разные. Кому-то надоедает жить в одной комнате с лицом своего пола, кто-то хочет заботиться о ком-то, не стоит сбрасывать со счетов и сексуальные потребности.
   Старческая сексуальность вообще интересная вещь. Минимум четверть женщин после шестидесяти сохраняет интерес к сильному полу. Мужская сила более уязвима (вечный русский бич - бытовое пьянство - усугубляет вопрос), но мужчин в полном смысле этого слова тоже достаточно. Правда, сохраняется очевидная непропорциональность в пользу дам. А потому в стенах дома кипят порой шекспировские страсти. Пожилые женщины буквально дерутся за кавалеров. Бывает, приедет в интернат бабуля со своим скарбом, деньжата в чулке припрятаны, а прошел годик - мужикам отдано всё. Ковыляют к начальству, жалуются, но... А страдалице между прочим, восемьдесят пять годков.
   Седина, как говориться, в бороду... Впрочем, о какой это я бороде? Привезли как-то колясочницу, у нее полностью не работали тазовые органы, ноги, катетер в мочевой пузырь вставлен. Но женщине 32 года, и в первую же ночь в окно ее влезает хахаль, в следующую - другой и так далее. Медики утверждают - она и чувствовать ничего не может. Однако, флюиды какие-то исходят... Прославился здесь и некто Грачев 1926 года рождения. Нашел он себе зазнобу на воле, зарегистрировался, из интерната выписался и уехал к ней жить. Правда, через месяц зазноба выгнала его. Пришлось снова собирать документы для поступления в дом. Когда сын привез его, твердо заявил: “В следующий раз пусть женится только через мой труп!”. В карантине Грачев познакомился с женщиной...
   В семье Сергеевых появился и свой “ребенок”. У Славы Макарова умерли родители. Когда его определили в интернат, парень был тем, что в просторечии называют “звереныш”. В каком положении его поставят или посадят, мог пребывать сутками, слов не разбирал, мычал только, приводили в столовую - орал благим матом. А было ему уже тридцать лет. Маргарита Павловна не оставляет Славу ни на минуту. Одевает его, кормит, научила самостоятельно ходить и даже произносить несколько слов. Утром и вечером они выходят гулять в поле. На вопрос “зачем ей это” отвечает кратко: “А кому он еще нужен?”.Парень практически неизлечим. Но сейчас он хотя бы стал похож на человека. А это, согласитесь, немало…




Барак для туберкулезных больных в открытой форме. Давыдово, Московская область.










Село Темкино, Смоленская область.









Некоторые могут мне кинуть упрек: почему в моих рассказах так много алкоголя? Но что мне делать, если я все время сталкиваюсь с этой напастью... В Темкине, крохотном райцентре, поселили меня в «типа гостиницу» с одной комнатой, густо уставленной койками. На койках пьянствовала группа москвичей, человек из девяти, причем, обоих полов. Это они приехали с какой-то инспекцией, а на самом деле на охоту. Вот и представьте себе, какого мне было спать… Чиновники, откровенно говоря, оборзели. Их стало настолько до хрена, что порой и в гостиницу не заселиться: вся она забита разными комиссиями, проверяющими, контролирующими… И как правило, все бухают – так, что хоть воздух поджигай – настолько он пропитан перегаром. От этого одно спасение: самому засосать грамм триста – и слиться с общим фоном.
 Но суть моего тогдашнего расстройства не в этом. Деревенька, которая тоже называется Темкино (она дала название станции, вокруг у которой позже разросся поселок-райцентр), расположена в четырех километрах и работал-то я именно там. И вот, какую картину я лицезрел. Деревня наполовину нежилая, жутко заброшенная, но возле избушки, в которой жила схимонахиня Макария, стоит шикарный двухэтажный, да еще и с бельэтажем, каменный особняк. Случилась такая история. Макарию, когда она уже была старенькая и больная, стал опекать какой-то поп-москвич. Он и построил эти, с позволения сказать, апартаменты. Не для себя. Для блаженной. А старушка сказала: «Я умру в своем отчем доме». И умерла. Но к тому времени поп перевез в Темкино всю свою семью.
Дальше случилось следующее: после смерти старушки поп банально свалил, оставив в Темкине свою матушку с 9 (повторю: девятью!!!) детьми на самопрокорм. И я застал такую картину. В полуразвалившейся избушке живет эта несчастная женщина с детьми мал-мала-меньше. Спят все в одной комнате, вповалку. Причем, четверо малышей умещаются на той самой кровати, на которой умерла Макария. А особняк стоит под замком и с зарешеченными окнами. Там не живет никто. Про батюшку матушка рассказала, что он в Москве и весточек от себя не подает. Уже два года.
Насколько я знаю, разведенных попов лишают сана. Но хитрость нашей системы такова, что кроме Русской Православной церкви в стране множество других систем, и расстриги вполне могут существовать в лоне другой исповедальной системы. То, что особняк строился на пожертвования верующих и персонально для блаженной - благополучно забыто. Сама матушка тоже живет на пожертвования, но хватает этого разве только на пропитание. Кстати, именно матушка ухаживает за могилкой старицы.
Ну, а теперь - про Макарию. Сразу оговорюсь: большинство сведений взяты мною из замечательного труда игумена Германа Подмошенского "Схимонахиня Макария".
11 июня 1926 года в деревне Карпово Вяземского уезда Смоленской губернии у Михаила и Феодосии Артемьевых родились близнецы: мальчик и девочка. Детей было решено крестить на следующий же день, так как сын родился очень слабым.  Священник,  иеромонах Василий, имевший дар прозорливости поторапливал пономаря:
 - Сначала окрестим мальчика... Давай скорее, мальчик может умереть. Как только младенца Ивана окрестили, он умер.  Девочку иеромонах Василий назвал Феодосией (с греческого - "Богом данная").  Вынимая Феодосию из купели и подавая крестной матери, он сказал: "Девочка хорошая, жить будет, а ходить не будет". С полутора лет у девочки заболели ноги, а с трех - она только ползала. Феодосия была в семье поздним ребёнком, старшие сыновья и одна из шести дочерей уже имели свои собственные семьи, и воспитывали детей.
Больная девочка стала обузой для большой семьи (двадцать человек ютились в одном доме). Феодосию часто забывали кормить, голодная девочка ползала под столом и рада была найденной там корочке хлеба, оброненной кем-то. Спала девочка прямо на полу под кроватью. В восьмилетнем возрасте Феодосия заснула летаргическим сном (проснулась лишь через 14 дней). Очнувшись, Феодосия рассказывала, что в то время, когда её безжизненное тело лежало в "мертвецкой" в больнице, душа, сопровождаемая Ангелом-хранителем, путешествовала в райских обителях. Феодосия поведала, как плакала и просила Царицу Небесную исцелить больные ножки или оставить ее в раю, как Владычица Небесная отвечала ей, что она пригодится на земле.
Когда началась война, отца и братьев забрали на фронт, невестки с детьми разъехались, мать уехала к брату в Калугу, а больную девочку оставила умирать в опустевшем доме. Старица вспоминала: "Я была тогда маленькая, под сарай залезу или в сено закопаюсь. Мучилась, ползала на морозе одинокая, никого рядом не было. Сидела и в воде, и в холоде. В снегу выкопаю ямку, комочком лягу, под лицо руку положу, так и спала. На мне все сотлело, тело было заскорузлое. Грязную воду пила, снежок кушала: чистенького снежка цапну в ручку и в рот. А кто хлеба даст, то он замерзнет, не укусишь. А летом траву, цветочки ела..."
В 1943 году в деревне Феодосию взяла к себе в дом пожилая благочестивая женщина. Однажды в гостях у этой женщины была 72-летняя монахиня Наталия, увидев Феодосию, она решила взять больную к себе.  В маленький домик в селе Тёмкино стали приходить больные люди, по молитвам праведницы страждущие получали исцеление. Помогала Феодосия, чем могла и по хозяйству: на коленях мыла пол, ухаживала за скотиной, кормила кур...  Когда девушке исполнилось 20 лет, крестивший ее иеромонах Василий, отслужив соборно литургию с двумя священниками, исповедав и причастив ее, постриг девушку в послушницы с именем Тихона. В 1976 году послушница Тихона была келейно пострижена в монашество, а в 1978-м игумен Донат постриг монахиню Тихону в схиму, дав ей новое имя - Макария, в честь Макария Великого (Египетского).
Из воспоминаний Г.П. Дурасова, духовного сына старицы Макарии:
  - Одни ехали к ней на машинах, другие добирались на поездах и автобусах. Приезжали русские, украинцы и белорусы, татары, евреи и цыгане, православные и те, кто не исповедовал никакой религии. Все они ехали с одной лишь целью - получить исцеление от физической или духовной болезни... Село Темкино... В конце села можно увидеть небольшой, словно игрушечный, утопающий в цветах дом... На стук открывается дверь, и пришедшего провожают в дом. В переднем углу - стол с иконами и теплящимися перед ними лампадами. В ближнем к двери углу, также увешанном иконами - старенькая кровать… На кровати сидит, чуть привалившись на подушку, маленькая, ссутулившаяся старица, в черном поношенном подряснике и апостольнике, покрывающем не только ее голову, но и плечи. Худенькая, тихая Матушка беззвучно молится, перебирая четки, и приход очередного посетителя не сразу нарушает ее по-детски чистую молитву. Округлое бледное лицо с большими небесно-голубыми глазами и алыми губами очень выразительно и благородно. И в лице ее, и во всей фигуре - выражение внутреннего покоя...  Матушка спросит: "Кто пришел, по какому делу?" Молодой человек рассказывает, что уже три года врачи не могут вылечить язву на ноге.
  - Не гляди, что три года ножка болит. Матушка помолится, и поправишься... Когда водичка кончится, сразу приезжай...
Парень уходит, а Матушка говорит: "Он ведь молодой, пускай на ножках бегает. Господь поможет". В комнату вводят и сажают на стул еле переступающую ногами женщину...
 - Как тебя зовут?
  - Анастасия.
 Матушка на какое-то мгновение словно уходит в себя.
- А почему ты плохо Богу молишься? Надо Богу молиться, причащаться надо. Пей водичку утром в семь, вечером в девять, растирайся маслицем в субботу и понедельник. Ей наливают в трёхлитровую банку святую воду, а в пузырёк - освящённое масло...
Среди приезжающих не раз бывал у нее человек, чьё имя облетело планету и было в 1960-е годы самым популярным в мире. Город Гжатск, переименованный тогда в Гагарин, от села Темкина в полусотне километров. Так что ``гагаринские'', как их называла Матушка, бывали у неё часто. Приезжала к ней неоднократно и Анна Тимофеевна Гагарина, мать первого в мире космонавта Земли. Однажды Анна Тимофеевна спросила у Матушки:
- Можно ли моему сыну к тебе приехать?
- Пусть приезжает, не стесняюсь его нисколько, -- сказала ей в ответ матушка Макария.
Анна Тимофеевна рассказала сыну о горькой судьбе подвижницы, о том, что получает она пособие, на которое ей не прожить.
- …Гагарин приезжал, да не раз, - рассказывала схимонахиня, - он приезжал ко мне, как к больному человеку''. Поведала она и о том, как был он у неё в последний раз осенью 1968 года: ``Приехало три машины: две с докторами и третья, на которой Гагарин. Он обыкновенно пришел и сказал: ``Я посижу, пускай доктора с Вами поговорят...'' Со мной разговаривал долго. Сказал: ``Я маленько справлюсь с делами, тогда и направлю пенсию, это не дело, что Вам столько платят''. Человек он простой, хороший, очень хороший. Простой, как ребенок. Я ему тогда сказала: ``Больше не летай, тебе нельзя летать!'' Он не послушал меня, а тут его постигла вскорости смерть. (Было ему тогда тридцать четыре года.) После его гибели схимонахиня Макария попросит одного из священников, приехавших к ней тогда, заочно в ее доме отпеть погибшего космонавта и молилась об упокоении его души…
…А под конец земной жизни старицы возник тот самый поп… Опять цитирую труд игумена Германа:
"Возле Макарии неотлучно находились две молодые "хожалки'', которые нужны были домоправителю, чтобы слушать всё, о чем говорила подвижница с близкими ей людьми. “Ничего вы не знаете, - делилась она с одним из гостей - у меня плохое житьё. Меня дюже обижают, дюже обижают…'' Её постепенно стали отгораживать от людей: не ходили теперь в дом соседи по деревне, не приезжали издалека знакомые духовные дети. А когда вдруг кто-то из них все же приезжал, то свидание было коротким и обязательно в присутствии ``хожалок''. А под конец она и вовсе осталась один на один с домоправителем и часто подолгу сидела закрытая на замок в ожидании глотка воды…"





Чухлома.








Малое Зиновьево, Нижегородская область.





   Для тех, кто читал Андрея Мельникова-Печерского, все должно быть ясно. Именно здесь развивалось действие романа “В Лесах”. До сих пор в потаенных местах в долине реки Керженец сохраняются остатки старообрядческих скитов, а столетия гонений выработали у местных староверов особый, не только непреклонный, но и весьма гибкий дух. В отличие от “непримиримых”, ушедших от “сатаны” далеко за Урал, они остаются жить здесь, всего в ста верстах от Нижнего Новгорода. Естественно, жертвуя частью своего уклада.
   Кстати, воспевшего их Мельникова-Печерского староверы искренне ненавидят. Как-никак был он государственным чиновником, официальным искоренителем старообрядчества. И следствием его деятельности стал разгром исторических обителей. Правда, пустынножительство в Керженских лесах существовало вплоть до 40-х годов ХХ века, но, конечно, не в тех масштабах. У старообрядцев множество потаенных священных мест : чаще всего это почитаемые могилы. В лесу часто можно неожиданно наткнуться на могилку или целое кладбище. И, что поразительно, почти все они ухожены. Вокруг деревни Малое Зиновьево я насчитал таких до десяти. Самая почитаемая из них — могила матери Манефы (напомню: в романе “В лесах” так звали главную героиню; автор, оказывается, ничего не сочинил, а писал все “по жизни”). Н Невдалеке сохранились и остатки Комаровской обители. Могилу Манефы показал мне Авдей Савельевич Маслов, человек здесь самый уважаемый.
     Пару лет назад здесь случилась страшная засуха. Председатель колхоза “Верный путь” собрал старожилов и вкрадчиво так намекнул: “А что, в старину, бывало, крестный ход от этого дела помогал...”. Назавтра, аккурат через два часа после крестного хода хлынул ливень. В благодарность старообрядцам председатель отдал под молельню помещение клуба. Деды сказали спасибо, но клуб третий год пустует. “Не намоленное место”, – говорят, так и собираются в местах тайных.
   Традиционный промысел в Малом Зиновьеве - резьба деревянных ложек. Авдей Савельевич в день их режет до сорока. А их деды, говорит, и до ста умудрялись делать. Товар забирают оптовики (естественно, за копейки) и где-то их расписывают “под хохлому”. Так что если у вас в доме есть такие ложки, знайте: возможно, они сделаны руками старообрядцев.

















Село Платава, Воронежская область.









   Непереносимый полуденный зной. В поле работают люди, пропалывают картошку. Медленно с востока надвигается туча. Внезапный порыв ветра ненадолго дарит прохладу, но начавшийся редкий дождик очень быстро преображается в ливень. А люди в поле все работают. Да это и не поле вовсе, а личные участки крестьян. Здесь, в Платаве принято брать помногу земли, на колхоз надежды никогда не было, да и денег от него не видели давно. А на колхозных нивах трудятся  приезжие батраки из Ивано-Франковской области, которых здесь ласково называют «бендеровцами».
   Платава считается  богатым селом. Картошки тут сажают по гектару, держат по две коровы, а кое-кто и по четыре ( кто имеет хоть какое-то представление о сельском хозяйстве и о вражеском колорадском жуке, надеюсь, платавчан зауважал). Выращенное везут продавать в город, на то  и живут. В окрестностях их называют «платавские хавки». За их прижимистость, что ли, деловитость. Парадоксально: в зажиточном селе нищий колхоз. А секрет в общем-то прост. Здесь никогда не верили в различные гениальные прожекты властей, но надеялись только на свои руки.
   В период коллективизации в Платаве был центр молчаливого сопротивления: слишком много крестьян попадали в разряд кулаков, всего лишь по причине их трудолюбия. Но за оружие браться не стали. Хозяйская смекалка не подвела. Оказывается, можно было молча плевать на все указы, тихо подворовывать, трудясь в колхозе, и в свободное время возделывать землю. СВОЮ землю. В то время как другие становились колхозниками и фермерами, они всегда оставались просто крестьянами. Потому и свадьбы здесь еще играют богато.
   Первый день наинется в вечерние сумерки пятницы, после дойки коров. В дом невесты приезжают дружки жениха за приданым, которое здесь по-старинному называют «постелью». Думаю, достаточно привести лишь краткий реестр того, что собрали в качестве «привеска» к невесте ее родители:
ковров - 3, постельного белья - 18 комплектов, покрывал - 8, паласов - 3, мебель для спальной - 1 гарнитур, скатертей - 7, полотенец - 35, подушек - 12, и еще всего по мелочи.
   ...В черноземной полосе одного дождика достаточно, чтобы казалось бы твердое покрытие дороги превратить в непролазную грязь. В Платаве говорят так: «Да, дождя хотелось бы, очень уж он урожаю помогает, но в понедельник - после свадьбы!». В ночь на субботу лило, как из ведра... Но русскому в двух определенных состояниях море по колено: опьянения и любви. Но выпивших больше нормы я в общем, не видел. Лично для меня наиболее невыносимы были долгие «зависания». Двести пятьдесят человек терпеливо сидят и ждут, например, когда у фотографа в доме от розетки зарядится вспышка. Успокоился я лишь, когда открыл смысл подобной неторопливости. Люди просто отдыхают.
   Один придурок в шестидесятых годах церковь в Платаве сломал. Причем, сфальсифицировал документ, согласно которому произведен сей акт по решению схода сельчан. Энтузиаст вскоре, говорят, повесился. Разные несчастья постигли и его детей. А несколько лет назад крестьяне скинулись, кто сколько мог и, представьте себе, построили себе новую церковь. Как они говорят, методом народной стройки. Сказка, скажете Вы... Но вот она стоит - каменная, во имя Димитрия Солунского.
   В Бога в Платаве верили всегда. Даже в самые реакционные времена здесь даже помыслить не могли, что можно не окрестить, не отпеть, не повенчаться. К трапезе приступали, помолившись, а на значительные поступки в жизни испрашивали родительского благословения. Но особенность их веры состоит в том, что священнику в ней отводится далеко не ведущее место. Слишком уж все тут перемешено с житейской мудростью.
   Платавская церковь еще не освящена, поэтому молодые с крестными утром садятся в машину и скорее мчатся в соседнее село Солдатское, где церковь действующая. В наших краях принято как-то договариваться с попом заранее, здесь же приемлема авантюра типа: «авось где-нибудь, да повенчают!». А в Солдатском батюшка занемог, в кровати лежит и венчать не хочет. Быстренько летим в другое село - Сердюки (заметим, в это время гости в доме жениха уже собрались и ждут виновников торжества, без них начинать как-то стремно). В Сердюках на церкви замок. Священника находим дома, он кушает, предлагает и нам присоединится, он бы и рад повенчать, да ключи у сторожихи, которая неизвестно где. Сторожиху находят в поле и вот, наконец, батюшка, облачившись в рясу, приступает к таинству.
   Звать его отец Иоанн, но все его знают как Ивана Семеныча. Когда-то он работал в Платаве комбайнером, но однажды круто поменял свою жизнь и на тебе - протоиерей... Иван Семеныч пожилой человек, туг на ухо и глаза видят неважно, от этого получаются всякие казусы.
   Выясняется, что надо сбегать за вином, пока магазин не закрыли. Бутылка, естественно, с пробкой, а где в храме найдешь штопор? Но батюшка выручает, весьма профессионально выбив пробку методом ударения мозолистой ладонью по дну сосуда. Как только вино благополучно встает на столик перед аналоем, обнаруживается, что молодые забыли плат под ноги и рушник, чтобы связать им руки. Сторожиха любезно предлагает махровое полотенце, постоянно причитая: «Только берегите, берегите его как зеницу ока!». А вот рушник старуха уже предложила купить за тридцать пять рублей. Крестные отмахиваются: «Дорого, мол!»(Боже мой, угробить многие - многие тысячи на свадьбу и пожалеть несколько рублей, какие же мы чудные!). В итоге сторожиха подыскала рушничек попроще, вафельный, за пять рублей и, наконец, начинается.
   -...Яко да Господь бог наш дарует им Брак честен и ложе нескверное... Матушка! А включи-ка там свет, что-то я буквы плохо различаю... Как вас зовут, дети?
   -Наталья и Виталий.
   -Небось, расписывались в субботу. Ох, отвечать, отвечать нам за сие придется потом... Раб божий Виталий! А имеешь ли ты искреннее и непринужденное желание быть мужем Наталии, которую видишь здесь перед собою?
   -Да.
   -В армии служил?.. И что, все два года ждала? Молодец, девчонка...
   Продолжается обряд, отец Иоанн долго крутит в руках пыльные венцы, прежде чем водрузить на головы венчающимся. Никак не может разглядеть, какой стороны образ Спасителя. Одновременно бросает укоризненный взгляд на сторожиху: «Хоть бы раз в месяц протирали!». Про обходе новобрачных вокруг аналоя матушка, которая в одиночном числе выполняет роль хора, замолкает. «Что утихла, «Исаие, ликуй...» читай!».
    Таинство заканчивается, молодые подводятся к царским вратам, целуют иконы  и вот они теперь супруги перед Господом. Когда мы выходим из храма, нас окропляет ласковый дождик, капли в солнечных лучах будто светятся. Иван Семеныч окликает нас: «Куда ж вы торопитесь, а выпить за молодых?». Батюшка наливает нам по стаканчику того самого вина, что испили повенчанные, остаток он приканчивает сам в три приема. На сем прощаемся.
   Дождик перестал и на погосте вместо колоколов заливаются птицы, радуясь свету.



Тоже село Платава.










Деревня Терепеново, Кадуйский район Вологодской области.






Старинный деревенский дом. На самом почетном месте фотография в рамке. Рядом красная подушечка с медалями. Анатолий Павлович объясняет, что на фото его отец Павел Петрович. С этими наградами он пришел с фронта. В окно влетела пчела, покрутилась вокруг стола - и тихо села на банку с вареньем. Анатолий Павлович припомнил вдруг, что отец очень уж не любил этих насекомых, даже побаивался их. Несколько пчелиных семей держала его мама, простая колхозница. «Пчел ненавидел, но маму уж очень любил», - шутит хозяин.
 Анатолий Павлович Смирнов долгое время был равнодушен к этим насекомым. Как и большинству деревенских детей, хотелось ему большой мир увидать, да и себя реализовать. А посему перерыв в его сельской жизни длился, ну, очень долго. Получил Анатолий специальность технолога по переработке нефти и газа, и много лет, до пенсии, проработал на химических предприятиях в разных концах страны. Трудовую деятельность с супругой Лилией Михайловной они закончили в чудесном городе Череповце - среди чадящих труб и полного отсутствия торжества природы (кто там бывал - иронию поймет, а тем, кто не был - поясню: в Череповце количество химических и металлургических предприятий превышает все мыслимые пределы). Хоть Смирнов и шутит, что, мол, - «Нам-то ничего, а вот природе мы дали!» - уходил он на пенсию пятидесятилетним стариком и всестатейным инвалидом. «Мотор» уже отказывался работать - острая сердечная недостаточность - и уже подумывал о месте на погосте. К тому же и сын погиб трагически в расцвете сил, что оптимизма не прибавляло.
Но, сейчас, в канун своего семидесятилетия, Анатолий Павлович предстал передо мной подтянутым мужчиной с молодыми глазами. Что же произошло? А ничего, в общем, особенного. Просто в один прекрасный момент они с Лилией вдруг вспомнили, что у них в деревне Терепенево есть отчий дом. 
- Пчелы меня спасли, - поясняет Смирнов, - я у них энергию черпаю. Ну, и у природы, конечно. Вот, если мне плохо - я иду в лес. И прихожу здоровым. Это четко.
Но я совсем забыл рассказать про северный мед (а Терпенево находится аккурат на севере Вологодской области). Здесь он только одного сорта и чем-то напоминает масло — только сладкое. Он твердый, не приторный и беловатого цвета. Эта особенность северного меда (называется «салообразная садка меда») рождена оттого, что период цветения здесь невелик и пчелы собирают нектар со всех цветов сразу. Аромат от него просто потрясающий. И уж наверняка - предположил я - он целебен. Но Смирнов меня опроверг:
- Одно могу сказать точно: мед - не лекарство. Это пищевой продукт. Но ведь и пища является лекарством в определенной степени. В меде есть все. Он даже алкоголизм лечит. Ведь алкоголиком человек становится тогда, когда в организме нарушается баланс калия. Мало его становится. А мед - прямой поставщик калия. И в результате получается, что алкогольная зависимость исчезает. А вообще состав меда полностью не изучен, хоть и литературы про это написано - горы. Вот, толь у меня несколько полок книг по пчеловодству. И липовый, и малиновый мед - хорошо. Но наш, полифлорный медок - все равно побьет их. Здесь кипрей, белый клевер, малина, луговой василек, крушина... А вот что действительно может лечить - так это пчелиные укусы.
- Вы серьезно?!
- Без шуток. Даже отрасль науки такая есть: апитерапия. Есть такие данные, что пчелиный яд расширяет сосуды. Вот пожалят вас пчелки - то приблизительно на полгода вы от атеросклероза застрахованы.
- И что же, вас часто жалят?
- Я приходил с пасеки с опухшими руками. Ну, да я ничего, а вот Лилия просто ужасно на них реагирует - аллергия у нее на пчел. Но терпит, ведь они кормилицы наши. В хорошие годы приличный урожай собираем. Только вот в этом году немножко не повезло. То лето было дождливым, к осени семьи сильно развились. А подкормится им было нечем. Дожди вымывали нектар из цветков. На зимовку у меня пошла пятьдесят одна семья, а сейчас вот только двадцать восемь...
- А вот по поводу укусов. Правда, что пчелы всегда плохо реагируют на плохих людей?
- (Лилия Михайловна) Правда!
- (Анатолий Павлович) Пчелы реагируют плохо на запахи. А вот избирательность пчел по отношению к человеку... Пот они очень не любят. Если вспотел - прекращай работать. Кроме того, пчелы реагируют на неумелое обращение. С ними никак нельзя спешить. Укусили - надо маленько перетерпеть - жало не вытаскивать. Жало вытащил - запах яда призывает сразу многих. И они начинают бить мгновенно. А ведь пчела после укуса умирает. И еще пчелы не любят раздражительных. Если нервничает человек - они начинают злиться.
- Как же вы будете восстанавливать прежнее количество «рабочих» ульев?
- Ставлю привои. Это такие приспособления, где новая матка будет формировать новую семью. Но и здесь свои трудности есть. Где угодно, семьи не формируются.
- То есть, вы им подыскиваете подходящие места?
- Здесь есть свой примитивный подход к селекции места. Раньше я не думал, что скачусь к ненаучным приемам, а вот практика заставила лозоискательством заняться. Я заметил, что пчелы любят прививаться там, где есть «геопатогенные»  зоны. То есть, водные жилы. Это наукой абсолютно не доказано, но на практике... Вот сделал я два «электрода», а сам являюсь как бы «локатором». Так места привоя и нахожу. Я вот даже в избе могу эти зоны найти...
...Пошли осматривать хозяйство. У Смирнова в ведении оказалась не только пасека, но и несколько гектар поля, прихватывающего краешек леса. Эти угодья официально называются фермерским хозяйством «Пчелка». Поле необходимо для создания «медовой базы». То есть Анатолий Павлович засеивает его соответствующими травами. Для работы пришлось купить лошадь, которая недавно ожеребилась. Так что кобыла Венера и ее сынок Буйный тоже трудятся для благосостояния пчел - помогают возделывать землю.
Посещение пасеки прошло для меня относительно благополучно. Пчелка укусила меня только один раз, но уже зная некоторые правила, я не стал вынимать жало, так что ленивые, только проснувшиеся пчелы летали, не обращая на меня внимания. Мне стало интересно: что за жизнь протекает внутри этих деревянных коробок?
О жизни пчел Анатолий Павлович стал рассказывать потом, когда в избе мы, потихоньку попивая чаек, отведывали мед. Рассказывать пасечник про пчелиные нравы мог до бесконечности,  так что только к вечеру я отвлекся от увлекательного повествования. И то потому, что моя ложка уткнулась в поисках очередной порции меда в дно лохани.
Приведу только часть рассказа Смирнова:
- ...Их мир гораздо совершеннее нашего. У них все разумно. Даже такое мерзкое явление, как воровство, у пчел существует в другой форме, нежели у нас. Да, они могут воровать меди из чужих ульев. Но, если семья сильная, они никогда чужака к себе не допустят. Это если только семья ослабла - тогда заходи, кому не лень. Ди все у них протекает по законам целесообразности.
Улей — государство в миниатюре. Он состоит из матки, которая и является матерью всего государства, из нескольких тысяч работниц - бесплодных самок, и из нескольких сотен трутней - самцов, из которых потом будет избран единственный и несчастный супруг будущей царицы. Кто управляет этим миром? Сначала я думал, что матка — царица. Но потом, наблюдая поведение пчел, понял, что не все так просто. Приказы исходят откуда-то из неизвестности. Как будто бы бог какой-то управляет этим миром. И вот однажды в одной старинной книге я нашел такое словосочетание: «Дух улья». И действительно, если соотнести все, казалось бы, непредвиденные поступки обитателей улья, то приходится согласится с тем, что все управляется этим «Духом улья».
Как и у людей, царица-матка только делает вид, что она определяет проведение своих подчиненных. Но и сама она следует приказаниям этой тайной силы, и она даже менее ограничена в свободе, чем самая слабая пчелка. Кстати, и пчелы за свою жизнь могут быть и устроителями сотов, и собирательницами нектара, и воинами. То есть, все стези жизни проходят.
 В той же старой книге написано так примерно: «Они как люди. Несчастья и слишком долгое отчаяние замутняют их разум и портят их нравы».
Про пчел говорят много и все преклоняются перед их чистосердечием и отвагой. А трутней только склоняют нехорошими словами, забывая, что и их жизнь подчиняется законам целесообразности. А судьба их трагична. Да, их несколько сотен «халявщиков». Они жируют в медовом раю, но настоящий смысл их существования - один единственный половой акт с маткой. Е среди всего этого множества претендентов только один станет избранником царицы. Но цена этого избрания - жизнь. Все остальные самцы  тщетно будут летать вокруг слившейся в экстазе любви пары - и тоже вскорости погибнут.
«Дух улья» здесь опять явит себя. Будет осень и  в одно холодное утро по улью пронесется невидимый приказ - и мирные и безобидные работяги вмиг превратятся в безжалостных палачей. А толстые бездельники еще беспечно спят на медовых стенках улья. Но вместо аромата меда уже распространился едкий запах яда, стекающего с кончиков жал. Все теперь происходит под знаком ненависти и мщения. Одни погибают тут же от ран  и их тела относятся двумя - тремя палачами на кладбища. Кто-то - раненый - забивается в дальний угол, но там он умрет голодной смертью.
Многие добираются до выхода, но к вечеру, томимые голодом и холодом, они просятся назад. Но непреклонная стража их не пускает. Они так же умирают у порога своего дома. И память о праздном племени стирается до будущей весны.









Солигалич.








Порог восприятия нашего поднялся настолько, что мы можем спокойно, за чашкой чая, наблюдать в телевизоре многие и многие такие вещи, на которые в жизни ни за какие коврижки бы не посмотрели бы. Но жизнь из телевизора может ворваться и в ваш дом. В маленький русский городок Солигалич пришел гроб. Первый за всю чеченскую кампанию. Война своим страшным ликом бросила свой мертвенный взгляд и сюда.
Сам я многое видел. Не в телевизоре. В том числе, и гробов. Но то, в каком шоке находился Солигалич, как притих мгновенно семитысячный городок, - для меня явилось откровением.
Природа, будто разозлившись, наслала на город отвратительнейший снежный буран. Процессия пробиралась сквозь стихию в молчании. Не чужой же человек погиб: Максимка Анисимов. В маленьком городе все друг друга знают. До сих пор в ушах у меня стоит страшный, неземной какой-то крик  матери, Евгении Борисовны. Протяжный, вонзающийся прямо в сердце.
Военком в своей траурной речи говорил про то, что рядовой Максим Анисимов - командир отделения снайперов 245 мотострелкового полка - геройски погиб в одном из ущелий от осколочного ранения. Он показал себя отважным солдатом и героем, которым может гордится родной город. Учительница говорила у гроба о том, что Максимка был любимейшим ее учеником, и не заслужил он смерти. И пусть проклята будет эта война, и если есть Бог — пусть он накажет тех, кто развязал ее. Потом предложили сказать что-нибудь другим. Но другие, будто не отойдя от оцепенения, молчали. Так же, при молчании, гроб опустился в вечный мрак.
И военком, и учительница — каждый был по-своему прав.
Как прав был  и Васек (могильщик, ровесник, наверное Максима), который обронил между прочим: «Са-а-а-лидные похороны». Он, поправив холмик, ушел последним. Отходя, Васек оглянулся на мгновение назад, шмыгнул носом, - и ускорил шаг, уже не оборачиваясь.
А через десять минут могилку занесло снегом настолько, что ее уже невозможно было отличить от соседних.
Событие в городе обсуждали еще долго. Особенно, тот момент, когда солдаты, приехавшие специально из области, трижды палили из автоматов. Стрельба в Солигаличе еще внове.


















Солигалич.











Поселок Лальск, Лузский район Кировской области.









...Глядя на эту вещь, я вспомнил, что такую же совсем недавно в совершенно другом конце России владелец антикварной лавки мне предлагал за совершенно непомерную сумму: 20000 рублей. Нет, эта музыкальная машинка немного другая. Та была пообшарпанней, и не так богато инкрустирована; но в придачу к той давалось семь «барабанов» с разными мелодиями. А в этой «барабан» только один - зато поворотом рычажка  он умеет извлечь из волшебного ящичка целых девять мелодий! Да таких, что, закрыв глаза, легко представить, что исполняют их одновременно на ксилофоне, гармонике и мандолине.
На передней стенке машинки замечаю выгравированную табличку: «Дар музею Павлушковой Екатерины Степановны, бывшей учительницы поселка Лальск». Первый порыв - познакомится с этой женщиной, но...
- Умерла. Два года назад. - будто прочитав мои мысли, коротко пояснила Лена.
Я, кстати, долго не мог поверить в то, что Елена Симахина - директор Лальского историко-краеведческого музея. Она больше походит на начинающего экскурсовода, который еще не научился механически (как та музыкальная машинка) передавать информацию посетителям, умело отметая провокационные вопросы. Лена искренна во всем. Не скрыла она от меня и то, что Екатерины Степановны оказался скорее исключением из правила. Конечно, абсолютное большинство пытаются заработать на вещах, которые, может быть, сто лет провалялись на их чердаках. Большинство из экспонатов приобретено за деньги (буквально четверть часа назад мальчишка притащил устройство для ломки сахара; он задал только один вопрос: «Сколько?», на что пацану резонно заметили, что  все равно он выбросит вещь, и он обиженно удалился).
Денег, естественно, у музея мало. Мягко говоря. И это, несмотря на то, что уже десять лет он носит статус государственного. Снова начались задержки и без того нищенской зарплаты. Несколько лет назад, когда содержания не давали больше полугода, Лена пыталась работать по специальности, полученной в институте: инженером по лесу. В лесхозе люди живут хорошо. А в нынешние времена - даже «жируют». Приехали они в первый раз на делянку с лесничим. Посмотрели, походили, и вдруг... Лена села на пенек - и слезы у нее потекли из глаз. Мужики к ней: «Ты чего, Аленушка?» - «Ну, как... вы тут сидите на деньгах - а кругом все нищие...» В общем, ушла Елена из лесхоза...
После осмотра музея, мы поднялись на колокольню. Много позже я узнал, что Лена жутко боится высоты. Но тогда мы карабкались по узкому коридорчику и шатким лестницам вместе, и спутница моя ни разу не раскрыла своего страха. Отсюда виден весь Лальск. Да он, в сущности, и невелик: населения в поселке около 2,5 тысяч. Его существование в качестве уездного города ограничивается всего 16 годами - между 1780 и 1786 г. Тогда, по некоторым сведениям, по денежному обороту Лальск входил в восьмерку самых богатых русских городов и именно в XVIII веке город украсили семь великолепных белокаменных храмов (а, включая окрестности, их было двадцать).
Лальский купец Иван Саватеев трижды по государеву указу водил караваны через Сибирь в Китай. В 1710 году, к примеру, он привез деньгами и товарами чистой прибыли на 223550 рублей, что составило 1/14 часть всего государственного дохода России за этот год. Купцы Афанасий Чебаевский и Николай Попов в 1758 и в 1764 годах снаряжали корабли для «морских вояжей», в результате которых были познаны неизвестные берега Камчатского и Аляскинского побережья и открыты многие острова Алеутской гряды.
Торговый характер города формировался с XVI века. Устюжская летопись повествует о том, что после неурожаев 1568 и 1569 года, и после опричного погрома1570 года, когда по приказанию Грозного царя Ивана Васильевича были казнены многие тысячи новгородцев, малой их части, в количестве 60 человек, удалось выбраться из ада и, пройдя многие сотни верст, в устье речки Лалы, где она впадает в Лузу, они основали посад. Географическое положение Лальска оказалось настолько выгодно, что вскоре город стал центром перекрестья торговых путей с Севера на Юг и с Запада на Восток.
Благоденствие, естественно, не могло длится вечно. Когда город потерял торговое значение и переведен в «заштатные», лальский купец Степан Сумкин в 1829 году построил в трех верстах от города бумажную фабрику. Это спасло город от окончательного разорения. Фабрика существует и поныне. Чистейшая вода речки Шилюг позволяет создавать бумагу непревзойденного качества. Именно поэтому основная продукция фабрики сегодня - фильтровальная бумага. Немногим ранее я побывал на предприятии.
Впечатление было, по правде говоря, немного удручающее. Хотя наш «Вергилий» по царству бумажного производства, начальник отдела сбыта Ольга Пупышева, и утверждала, что с реализацией продукции дело обстоит неплохо, да и заказчиков хватает, мне показалось, что, даже если все так хорошо, прибыли это приносит немного. При взгляде на оборудование, я подумал, что оно не менялось ни разу за все 170 лет существования фабрики. Меня поправили: менялось, оказывается, и неоднократно. Главное - регулярно выплачивается зарплата. Кроме фильтровальной, здесь еще производятся писчая и туалетная бумаги. Тоже идеального качества. Всего же сегодня освоено 9 видов продукции.
Какого же было мое удивление, когда позже, в музее, я узнал, что в лучшие времена, лед эдак сто назад, бумажная фабрика в Лальске выпускала 91 вид продукции. Среди них - не только десятки сортов писчей бумаги, но и такие экзотические виды, как епархиальная, чайная, биварная, картуазная, цедильная, газетная, бутылочная, заверточная, и многие-многие другие бумаги. На удивительном по своей красоте Лальском кладбище есть замечательное надгробие, которое (если не врут историки) рабочие поставили на свои деньги Сергею Михайловичу Прянишникову, бывшему долгое время директором фабрики. Эпитафия, выгравированная на постаменте, на мой взгляд, не имеет аналогов в истории русского капитализма.
В день моего посещения фабрика уже седьмой день стояла; как мне объяснила Ольга, они сейчас «копят деньги на вагон целлюлозы». Сырье близлежащих ЦБК (комбинатов по производству целлюлозы) не удовлетворяют по качеству, отчего целлюлозу закупают за многие тысячи километров, в Усть-Илимском ЦБК. «...Так и работаем: делаем бумагу - и раздаем ее по долгам. Можно купить сырье и поближе - но тогда качество пострадает...» В этом я увидел, кстати, отголосок особенной, лальской гордости. Пусть, мол, мы бедные, зато - никогда не отдадим в жертву качество! Кстати, хочу обратиться к вероятным потребителям фильтровальной бумаги и фильтровального картона: то, что делают в Лальске, наши, что ни на есть, национальное достояние и гордость. Помните это!
По странному стечению обстоятельств, Лальский музей расположился в особняке, некогда принадлежавшем С.М. Прянишникову (тому, которому народ поставил памятник). Но, как Вы наверняка заметили, ничего случайного в мире не бывает. Правда, перед тем, как здесь обрел свое пристанище музей, в доме Прянишникова были и ОГПУ, и поссовет, и райком комсомола, и СПТУ. Почему я опять возвращаюсь к музею? Знаете ли... в любом городе есть своя точка отсчета. Тем более, в поселке, который некогда был значительным городом (назовите это комплексом неполноценности, или утраты, если хотите). Здесь это, без сомнения, музей. Даже дом культуры, который расположился в одной из белокаменных церквей (столь знаковое расположение «клубного» места влечет за собой идиотское наказание: зимой на отопление храма тратится столько дров, что их запасы даже не умещаются во дворе), не обладает такой аурой. Лена говорит:
- Иногда к нам в музей приходят просто так. Поговорить, поделиться своими болями, просто отдохнуть, освободиться на часок от груза повседневности... Но бывает разное. Приходит к нам недавно такой, «весь из себя», мужчина: «Вы меня узнаете?» Мы: «А кто вы?» Он, раздраженно так, пояснил, что является районным «авторитетом», или, как там принято говорить, «предпринимателем». И предложил... купить нас, сотрудников музея вместе с нашим музеем. «Будете, - говорит, - на меня работать.» «Кем?» - спрашиваем. Он засмеялся - и ушел. И больше не приходил...
Это - скорее исключение, чем правило. Вообще-то, Лальск - город спокойный. За те несколько дней, что я в нем прожил, меня стали узнавать и даже здороваться на улице. Как в деревне. Приятно, между прочим. Только один инцидент немного нарушил впечатление: сильно подвыпивший молодой «гомо сапиенс» настойчиво пытался у меня узнать, какая у меня «крыша». Пристрастный допрос закончился тем, что дышащего перегаром субъекта (между прочим, при пиджаке и белой рубахе) оттащила его девушка. Попытка «приблатнится» - естественное для нынешней молодежи явление. Среди парней распространен такой род деятельности, как «ходка в Чечню». Несколько месяцев пребывания в горячей точке в качестве контрактника дает некоторое количество денег, жаль только, ребята не задумываются о том, как после «ходки» может необратимо трансформироваться психика. А жаль. Не случайно ведь увеличилось число самоубийств среди молодых мужчин. Вроде бы, парень - «на все сто», душа компании, но однажды утром его находят на... но лучше об этом не будем; слишком жуткая тема... Вообще, в смутные времена нас всегда выручал «слабый пол»; именно женщины способны сохранить генофонд нации (кстати, в Лальске на удивление много не просто симпатичных, а красивых девушек - тоже загадка).
Мне огромное удовольствие доставит упомянуть о всех четырех сотрудницах музея, являющихся его душой и «моторчиком»: кроме Елены Симахиной, это Татьяна Павлецова, Юлия Страздынь и Татьяна Бурчевская. Глупо, конечно, называть этих прекрасных (и молодых!) женщин святыми, но...  экспедиции по деревням в поисках экспонатов, труд иногда до позднего вечера, внимание к каждому посетителю - и все это практически задаром - невольно придешь к мысли, что здесь, в глубине России, теплится нечто такое, что емкий наш язык именует: «подвижничество». Да, они - истинные подвижники! Но что меня удивляет больше всего: таких людей по нашей матушке-Руси проживает гораздо больше, чем мы думаем сами. В этом я убеждаюсь по мере развития своего весьма скромного опыта познания России. Прежде всего, в общении с этими женщинами я не испытывал довольно часто встречаемой неловкости: «мол, ты столичная штучка, а мы живем в глубинке и вам не верим...» Здесь, в Лальске, мы общались, как равные, а в чем-то я откровенно проигрывал. За столом одна из девушек упомянула поэта Бродского. Я съязвил: «Вот, все болтают про этого Бродского, а вы хоть одно стихотворение наизусть его знаете, как Пушкина или Есенина?» И мне прочитали. И даже два человека прочитали! Так-то...
Как я уже говорил, в Лальске больше всех зарабатывают те, кто занят лесом. Это определяет многое. Так, дорога, связывающая город с остальным миром, до сих пор не асфальтирована. Хоть дорога эта является ровесником Лальску, она - «лесовозная». На грунт положены две бетонных колеи, чтобы тяжелые лесовозы не разбили дороги - и все. И лес уходит, уходит, уходит по древней дороге... Насколько его хватит? Лена, как специалист по лесу, меня успокоила тем, что он будет воспроизводиться, природа мудрее нас и сама разберется, если, конечно, мы уже повально не будем деревья истреблять. Хотелось бы верить. Когда мы стояли с ней на колокольне, за последними лальскими домами, сверху кажущимися такими игрушечными, во все стороны в бесконечность уходили леса. Зеленые вблизи, у самого горизонта они казались синими. Холмистая местность оставляла впечатление, будто это застывшие гигантские волны в океане. Казалось, что кроме Лальска и леса на земле ничего не существует.
Почему-то здесь, над зеленым безмолвием, мне вспомнилась рукопись об истории города Лальска, подготовленная музейными женщинами. Рукопись обрывалась, казалось бы, нелепой фразой: «...Лальск никогда не был медвежьим углом...» Ведь, если задуматься, географически он и вправду такой. Сюда же только на «перекладных» можно добраться. Но пообщаешься с людьми - и предвзятое отношение легко исчезает. Наверное, потому, что в самих лальчанах нет никакой предвзятости. В недавно изданной книге о городах Кировской области лальчан назвали «лалетянами», почти, как «инопланетянами». А обиды - ну, совершенно никакой.





















Поселок Лальск, Лузский район Кировской области.












Поселок Лальск, Лузский район Кировской области.









    Деревня Нижнее Веретьё, Шимский район Новгородской области.




Чего хорошего в детской коляске? Николай и Татьяна Мануриковы давно ее забросили на чердак уже после того, как у них родился второй ребенок. Всего у них теперь трое детей и старшие из них, Иван и Таисия,  по очереди, а то и вместе «зыбают», то есть, качают в колыбели своего братика Ванюшу.
Николай помнит себя, когда он сам качался в этой зыбке. Да и мама его, Валентина Ивановна, тоже была ее «жительницей». А всего колыбели этой ни много, ни мало - восемьдесят лет. Недавно Николай подбил слегка отломавшийся угол - и теперь зыбка - как новенькая, колышется себе на очепе (длинной деревянной жерди), бесшумно и мягко. По мнению Мануриковых, дети в старинном этом устройстве спят гораздо лучше и вырастают они более спокойными, степенными, что ли. Эту же самую степенность я приметил во всей этой простой крестьянской семье.
...А Ванюшу с Яшкой родителе назвали в честь святых менюшских отроков Иоанна и Иакова, чьи мощи упокоены в соседней с их Горным Веретьем деревне. Двухлетнего «Иакова» прибегают «зыбить» соседние девчонки, им тоже интересно.
На вопрос - как жизнь? - Яшка из своей любимой колыбельке весело кричит: «Холосо!»
А вечером бабушка поет мальчику старинные колыбельные песни, такую, к примеру:
...Баю-баю, надо спать,
Вот придут тебя качать:
Поди конь, успокой,
Приди щука, убаюкай,
Приди сом, дай мне сон,
 Приди, несушка дай подушку.
Все придут тебя качать, Будет Яша засыпать...































Село Верхний Ломов. Пензенская область.






- …Это все пришло после художественного училища. - Вспоминает матушка Феодосия. - Такое приходит, когда задумываешься: зачем живешь?.. Что после тебя останется? У меня это приходило, когда я уезжала надолго на этюды. Сядешь в электричку, уедешь куда-нибудь, ищешь место... и обязательно там будет стоять храм. Обычно - забытый людьми. И, когда смотришь на это, Господь как-то, наверное, наделяет благодатью и налетают мысли: а что остается вечно, что никогда не погибает? Где настоящая жизнь, а где лишь  жалкая пародия на нее? Но это нельзя передать словами, потому что можно верить только душой, а у духа иной язык...
Конечно, она часто бывала на родине, но вернуться однажды в Верхний Ломов навсегда в мыслях не было. До определенного момента. Судьба распорядилась, как всегда, по своему усмотрению.
Тяжело заболела мама, 45 лет проработавшая на спичечной фабрике. Всего за 3 месяца она буквально “сгорела” от рака и скончалась на руках у дочери. Отец после смерти супруги сказал, что не “протянет” и двух лет. Прожить ему довелось еще два с половиной года. Надежда приехала на похороны отца и... осталась жить в селе.  По сей день. С того момента, как отец с матерью оставили сей мир, она ничего в родном доме не меняла и не переставляла. А прошло, к слову, с той поры больше десяти лет.
Уже после смерти мамы у Надежды появилась мысль вернуться домой, но отец отговаривал: “Ну, кем ты будешь работать в нашей глуши?”, на что она отвечала: “У нас же два храма осталось: вот, я и буду помогать их восстанавливать!” 
Одна из церквей находилась на кладбище, а другая, Покрова Божьей Матери, в центре села, но в ней была колхозная зерносушилка. И Надежда Николаевна стала собирать при Покровском храме  общину. К 90-му году оформили все необходимые документы и приступили к самому главному: поиску денег. Перво-наперво помог директор фабрики, аргументируя свое решение следующим: “Может, народ при действующем храме получше станет - пить поменьше будет...” Насчет “пить”, возможно, он и погорячился, но возрождению храма действительно стали помогать многие. Организовывали “субботники”, “воскресники”, вывозили целыми машинами голубиный помет, накопившийся за десятилетия, срезали железные остатки оборудования автогеном, и вскоре, в 91-м, на Покров, состоялось первое богослужение.
Иконостас в то время сделали фанерный, “временный”. Нынешний, резной, изготовлен с такой тщательностью, что ему впору украсить какой-нибудь кафедральный храм. Трудно поверить, что эту красоту (кстати, выполненную по эскизам матушки Феодосии) буквально выточили вручную всего два простых человека, рабочие Покровского храма.
С самого начала, и по сегодняшний день мать Феодосия - староста Покровского храма. Уже 7 лет настоятелем храма является молодой священник, отец Сергий Соснин. С тех пор все хуже было состояние колхоза и спичечной фабрики, в то время как Покровский храм неуклонно обретает свой первоначальный вид.
О том, чтобы стать монашкой, Надежда Николаевна думала давно и к такому серьезному в своей жизни шагу она шла постепенно. Постриг, под именем матери Феодосии, она приняла в 94-м. По правилам, человек, ушедший в монахи, как бы “прощается” с прошлой жизнью, и, в общем-то, не благословляется, чтобы монах рассказывал о том, что было “до того”. Но здесь случай особый. Матери Феодосии разрешили остаться в миру.
Дело в том, что параллельно с работой старосты, матушка преподает в детской школе искусств изобразительное искусство. Школу открыли в старой колхозной конторе вскоре после того как матушка переехала в родное село. На двери художественного отделения, которая она ведет, висит табличка: “Надежда Николаевна Валова”. Так и получается, что в церкви она - мать Феодосия, в школе же для детей - Надежда Николаевна. На работу в миру благословил сам владыка Серафим, архиепископ Пензенский, прозорливый старец, ныне, к сожалению, покойный. Про свое нынешнее положение мать Феодосия говорит со смирением:
- Все по воле Бога... У меня послушание такое: старостой быть, восстанавливать храм. И с детьми заниматься. Я же наших детей в храм привожу, как в воскресную школу. Послушание пока не снимается с меня, а это - превыше всего...
Мы сидим в кабинете директора школы, Анатолия Алексеевича, пьем чай. Матушка с директором вспоминают, как они когда-то вместе начинали очищать храм от мусора, как вместе благоустраивали школу. Они часто спорят. О церкви и о детях. Анатолий Алексеевич с жаром доказывает, что-то вроде того, что можно быть верующим человеком, и не ходить в церковь. Надежда Николаевна (директор никак не решится называть ее матерью Феодосией) его смиренно выслушивает, и тихим голосом рассказывает какую-нибудь притчу, показывающую на примере, что без храма нет Бога, и , если ты хотя бы один день из семи не отдаешь Богу, тщетны будут твои усилия к Нему приблизиться.
А уж причащаться надо не менее четырех раз в месяц. Директор на это отвечает примерно так: “А я причащаюсь родниковой водой... говорят, раньше монахи это делали...”
Матушка снова спокойно его выслушивает и снова пересказывает какую-нибудь притчу...
Споры, конечно, бессмысленные, как и любые теологические споры, в которые вступают только для того, чтобы отстоять свою точку зрения. Мать Феодосия, конечно, это понимает, говорит только: “Ну, прям, с ним беда - ударился в язычество и какой-то “салат” у себя в голове создал...” И, послушав немного “ученые” доводы директора, убегает в храм. Работать.
Там матушку ждет труд, которому она отдала уже несколько лет. А именно - стеновая роспись. Фрески мать Феодосия пишет в одиночку. Так же когда-то неистовый Микеланджело в одиночку расписал потолок Сикстинской капеллы. Матушка тоже начинала роспись с потолка. Просто жуть берет, когда представляешь ее одинокую фигурку среди лесов на многометровой высоте!
- А кто же еще будет? -  рассуждает она. - Если нанять художников - знаете, какие деньги? А пока леса стоят - как же оставишь это... Поэтому я у владыки взяла благословение и с, божьей помощью, пишу...
Матушке, как старосте храма, приходится отвечать за все. В частности, и за рабочих. С несколькими уже пришлось расстаться по причине главного российского бича - пьянства. Есть подобные проблемы и с нынешними тремя рабочими. Те двое, что создают удивительной красоты иконостас, в этом году стали “прикладываться” почаще, и потому процесс создания уникального творения несколько замедлился. Но матушка даже перед директором школы их защищает:
- ...Но ведь те два года они ведь работали без перерыва и в запой ни разу не уходили. Вы не знаете, а они душой необыкновенные люди! Таких не найдешь... Я с ними “нянчусь”, но ведь и они тоже хотят посмотреть, что получится! И еще они верующие в душе.
Почти всю свою скромную зарплату матушка тратит... на краски. Можете себе представить, сколько надо (и не каких-то, а качественных!) красок, чтобы украсить храм фресками. А ведь, когда мать Феодосия закончит Покровский храм, она мечтает взять благословение на роспись кладбищенской церкви.
Писать картины она перестала сразу после того, как вернулась на родину. Все ее старые полотна хранятся в родительском доме, некоторые висят не стене кельи. Кое-что из своих работ матушка показала. Большая часть работ - пейзажи. Чуть поменьше портретов. Мне особенно понравились портреты: люди на них имеют удивительно одухотворенные лица. Вот ярчайший пример той простой истины, что у мерзких людей все люди - мерзкие, а у добрых - добрые...
Детей матушка не оставляет и потому, что знает, что с ними надо заниматься обязательно:
- Хорошо, если в них хоть что-то задержится. Хоть чуть-чуть. А так, что они видят: телевизор, музыка... Дай Бог, после занятий живописью, рисованием, в них хоть капелечку духовного останется. Радостно бывает от того, что доброта в них. Никогда художник не станет художником, если он недобрый, если в нем нет любви. И вот к этому их и ведешь: приходит ребенок - и видишь, как он изменяется. Вот, сейчас у меня одна девочка поступает в Суриковское; я рада, что осталось у нее это. Она училась в художественном, в Пензе, приезжала. Диплом у нее с церковью связан: “храмовая роспись” называется. И мне радостно оттого, что она смогла выразить то, что хотела, что Божий дар раскрылся...




















Юрьевец Ивановской области.



 “...И тогда полторы тысячи человек бросились к патриаршему приказу, были мужики с дубинами, бабы с ухватами; попы всех четырнадцати церквей вытащили Аввакума на улицу, били, топтали и полумертвого бросили под избной угол. Воевода наскоро созвал пушкарей и бросился на выручку. Разыскав, они умчали его на лошади в протопопов двор. Прознав про то, горожане снова взволновались и подступили к двору, у которого воевода выставил заслон...”
Так закончилось восьминедельное пребывание Аввакума Кондратьева в городе Юрьевце, куда он был поставлен протопопом, то есть, главным городским священником. А случилось это в далеком 1652 году. Чем же не потрафил юрьевчанам будущий духовный лидер старообрядчества? Да благочестия, понимаешь, ему не хватало! Город богатый: “в обиход” царя” в год дает 21 осетра, 50 белорыбиц, 70 громадных стерлядей, отправляющихся в Москву живыми в “прорезных” стругах. Юрьевчане исправно вносили многочисленные подати в казну церкви, потому как входил город тогда в патриаршую область, но даже при таком оброке здесь процветали 57 лавок, 16 кузниц и 13 рыночных полков.
Но слишком уж любят скоморохов да медведей. У мощей Симона блаженного, ходившего по преданию по воде через Волгу, кликушествуют лживые пророки, дети боярские в корчмах до исподнего проигрываются, а потом кирпичами друг другу головы ломают, многие невенчанные живут, мужики с женками в одних банях моются, а туда же ходят монахи с монахинями... Попытка установления порядка не удалась.
Как, наверное, и любая попытка решительно переустроить общество. За последующие годы рецидивы благонамеренности повторялись неоднократно. Но тема эта слишком скучна, чтобы заострять на ней внимание. Шагнем лучше вперед лет эдак на 350 вперед, то есть, в наше время.
...Когда в Юрьевец приехала телевизионная группа из Англии, они просили Светлану поводить их по городу. Перед европейцами стояли три цели: найти пьяного, безработного и детей. По закону подлости (забавно, что местная, юрьевецкая рок-группа именно так и называется: “Закон подлости”) ни пьяных, ни безработных не попадалось. Зато было много детей, которым англичане задавали единственный вопрос: знают ли они, кто такой Андрей Тарковский. Дети знали. Правда, не очень. Путались немного: то ли он был писателем, то ли композитором, то ли кино снимал (для детского понимания это, в сущности не слишком разнится: творческий человек - и все). Но на кинематографическом варианте все-таки останавливалось большинство по той простой причине, что в музее Тарковского (а в нем побывали все юрьевецкие дети) им показывали не книжки, не пластинки, а мультики.
Но ведь любой вам скажет, что фильмы Тарковского предназначены вовсе не для детского восприятия. Да и не всякий взрослый их понимает. Тем не менее, на последних Днях Тарковского, которые приурочены к дню рождения режиссера (4 апреля), когда в кинотеатре показывали его фильм “Андрей Рублев”, случилось невероятное:  все без исключения досидели до конца, в том числе и дети. А фильм, между прочим, длится 3,5 часа! После первой серии специально сделали антракт, чтобы те, кто притомился, смогли бы незаметно “свалить”. Никто не ушел.
В маленьких городах люди по-особенному восприимчивы к слову; каждое вскользь и, вроде бы, безо всякой подоплеки брошенное слово может весьма больно ранить. В этом смысле жители крупных городов более “твердолобы”. Вот, скажи я, к примеру: “в Юрьевце большая плотность музеев на душу населения”, - будет обида. Поэтому применю казенные слова: в городе существуют три музея, четвертый почти готов и в проекте значится пятый. Работают музеи: Историко-художественный, Тарковского и братьев Весниных (уроженцы Юрьевца, архитекторы, чье главное детище - Днепрогэс). Собран материал для музея ремесел и промыслов города, который будет называться “Амбар”. Так же планируется создать музей сказок режиссера Александра Роу, тоже родившегося здесь. Тарковский (вот уж богата здешняя земля на кинематографистов!) родился не в Юрьевце, а в селе Завражье, на противоположном берегу Волги, но в доме, где теперь его музей, он провел несколько лет своего детства.
Лично для меня (какой-накакой, а все же мужчина!), в общем-то приятно было, что сотрудницы музеев - молодые, обаятельные женщины, любящие свое дело и умеющие рассказывать. Из их рассказов я, правда понял, что самая опытная из девушек работает в этой системе всего два года. Где же те люди, которые стояли у истоков хотя бы того же музея Тарковского, открытого в 1996 году? Внятного ответа я не получил, но по некоторым намекам ясно было, что в недалеком прошлом здесь бушевали нешуточные страсти. Честно говоря, не хотелось вдаваться в их смысл. Цель моя была проста: найти хотя бы одного человека, стоящего у истоков. Девушки посоветовали связаться со Светланой Жихаревой.
- ...И, все-таки, можете вы объяснить, зачем на меня вышли? - пытала меня Светлана. Худенькая, высокая, белой куртке, с зонтиком в руках, она чем-то напоминала добрую фею из сказки. - Ведь я всего лишь преподаватель в детской школе искусств...
Мы встретились у давно заброшенного магазина “Старая керосинка” и Светлана вела меня к себе домой, в район Пушкариха, на самую окраину Юрьевца. Ну, как объяснить Светлане, что любой журналист - даже я, грешный - попытается “докопаться” до первоистоков той или иной идеи. А, значит, до человека.
- Кто, кроме вас, Светлана Константиновна, сможет внятно рассказать о том, что было? Ведь, насколько я осведомлен, материалы по тому же Тарковскому стали впервые собирать именно вы...
- Насчет темы “Тарковский и Юрьевец”, - может быть, и так. Но знаете ли вы, что у нас в городе было одно из сильнейших на Волге краеведческих обществ? Его уничтожили в 30-х...
Несмотря на дождь, Светлана с нескрываемым удовольствием показала мне свою гордость: цветы. Сам я в них почти ничего не понимаю, но, судя по тому, что только в  саду их произрастает больше 200 (!) видов (плюс еще столько же в доме) картина складывается грандиозная. Водя по саду, хозяйка этого “цветочного пиршества” рассказывала:
- Я открыла, что жизнь цветов в чем-то выше, чем жизнь человека. У них другая система обмена информации, им не нужен разум, но отчасти им можно позавидовать. Японцы говорят: “Хочешь быть счастливым - выращивай хризантемы”.
- У вас хризантем много. Значит, делаем вывод...
- Счастье - вещь эфемерная. Я часто вспоминаю одну древнюю заповедь: “Будь счастлив как можешь, но не за счет счастья других...”
Выяснилось, что к нынешней концепции множественности музеев Светлана относится неоднозначно. В частности, к идее музея сказок. В жизни Александра Роу был такой эпизод: ему запретили снимать кино, он приехал в Юрьевец и всю ночь провел у Богоявленской церкви. Он плакал, хотя, будучи сыном ирландца и гречанки, имел не слишком близкие отношения с православием (когда-то его отец был сюда “выписан” из Ирландии богатым юрьевецким купцом как специалист-электрик).
По образованию Светлана - историк. После института он работала в родном Юрьевце учителем, потом специалистом в РайОНО, сейчас же она преподает в детской школе искусств английский, историю искусств и художественную вышивку. С музеями отношения у нее, как уже говорилось, напряженные:
- Я не была согласна с тем, чтобы Тарковского помещали в музей. Нужен был Дом, но в результате получился какой-то мемориал. А когда я начала борьбу за музейные фонды, меня просто-напросто устранили. Но это теперь не важно: все эти люди уже наказаны. Когда-нибудь все придут к тому, что нужен Дом с живыми воспоминаниями, а не музей-труп. Я недавно натолкнулась на советскую сказку, записанную костромскими краеведами где-то в 20-х: “Мужик рубил иконы, а баба их жгла в печи. А они не горят. Что делать? “Вот так чудо!” - воскликнула баба. А ей оттуда голос: “Это еще не чудо. Чудо будет впереди.” И родила баба черта. Думают: “Куда же его девать?” И в колодце топили, и в печи жгли, и в подполе держали. Не пропадает. И решили: отдать его в музей...”
Материалы по Тарковскому Светлана начала собирать еще в 80-х, когда режиссер считался диссидентом. Однажды, когда она еще преподавала в школе историю, на переменке к ней подошли совсем молоденькие юноша и девушка. Представились: Андрей и Кира Истратовы. Они показали Светлане обгорелый клочок газеты и пояснили: “Вот, были в гостях у родственников, жгли старые газеты и наткнулись на это...” Клочок содержал Светину статью в местной газете “Волга”. О Тарковском. Завязалась дружба, которая вылилась в значимое для города событие: в 90-м году они провели фестиваль “Дни Тарковского”, в организации которого помогала Марина Арсеньевна Тарковская, сестра режиссера. Они проводили этот фестиваль три года, после чего “бразды” перешли к другим людям. Опять же, связано все было с какими-то интригами. Дни Тарковского, тем не менее, теперь проходят ежегодно и, по сути, являются самым значительным городским событием.
Пообедав (Светлана угостила меня “фирменным” лакомством - вареньем из физалиса), мы направились к школе, где в 2 часа должны были начинаться занятия. Светлана там преподает английский язык. Пьяные (а, возможно, и безработные) попадались часто. Даже, слишком. В городе, как выяснилось, не работает ни одно производящее предприятие. От экономики происходят и все городские беды.
Хотя, бедность породила один - правда, сомнительный - “плюс”. Центр города давно не переустраивался, отчего он сохранил неповторимый колорит, ощущение того, что будто бы целый век был где-то бесследно потерян. Светлана рассказала мне о том, как некие отважные люди однажды спасли город (в настоящее время она уточняет их имена). Когда заполняли Горьковское водохранилище, пол города по проекту должны были уйти под воду. Нашлись смельчаки, которые подались в столицу, взяв с собой альбом с видами Юрьевца. Они какими-то одним им ведомыми способами пробились лично к Сталину и смогли-таки убедить генералиссимуса пересмотреть проект и  распорядиться построить защитную дамбу.
Когда мы проходили мимо этой дамбы, Волгу штормило: увесистые волны шумно бились о бетонные стены, в которых виднелись промоины. Тарковский суда приезжал в зрелом возрасте - он готовился снять фильм о своем детстве (“Зеркало”) - и, говорят, был сильно расстроен. Тихая, с перекатами Волга превратилась в бескрайнее море и погребла в своей пучине красивейший Кривоезерский монастырь, стоявший аккурат напротив центра Юрьевца (его мы прекрасно знаем по картинам Левитана “Тихая обитель” и “Вечерний звон”). Для дамбы к тому же срыли Георгиевскую гору - его любимое место. В общем, город своего детства он не узнал.
Я вдруг подумал: а многие ли знают из нас, россиян, кто такой вообще Тарковский? Одна юрьевчанка, простая женщина, сказала мне как-то: “А по мне, у него тараканы в голове. Ну, природа у него красивая, а остальное... философия”. Какое-никакое, а все-таки мнение. Некоторые и того не смогут сказать. И даже не знают, что Тарковского изгнали из России. Кстати, эта женщина высказала мнение о том, что с момента  создания водохранилища город Юрьевец был как бы проклят. Глупость, конечно, но ведь действительно закрылась Льнопрядильная фабрика, являвшаяся градообразующим предприятием (на ее территории теперь функционирует только ночной бар “Сталкер”). А уж о том, что когда-то здесь с успехом работали лыжная фабрика и пивозавод - уже давно забыли.
...Из-за дождя мы немного запоздали. Детишки уже ждали и буквально облепили Светлану. Все знают, как трудно детям дается язык, так вот, на уроке заметно было, что английский малыши усваивают с удовольствием. Наверное, особенная энергетика моей героини здесь не на последнем месте. Когда мы еще шли по тихой и уютной улице Ленина, Светлана обронила, что занимаясь с маленькими детьми, она сама получает невыразимое удовольствие:
- ...Меня однажды восхитила фраза Эразма Ротердамского: “Учитель - это вторая должность после царской”. И я так же думаю о педагогической деятельности. Знаете, я в детстве очень хотела заниматься автомобилями, я обожала копаться в двигателях внутреннего сгорания.. А теперь мой “двигатель” - это дети.
- Вы же - историк...
- Есть вещи, когда обычные слова неприменимы. Однажды некий чиновник мне сказал: “Вы никто” (я пыталась защитить человека). Вы знаете, я даже не обиделась. Хотя бы, потому, что знаю, что я “второй человек после царя”. Это он - никто...
- Но ведь бывали минуты, когда все хотелось бросить - и уехать?  Мне кажется, в этом городе вы одиноки...
- Меня даже приглашали. Но мне везде плохо. И только здесь иногда бывает хорошо. Я много ездила, хорошо знаю Лиссабон, излазила вдоль и поперек Афины. Но как же мне оставить Юрьевец, если здесь все - мое?
После окончания занятий мы со Светланой Жихаревой расстались. Она, как Мери Поппинс, открыв свой зонтик, стремительно растворилась в дожде.





Сызрань.







Касимов.











Зосимова пустынь, Московская область.







Астрахань, детский дом.












Где-то на краю державы.












Хутор Козырек, Боковский район Ростовской области.






 
Село Холуй, Ивановская область. Детский дом.









Поселок Выша, Рязанская область.







Когда Кенеди Мурунга впервые приехал в деревню Клюквино, местные старушки стали толпами собираться возле дома его тестя. Очень уж любопытно было взглянуть на настоящего живого негра...
"Боже мой -- думал Кенеди,- Да ихняя рязанская глубинка еще глубее нашей кенийской!". Но ситуацию надо было каким-то образом разрешать. Очень уж не хотелось уподобляться Майклу Джексону, осаждаемому папарацци.
Решение созрело быстро. Дождавшись, когда бабулек соберется побольше, Кен, выбежав из дома, взобрался на ближайшее дерево, и -- давай раскачивать ветки и кричать яко бабуин! Старушек как ветром сдуло. С тех пор нового жителя в Клюквино стали побаиваться. Но и уважать.
Вообще у Кена чувство юмора отменное. Иногда даже не знаешь, говорит ли он правду, или шутит. Вот рассказал он такой случай, который произошел с ним, когда он учился в МГУ. Однажды, утомившись объяснять своим русским друзьям, Юре и Шурику, что на его родине нет пятидесятиградусной жары, он предложил им самим слетать в Кению и убедиться в этом собственными глазами. Дело было в начале 90-х, будущие журналисты побаивались проявлять самовольство, но отец Кена прислал им приглашения. Кен оформил визы, купил билеты и, для храбрости подпоив друзей, доставил их на самолет. Очнулись они уже в Найроби. Две недели отдыхали, а когда пришла пора остаться еще на две, вошли во вкус кенийских курортов. Кен полетел один. И сразу попал на допрос: "Признайся, мол, куда наших подевал, может, съели их дикари и косточки обсосали?.."
Друзья все же вернулись - другими людьми. Потом стали журналистами-международниками. А вот Кен университетов так и не окончил. Виной тому русская женщина по имени Светлана. Таинственна душа провинциальной девушки, как и душа африканца, потомка племени масаи -- загадка. В общем, случилась у них любовь, и результатом сей любви стал чудесный парнишка Рональд. Порешили: Светка пускай доучивается, а парня в деревне воспитывать будет Кенеди. Светины родители оказались широкими русскими натурами, они быстро оправились от шока и вскоре поняли, что с зятем им бесконечно повезло. Кен просто безотказный. В огороде работает, и свиней кормит, и белье стирает. По ночам, когда Ронька капризничает, Кен укачивает его, напевая то русские, то английские, то масайские песни.
Иногда снится Африка. Но за годы в России Родина стала даже в снах какая-то сказочная, игрушечная. Как плюшевый лев на телевизоре, в котором
для Кена сосредоточена вся Африка. Если брать по времени, то дорога из Клюквино в Москву ненамного длиннее самолетного перелета из Москвы в Найроби. Но, по большому счету, все равно, где тебе довелось обитать, ежели ты обрел любовь. 
Сокрушает только одно. Из редкой молодежи, оставшейся в деревне, практически все - пьющие. А пьющие по-нашему -- это значит не просыхающие. Долгие зимние вечера, когда Света на сессии, в общем-то и время-то скоротать за высокодуховными беседами не с кем.
- Меня удивляет,- говорит Кен,- у вас столько земли, пахать -- не перепахать, как вообще вы можете бедствовать?!
И задумал он заняться фермерством. Благо, народ уже и попривык к нему, даже мальчишки перестали из-за угла дразнить "обезьяной". Наверное, что-то начали понимать...Мужик вроде необычный, а работает целый день, и выпивает редко, и одет прилично.
Как дальше будет складываться их судьба, Кен не загадывает. Если жена захочет, поедут они в Африку, попробуют там пожить. А вдруг Светке понравиться? В конце концов, счастливым рай везде... И, подобно воспоминаниям некоторых русских о жизни в диких племенах, напишут книжку: "Моя жизнь в дикой и холодной России".





































Севастополь.






  Белозерск











Кириллов.







Тут мнение есть, что русские мужчины, мягко говоря, вымирают. И современная наука неслучайно все свои усилия направила на открытие средств воспроизводства человечества без участия мужиков. Как это назовут - клонированием или партеногенезом - неважно; главное, что сильный пол стремятся “вытолкнуть” за обочину эволюции. Как ошибку природы.
Ни фига! Не пройдет, понимаешь, такая революция... И это решили доказать мужчины Кириллова. То есть, убедить цивилизованный мир в том, что без мужиков человечество потеряет настолько много, что нынешних горе-ученых, стремящихся обхитрить природу, ждут впереди лишь горькие слезы.
Но как это сделать? Мучились долго. И в конце концов сошлись на том, что лучший для этого способ - продемонстрировать свои достоинства: ум, талант и эрудицию. Решили провести нечто вроде соревнования или праздника.
Гениальный наш поэт (мужчина, между прочим) заметил однажды, что наше северное лето — не более чем “карикатура южных зим”. Еще в народе  говорят, что у нас “десять месяцев зима - остальное лето”. Глупость несусветная. Они думают: если снег в мае сошел - считай, лето настало. Зря думают. Просто, “белая зима” сменяется ненадолго на “зеленую зиму”. Я вот к чему это говорю: кирилловские мужчины, недолго посовещавшись, порешили, что праздник назовется “В снегах Кириллова”, и сильная половина человечества покажет себя в искусстве преодоления наших упорных снегов и докажет, естественно, что она, эта сильная половина, будет поупорнее русских снегов, которых в этом году о-о-о-х, как много выпало!
Действо творилось у стен бывшего монастыря (мужского, кстати), прямо на льду Сиверского озера. Соревновались в следующих дисциплинах: подледный лов рыбы среди любителей, установка подледных же сетей рыбаками-профессионалами, охотничий биатлон (лыжные гонки со стрельбой), гонки на “буранах”, и конкурс самодельной снегоходной техники. Последнее, на мой взгляд, явилось “гвоздем” праздника, так как здесь оценивалась не только скорость передвижения “технических шедевров” по трассе, но и фантазия авторов самодельных снегоходов.
Отдельная речь про самоделки. Был бы наш народ богатым - купил “Ямахи”, и рассекал бы себе спокойно наши невъе… то есть, бескрайные просторы. Приходится изгаляться, кто как может, и от этого “изгаления” не всегда красивые вещи получаются. Но тут главное - надежность. Самодельный снегоход - не роскошь; он и для рыбалки, и для охоты хорош, да и не всегда у нас теперь к деревням дороги расчищают - так что до магазина только на снегоходе и доберешься. Подлинный спаситель страждущего населения!
Среди многочисленных шедевров технической мысли мое внимание привлек ну, совсем простенький прибор для передвижения по грешной земле, в котором все было на виду: и мотор, и рычаги управления, и... да, в общем, кроме колес и лыжи впереди этот снегоход ничего лишнего не имел. Но, как говорится, все гениальное просто. За рулем этого инженерного чуда восседал сутуловатый немолодой мужичек. Знающие люди его запросто звали “Петровичем”. Я захотел было с ним познакомится, но объявили старт гонок, самодельные чудеса гольской хитрости, яростно взревев, выкатились на стартовую линию и вскоре умчались вдаль, оставив за собой снежно-бензиновый шлейф. Из-за дальности расстояний происходящее на трассе осталось вне видимости зрителей.
Стартовали по очереди, да и финишировали поодиночке, так что победителя определить сразу было нельзя. Я дождался, когда финиширует Петрович, и решился подойти. Заметно было, что мысли его еще пребывают в пылу борьбы, к тому же еще не было понятно, кто победил, но Геннадий Петрович Серов, тем не менее, пригласил к себе домой, обещав, что там, дома, ему будет чему меня удивить. Тем более, что живет он недалеко от озера, на улице Братства.
Где-то через час объявили победителя. Им оказался гость из славного города Череповца Александр Голиков. Петровичу присудили 13-е место. Ближе к вечеру состоялась совместная трапеза, приготовленная мужчинами из только что выловленной рыбы. Ухи хватило на всех.
Дома Петрович в первую очередь посетовал на несправедливость судьбы:
 - Мой снегоход первое место взял бы, если б судейство было... путевое. Я всю трассу прошел, до самого леса, в другие не доехали, повернулись. А что - по озеру? Тут и дурак может на велосипеде ездить! Я там, по перелеску, полчаса пробивался...
Во дворе, под слоем снега, скрывался технический парк Петровича. В него входят: мини-трактор для пахоты; трактор побольше для транспортных нужд на базе двигателя мотоколяски  (кроме того, что он возит грузы, трактор может косить, пилить дрова и окучивать картошку); “болотоход” - специальное средство для передвижения по болоту в любое время года; лебедка-плуг; лодка, сваренная из четырех капотов от “ЗИЛа-130”. Все, естественно, самодельное.
Первый свой трактор Петрович собрал в 74-м. Целыми днями он проводил в гараже, казалось, забывал про все сущее, жена Нина Александровна, было, подумала про то, что с мужем что-то не так... Но однажды утром в гараже что-то заурчало, из дверей повалили пар, - и гордый Серов выехал на своем творении на белый свет...
- Ой, счастья-то сколько было в ем! - вспоминает Нина Александровна. - Я грешным делом боялась, что не получится у него ничего - и обозлится... Грязный он все время ходил, озабоченный, а детишки наша еще маленькие были...
- Да, точно. Говорила ты, что ничего у меня не выйдет. А у меня все получалось! С первого раза...
Тот трактор Петрович недавно продал, за пять тысяч. Несмотря на то, что он прослужил старому хозяину четверть века, новый хозяин, как говорят, и сейчас не нарадуется покупке: работает как альпийские часы. В чем секрет? Петрович утверждает, что таковой в простоте конструкции. И еще, что немаловажно, - сделано все “крепко”, основательно. Снегоход, который участвовал в соревновании, создан в 83-м. Про него Петрович говорит с гордостью:
- Он у меня самый простой. И самый безопасный. И еще посадка у него низкая, а, значит, никогда не перевернется. Двигатель у него от мотоцикла “Ковровец”, еще я использовал металлическую кровать, велосипедные вилки и несколько уголков для усиления рамы, два колеса на фланцах - вот и вся конструкция.
Примерно так же сделаны и другие устройства. Петрович работал водителем в связи, а потом, перед пенсией, пошел в страховые агенты. По его словам, времени для “разгула” творческой мысли хватало, потому так много и сумел он изобрести. В Кириллове он был во всем пионером: первый самодельный трактор и первый снегоход - его рук дело. Только потом, через много лет, у Петровича появились последователи. Бывает, с утра в его доме покоя нет: идут люди то за советом, то с просьбой вспахать что-то или проборонить. А потому мастер Серов считает, что его талант, его техническая мысль - нужны людям.




Галич.










Деревня Чернцово, Никольский район Вологодской области.







                       Чухлома.









Шарья.













Лебедянь.










Озеро Светлояр.











Валдай. Хочу сказать об этой фотографии отдельно. 1995 год. В городе Валдае 9 мая — очень большой праздник. После парада в центре все идут на кладбище поминать предков. Эти двое фронтовиков выпивали себе у погоста и что-то живо обсуждали ни на кого не обращая внимания. И какая-та в этих мужчинах была, что ли, эпическая сила. Они — Победители. А мы?





                            Село Ильинское Хотынецкого района Орловской области.









Село Долгое Орловской области.








                           Поселок Умёт, Мордовия.





                          Белоозеро.


  В этом году Иван Васильевич Пронин впервые не пошел на путину. Годы берут свое: как-никак 89 лет, сердечко стало пошаливать. В его доме висит огромная потемневшая икона Николая Угодника. Хозяин верит, что именно она несколько раз спасала ему жизнь. Странное противоречие: старик Пронин гордится одновременно тем, что спас икону из часовни, которую разрушили в его родном селе Орлово в далеком 1934-м, и тем, что первым в здешней округе сыграл «красную» свадьбу, т.е. свадьбу без венца.
   Парни, ломавшие тогда часовню, погибли. Рыбачили в те времена на парусных лодках - «двойках». Осенью ночной мороз сковал озеро, «двойки» вмерзли, а по тонкому льду не уйти. Те парни пытались пробежать «на ура» и почти сразу же ушли под лед. Пять дней Пронин пережидал, пока лед окрепнет, и соорудив из досок некое подобие лыж, вышел. Под смертью Иван Васильевич ходил еще не раз (вообще здесь каждый рыбак может рассказать кучу жутких историй) но Никола из родного села не изменял рыбаку, как он считает.
   Белое озеро называется так отнюдь не за свои бесспорные красоты. Спокойное в безветренную погоду, в ненастье оно может моментально оскалится зубами волн, поднимающих ил со дна и вода из–за специфического цвета ила приобретает оттенок молока. Оно огромно (почти 1300 квадратных километров) и безжалостно. Когда–то штормом о берег разбило целых 62 судна, и в начале прошлого века вдоль озера вырыли обводной канал, дабы обезопасить флот. Из рыбацкого села Маэкса каждый год озеро кого-то забирает. Только в прошлом году погибли трое.
   Маэкса — довольно необычное село. Коренных жителей здесь немного, основное население пришло из других сел Белозерья: Орлово и Ковжа. Тех селений уже нет. В 1950-х при прокладке Волго-Балта уровень озера подняли на три метра, и только от Ковжи остался маленький островок  с подтопленной церковью и несколькими сараюшками. Когда-то это были богатые села. В реках Шола, Ковжа и Нема нерестился знаменитый белозерский снеток — маленькая рыбка величиной с палец руки и с необычным запахом свежего огурца. Промысел снетка настолько древен, что и истоки его давно утеряны в веках. Известно, что в прошлом веке он стоил 4 рубля 80 копеек за пуд , что было в два раза дороже такой же рыбки из озера Ильмень, а еще раньше при Белозерском воеводстве Москва содержала Великого Государя Рыбный двор.
   Теперь на острове Ковжа база рыбаков. Снеток в путину идет по старым путям в руслах затопленных рек. И специальные хитроумные сети «курляндки» ставят над своими старыми огородами, покосами, кладбищем...
   В озеро я выходил с сыном Ивана Васильевича Пронина 59-летним Николаем Ивановичем, в бригаде Виктора Ермакова (вообще здесь нередко вместе рыбачат отец, сын и внук). Путина чрезвычайно скоротечна, всего несколько дней в начале мая. Поэтому работать приходится на максимуме возможностей. Ветер может перемениться в любой момент и тогда лед накроет курляндки, к тому же здесь, на Севере в мае зима еще не отдала свои права, дождь вполне может перейти в снег. За неделю надо заработать столько денег, чтобы кормить семью несколько месяцев. Здесь со смехом вспоминают немцев, которые, увидев в прошлом году сей способ лова, заключили: “Теперь понимаем, почему мы вас не смогли победить!»
   







Село Маэкса Белозерского района Вологодской области.









Деревня Болота названа так потому, что она почти со всех сторон окружена непроходимыми болотами. Хотя Болота находится на самом краю цивилизации (только с одной стороны сюда подходит дорога), некогда она была самой людной и богатой деревней во всей округе.
Болота славилась своими песнями, и мастерами по изготовлению гармоней особого, “минорного ряда”, секрет изготовления которых почти утрачен. В каждом доме был свой гармонист, но особенно прославилась деревня свадьбами. В это трудно поверить, но свадьбы в болоте “гулялись” по десять дней, а то и по паре недель.
 К сожалению, обо всем этом можно говорить только в прошедшем времени. Из 102 домов, некогда стоявших здесь, осталось не более половины, да и население с полутысячи (детей-то помногу рожали!) сократилось до сорока человеческих душ. Большинство их оставшихся домов после смерти хозяев стоят безжизненными, с пугающе пустыми глазницами окон. Но, как мне сказали, в большинстве из деревень Сандовского района положение еще хуже.
Магазин здесь закрыли несколько лет назад. Но нельзя сказать, что Болоту Господь забыл полностью: сюда два раза в неделю ходит рейсовый автобус, довольно часто заезжает автолавка, и — что самое существенное — еще существует ферма, отделение колхоза “Рассвет”.
Но не проблема гибели очередной русской деревни позвала меня в дорогу. Мне захотелось встретиться, пообщаться с пожилыми женщинами, вдовами, живущими в Болоте. Знакомые рекомендовали сделать это непременно, и обещали, что я не пожалею: они не только знают старинные песни, но и многое могут рассказать про веселое прежнее житье, про знаменитые “болотские” свадьбы.
И я действительно узнал о многом. Жаль только, песенницы из Болоты пребывают в таком возрасте, что зимой уже не могут выходить из дома; так хотелось собрать их вместе, послушать старинные песни, но сложилось так, что  я сам ходил по гостям, до самого темна. Более молодые женщины (которым меньше 70-ти), к сожалению, не пожелали собраться. Сказали, что все равно им нечего рассказать, но, по-моему, просто застеснялись...
Поэтому расскажу про самых пожилых из болотских вдов, с ними общение, кажется мне, удалось вполне.

Анюта

Анна Ивановна Воробьева - старейшина Болоты. Ей уже исполнилось 92 года. К сожалению, она не встает с постели, но голова у Анны Ивановны ясная, слух и зрение есть, так что, общаться с Анной Ивановной было легко.
- Баба Аня, когда вы овдовели?
- Мужика-то моего убили в Ленинграде, дак, в сорок втором. Был ранен, а потом госпиталь сожгли немцы. А похоронка в июле пришла. Деньги прислали: семьдесят рублей и еще сколько-то копеек... Вот, муж и оставил меня с тремя ребятишками. Я одна... И все на себе таскали: и подстилку, и навоз, и силос. Коровы валялись: кормить-то нечем было. Кричат: “Воробьева, корова завязла!” Идем с веревками, доярки-то, корову тащим. Вытащили - и все в грязе... Раньше у нас по пятнадцать коров было, но молока все ж больше доили, чем сейчас доярка с тридцати пяти.
- Ну, а когда лучше было, тогда или сейчас?
- Тогда, посля войны, хотя была разруха, но все ж восстанавливали, надежой какой-то жили. Тогда жили - друг с другом не дрались, а теперь...
- Что, дерутся?
- Когда выпьют, дак... пьють у нас много. А деревня у нас была веселая! Девок много, ребят много, гармонисты...
- Что ж теперь случилось?
- Озлобились. Денег в колхозе не платят, если б колхозникам хлеба вместо денег не давали, не знали бы, что делать. Два раза в неделю дают: во вторник одна буханка на рабочего, в пятницу - две. На пенсионеров - нет, за деньги покупаем.
- Говорят, у вас тут свадьбы веселые были...
- Ой, когда это было-то!.. Раньше я и сама... венчалась, дак. Да, невеста у нас парилась в печке, а девки за столом сидят - песни поют. И я парилась в печке.
- В каком году вы замуж выходили?
- Я неграмотна, дак, не помню, в каком. А, как из печки вылезали, - женску одежу одевались. В поневу. Да, пою, а девкам пиво да самогонку наливаю. И они поют:
Как у Аннушки, у нашей,
У Ивановны, у родимой,
Ее некому снарядити,
Ко златому венцу отправити,
У златого-то венца встретите,
За дубовый, за стол посадите...
Первый день у жениха свадьба была, второй у невесты, “отводины”, ну, а потом по родным гуляли. В нашу свадьбу - одиннадцать дней. А дочка моя выходила - девять дней гуляли. Умерла она, три года, как. Две другие дочки не приезжают. Слава Господу, зять ходит за мной, Александр Васильевич, а то хоть голодная сиди, дак...


Татьяна

Сначала познакомились с сыном Татьяны Васильевны Румянцевой, Василием Николаевичем. “Николаич” — так он просил себя называть — уговорил мать подогреть картошечки, сам слазил в погреб за огурчиками и грибами, достал из темного уголка бутылку. “Для разговору”.
Николай - самый главный в Болоте человек: бригадир. А это значит, что знает он гораздо больше всех. Всего в их колхозе две бригады, и его, “болотская”, которую по традиции называют “первой”, имеет лучшие показатели по сравнению со “второй”, которая находится в центральной усадьбе. Сейчас на ферме стоит 118 голов “КРС” (крупного рогатого скота), есть еще свинарник, на котором держат 2-х хряков и 11 свиноматок. В этом году засеяли много льна, собрали 54 тонны. Сдали на льнозавод, вот, теперь ждут проплаты. В общем, на жизнь самих болотцев хватает, но, вот, чтобы прибыль иметь - до этого далеко. Немного помог один богатый москвич, которого здесь зовут “новым русским”:
- Говорят, у этого “нового русского”, его еще “помещиком” называют (а так он генерал вроде), по району целая система. Он взял в аренду много леса и обустроил охотничьи угодья. “Царскую охоту” организует. И нам он здорово помог: дал посевной материал, солярку, и мы высеяли двенадцать гектар овса. Эти “овсы” на медведя были. У него вышки настроены, в общем, все оборудовано. Убили он в этом году двух медведей, но, кажется не на наших овсах, а в других колхозах. А мы после этот овес убрали - и очень довольны: хороший овес...
На ферме сейчас управляются две доярки, точнее, доярка и дояр. Они муж и жена. Доярка, Наталья Шевелева, по району постоянно первое место держит по надоям, да и муж ее, Иван, тоже не из последних. Если не в запое.
Татьяна Васильевна оказалась самой немногословной из всех. Скоро ей исполнится 85, а мужа своего, Николая Ивановича она потеряла пять лет назад. Помог сын Василий. Он жил в Ленинграде и был там начальником цеха. Но что-то не заладилось с семьей, да и матери трудно жить одной, вот Николаич и вернулся домой. Сразу его, как относительно молодого и образованного (еще не достиг пенсионного возраста), поставили бригадиром.
Татьяна Васильевна рассказала, что ее муж был в армии с 38-го, прошел все войны, “от Финской до Германской”, но вот, что касается их свадьбы, то она была не такой долгой, как в Болоте принято. Время тогда было непростое, но: “Дней семь гуляли, дак...” В колхозе работала “рядовой”, что значит, “куда пошлють”. Повезло конечно ей, что муж живой с фронта вернулся: другие женщины такого счастья не удостоились. А вот, что касается песен, то мне лучше сходить к Мане Изразцовой - она была у них в деревне запевалой.
И я направился к третьей женщине.


Маруся

Мария Ивановна Изразцова самая “молодая” среди певуний: в сентябре ей исполнилось только 83. “Деревенское радио” уже донесло ей, что ходит по ним, песенницам, корреспондент (то есть, я), поэтому с песен она и начала:
- ...В калиновой роще пташки распевали,
Слышно было, в лесе голос раздаватся,
Голос раздается - там душа девица
С милым расстается...
Песни я старинные знаю, да не каждую спою. Мама моя знала, дак, много. С мамой я часто пела, а сейчас - какие песни - голова туда-сюда качается. Была я заводилой, дак, а теперя и хожу-то плохо.
- Вы, Мария Ивановна, наверное, красивой в молодости были...
- А я не знаю. Средняя была, какая там красота? Всем нам тогда охота повеселится было. Молодая, да глупая была. Сама свинарка - а пошла за “избача”.
- Что за “избач” такой?
- А заведующий избой-читальней. У него десять классов, а у меня ни одного. Какая там пара, дак? Двух детей ему родила, сразу, “двойнях”. И ростила одна. Он нашел другую, молодую и образованную; он на этом углу сидит - она на другом, он пишет - и она пишет. Алименты платил кое как. А я что: молодая, глупая, восемнадцать лет. Потом на войну его взяли, там ранили, в плену он был, пришел весь больной. Та-то, образованная, и забыла об ём, а я думаю: “Чего ж , надо взять...” Он писать-то мог только одной рукой. Взяла я его, говорю: “Отдыхай!” Так он полгода у меня за пазухой и прожил, вроде даже, и выздоровел. А потом сказал: “Я в район поеду”. Его брали учителем. Он говорил: “Маруся, мы с тобой уедем в район!” Я опять, дура, раздобрела.... А он не в район поехал, а в Восточную Пруссию. А свидетельство о браке он у меня выкрал. Я уж боле замуж не выходила, думаю, надо детей воспитывать. Мальчик у меня и две девочки: после войны я от него еще одного ребенка родила.
...А в избе работает радио. Как это ни странно, передача идет на украинском языке. Оказывается, радиоточку давно отключили, зато выручили старинные радиолы, могущие принимать короткие волны. На них, этих волнах, русских станций, почему-то нет, а из “басурманских” более-менее понятна только украинская речь.
- ...Я и дояркой, и свинаркой, и “овчаркой” была. Всякая была:
Я косила, молотила,
Подсевала, веяла,
Дома меру позабыла,
Сапогами мерила.
Но унывать - никогда не унывала. Я насчет языка, дак, не страдаю. Развеселю - кого хошь! Вот, на ухо только глуха... жизнь-то тяжелая была.
- А сейчас тяжелее или легче?
- ...Это уж теперя чего, родимое дитятко... Теперь-то жить хорошо, пенсию плотят, хлебушек привозят. Дочка меня не бросает, дак, помогает. Так, одна нога уж в могиле... Но ты, за песнями пришел, вот, слушай:
Во саду ли, при долине
Звонко пел Соловей,
А я мальчик, на чужбине,
Позабыт от людей.
Позабыт, позаброшен
С молодых, юных лет,
Я остался сиротою,
Счастья, доли, мне нет...
...Бабушка Мария и еще пела песни, а я думал вот, о чем: а что, если бы муж, подло бросивший ее, вновь однажды вернулся? Приполз, как блудный пес, ее порогу... приняла бы Маруся его вновь? Саму ее я не решился об этом спросить. По двум причинам. Во-первых, вопрос прозвучал бы глупо, а во-вторых, я почему-то уверен: да.
Достойны ли вдовы из Болоты лучшей жизни? Опять “вырисовался” у меня глупый вопрос... Ну, естественно, хотелось более, что ли, радостной доли. Да где ж ее возьмешь? То, что выпало простым русским женщинам Анне, Татьяне и Марье, пережито ими с достоинством.
Им выпали разные меры счастья, в сумме этого было не так и много; но мне кажется, что Провидение или Господь (как Вам будет угодно) отблагодарили их уже тем, что ни одна из них не оказалась брошенной. Старость они встретили, оберегаемые детьми. Как известно, богатые старухи в больших городах и прекрасных странах частенько умирают в одиночестве.
В конце концов, много ли человеку надо?





















Анатолий Ильич Меркушев. Деревня Александровка Сандовского района Тверской области.








Когда я приехал к мастеру, он был немного навеселе, а если говорить вернее, вошел в состояние активного запоя.  Так что, мне не повезло и повезло одновременно. Везение состоит в том, что у обычно молчаливого Меркушева «развязался язык», так-то он не любитель разговаривать. «Ложка дегтя» в том, что рассказ у Анатолия Ильича получился сбивчивый, даже пришлось мне значительно подредактировать речь мастера:
- ...Саня с деревни Болото «драл» меня - и правильно «драл».
- За что же это так?
- Было, за что. Чтоб учился. Там, в Болоте, целые династии гармонных мастеров были. Вот, Саня Борисов и есть мой учитель. Их четыре брата было, но погибли они на войне. А я в другой деревне родился и ничего сначала общего с гармонью не имел. Отец, дак, у меня балалайкой владел, может, оттого у меня любовь к музыке возникла. Нот не знаем, ничего такого не знаем, а «голоса» в слепую, дак строим. И гармони я быстро выучился, мальчиком еще: женщины соберутся на «беседы», ткут, прядут, а я в уголке наигрываю. А потом и к Сане пошел в учебу.
Работал-то я в нашем колхозе «Победа», и шофером, и трактористом, а так-то я и плотник, и печник и вообще... А колхоз у нас теперь « Беда» прозвали. Живем, наверно, бедово. Я ж мастер; я могу такой инструмент сделать - любого завидки возьмут. А настоящий мастер никогда своих секретов на прячет. Так и учитель мой говорил.
Могу все сделать, а материалу нету. Новых, с нуля я, может, и немного сделал гармоней, а вот ремонтировал много. Очень много. Материалу для гармони, знаешь, сколько надо? Для тех же «голосов». Для них я самовары старые беру и разрезаю. Для «голосов» нужен хороший металл, цветной. Только, самоваров не стало - они пропиты все. Все снесли в утиль, а без хорошего металла в нашем деле никуда.
Я все вручную и на слух делаю. Беру пластины металлические и «лящу» на «бабке» молотком. А строишь все на губе. Подул - и подточил, подул - и подточил. Я увлекусь, дак, та и оставьте меня в покое. Месяц, или два - я только делаю «строй». Муха пролетит на кухне - слышу, что пролетела. Такая у меня тишина...  И чтоб никто не мешал, даже жену гоню.
А целиком гармонь, новенькую, я за три месяца делаю. Но это при условии, чтоб никто не мешал, и «сто грамм» в рот не брать. И получается у меня строй «минорный». Все фабрики, заводы, - они «минорок» не делают. Только «хромки». Свези в Тулу «минорку», они не поймут, что за строй. А строй «минорный» особенный. Есть разные, вообще, гармони. «Бологовки» - они, дак, с колокольчиками. Бывают еще «фролевки», «тальянки», и «минорки». Я знаю, как и те, и эти делать, но больше «миноркам» почтение отдаю.
У «минорок» строй еще немецким» называется. Я и губные гармошки делаю, вот, у них тоже «немецкий» строй. С губной гармошкой я всю жизнь, и телят с ней пас. Вот, ей я сам по себе выучился, без учителей. Ой, в поле как выведешь стадо, заиграешь:
Все пташки, кенарейки
Так жалобно, ой, да поють,
А нам с тобой, друг милай...
Да... «минорка» состоит из голоса и подголоска. Ну, как птички, прямо, поют. И строишь, я говорю, все это на губе.
Вот, видишь, в ремонт ко мне вернулась гармошка? Я ее в 1974-м сделал. Так, ей еще сто лет служить, только подремонтировать надо. Планки у ней хорошие, строй не нарушен, только меха поменяю. Меха делаются из картона и снашиваются. И будь уверен: на сто годов играть будет. Инструмент будет высшего класса, такого теперь никто не делает.
Для гармони много чего надо: и дерево, и картон, и даже консервные банки я собираю, из них я «науголки» на меха выбиваю. Но больше, я говорю, хороший цветной металл. Вот, пропьют все - я на мель и сяду, дак.
Не буду делать гармонь — умру с голоду, желанный. Чего ж я буду делать? Но главное: никто не желает учится. Два сына у меня, они уехали, дак, ни разу не поинтересовались: бать, покажи, как «минорку» делать!». Нет, не надо им это. Да и зачем молодежи учиться-то? Теперь люди ничего не делают...































Анатолий Васильевич Смирнов, деревня Детково Сандовского района Тверской области.









Меня предупреждали, что Анатолий Васильевич — человек со сложным характером. К людям он относится настороженно и далеко не всякого примечает. Причиной тому не только привычка к одинокой жизни, но и весьма напряженные нравы в деревне Детково. Воруют, понимаешь, и пьют по-черному... Но мне повезло. Анатолий Васильевич, видимо, истосковался по общению и принял удивительно радушно. Рассказал, что вчера были приметы к гостям: угли сами из печки выскакивали.
При первых словах его речи я с удивлением обнаружил, что мой герой говорит с... одесским акцентом, такая же манера разговора, например, у Бубы Касторского из кино про “неуловимых”, или у сатирика Жванецкого. Очень часто Анатолий Васильевич “вставляет” в речь: “Как говорят у нас в Одесе...” И действительно, Смирнов прожил в этом замечательном и ныне закордонном южном городе больше четверти века. Но родился он здесь, правда не в Детково, а в нескольких километрах отсюда, хотя это расстояние, по сравнению двумя тысячью верст отсюда до Черного моря, конечно, ничтожно.
Анатолий Васильевич еще расскажет мне “за свою жизнь, как говорят у нас в Одесе”, но пока хозяин устроил для нас экскурсию по своеобразной “выставке достижений личного хозяйства”.
Начали с самодельного трактора. Он заперт в специальном помещении, причем, что интересно, изнутри. Для того, чтобы помещение открыть, Смирнов едва втиснулся в узенькую потайную щель в темном углу (я бы туда не пролез), долго звякал засовами, которых было, кажется  не менее трех, и вот, наконец, чудо техники предстало пред нами во всей своей нагой красе. Внешне, это был, конечно, редкий уродец...
- Зато, надежная вещь и уникальная конструкция, - будто прочитав в наших глазах впечатление, отреагировал Смирнов, - Я его в прошлом году сделал, соединив две мотоциклетные рамы. Мотор у него - четыре с половиной “лошади”, раньше он у меня циркулярную пилу крутил.
- А почему трактор, а не настоящая лошадь?
- Видите, одному лошадь держать накладно. Работы сезонные, а зимой она стоять будет. Я предлагал у нас в деревне: давайте на три хозяина лошадь купим. У нас как раз в Детково три более-менее хозяина. Не хотят. Говорят, на нее сена надо четыре тонны, и ходить за ней, и так дальше. Ленятся... Здесь колхоз, он еще называется издевательски: “Победитель”, у него были три лошаденки, а упряжи не было вообще.
- Что вы делаете не этом тракторе?
- Пашу, бороную, картошку сажаю (у меня 63 сотки земли), сено вожу.
- А скорость какую агрегат развивает?
- Ну, километров шесть будет...
Дальше прошли внутрь мельницы. Оказалось, что мельница называется иначе: “универсальный ветряной двигатель”. С помощью этого гигантского устройства можно не только вращать жернова, но и выкачивать воду из колодца, и пилить на циркулярной пиле, и вытачивать на токарном станке детали. А жернова Смирнов нашел самые, что ни на есть настоящие, старинные. Он ремонтировал крыльцо у одной старушки, и приметил, что каменные ступеньки какие-то не такие. Расчистив землю, он различил форму устройства, которого как раз ему не хватало (где ж сейчас изготовишь настоящие каменные жернова!). Вопрос был только в том, чтобы старушка разрешила взять. Бабушка согласилась при условии, что Смирнов сколотит новые ступеньки. Естественно, сколотил.
Все у Анатолия Васильевича делается из подручного, бросового материала. Материала такого в “закромах” мастера, мягко говоря, немало. Если в избе у Смирнога царит порядок и строгость (ничего лишнего), то в мастерской - прямо “рай для Плюшкина”! Создается впечатление, что хозяин все эти крючочки, железяки, деревяшки, стекляшки, собирает с такой старательностью, что в радиусе примерно километров сорока другой любитель коллекционировать всякий утиль имеет немного шансов хоть чем-нибудь поживится.
Анатолий Васильевич продемонстрировал, что при желании можно сделать из утиля. Например, добротный крестьянский плуг. Или тракторный прицеп для перевозки дров, или... Смирнов увел меня снова в дом, чтобы показать уникальную и бесперебойную систему парового отопления, которая как раз сооружена из никому не нужного металлолома. По пути в дом мы заметили, в каком порядке, чистоте и тепле содержаться смирновские козы, которых у него три:  Зойка, Сонька и Манька. Ну, прям, повезло скотинке, что достались такому заботливому хозяину!
В горнице, на самом видном месте висят несколько больших фотографий в рамках. На одной из них запечатлены счастливые молодожены, в окружении, по всей видимости, родственников. Еще одно фото, поменьше, вместило в себя грустного мужчину сидящую рядом девочку. И молодожен, и мужчина, - это и есть Смирнов. Ага, думаю, вот та таинственная “другая” жизнь, с которой однажды порвал мой герой. И, судя по расположению фотографий, жизнь эта продолжает занимать значительное место в мыслях хозяина дома.
- Я, в общем, однолюб, однако... - Анатолий Васильевич призадумался на мгновение, потом будто вытряхнул из головы какую-то навязчивую мысль, и продолжил совсем другим тоном. - Когда у нас в Одесе спрашивают, любите ли вы женщин, говорят: я люблю детей, у которых молодая мама.
В общем, отшутился. Не хотел, конечно, чтобы кто-то в душу влезал. Однако, если уж впустил гостей в дом (чая только не было, чтобы напоить с морозца - 30 градусов сегодня! - заварил травы), показал свои достижения, изволь рассказать, по какой причине из теплого южного города тебя занесло в Богом забытый “медвежий угол”.
- Так как же, Анатолий Васильевич, такой фортель в вашей жизни приключился?
- Да как: с женой у нас ничего не получилось, сел в самолет - и улетел домой. У нее три сестры, и ни одна ее не приютила; сказали ей: “Не будешь слушаться Толю - все у тебя будет не так...” Когда уезжал, говорю дочери: “Пойдем, сфотографируемся на дорогу”. Жена: “Я с вами!” А я: “Нечего тебе там делать”. Вот она, эта фотография.
- Если не завели другую семью, значит, что-то осталось от той любви?
- По правде сказать, ее, настоящей любви у меня пока не было. Разве та любовь, которая сейчас, настоящая? “Я, мол, люблю тебя, как утром булку...” Это, может, во времена Пушкина, Есенина любовь была, хотя...
И Смирнов поведал о своей жизни. Родился он в деревне Надеево Тухановского сельсовета, как я уже говорил, недалеко от Деткова. Родители, как он сказал, “натуральные крестьяне”.
- Что значит, натуральные?
- Такие крестьяне всю страну кормили. Вот, у них хутор был - три хозяина - женщины ткали рядно, мужчины шили сапоги, валенки катали, кадки делали. В общем, умели все и меня кое-чему научили. Но однажды их в колхоз согнали...
Этот момент, по мнению Анатолия Васильевича послужил главным толчком к нарушению русской деревни. Как минимум, и он, и братья его, и друзья, всеми средствами старались покинуть отчий край. После армии, а служил он в Белоруссии, когда встал вопрос - куда податься, приложить молодые силы - Анатолий решил махнуть в Одессу, так как там уже осел старший брат. Была еще попытка поступить в сельхозакадемию, но конкурс он не прошел. Брат в письмах звал сам: “Давай, Толик, приезжай - все повеселее будет...”
…С момента его  приезда в Одессу до момента разрыва с семьей прошли почти четверть столетия. Квартиры он так и не получил, они вынуждены были снимать жилье, и в таком “подвешенном” состоянии существовать не было уже мочи. К тому же к 90-му году наметился распад СССР, и надо было что-то решать кардинально. И тогда только он по-настоящему ощутил тоску по Родине. Была еще жива мать, и Анатолий, хоть брат, до сих пор живущий в Одессе, его отговаривал, решил вернуться. Хотя бы скрасить существование матери.
- Прожил я с год один, холостой, - ну, часто о “дальней” жизни думаешь - и я вспомнил изречение: кто где родился - там и пригодился.
- Ну, и как, пригодились?
- Ну, как вам сказать... Здесь родное все. Там, в Одесе, мне работу престижную предлагали, в Черноморском пароходстве механиком, но я подумал, что Одеса и Родина - две большие разницы, и твердо решил возвращаться.
 Мать, Мария Тимофеевна, после его возвращения жила еще два года. В то время он еще работал водителем в местной, Сандовской газете, но вскоре оставил службу. Перешел на “свободные хлеба”. Означает это, что Анатолий Васильевич перебивается случайными заработками - то печь кому-то сложит, то колодец выроет; однако, доход подобная деятельность приносит  не всегда. Особенно зимой, когда жизнь в деревнях замирает. В округе Смирнова зовут “Анатолий угловой”, потому что его необычное хозяйство расположилось на углу деревни, у дороги.
















Дивеево.









   В 1825 году монах Саровской обители отец Серафим очень странно повел себя по отношению к соседней женской общине в сельце Дивееве. Не по душе ему пришелся строгий устав и суровые нравы монастыря. Забрав из общины восемь сестер, организовал он на окраине села новую общину. Место Серафим велел обнести канавкой. Старец благословил инокинь и послушниц вырыть ее так, чтобы была в три аршина глубиной, три - шириной, да чтоб вал земляной был насыпан - тоже в три аршина. Он говорил: “Эту канавку Сама Царица Небесная своим пояском измерила. Кто канавку с молитвой пройдет да полтораста “Богородиц” прочтет, тому все тут: и Афон, и Иерусалим, и Киев...”
Одно из пророчеств Серафима (коими он так впоследствии прославился) было таким:
“Когда век кончится, сначала антихрист с храмов кресты начнет снимать да монастыри разорять и все монастыри разорит. А к вашему-то подойдет, подойдет, а канавка-то станет от земли до неба, ему и нельзя к вам взойти-то. Нигде не допустит канавка, так прочь и уйдет”.
Поначалу сестры не спешили выполнять благословение старца. Но однажды утром проснулись и видят: батюшка роет сам, в одиночку. Спохватились, выбежали - а его уже нет. Только мотыжка осталась... Стали рыть. Но, видно, откопать так, как было задано, не успели, а после кончины Серафима вовсе бросили работу и канавка стала обрушаться. Уже в 60-х годах XIX века по месту канавки ездили на телегах...
   Как много трагедий свершилось с тех пор на земле русской! Мощи Серафима, оскверненные неоднократно, вновь нашли упокоение в Дивееве. Возрождается монастырь, осаждают его паломники, только Серафимова канавка не спешила наполниться новым содержанием. Все монастырские службы находились вне канавки, она же представляла собой тропинку, ведущую через село.
   За годы советской власти чья-то злая воля расположила на крестном пути несколько казенных бараков, курятники, гаражи и даже общественные латрины. А еще в Канавку заложили трубы фекальной канализации, назвав их “системой жизнеобеспечения”. Сначала люди побаивались, а потом привыкли. А после, когда обитель начала возрождаться, некоторые особо глупые приноровились насмехаться над монашками, ходящими здесь ежедневно с молитвами. И мужики пьяные, Богом наказанные, бывало, надругаются над святыми могилами. Десять лет назад впервые оказавшись в Дивееве, я был свидетелем того, как один козлиного вида “гомо сапиенс” зашипел на сестер: “Развелось вас, как клопов!..”
Прошло десятилетие, и Серафимова канавка стала истинным украшением села. Стараниями сестер заново прокопана не только канавка, но и насыпан целый вал, по верху которого выложена дорожка. Теперь любой желающий может пройти вдоль канавки и полторы сотни раз прочитать: “Богородице Дево радуйся, благодатная Мария, Господь с тобою...” А еще через сотню лет никто уже не будет помнить, через какие тернии прошла Серафимова канавка...
Путь по Канавке тянется всего–то 800 метров. Принято проходить его неспешно, чтобы успеть прочитать полтораста “Богородиц”. И трудно представить, что он и есть тот самый таинственный рубеж, проведенный по следочкам Пречистой Девы. Многие ли верят в это? Таких все больше и больше, тем более что растет вера в то, что с возрождения Серафимовой канавки начнется возрождение России. Инокини утверждают, что Канавка пролегает “меж чистотой веры и грязью мира сего”. Рыть Канавку могут лишь девы, “обрученные с Женихом Небесным”. Именно о монашках сказано: “отыми от Ангела крылья - будет дева, дай деве крылья - будет Ангел”. Может быть, именно в этом великая сила 800-метровой границы, так пошатнувшейся в прошлом веке, но все равно восставшей?
Институт старчества, возрожденный Паисием Величковским, призван был поднять авторитет русского православия и таковой подъем действительно состоялся. Духовным центром в XIX веке стала Оптина пустынь, точнее оптинские старцы, что долгое время вызывало негодование со стороны приходского духовенства. Квинтэссенцией и апофеозом русской святости той эпохи, без сомнения, стал Серафим Саровский, который самостоятельно прошел все испытания духа. Он был и мучеником (когда на него напали разбойники и он не противился этому), и юродивым (носил грубую власяницу), и столпником (тысячу дней провел в молении на камне в лесу), и отшельником (жил в маленькой хижине без окон), и молчальником. Преподобному Серафиму неоднократно являлась Божья Матерь, которая в последний свой приход повелела ему выйти из затвора, чтобы нести утешение и помощь ближним. Серафим стал исповедником.
 Серафим, наиболее кратко выразил смысл христианской жизни: “Радость моя! Стяжи себе мирный дух, и тысячи вокруг тебя спасутся”. Он, купеческий сын, в миру Прохор Мошнин, понимал христианскую жизнь по-простому: “Стяжай дух Господень - спасешься...” Серафим возрождал идеалы аскетического монашества, та самые, которые отстаивал Нил Сорский. Но было поздно.
Иные задаются вопросом: почему “народ-богоносец” так легко превратился в “строителя коммунизма”? Легко ответить: “Так было предопределено - это испытание...” Но ведь в сущности, у нас религия зиждилась не на любви, а на страхе (у нас даже слово такое существует: “богобоязненный”). Серафим не боялся Бога. Он любил Его, в каждом из людей (именно поэтому обращался к каждому: радость моя”, или “сокровище мое”).
Сначала у нас боялись Бога, потом стали боятся НКВД. И потому — сначала Ленин, а потом Сталин — стали богами (с сохранением культа поклонения “святым мощам”). Так же, как в свое время сбросили колокола и осквернили мощи святых угодников, выбросят из мавзолея и мумию Ленина (их похоронят скорее всего не на Волковом, а на хорошо охраняемом Новодевичьем кладбище). И скажут: “Так было предопределено...”
А потом родится новое божество во плоти, перед которым мы падем ниц. Язычество стоит на страхе.

 













Село Чернуха Арзамасского района Нижегородской области.








...Она упала передо мной на колени. Я сидел в своих позорных трико на кровати и пребывал в растерянности. Две минуты назад тихонько постучали в дверь, когда я открыл, она юркнула в комнату и прижалась ко мне, глубоко дыша: «Молчи, молчи...» Постепенно мы отступили к окну, вдоль которого пролегла кровать, и я присел на нее. Бросил взгляд на будильник: половина второго. Наконец, заговорил и я: «Знаешь, я имею обыкновение хранить верность жене.» - «Но, зачем же тогда... все это?» - «Что - это?» - «Зачем меня... соблазнял?»
Передо мной на коленях стояла несчастная женщина около сорока, в глазах которой светилась надежда. Дела происходило в детском доме. Случилось так, что, когда встал вопрос о моем проживании, меня решили поселить в соседнем селе, Пошатове. Дело в том, что там, в детском доме, есть специальная комнатка для приезжих. Целый день (а зимой он кончается рано) я ходил по Чернухе, готовил завтрашнюю съемку, а к вечеру меня отвезли в детдом. Там я большее время сидел в одной из групп, поговорили с воспитательницей, и вот - на тебе - закончилось таким...
В общем, ничего из этого не получилось. На прощание она попросила, чтобы я снял очки и посмотрела в мои глаза. И ушла. Теперь я не знаю, правильно ли я поступил.
А жила она, между прочим, в Чернухе. Ну кто ж думал, называя когда-то село, вольно расположившееся севернее города Арзамаса, Чернухой, что через несколько сотен лет слово это будет означать нашу неказистую действительность...
Мне рассказали, что Чернуху основали монахи-чернецы, скрывавшиеся в лесах во времена раскола (теперь эти леса начинаются только с Пошатово, а в Чернухе их давненько повывели). Скиты староверов в тайных местах существовали еще на памяти живущих, но на данный момент никаких таких чернецов здесь не водится. На посиделках (настоящих, не инсценированных!) одна из женщин мне поведала: «...Дед мой хороший гармонист был, ездил в лес в монастырь-то на масленицу - насельниц веселить. Тогда говорили про монашек: день монашут - ночь ералашут!»
Раскольники - не мифические лица, в Чернухе и сейчас сохранился в прямом смысле, рассадник раскольничества. Во-первых, старообрядцы составляют львиную долю из 3748 чернухинцев, всячески стараются оберегать обычаи, которые они считают «правильными». А, во-вторых, в Чернухе за века нашего русского беспредела и нескончаемых смут и брожений нарисовалась поистине уникальная карта вероисповеданий. В селе в течение столетий бок о бок живут пять вер. Кроме православного храма, здесь еще есть старообрядческая церковь кулугуров. В отличие от православной, в которой еще совсем недавно был сельский клуб, кулугурская церковь никогда не закрывалась. Две чернухинские общины беспоповцев (поморского-«австрийского» и понетского-«агафонова» согласий) собираются, как им и положено, в избах - молельнях. В добавление ко всему здесь живут еще две семьи баптистов. Редкий феномен религиозного смешения никто не пытался объяснить, да, собственно, в таком объяснении и нет смысла: Бог-то для всех един, а в данном случае мы имеем дело всего лишь с разными трактовками учения Христа, а расхождения имеются лишь в способах служения Ему. До драк, как говорят, не доходят, но иногда может иметь место словесное противостояние, выражающееся даже не в теологических спорах, а в обоюдных уколах:
- Ну ты, кулугур темный! («Кулугур» - имя для старообрядцев обидное).
- Сам ты кацап, обливанец... - Это в адрес приверженца официального православия, «РПЦ». «Обливанец» родился от того, что некоторые священники РПЦ халтурят и при крещении купание заменяют обливанием святой водой.
Беспоповцы - люди необщительные в принципе, а потому в дискуссии стараются не вступать. Кладбище в Чернухе между тем имеет четверо ворот и, соответственно, условно разделено на четыре участка. Самый большой - кулугурский; дело в том, по статистике кулугуров в Чернухе больше.
Некоторые подумали: «заливает автор»... Может ли то быть в наше время? Если говорить о молодежи, то, наверное, все юные чернухинцы, вне зависимости от веры (если таковая есть), собираются на одной дискотеке. Но каждый юноша когда-то (если доживет) станет стариком. Есть, конечно, среди стариков и убежденные коммунисты, но рано или поздно и они упокаиваются на одном их четырех участков чернухинского кладбища. Ведь основа любой веры, кажется, - представление о загробной жизни, а у коммунистов такого не имеется. Именно поэтому кладбище во все времена является самым «лакомым кусочком» для исследователей традиционной материальной культуры, так как его-то политики оставляют в покое. А уж для фотографов кладбище - это просто идеальная съемочная площадка. Ходишь себе среди могил, раздумываешь о вечном, и... никакая сволочь тебе не мешает!
К слову сказать, главы всех общин осуждают святочные игрища как язычество в самом отвратительном виде. Но - не более того. Авторитетное мнение я узнать пытался, но батюшка из общины РПЦ отсутствовал,  а священник кулугуров о. Алексей, хоть и был на месте (аккурат, когда  а пришел в церковь, кончилась служба), долго меня «ощупывал» глазами - наверное, выбирал стиль поседения - после чего отказался отвечать на какие-либо вопросы. Потом я узнал, почему. Недавно его «попутал бес» и он (как бы это помягче сказать...) совершил прелюбодеяние с женщиной. Посторонней. Информация дошла до его, «кулугурского верха» и вопрос стоял о его снятии. Там же, в церкви Параскевы Пятницы мы познакомились с замечательной женщиной, Марией Андреевной Горюшиной, к которой по плану должны были состояться посиделки.
Мария Андреевна (это она вспоминала про деда-гармониста) - человек верующий, но к святкам относится «свято». Еще совсем недавно пожилая женщина и сама колядовала, да и сейчас не прочь, только «ноги стали не те». Хотя, в достопамятные времена колядовать могли только девицы, заходя лишь в дома потенциальных женихов (такой в Чернухе бытовал обычай), сейчас это делают почти все, кто более-менее стоит на ногах. Если же вино не позволяет этого сделать - все равно колядуют. Но, поскольку Старый новый год по моей личной (прости, Господи!) воле перенесли на Рождество, то уж договорились поколядовать по старому правилу: при помощи девиц. Если рассудить - и времена настали не те: сегодня не возбраняется и в ларек коммерческий заглянуть, и остановить на дороге машину местного богатея с пронзительным криком:
Коледа - маледа,
Перепрыгнул козел
Через барский двор,
Всю капусту помял.
Выходи-ка мужичок,
Отпирай-ка сундучок,
Выноси-ка пятачок!
Не морите под окном,
Одарите серебром,
кто нас одарит,
Того бог наделит...
Мария Андреевна на посиделках сообщила мне еще одну, «тайную» песню, которую ни в коем случае нельзя петь как до, так и после ночи с 13 на 14 января:
- Если петь до ночи, кто-то в доме умрет... Я тебе не спою, а так, наговорю только...
«(девушки):
 Розан мой розан, виноград зеленый,
 Кто вас нежил, кто вас манежил?
(родители парня, к которому пришли):
Нежил вас Геночка (это так, для примера), манежил Александрович,
Сапог не ломает, дворик разметает.
(девушки):
Розан мой, розан, виноград зеленый (припевка постоянно повторяется)
На конюшню сходит, коня огортает,
На коня садился, конь под ним бодрился,
Розан мой, розан...
Во луга въезжает - луга зеленеют,
Цветки расцветают, пташки распевают,
Розан мой, розан...
К дому подъезжает, с коня слезает,
Во горенку входит, шкафик открывает,
Розан мой, розан...
Девок наряжает, деньги вынимает,
Не дарит девок рублем, дарит трешками...
Ну, и так далее. Текстик, вроде, простенький, но имеет эротическую подоплеку, про коня, который бодрится, и про открытый шкафчик. Не знаю уж, понятен ли он был девицам, но, если уж песня считалась «тайной», значит, то-то там себе комсомолочки (ведь в молодости Мария Андреевна была комсомолкой и даже трактористкой) себе представляли. Да-да! И в сталинские времена колядовали, жизнь ведь всегда переборет «имитацию жизни».
...А собрались в избе старой трактористки удивительные женщины. Девочки «отработали» и ушли себе на дискотеку - ведь Рождество, праздник как-никак, а не просто съемка. Так, вот, традиция посиделок в «кельях» (так называется дом, нанимаемый для посиделок, раньше даже «бизнес» такой был - свои избы под «кельи» сдавать). Женщины пришли в старинных одеждах. Настоящих. В Арзамасе был Никольский женский монастырь и монашки там промышляли золотным шитьем, - вот, в домах у чернухинцев теперь и хранятся реликвии - женские наряды. Многим из них по 150 лет, а то и больше. Где-то я читал, что чернухинский наряд признан самым красивым по всей России. Хотя, позже я умел удовольствие узнать, что есть много сел, в которых из поколения в поколение передают старинное праздничное платье как главную святыню, но такой красоты, как в Чернухе я и взаправду не видывал. И такой душевности… это как первая любовь, как первая доза героина… Нет, сам я не пробовал садиться на иглу, в кино об этом рассказывали. Не о первой любви. О первой дозе…
…Удивительная красота! Наверное, дело здесь в золотой нити, хотя, я не специалист, чтобы о том  судить. Итак, за столом пироги, выпивка (арзамасская водка), соления, Как я понял из общения с женщинами, собрались представительницы разных религиозных конфессий, но разговор об исповеданиях здесь, вроде бы, не к месту. Зато, про свои наряды женщины рассказывали - с удовольствием. Голову покрывают сорока и волосник, на плечах - мышки, на груди - бахрома и витейка, вот ведь какие термины! Главная ценность - сорока, ну, да на Руси (и не только) всегда головные уборы считались чуть не символами красоты.
Из мужчин (если корреспондента считать оным) был я один. Выпили хорошо. И женщины запели. Песни были старинные и казалось, их запаса хватит на всю ночь. Но все хорошее почему-то кончается быстро и всегда внезапно.
Со святочными гаданиями я познакомился с неожиданной стороны. Вечером я вернулся в Пошатово, в детдом (ЕЕ не было, у них работа по сменам), и аккурат попал на девичьи игры. Настоящие. Известно, что самое страшное гадание - с двумя зеркалами. В полночь зеркала устанавливаются так, чтобы в одном было видно другое. Зажигаются две свечи. Девушки снимает с себя крест и босая, с распущенными волосами, пристально вглядывается в бесконечный зеркальный коридор. По идее, там можно увидеть суженого. Но иногда - и самого сатану. Как повезет. Девушки-сироты производили эти по идее ужасные действия совершенно без страха. Наверное, потому что уже нечего бояться.
А, приехав домой, я серьезно заболел. Простудился. И теперь мне кажется, что меня сглазила именно ОНА. Воображается даже большее: неужели я нарвался на ведьму? Если так, то хорошо, что ничего не было, ведь простуда через пару недель прошла. А что было бы, если бы...



















Вольская воспитательная колония.










   Два ряда колючей проволоки. Трехметровый забор. Вышки и часовые с оружием, заряженным боевыми патронами. С трудом верится, что это зона для малолеток. Вольская воспитательная колония.
   В последнее время в детской зоне все более заметна становится особая каста заключенных. Сильно поношенная одежда, разбитые ботинки, какая-то загнанность в лицах. Это каста малоимущих. В сущности, и отличаются-то они от остальных только тем, что к другим, более счастливым, приезжают родители, снабжают их одеждой и сигаретами. Естественно, они делятся с «малоимущими», но здесь большую роль играет психологическое преимущество. Да, собственно, чем этот мир подростков и юношей за решеткой отличается от Большого мира? Но удручает здесь другое. При выходе из заключения, юноше - сироте (а именно из сирот и детей из неблагополучных семей образуется клан малоимущих) просто некуда деваться. Администрация колонии старается пристраивать парней в ПТУ, но при массовой безработице они снова могут стать готовым материалом для преступного мира... Стараются так же как можно позже переводить во взрослые зоны (это, естественно, при длительных сроках).  И даже, презрев возрастной ценз (с 14 до18 лет) держать парня у себя до 21 года, а там при условии хорошего поведения светит УДО (условно - досрочное освобождение).
   Диме Зернову (фамилия по его просьбе изменена) девятнадцать. Тому, что он еще здесь (а не во взрослой зоне), помогли семь благодарностей в личном деле. А срок у него немалый: 9 с хвостиком лет. И преступление его слишком характерно для нашего времени. Он, и еще несколько парней насмерть забили мужчину. За джинсы. Его удар следствие признало смертельным. А джинсы все равно не подошли.
   Вот он, малолетний убийца сидит передо мной, хмуро глядя исподлобья. Чем, в сущности, я от него отличаюсь? Только, разве, тем, что находимся с ним по разные стороны решетки... Я — относительно благополучный московский журналист, он же — малолетний преступник. Я довольно свободен в своем поведении, даже веду себя несколько вальяжно, он же до предела напряжен. Вообще в обычной жизни нетрудно «вычислить» даже бывшего зека по этой всегдашней напряженности. Никаких откровений я от Димы не жду. Да и не смогу залезть в душу к парню. Разговор идет о привычных вещах. Под УДО он, как тяжелостатейник,  попадает, но в отличие от вора, сидеть ему как минимум две трети срока.
   Да и не будет он ни на что жаловаться, в этом состоит принятая в зоне игра, приз в которой - сокращение срока. Естественно, главная мечта Димы - о воле, хотя сам он с трудом представляет, чем он там будет заниматься. Задели любимую тему тюремного фольклора - о «черных» и «красных» зонах. И важно не то, кто в какой зоне держит власть - «менты» или «паханы» - а то, что малолетние преступники, еще изолированные от мира большого криминала, уже вполне осведомлены о законах и правилах, в нем творящихся.
   Его, друзья, к кому приезжают родители, рассказывают, что они иногда даже рады, что их дети здесь, а не в Чечне. Здесь хотя бы можно быть уверенным, что их чадо останется в живых...
    Дима давно уже понял, что матери он не нужен. Помогает то, что в зоне строятся отношения по принципу землячества, а посему на отсутствие одежды и курева ему не приходится жаловаться. В общем, не получился у нас разговор по душам.
   А почему - я понял, только выйдя за зону. Просто потому, что испытал чувство неимоверного облегчения. Все-таки воля - это все.





Малоярославец.







Вот уж поистине в монастыре нужно терпение и еще раз терпение. Довольно долго мы ждали, когда девчонки вернутся из городской больницы. Там они устраивали импровизированный концерт для больных в честь Крещения. Дружит монастырь с больницей. Но вот, наконец, старенький автобусик прогремел через монастырские ворота. Девчонки веселой гурьбой выбежали на площадь. Дети - как дети. Ну, ничего не указывает на их принадлежность к женскому монастырю.
Из одиннадцати девочек, что живут в белостенном домике рядом с воротами Никольского монастыря старинном городе Малоярославце (остальные восемь воспитанниц старше двенадцати лет живут вместе со старшими), Вера кажется серьезной и тихой. Не зная о ее прошлом, нельзя сказать, что она чем-то отличается от своих относительно благополучных сверстниц.
Родилась она на святом и прекрасном острове Валаам. Но к святости поначалу не имела никакого отношения. Ее семья, многодетная и нищая, оказалась под прессом самого, пожалуй, тяжелого недуга - наркомании. Все, что было в доме, уходило на приобретение проклятого зелья. Спасли ее частые походы тайком от матери в монастырь. Одна странница божья, Матушка Екатерина, приметила девочку, похожую в то время на сущего звереныша - и сумела поместить ее в больницу. Шутка ли: в свои девять лет Вера не умела говорить, зато — в скором времени — девочка научилась читать. Да, да! Бывает и такое... Потом ей сделали сложную операцию, избавили от “волчьей пасти“. И вера, шаг за шагом, училась произносить слова.
Сейчас в Вериной речи почти не чувствуется то, что совсем еще недавно она не могла внятно произнести самые простые слова. Постоянные занятия с логопедом дали свой результат. Но, самое главное, судьба так распорядилась, что окружена она добрыми людьми, не подчиняющимися звериным законам. Что с ней стало бы в обычном детдоме? Да затюкали бы ее — если не дети, так взрослые — и вырос бы из нее еще один ненавидящий белый свет закомплексованный человек.
Почему я так категорично говорю? Ну, во первых, из детей, что собрались в монастырском приюте, нет непроблемных. За каждой из девочек лежит жизненная трагедия. Как правило, все они имели несчастье воспитываться в семьях наркоманов и алкоголиков. Кого-то из девочек подбирали на улице, кого-то отсуживали, некоторых родители отдавали сознательно, понимая, что сами не в состоянии содержать ребенка. Во-вторых, они все равны перед своими воспитателями - и все одинаково любимы. А в третьих...
Взрослые сестры — монашки — оставляют свое прошлое за стеной обители (их не благословляют даже называть свои “светские” имена). Изветно, многие из насельниц были людьми интеллигентных профессий. В том числе — и преподаватели. А здесь — возможность реализовать свое умение на практике!
При обители появилась настоящая школа. Чтобы девочки не расслаблялись, каждый месяц представитель РАНО проводит что-то вроде аттестации. Результаты проверок показывают, что в монастырских классах успеваемость гораздо выше, чем в обыкновенной школе. А после окончания учебы в приюте девочки продолжат образование в Калужской православной гимназии. Но учатся они там заочно, без отрыва от молитв и послушаний. В праздности в русском монастыре пребывать не принято.
Сегодня Вера твердо говорит, что собирается свою жизнь связать с монастырем. Но держать насильно ее здесь никто не будет. По достижении совершеннолетия она сама определит свою дальнейшую судьбу. В конце концов, не всякому дано прикипеть к монастырской жизни.
Я заметил следующее. Взрослые сестры, работающие воспитателями, кажется светятся счастьем от того, что им матушка-настоятельница дала такое послушание. Как ни крути, пускай они и невесты Христовы — но инстинкт материнства еще никто не отменял. Наверное, потому девочки окружены таким теплом...
А чего еще нам не хватает в жизни кроме любви?
И так, наверное, приятно, как только попавший в приют ребенок, у которого в глазах будто затаилось зло, отогревается. А пройдет еще немного времени — и прошлая жизнь кажется только страшным, но дале-е-еким кошмаром. По рассказу старших сестер, прошлое лишь изредка возвращается к детям. Во сне. Подойдешь к бредящему ребенку, погладишь его по головке - все зло мира вновь уплывает в небытие. Многие из девочек даже родителей своих забыли (плохое вообще забывается легко). И на вопрос: “Откуда вы?”, вполне искренне отвечают: “Мы - внучки Николая Угодника!” (Это покровитель монастыря.)
И - сдается мне - они вовсе не врут.

























Александра Анатольевна Дурманова. Деревня Марутино Шарьинского района Костромской области.



А вот, послушай:
...Я от скорби лежу, унываю,
И отрады не вижу нигде,
Ты услышь меня в скорби великой,
Дай мне помощь в скорбе и в беде.
На земле ты отрада скорбящим,
Кто к тебе прибегает с мольбой,
Ты услышь мои стоны сердечны,
И избавь меня от муки такой.
Без твоей благодати святыя
Мне не вынести скорби своей...
Ну, и так дальше. Этот вот духовный стих не старинный. Его сочинила та Юля, про котору я тебе говорила.
Лет ей уж порядочно, но мать ее жива еще, ей годов, быть может, уже сто. Они живут отсюда километров двадцать. Эта Юля была девочка и она поплясала это... в часовенке святой, что у них стоит в деревне. Старая часовенка, трухлявая вся. Конечно, там все заброшено было, но все равно она была часовенка святая. И вот после этого...
Ну, куда ж там: дело молодое. Гуляли с гармошкой, зашли... Та девчонка, что с Юлей плясала, умерла еще девочкой. Заболела и умерла. А гармонист - уже не помню, что случилось - он тоже погиб молодой. А Юля осталась, только обезножела. До сих пор живет, не встает. И даже пролежней нет. Мы, когда были у ней, разговаривали, еще голосочек у ней такой хорошенький. Девичий. А годов ей уже семьдесят с чем-то.
И она в Бога стала сильно верить.
У меня еёйных стихов несколько. Еще храмов действующих не было тогда, когда она сочиняла:
...Храм стоит сиротой одинокой,
Тяжело смотреть на него,
Мы, скорбящая, плачем о храме,
Что святыни лишилися мы.
Благодать вся от нас удалилась
За великие наши грехи.
Матерь божья, услыши нас, грешных
И утеши душевный наш стон...
...Но, однако, и в нашем углу много всякого такого было. И стихов всяких немало ходило. Были у нас еще такие сестры Шариковы. Все они были девами. А отца их я уж не помню; был он религиозный и их всех выучил молитве. Вера была, Шура, Таисия и Анна. Одна - Шура - выходила замуж, но муж помер. И жили вместе, в деревне Сергеево.  Последняя, Таисия, умерла года четыре назад. Дак, они были такие богомольные - никого таких больше у нас не было. Они все своими руками делали, никогда ничего чужого не брали. К моей свекрови часто ходили. Я от них много стихов узнала, тетрадь целую.
- А для чего они нужны, духовные стихи?
- С ими легче. Много неправды везде. Почитаешь - и на душе легче делается. Я росла таким же балбесом, как все. Не было у нас такого, чтоб: «В Бога, в Бога...» А жили мы попросту. А уж потом начала... «без Бога нету порога» - пословица есть такая.
...Так-то я с малолетства все со скотиной. Дояркой работала, телятницей. Утром как-то пошла на телятник, смотрю: мужик идет. Мешок тащит. При потемках. Ну, думаю, себе несет корму. Пришла домой, ничего не стала делать, и давай стишок сочинять. У меня он всего один за жизню сочиненный. И, вот, сочинила:
Раз однажды при потемках с фермы он идет домой.
На плече мешок надутый, до полна набит мукой.
А корова увидала: затоптала, замычала:
«Ты Фома, Фома, дружек,
Ты оставь-то мой мешок!
Мы б побольше надоили,
Молоком всех накормили.
Мы стоим тут, как больные,
Все голодные, худые.
Придут наши все доярки,
И захлопают их банки,
Покормили б нас, да нечем.
У Фомы скот обеспечен,
Ходит женушка его,
Не признавая никого.
И кричит она Фому:
«Припаси побольше корму
Поросенку своему!»
Фома на корточках сидит, и недовольно поглядит.
Он подумал о буренках: как жуют они соломку,
Молока не будет тут - на ковер его пошлют.
Призадумался Фома, стала цель его ясна:
«Ну, какой же я подлец! Положу всему конец...»
Вот приходит он на ферму, гладит жалкую буренку.
И подумала она: «Неужели наш Фома?»
- Скажите, тетя Шура, а Юля та, она... святая?
...Перестрадала она много. Она свою провинность искупила. Не знаю... Но в бога она верит истинно. Может, Он ее избрал? Ведь в те времена каждый мог сделать, что она сделала. Али нет?





                              Бродячий цирк. Где-то в России.


   Валере Такташкину было десять лет, когда он перемахнул через забор приехавшего в его родной Ульяновск цирка Шапито. Пацана поймали и захотели было с позором выпроводить, но Валерка взмолился: «Дяденьки, не гоните, дайте хоть разок цирк посмотреть!». Он просто бредил ареной и мечтал стать артистом. Слово за слово - договорились, что Валера придет завтра и покажет, на что способен.
   Следующий день стал для Валеры судьбоносным. Придя в цирк, он остался в нем навсегда. Стечение обстоятельств: группе узбеков - акробатов на верблюдах Кудыргулян как раз нужен был «верхний», то есть легкий юноша, работающий на самом верху пирамиды. То, что Валерка был русским, значения не имело - в группе и так не было ни одного узбека. Тот «узбек», который поймал мальчишку, носил фамилию Зальцберг, кстати, он, как и Такташкин, стал впоследствии коверным.
   Существует распространенное заблуждение, что клоун в цирке - стоящее на особом месте амплуа, и коверным рождаются. В большинстве случаев в клоуны идут умудренные опытом артисты, бывшие акробаты или жонглеры, в силу обстоятельств не могущие работать свои номера — в основном из-за травм. Семнадцать лет Такташкин прыгал по верблюдам, а потом ушел джигитом в группу Александровых-Серж.
   У Наташи Догадиной первый опыт общения с цирком был неудачен. Однажды ей стало тоскливо жить, сидючи в родном Магнитогорске, и она попросилась рабочей по уходу за животными в проезжий цирк. В Омске директор выгнал ее на улицу без гроша, узнав, что Наташе семнадцать — не положено, мол. Кое-как она вернулась домой и стала прибирать за зверьми в местном зоопарке. А звери были хищниками. Так вышло, что она оказалась единственной непьющей среди служителей и по этой причине сделали ее бригадиром. Правда, Натальино бригадирство заключалось в том, что «бригада» ее «отрывалась» где-нибудь в каптерке, а «старшая» в одиночку, без страховки красила клетки со львами и тиграми. Приходилось часами делить клетку с царями зверей, но они ее не трогали. Может быть, чувствовали в долговязой дурнушке силу добра...
   Но Наташкина карьера в зоопарке закончилась быстро. Не любила она воров и, видя, как в наглую начальство печатает и продает «левые» билеты, попыталась, как «девушка с характером» из старинного фильма, искать правды в столице. В жизни все кончается иначе, чем в кино, в общем, вновь наша героиня оказалась на улице. Но оставались цирковые связи и попала Наташа в группу жонглеров на лошадях - ухаживать за этими самыми лошадьми. И вот однажды на гастролях в Перми... Но пусть об этом поведает сама Наташа:
 - …Приехали мы в Пермь, а там «Сержи», красавцы - джигиты. А я, как бомж, одета - не пойми в чём. Ходила в валенках, в телогрейке, платком перевязывалась. Иду в гостинице по коридору, а навстречу мне один из джигитов. Смотрит на меня так  восхищенно и счастливо снизу вверх. Помню, сказал еще что-то, так и разошлись. А я еще с ожогом первой степени… в товарняке кипятком обожглась. До этого же я одна с лошадьми в товарном вагоне из Симферополя в Пермь переезжала. Вы знаете, про такие путешествия можно триллеры снимать... У цирковых обычно в первый день посиделки устраивают, так вот тогда Валера мне не понравился. А на следующий день он прибегает ко мне на конюшню. Представляете себе: артист, джигит - приходит на конюшню и говорит, да еще громко так, чтобы все слышали: «Наташа, мол, прости, если что не так». Просто фантастика! Ну, тогда я ему улыбнулась благосклонно. А вот через пару недель мой день рождения, восемнадцатилетие. И он остался у меня. На ночь и навсегда. Знаете, я ведь была так неуверенна в себе, и вообще ужасна, даже не представляла, как со мной можно дело иметь. И вдруг ко мне приходит артист, извиняется при всех... Руководитель жонглеров на лошадях Бараненко, когда увольнялась, отговаривал все: «Тебя же он бросит через месяц, все они такие!». Мы ведь с Валерой до сих пор не расписаны. Валера не может развестись со своей бывшей женой, никак не доедет до Краснодара, она у него там. У него от двух первых жен детей не было. Он даже физически от этого страдал, думал, в нем изъян какой-то, даже сердце болело постоянно. Но вот когда появилась Юлька - немощи, как рукой сняло...
   Цирковая шутка: если акробат утром проснулся и у него ничего не болит - значит, он умер. В очень короткий промежуток времени Валерий выбил обе руки, так что ему в плечи, как Железному дровосеку, поставили металлические штыри. Казалось, цирк надо бросать. Но цирковой Бог на сей раз помог: клоун Миша Шестернин взял его в партнеры. И он с новым именем «Валери» укатил на гастроли в Корею. Наташа в это время лежала в роддоме. Все говорили: «Ну что, поматросил твой циркач? Ищи теперь ветра...». А Валера звонил каждый день, жуткие деньги на телефон просаживал. А когда родилась Юлька - летел, сломя голову, домой - как на крыльях.
   Роли домохозяйки Наташе хватило на полгода. Сидеть на месте и ничего не делать, оказалось, не по ней. Тоска брала лютая. Стали они с Валерой думать, с какой стороны ей вновь подступиться к цирку. Решили: работать будет номер «йога» (танец на битом стекле, трюки с огнем). Это сейчас Наталья смеется: никаких, мол, трудностей в йоге нет, главное победить психологический барьер - не думать об опасности. Но сколько было порезов и случайно проглоченного керосина! Сегодня в номере «Восточные мотивы» она выходит, как цирковая принцесса. А те, кто впервые узнает, что у клоуна такая красавица жена - поначалу не верят (тем более что она намного ваше Валеры), а потом, возможно, и завидуют...
С первого взгляда видно, как они счастливы. Даже в суровых бытовых условиях передвижного цирка. Юльке уже четыре года, и другой жизни, кроме бытия в вагончиках, она и не знает (такова судьба цирковых детей). Она каждый раз, когда мама работает свой номер, бросает все игры и бежит под своды Шапито - посмотреть. Любимая ее игрушка - кукла Барби: она потрясающе похожа на Юлькину маму. А вот папино амплуа ей не нравится (какому же ребенку понравится, когда отец придуривается, хоть и работа у него такая…). Она понимает это по-своему. Тот клоун Валери не совсем папа, а вот когда он  смоет вечером грим - папа возвращается вновь. К тому же настоящий папа редко улыбается. Очень редко…
   - Это от работы. - Оправдывается Валерий. - Вот считается, что клоуны в жизни мрачные люди. Это совсем не так. Просто смеяться, дурачиться на протяжении всего представления очень трудно. На зрителя выходишь - и вне зависимости от того, болит ли у тебя что, или неприятности, его надо раскачать. Поэтому постоянно надо копить эмоции...
   Знаете, мне кажется, что жизнь Наташи, Валерия и Юльки построена таким образом, что счастливы они будут везде и всегда. И все получилось бы именно так, как получилось, даже, если бы десятилетний мальчик однажды не перепрыгнул через забор цирка, и двое не встретились в коридоре.







Озеро Селигер.









Передо мной лежит книга, изданная в Петербурге в 1912 году. Ее для меня отыскала директор Осташковского музея Наталья Бодрова. Книга носит название: «Материалы к познанию русскаго рыболовства». Читаю главу про подледный лов неводом - и удивляюсь. К этому времени я уже участвовал в трех вытяжках, а посему начал потихоньку разбираться в сути этого хитрого способа лова, И выясняется, что с начала века ни терминология, ни технология  - не изменились совершенно.
 Невод такой же: он состоит из двух «крыльев» (сетей длинной по триста метров в длину и шестнадцать в высоту каждая) и «кормы» (сети - ловушки, где скапливается пойманная рыба). Не изменило время «пешню» (лом для прорубания лунок), «жередь» (длиннющая палка, к которой привязывается «ужище» (веревка). Жередь, которую прогоняют подо льдом, ловят нехитрыми устройствами - «ключ», «шашило» и «приворот». Место лова - «тоня» - по-прежнему представляет собой сектор озера, который охватывается неводом.
Невод опускается в «поддачу», а достается из «вытяжки». Артель ловцов состоит из 12-15 человек. Удача придет при условии, что вытяжка невода состоится на вечерней зоре, а поскольку все необходимые действия занимают около шести часов, артель на одну вытяжку тратит целый световой день.
В старинной книге, к слову, обнаружил я следующее наблюдение: «...Замечают, что рыбы в озере Селигер становится меньше и меньше, и размеры вылавливаемой рыбы ныне, говоря вообще, не так крупны, как в прежние времена...»
Места знают только самые опытные, поэтому рыбаки обычно берут в помощь старика, знающего на озере каждый подводный камень (невод-то донный). Эта почетная должность называется «отводила тони». Сейчас показывает тоню Николай Степанович Максимов которого все попросту зовут Мазаем. Каждое утро его привозят на рыбозавод и он указывает бригаде то место, где, по его мнению, рыба есть (заранее оговорюсь, что удачный улов ныне большая редкость).
Николая Степановича я застал в его деревне Слобода, после отвода тони. Мазай немного «выпимши» (ловцы на прощание угостили самогонкой, а много ли надо 77-летнему старику). Но в общении помогает супруга его, Ольга Степановна. Семнадцать лет назад у Мазая умерла первая жена, а было у них шестеро детей. В соседней деревне была вдовушка, Ольга Степановна, у которой тоже было шестеро. Пожил старый рыбак один, и понял: больше так не может. Стал часто гостить в соседней деревне, уговаривал Ольгу, слезу пускал даже. Целый год так прошел, и вконец сжалилась вдова... Теперь они уже не разделяют двенадцать своих детей, а недавно отпраздновали появление двадцать третьего внука!  Один из внуков, 17-летний Алексей, трудится в неводной бригаде.
- Николай Степанович, а как вы выбираете тоню?
- О-о-о... Я приметы знаю... Когда молодой был - я ж тридцать лет бригадиром ходил - тоже старика с собой брал. И тоже спрашивал его: «Дядь Миш, а какие приметы?» А он мне скажет: «Собака тебя возьми! Ты свои приметы сам делай...»
- Говорят, что рыбы сейчас в озере мало стало...
    - Я  скажу, почему. Берег весь запорошен, электроудочкой бьют. Браконьерничают. А штука эта малька всего убивает. Я в прошлом году смотрю: орудуют бритоголовые такие. Я  к ним: «Ребяты, что ж вы губите все!?» - «А ты, - говорят, - чеши отсюда, дедушка, а то застрелим тебя - и концы в воду!» Вот такую штуку изобрели... Как с электроудочкой пройдут, тут рыба вообще не появляется. А на весь Селигер одного рыбинспектора оставили. Ну, что он сделает?
Во времена Мазая на озере было восемь неводов. Сейчас — один. И эта единственная бригада с рыбозавода всю зиму, пока стоит лед, мигрирует по озеру в поисках рыбы. Удача, как я уже говорил, приходит редко.
«...Ну, господи, благослови!» - возможно, картинно, но, скорее всего вполне искренне восклицает бригадир Володя Черменин, опуская в поддачу корму невода. Предыдущую неделю невод рыбы не брал. «Да есть, есть где-то рыбина, вот только накрыть ее не  можем...» - скорее, самого себя уговаривает Володя.
Свою работу уже оканчивают ледорубы. У них самый тяжелый труд. В две стороны по дуге они на длину жереди пробивают по тридцать пять лунок, называемых «углами». А в этом году лед нарос почти метровой толщины. Можно было бы и  всякими приспособлениями рубить, но рыба - она ведь между прочим, и шума боится, а пешня ломает лед совсем неслышно. Лебедки монотонно тянут ужища, за которыми прикреплен невод. (Вот только разве механические лебедки помогают ловцам - раньше управлялись с «кадушками», деревянными ручными лебедками.) «Чертова сила вытянет!» - так приговаривают рыбаки. В их устах простой и незлобивый русский мат вполне соседствует с хитрыми прибаутками (ко мне, например: «Вот вы фотоаппаратом, а мы тоней богаты!»).
Трудно представить, как это можно вести невод подо льдом, но тем не менее... В прорубленную вытяжку уже вытянуты жереди, за ними тянутся веревки и вот из воды показываются крылья невода. Артель собралась у вытяжки, приготовляясь принять невод. Время, когда тянется сеть, кажется бесконечно долгим. Изредка в ней поблескивают маленькие рыбешки. «Корюшка... - Вздыхает Черменин сокрушенно. - Где, блин, эта рыбка, там другая не водится...»
Но вот уже показывается корма, но есть ли что в ней - пока не ясно. Солнце к этому времени закатилось за горизонт. Наступили сумерки. Приблизилась заключительная часть этого невидимого поединка с подводным (и подледным) царством. Кульминация. Удивительно, но и на лицах ловцов я замечаю волнительное напряжение. И это при условии, что заняты они вполне рутинным для себя делом!
Последние метры, последние усилия - и на дне сети замельтешила суетящаяся рыба. Много рыбы! В полумраке серебрящееся бока  судаков, лещей и окуней представляют собой довольно фантастическое зрелище.
Лица рыбаков осветились счастливыми улыбками.











Сергей Александрович Потехин, село Костома Галичского района Костромской области.







Вокруг его дома целые плантации клубники. Сережа сам удивляется, насколько легко она плодится - но это только для него удивительно, поскольку свежему глазу сразу заметно, с какими любовью и старанием клубничные грядки возделаны. Естественно, для деревенских мальчишек это настоящая Мекка. Воровать приходят в основном ночью. Потехин может их и попугать немного - но никогда не будет ругать. Пускай уж берут! Не жалко... Вот если бы попросили, он не отказал бы никогда. Но на то они и пацаны, чтоб приключения на кое-что искать - сам таким был.
С утра набрал ведро клубники, отнес в деревню и продал. На выручку купил чекушечку водки и... карамельных конфет.  Выпил, заел сладостями, и вот тебе - полное почти счастье. Но надо еще на реку Тебзу сходить, верши проверить. Это снасти такие. Допотопные, но весьма продуктивные. Плетнем перегораживается речка, а в небольшой проем вставляется сооруженный из ивовых прутьев «сачок», в который рыба и попадается. Если такой «сачок» поставлен на рыбу, которая идет против течения, он называется вершей. Если наоборот, ту, что по течению отлавливает - веренькой. Потехин уважает только ту рыбу, что против идет. Такой у него принцип.
...Ну, выпили, закусили клубникой - и пристроились в тенечке, от слепней отбиваемся. Легковесные облака скоренько так проплывают над нами и по привычке из детства невольно пытаешься угадать в них осмысленные очертания: вот птица-птеродактиль пронеслась, а вот лев изготовился к прыжку, следом Архангел с трубой дефилирует...
- А веришь ты, что Земля, Солнце, звезды - живые существа? - Будто угадав ход моих мыслей, вступает Сережа. - Вот на облака посмотришь - давно уже доказано, что мысль вся в воде. Земля и мыслит этими самыми облаками...
- А человек?
- Мне кажется, что он создан скорее не мыслить, а... чувствовать.
- Чувствовать, как ты, в одиночестве?
- Ну, я ищу не одиночества, а уединения. Одиночество - это трагедия, уединение - благо.
Эх, думаю, Сергей Александрович... Вот, для тебя  Есенин - вечный кумир (и в том, что вы двойные тезки, ты видишь мистической знак). Но ведь тот Сергей юношей умчался в столицы и там смог реализовать свой дар «на все сто». А ты уже полтинник разменял, а все зависаешь в своей родной и прекрасной Костоме (куда даже дороги асфальтированной нет). Варишься в своем соку... Один оппонент Есенинский писал: «Сидят старикашки - каждый хитр, землю попашет - попишет стихи». А про тебя можно по-другому сказать: «Поставил верши - пошел творить вирши...» Да, я знаю, что ты очень многого достиг, учась понимать природу. Но достижения твои касаются только твоего внутреннего мира, но отнюдь не внешнего, материального. Ведь даже у каждой рыбки, что попадается в твою вершу, прощения просишь... И перед каждым кустиком, который ты срубишь, чтобы построить шалаш извиняешься...
Глупый вопрос о том, откуда берутся стихи, давно нашел в душе Потехина достойный ответ. Откуда? А с небес... Может, Земля, шевеля своими многочисленными облаками, посылает на Серегу особые импульсы, которые он преобразует в слова. Как бы то ни было, но Потехин знает, что стихи сочиняет вовсе не он, ему остается только улавливать токи, приходящие будто ниоткуда... Стол в его избе густо завален листочками, исписанными мелким подчерком. Не израсходованную на стихи энергию Потехин отдает изготовлению странных фигурок из глины, которые он может лепить тысячами. Не на продажу. А так... Здесь и Смерть верхом на мужике, и птица с четырьмя крыльями, и пепельница в виде женщины, и добрый медведь, и злой зайчик, и русалка. Один классик заметил, что влюбленные, безумцы и поэты сотканы из одного воображения. Ну, а если первый, второй и третий - в одном человеке?
Вначале была большая и безответная любовь - а потом уже стали приходить стихи. Сергей убежден, что превыше всех стихов на свете - женское начало. Сама природа - это и есть женское начало. «Земля родит - значит, она живая и начало это в себе несет исконно...» Чтобы быть ближе к Земле, он часто удаляется в лес. Строит себе там шалаш и живет в нем какое-то время. Ищет одиночества? Не одиночества, а уединения - поправляет.
Женщины возникали, как в трагикомичной пьесе, лишь на одно действие, растворяясь в мировом пространстве. Но это не спектакль. Это - жизнь. И если бы знать, что будет в следующем действии...
Жизнь пролетела... как эти вот облака. Искали Вы уединения - а что нашли? То, чего Вы больше всего и боялись. Одиночество...
Рабочий стол Сергея в неприбранной избе деревенского отшельника. Горка стихов вперемешку с письмами. Один листочек свисает с края стола и кажется, что - сядь на него муха - и улетит он под ноги, где будет безжалостно затоптан. Вглядываюсь в мелкий подчерк:
Мрачна моя опочивальня,
И мрачен свет в окне ночном.
Но изумительно хрустальна
Печаль о памятном былом.
Еще не справлены поминки
По тем несбыточным мечтам,
Где в каждой капельке - росинке
Построен мною божий храм,
Где дивный сад, в котором птицы
Поют зарю в жару и стынь,
А родники живой водицы
Поят солодку и полынь.
Пускай душа лакала зелье,
Непотребимое скотом,
Она справляет новоселье
В парящем замке золотом.
Еще трагичней и нелепей
Бывали беды от разрух.
Мечта жива, покуда в склепе.
Любви не выветрился дух...








Анна Михайловна и Андрей Николаевич Титовы, деревня Астапово Чухломского района Костромской области.






Познакомились они в монастыре на курсах... трактористов. Времена такие были: монастыри шибко подходили для всяких таких дел, где надо было ценности беречь да и людям жилье имеется. Там же они и прожили полтора года, пока его не забрали в армию.
Аня осталась одна с двухмесячным сыном и легкой обидой на такую судьбу. От мыслей спасала работа: в первую осень она самолично вытеребила 60 гектар льна, за что получила благодарность от начальства. Было это в 1940 году.
На следующий год Андреевы надежды вскорости вернуться домой поколебались: в ночь на 22 июня он был дежурным по батареи в городе Новая Килия, что в Бесарабии, на самой границе СССР с Германской империей. И, как в той песне: «Ровно в четыре часа...» Их полк оборонялся удачно, не пропустил немцев с румынами ни на метр, но пришел приказ оставить позиции и двинуться к Одессе. Там он был впервые ранен: в голову, осколком мины. Вступил он в строй уже под Таганрогом, в гаубичном полку, где они держались до сдачи Ростова. Потом были Кавказ, Кубань, потом брали Тамань, освобождали Киев (Боже, какой там был ад!), Житомир, Бердичев... При взятии города Сандомира  Таманская дивизия, в составе которой он воевал, заняла плацдарм на правом берегу Вислы, где его вторично тяжело ранили. Было три операции, так как осколок «засел» рядом с позвоночником, но домой не отпускали и встретил Андрей Победу уже под Берлином. Да и после их гаубичный полк еще год стоял в столице вальсов городе Вене.
Когда их в шутку называли «богами войны», они только посмеивались, потому как знали: никакие они не боги, а самые что ни на есть «пахари» войны. Это, потом, в кино всяких «богов» навыдумывали:
- Мы воевали с утра и до вечера. Все равно, что хлеб молотить - так и там...
...А возвращение его состоялось в 47-м. Через семь лет разлуки. Анна Михайловна вспоминает:
-...Плохо мы встретились. Охолодали друг об дружке, сколько ж я его не видела - вот и «одичали». Я пошла его в Чухлому встречать, он там ночевал. Приехал накануне - а у него из чемоданов все повытаскали: песок там. Люди говорят: «Титов приехал. Домой не йдет, не хочет жену видать...»  И так получилось, что на улице мы столкнулись. Случайно. Ну, я подошла, подала руку, поцеловал он меня. И все. Сели в повозку - и поехали домой.
- Да, не совсем так было-то, - тихонько посмеивается Андрей Николаевич, - демобилизовался я в сентябре и целый месяц до дома ехал-то. Измотанный весть с дороги, и, как приехал в Чухлому, переночевал у родственницы; а утром, воскресенье вышел на базар, ну, там была соседка, она и пустила слух, что, якобы Титов к Чухломе и к жене не торопится... Да, а как приехали к нам, смотрю: детишки бегут. Я Ане говорю: «Который наш-то, Юрка?» Она показала. Я на руки поднял его, а он — как чужой. Ничего не чувствую к нему. Ну, а потом понемногу потеплели друг к другу.
- Много мужчин с войны вернулось?
- Были такие. Но немного.
- Анна Михайловна, а вы верили, что муж вернется?
- Верила. У меня сын молился каждый вечер перед сном: «Спаси, Господи, папеньку от каждого врага и пули...» Ляжет спать - и шепчет. А мама моя жила далеко, за озером. И я отправила сына туда, думаю, хоть там молочка попьет, у меня-то не было. Лег он на чужое место и забыл, видно, помолиться, а потом все ревел: «Что ты меня, бабушка, не разбудила, не сказала? Помолиться надо было!..» И как раз в ту ночь отца его и ранило...
...А после войны Анна и Николай нарожали еще шестерых. И теперь в деревеньке Астапово живут только они и их дети. Вот такая «семейная» деревня!





Нина Фролова и Анатолий Кузнецов, поселок Алтышево Алатырского района Чувашии.




Они расписались только в этом году. Были сложности с Толиным сыном Димкой и со строительством их дома. Зато повенчались они семь лет назад. Все-таки, по их мнению, быть мужем и женой перед лицом Господа гораздо важнее, чем перед лицом ЗАГСа. В селе к их браку относятся с уважением и никто не задается дурацким вопросом: что нашел здоровый мужик в инвалиде-колясочнице, которая к тому же на шесть лет его старше? (с Ниной, когда ей еще только исполнился годик, случилось несчастье: полиомиелит.) Не все было так просто: семья Нины и Анатолия прошла свои «круги», прежде чем утвердиться в этом мире. Но пусть об этом расскажут они сами...
- ...Познакомились мы с ним, когда я приехала чинить свой «Запорожец» с ручным управлением, а он тогда работал в ремонтном кооперативе. Сначала он мне жутко не понравился: весь в мазуте, рыжий, грязный... Ну, поговорили, и все. Так было, Толя?
- Ну, в общем-то... Но более близко мы познакомились на рыбалке, на Троицу. Мы хоть из одного поселка, а так-то друг друга не знали. Увидел ее тогда ее в «иномарке», и... не знаю, что-то такое в тебе, Нин, было.
- В то время Анатолий был уже второй раз женат, но с женой не жил уже. И от двух браков у него три девочки и один мальчик. С ним остался только сын Димка: у него врожденный порок сердца Толя все ездил с ним по больницам и Димка сам ушел к нему жить. Ох, и напористый ты был!
- Ухаживал я за Ниной долго - это точно.
- Приходил, звонил, надоедал: в общем, брал осадой. Сватался он два раза...
- Ее отец однажды даже ведро мне на голову надел!
- И знаете... в какой-то момент я поняла, что он - судьба. И мы решили жить вместе. Мы пошли к священнику, отцу Иоанну, советоваться. Он сказал, что для венчания согласие родителей необходимо, и против их воли венчаться - грех. Мои родные твердили, что, мол, Толя непутевый, и «хвосты» за ним тянуться. А его родители все втолковывали: «Зачем тебе инвалида неходячего на шею вешать...»
- И как же вы их уговорили?
- Зачем уговаривать? Они и сами все поняли.
- У жены первое время с Димкой сложности были. Она считала, что я его неправильно воспитываю. Но теперь он с Ниной общается чаще, чем со мной. Что-то у них общее нашлось...













                              Иван Васильевич Мокроусов, город Тотьма.





«Липка» - такое специальное приспособление для сапожного дела, типа скамейки, только с тем условием, чтобы колено находилось выше... ну, того места, которым обычно садятся. С «липки» и началось наше знакомство.
Как обычно бывает: шагал себе по улице, простой деревенской (хоть и в городе она находится) и вдруг увидел человека. Пожилой мужик чистит лопатой снег, но, что удивительно, у него нет одной ноги, а он так ловко управляется с костылем, да еще эту скамеечку за собой двигает... В общем, только потом догадываешься, что перед тобой инвалид. А при ближайшем рассмотрении оказывается, что у него почти нет пальцев на правой руке.
- ...На фронте это было. И пальцы на руке, и нога. Под Колпино, на Пулковских высотах, в 44-м... Первое ранение у меня под Воронежем было, в позвоночник, так, отлежался я в госпитале, и бросили нас на прорыв блокады. Название нам было - «выздоровительный батальон». Когда в Ленинграде были - топить было нечем, вода в кружках замерзала, в общем, не здорово. А потом в лес нас забросили, вот там хорошо, у костров грелись, но немец бомбил часто. Они думали, что нас целое скопление, налетали целыми оравами, ну, и мне досталось при бомбежке.
Вернулся я домой, мне 21 год, а что я буду делать без ноги и с одной рукой? Ну, приняли меня в сапожную мастерскую, там все, считай, инвалиды, но - при руках. Бригадир говорит: «Как ты будешь работать?» Трудно было работать: пальцы ноют, болят, а потом привык.  И как-то дали мне путевку бесплатную от производства, и никто мне не верил, что  я работаю сапожником. Посмотрели не меня: «Не может быть, как ты с одной рукой работаешь сапожником?» А один мужик говорит: «А ну-ка, иди сюда.» Он старый против меня, я тогда моложе был, взял мои руки, оглядел их и заключает: «Он не врет» - «А с чего ты это решил?» - «Да, я сам сапожником был, у него щели от дратвы на руках...» Я говорю: «Вот, человек дело сказал». Все и захохотали.
И вот на этой «липке» тридцать пять лет я отсидел в мастерской. Ну, и теперь она мне помогает: кошу-то, огород копаю я на костыле, а, вот, когда по дому чего - это с помощью ее, родной. Так случилось, что жена, Евгения Ивановна, старше меня на семь лет, и сейчас, конечно, состарилась, ну, приходится больше по дому мне. Но если ничего не делать - можно быстро «в доски уйти».
- Это как, в доски?
- Ну, в ящик деревянный, -смеется, - я и колодец копал с этой «липкой», вот как! А время убиваю как: две телогрейки сшил из одежи, рукавицы, валенки сам чиню, им лет двадцать, сорок заплат на них поставил! Старуха вот только...
Иван Васильевич на мгновенье призадумался…













Воронеж.








   В этот день она, без сомнения, была самым счастливым человеком на Земле. Закрылся занавес, отгремели аплодисменты, собраны со сцены цветы, а она в закулисной суете все искала глазами... маму. Наконец, Яна увидела ее и бросилась стремглав в такие родные объятия: «Мамочка, мамуля!.. У меня все получились!»
   Сегодня в жизни Яны Стрепковой свершилась первая премьера.  В спектакле «Коппелия» по сказке Гофмана на музыку Делиба она танцевала первую партию Сванильды. Этому балетному спектаклю на сцене Воронежского театра оперы и балета исполнилось, между прочим, восемьдесят лет, и последние сорок из них в нем участвуют исключительно учащиеся Воронежского хореографического училища. В «Коппелии» их занято больше сотни.
   Всего в год училище выпускает около сорока человек. Из них - пятнадцать артистов балета, остальные - заканчивают отделение народного танца. «Народникам», между прочим, гораздо легче устроится в профессиональном плане, так как, помимо ансамблей народного танца, их с охотой берут к многочисленным «попсовым» певцам на подтанцовки, за что, между прочим, довольно прилично платят. «Классикам» гораздо труднее: зарплата балерины в том же Воронежском театре всего двести пятьдесят рублей, а в столицу, а тем более, за границу - еще нужно пробиться.
   Правда, чаще всего пробиваются. Из четырнадцати выпускников прошлого года семеро танцуют в московских театрах, один в Воронеже, пятеро смогли уже заключить зарубежные контракты (правда, о выгодности таковых - информации никакой). Одна девушка балет бросила: не каждая может совладать со своим телом, в том смысле, что не в силах больше бороться со склонностью к полноте - и восемь лет тяжелейшего труда, когда в зале проводишь по шесть, а то и по восемь часов в день - насмарку...
    Ну, балерина - это понятно. Образ порхающего по сцене божества как-то органичен женщине. Яна после своего премьерного спектакля унесла домой охапку цветов, вся сияя от бесчисленных поздравлений. Но у нее же был партнер, исполнявший главную мужскую партию Франца. И он «отпахал» на сцене полтора часа, да еще и носил на своих пока еще хрупких плечах (парню-то всего шестнадцать!) партнершу. (Танцовщики, как и балерины, имеют право уйти на пенсию после пятнадцати лет работы по специальности, а «букет» профессиональных болезней у них даже богаче, чем у балерин.) Но его удел - уходить после спектакля в тень... В общем, загадка для меня — посвятивший свою жизнь танцу мужчина.
   Художественный руководитель училища Валентин Михайлович Драгавцев сам заканчивал его, и потом двадцать лет танцевал на воронежской сцене. Я задаю ему довольно наивный, но тоже волнующий меня вопрос:
- А почему, собственно, Россия вправе гордиться своей балетной школой и даже диктует миру балетную моду?
   В ответ Драгавцев разразился очень даже пламенной речью:
- Сейчас я не согласен с этим. Ничего мы теперь не диктуем. Понимаете, в силу того, что государство наше довольно долго было изолировано от всего мира, мы не видели, что происходило там. Да, школа в России была, есть и будет. У нас же все через нутро идет... русская душа все пропускает через себя, а у них - чистая техника. Без эмоций. Правда, техника некоторых закордонных школ уже превосходит нашу. Но!.. Много наших «пришельцев» там освоилось. Почти в каждой уважающей себя труппе есть пяток русских артистов. Возьмите ту же Анну Павлову: она, эмигрировав из России в Англию, сумела поднять на недосягаемую высоту театр Ковент Гарден! У русских танцовщиков даже подходы - глиссад, кабриоль — шире, эмоциональнее... У нас же много энергии! Русские обладают просто космической энергией!  Да взять хотя бы нашу, преподавательскую работу... Да кто еще практически задаром будет работать с восьми утра до девяти вечера... Иностранцы говорят: «Да, у нас техника бывает и выше, а у вас - духовность... Мы к вам едем за культурой!» Плохо, правда, что мы здесь сидим и в собственном соку варимся. У нас нет денег для того, чтобы пригласить балетмейстера со стороны, и дети, получается, видят одних и тех же педагогов...
   ...И я действительно убедился, сколько сил преподаватели вкладывали в своих учеников. И все-таки, хотелось мне поговорить с каким-нибудь парнем, решившим стать балетным артистом. Миша Чуносов приехал в Воронеж из шахтерского городка Гуково, что в Ростовской области. Выглядит он немного младше своих 14-ти лет. Неожиданно выяснилось, что в младшем хореографическом классе учится его младший брат Сережа. Они вместе с бабушкой снимают комнату (главная проблема училища - отсутствие общежития).
   - Я. Может, и не попал бы сюда, - рассказывает Миша, - но здесь есть учительница - Ефимова Лариса Павловна — она, как меня увидела четыре года назад, сказала, что все равно меня заберет. И Сережка по моим стопам пошел. Ефимова говорит, что он даже способнее меня. Он в классе лучше всех.
   Ну, как не познакомится с героической бабушкой, которая решилась посвятить всю себя целиком будущему своих внуков! По пути на квартиру мы продолжаем разговор с Мишей:
- А кто ваши с Сережей родители?
- Отец у меня шахтер, но он уже давно из семьи ушел, пьет по-черному... а мама в сбербанке работает. Оклад, правда, у нее небольшой, всего 560 рублей, да у бабушки пенсия 350, а комнату мы снимаем за 400, а хозяйка уже намекает, что пора бы и 600 платить...
- Получается, у вас с братом иного выхода нет, как становится известными и титулованными... Как думаешь, шансы есть?
- Ну, мне кажется, я стану. Я стремлюсь к этому...
- У тебя в классе есть такие, кого родители из-под палки заставляют, а у них душа к этому не лежит?
- Я думаю, они зря сюда пришли. Такой труд огромный совершить без любви к этому делу - невозможно.
   Бабушку, Анну Николаевну Дылеву, мы застали за привычным для нее занятием: она штопала балетки. Разговорились. Оказалось, балетки эти стоят семьдесят рублей. Учитывая, что нужны еще футболки, трико, комбинезоны (которые уже недосягаемы по цене, приходится все латать и чинить). Для народного танца потребовались сапоги; хорошо, хозяйка дала. И на питание уходит больше полтыщи, в общем, тяжело. Есть только одна надежда: дочка с бывшим мужем разменяет квартиру и свою долю они продадут. Сумеречная надежда... Мише «протянуть» три года осталось. Тяжело было слушать Анну Николаевну (на мой взгляд, она и есть самая что ни на есть настоящая героиня русского балета). Но глаза ее светились совсем молодо, говорила она без всякого укора. И верилось, что все у них будет именно так, как они хотят.
   На прощание, уже на улице, я пожелал ребятам стать великими танцовщиками. Сережка сразу побежал к телеграфному столбу постучать. Что бы не сглазили.
   А я в этот момент понял, что не существует никакой загадки русского балета. Тем более, и с мужчинами, избравшими профессию танцовщика все ясно: просто они любят танец. Непостижимым остается только одно: душа русская. Но познать эту тайну - не по зубам никому, хотя, без нею невозможны были русские литература, музыка, кинематограф, и — несомненно — балет.


Рецензии
Человек может быть одаренным во всем, но лишь одно нам дается не природой, а воспитанием – способность принести в жертву людям свой эгоизм!

Олег Рыбаченко   11.09.2017 23:45     Заявить о нарушении