Звездный ветер

                                                

– Дочаааа? – мама поводила ладошкой перед моими глазами. –  Ты хоть слышишь, что я рассказываю?
– Да, мам, конечно, – и что они ответили? Скоро?
– Да ну тебя, – махнула рукой мама, – ты всегда была разиня. Опять не слушаешь, такая рассеянная. Скоро салфетку начнешь жевать вместо хлеба. Где ты вечно витаешь?
Мы пили чай на кухне. Мама аккуратно, как меня всегда учила в детстве, размешивала сахар в чашке беззвучно, почти не касаясь краёв. Дрожащие тени от листьев плясали на стенке, противоположной окну. Ветер раздувал тюль, даже кухонное полотенце колыхалось.  Стоял конец лета. На небо наплыла черная туча.
– Что тебе приготовить? – мама открыла дверцу холодильника и вытащила единственное, что там было – сплюснутую пачку майонеза. Она подозрительно посмотрела на меня, залезла в шкафчик и увидела пирамиду Доширака.
– Мам, нас на работе кормят, я там ем.
Мама поджала губы и, надев очки, стала в упор меня разглядывать. – Я же вижу, что ты похудела, материнское сердце не обманешь. И не надо мне заливать про фитнесс и йогу. Желудок?
– Ну иногда, – нехотя призналась я, – когда голодная потягивает немножко и тошнит. Бывает прихватывает. На прошлой неделе два раза  ночью не спала. Думала отравилась. Но-шпа помогает.
– К врачу ходила?
– Я собираюсь, честное слово. Очень страшно только глотать кишку.
– Срочно к доктору. Я звоню твоему отцу, он лучший врач, кого я знаю.
– Ну мам, зачем сразу ему? Я ведь его и не помню, боюсь, не узнаю даже.
– Вот и вспомнишь, – твердо сказала мама и пошла за телефоном.

“Ну ничего, ничего, – твердил высокий густобровый старик, крепкий еще и подтянутый, с курчавой седой бородой. Волосы  прилипли к потному лбу. Он почесал крупный мясистый нос с черными точками и задумался – Это ничего. Травяной чаек, гулять побольше, нервничать поменьше. Не ешь острого и жареного, лучше молочка.” Он стал возиться с пуговицей на зеленой медицинской куртке с желтенькой биркой на кармане. Пуговица не желала застегиваться, он крутил её плохо сгибающимися пальцами. Куртка была надета на что-то странное, типа пурпурного шелкового халата, по-стариковски, замусоленного, с жирными пятнами и бурыми подтеками, так же, это  походило на  рясу, или даже мантию опустившегося владыки, потому что из-под рукавов медицинской куртки торчали обшлага, шитые золотом, но заношенные так, что нитки свисали. Заметив мой взгляд,  отец взял маленькие медицинские ножнички и стал аккуратно подстригать манжеты.
– Это ничего, ничего, главное вовремя подстригать. То же самое он проделал и с другим рукавом. Нет времени, дочка, – он впервые обратился ко мне так, – я же бесплатно лечу, такие очереди, особенно последнее время, не помню когда и выходной брал. Да, – прибавил он неожиданно, – давно надо было сказать: у тебя есть две сестры и три брата.
От неожиданности я снова села на кушетку.
– Эстель! – крикнул отец.
В комнату вошла златокудрая красавица, её лучистые глаза сияли, солнце отражалось в светлых волосах и они светились. На девушке было светло-пепельное платье очень прямое и очень строгое, лишь отточенное внизу тонкой золотой каймой.
– Знакомься, это твоя сестра.
Лицо девушки расцвело, радость появилась в глазах, передаваясь и мне. Девушка первой протянула узкую руку
– Здравствуй, – сказала она.
Рукопожатие было неожиданно крепким.
– А вот и твои братья, – папа, приобняв меня, подвел к окну, которое выходило на широкое поле. По полю шли трое прекрасных юношей и оживленно беседовали.
– Философия, – сказал папа, – нет смысла кричать им, все равно не услышат. Эстель, принеси-ка нам чаю! Или кофе? Нет, чаю и с вареньем. Ну дочка, расскажи как ты? Что делаешь?
Я принялась рассказывать о том, где училась, где работаю, какой новый проект мы готовим. Эстель принесла чай на серебряном подносе, чашки были тончайшего фарфора. Я залюбовалась: “Ой, царская посуда!” “Ну а как еще?” – усмехнулся отец. Он разлил нам чай, земляничное варенье было необычайно ароматным. Я продолжала: “Была замужем, голливудский брак – 3 года. Развелись. Детей нет. Живу сейчас одна, ну есть конечно бойфренд, в Венецию с ним ездили недавно.”
– Нет-нет, я не об этом. Этому тебя мать научила, а что ты умеешь?
– Я архитектор.
– Да нет же, – махнул рукой отец, – а ты летать, например, можешь?
Я рассмеялась шутке:
– Конечно могу, я часто во сне летаю.
– Не во сне, дочка, а наяву.
Я поперхнулась чаем, посмотрела на папу, затем на Эстель, их лица были серьезными.


Я летела в межгалактическом пространстве.
То, что это была я, вызывало сомнения,
по крайней мере, я была не в привычном теле.
И хорошо,  а то видок бы был еще тот.
Не чувствовался холод, не волновал кислород,
и я не боялась погибнуть. Где-то мерцал Орион,
значит созвездие Кита оставалось позади.
Но было ли это пространством?
Тут не работали геометрические соотношения углов, сторон, диаметров, линий;
а так же на всю эту хрень, евклидову и не евклидову, можно было забить.
Положа руку на сердце, если б оно, конечно было, все выглядело скучно.
Как множество лампочек на электрическом щитке, если бы не моя фантазия.
И, расстояние в миллион световых лет стало равным одному шагу.
Время, когда рождались и гасли звезды, было равноценно мгновению
падения яблока на землю, звездной ночью в августе.
Собственно, и времени не было. Все привычные понятия исчезли.
Остались лишь эмоции, желания, страхи, надежды – всё то,
что казалось всегда эфемерным, не надежным и зыбким.
Но  именно чувства были артефактом  другого и нового измерения.
Я испытала наплыв сильной, просто неземной, простите за каламбур, тоски, когда едва не угодила в черную дыру, которая к счастью была стационарной. С большим трудом удалось маневрировать и обогнуть опасность.
Внезапная пульсация сверхновой испугала так,
что захотелось вскрикнуть, показалось,
неведомый дальнобойщик включил фары
на темном шоссе под названием Млечный путь.
Тускло и жалобно мерцал белый карлик, будто скулил, угасая навечно.
Сияла межзвездная пыль, как во время заката, на проселочной дороге,
которую обдувало звездным ветром.
 “Ух ты! Новый год!” – охнула б я, если б могла,
когда передо мной заиграл, переливаясь огнями 
разноцветный сгусток Большого Маггеланового Облака.
Ну а потом потянуло к земле.

Когда я оказалась в верхних слоях атмосферы, мне стало странно, что я не вижу нашей планеты, сплошные клубы пара снизу и по бокам. Может так и должно быть? Один лишь дым или туман, не знаю. Вдали показался какое-то уплотнение, нечто похожее на клубящуюся тучу, и оно надвигалось. Я смотрела зачарованно. Вскоре эти клубы приобрели человеческие очертания – всадники показались в тумане. Их было шестеро. Первым скакал высокий худой старик с седой бородой, его пурпурная мантия развевалась сзади. За ним златокудрая девушка в пепельном платье, и её волосы светились. Следом неслась рыжеволосая, и замыкали отряд трое прекрасных юношей. Старик махнул мне рукой, указывая перстом моё место, и я встала меж ним и златовлаской. Ма, ты хоть слышишь что я говорю?
–  Конечно слышу. Ну и что он тебе сказал? Они до шести сегодня, между прочим, ведь пятница. Не веришь, позвони. У меня уже было такое, так и пропали деньги.
– Я говорю, что мы скакали по небу в облачных клубах, за нами следом  вихри и грозы, молнии сверкали.
– Да брось, не может быть такого. Они тебе деньги точно вернут. На карту придут, не волнуйся, правда может не сразу. Но ты на всякий случай подстрахуйся, позвони туда или напиши.
– Мы мчались в тумане, впереди развивалась пурпурная мантия старика, дул ветер, златовласая девушка что-то кричала рыжей, показывала вперед рукой, старик не останавливался, не сбавлял скорости, мы скакали по небу, сзади смеялись братья, их смех был страшен.
– Не бойся. Но это лохотрон, никогда с ними не связывайся больше, и товарный чек, конечно,  ты  не взяла, разиня.
– Понимаешь, земли не было?! Земли больше не было, сплошной туман или дым, не знаю, ничего больше не - бы - ло, только всадники на небе в грозной черной туче. А кругом сверкали молнии. Потом эта туча пролилась вниз, на землю или куда там, что осталось.
– Вернут они деньги.
– Я ухожу.
– Куда?
– К Васе.
– Опять шуры-муры.
– Он хоть слушает меня.
– Когда придешь?
– Вечером.
– Зонт не забудь. Смотри какая туча. Ветер поднялся.


Рецензии