Глава 4.58. Неугомонность
Собрались все в доме Ричарда в Сан-Франциско. Дианочка — неугомонная душа! Если Володя терпеливый и уже не подгоняет, то Диана, не понимая, что происходит сейчас в их стране, пытается достучаться до меня, уговаривая написать о трёх поколениях, с которыми я всё же смогла прикоснуться с рождения. Вероятно, мне повезло больше, чем другим, по этой причине и не хочется обнажать всё то уродство нашей действительности.
Эдик,видя, что я убегаю от ответов хозяйки, сел за рояль, наигрывает спасительные мелодии, зная, что за инструмент я всё же не сяду.
—Даже Эдик понимает, Диана, что сложно ответить на твои вопросы.
—Вы удивительный с ним дуэт. Через музыку успокаиваете друг друга.
—Нет, Диана! Всё с Викой сложнее для других, как и для меня.
—Согласен. Если хочется иногда помочь ей освободиться от ненужных мыслей.
—Николай, от тех мыслей, которые я терпеливо, как издатель, жду от неё?
—Володя, но я через героев заявила о себе!
—Это ты вспомнила своего первого редактора?
—Да!
—Ты заявляешь о себе в концертном зале, а для читателей ещё ничего не сказала.
—Зато, она нам всё уже сказала. Да, Саша?!
Миша с Тиночкой с интересом посмотрели на своего сынулю и нашего. Игорь не удержался. Молодец!
—Тиночка, не удивляйся! Я сегодня на его вопрос, почему в мире столько русофобии, ответила шуткой, что люди в основной массе шизофреники. Но это не мои слова. Эдик смеётся, зная, чьи это выводы. На подобный вопрос, который мне задали сегодня дети, я получила когда-то ответ от настоящего специалиста. Папа Эдуарда Петровича нам однажды сказал об этом, как доктор медицинских наук. И я запомнила споры в кабинете моего прадеда. Не смотри на меня с удивлением, Анастасия Ильинична! Нет в этом ничего особенного, когда живёшь среди думающих бескомпромиссных взрослых, то на чудовищной контрастности за пределами семьи, ребёнок рано начинает правильно всё понимать, запоминая ваши мысли с раннего возраста.
Музыка Эдика льётся, как спасительный дождь, смывая напряжение. Но она не может смыть суть. «Неугомонность» Дианы — это не просто любопытство. Это голос мира, который хочет всё объяснить, всё назвать, всё выставить напоказ. Голос, который не понимает, что некоторые вещи нельзя объяснить, не совершив над ними насилия.
Писать о трёх поколениях? Но как писать о свете, не упомянув тьму, которая его оттеняет? А тронуться этой тьмой — значит пачкать руки. Значит давать имя и форму тому уродству, которое лучше всего игнорировать, потому что любое внимание для него — пища. Моё «везение» — это не просто счастливые обстоятельства. Это крепость, возведённую из любви, ума и чести. И описывать крепость, детально живописуя осадные машины варваров у её стен, — значит почти предавать её.
Эдик играет. Он играет, потому что слова бессильны. Потому что на вопрос Володи «почему ты молчишь для читателей?» ответ уже прозвучал: «Я заявляю о себе в концертном зале». Музыка — это и есть мой главный текст. Он честнее, чище, прямее любых слов. В нём нет места «ненужным мыслям», от которых Николай хочет меня освободить. В музыке все мысли — нужные, потому что они проходят через фильтр сердца и слуха, а не через сито рациональных доводов.
А эти «доводы»… Русофобия как массовая шизофрения. Это не моя шутка. Это диагноз, поставленный умным, трезвым человеком, отцом Эдика. И это не оскорбление. Это констатация раздвоения реальности. Когда целые народы начинают ненавидеть выдуманный образ, подменяя им живую страну с её историей, болью, культурой, — это и есть форма коллективного безумия. И я запомнила этот диагноз не потому, что была вундеркиндом, а потому, что с детства жила среди взрослых, которые не боялись называть вещи своими именами. Они спорили в кабинете прадеда не для красного словца, а потому что искали истину. И эта привычка — видеть мир без розовых очков, через призму «чудовищной контрастности» между нашей семьёй и внешним миром — и сделала меня такой, какая я есть.
Вот почему я «неугомонна» в ином смысле, чем Диана. Моя неугомонность — не в поиске ответов на её вопросы, а в бесконечном внутреннем движении, в попытке удержать равновесие между светом, в котором я родилась, и тьмой, которую я вижу вокруг. Я не могу «обнажить уродство», потому что это значило бы на секунду стать его частью. Но я могу играть. Петь. И в каждой ноте, в каждом звуке будет зашифрован и тот свет, и моё знание о тьме, и та самая тихая, непреклонная уверенность, которую ребёнок перенял у «думающих бескомпромиссных взрослых»: что мир, возможно, сошёл с ума, но наша крепость — нет. И пока в ней звучит музыка, она неприступна.