Хлебная страна

                                        
                                                I 

Редактор мерил  шагами скрипучий паркет кабинета туда-сюда, туда-сюда, давая ЦУ перед командировкой. Когда же дымовая завеса от его трубки превысила все нормы КЗОТа, вселяя надежду, что может  пожарная сигнализация освободит меня, редактор  истощил красноречие:
– Расспрашивайте людей на местах, устанавливайте связь с массами, больше прямой речи и сведений с мест событий – этого требует нынешняя политическая обстановка. Поменьше политической трескотни, поменьше интеллигенстких рассуждений, поближе к жизни. Держите руку на пульсе времени, – сказал он на прощание, пожимая мою, – Не забудьте  про паёк и командировочные, и кстати, склад до шести.
После прокуренных работниками пера, кабинетов редакции было так хорошо оказаться на улице, где уже начинал формироваться вечер: раскаленная от напряженной дневной смены, махина солнца прошлась своим горячим валом по крышам жилых домов и учреждений; ветер, взявшись за работу коммунальщиков, гнал по мостовой всякий ненужный мусор и пытался содрать со столба кустарное обьявленнице; а в шум машин, звон трамваев и гомон масс врезались аполитичные птичьи трели. На стоянке меня ждал новый Форд, шофер Витька открыл дверцу:
– Фарт тебе, сестренка, вышел – радовался он, – Во зажили!  А какая кожа на сидении, а пружины, а глянь, какой фиделькрант?
– Это буржуазные ценности и уж не поддался ли ты чуждому веянию?
– Трудовой процесс выполнять легче  на хорошем автомобиле, факт!
Обсуждая Форд отечественного производства, что поступил недавно в редакцию, мы добрались до Чистых прудов. Витька знал все закоулки, и наш автомобиль быстро завернул в Подсосенский, где тотчас распугал всех кошек во дворе двухэтажного дома. “Вона та правая дверь и есть склад."– сказал Витька и посигналил на прощание. Я позвонила. Через минуту на пороге появилась тетка в фуфайке, замотанная в деревенский платок:
– По какому вопросу? – буркнула она.
– У меня разнарядка –  я протянула бумажку.
– Экие несознательные, товарищи, спохватились, в нашем учреждении почти не осталось в настоящий момент продукции, а госкредитов отпускают в малом количестве, – заворчала тетка, но тем не менее повела меня вверх по грязной лестнице, от полированных перил которой, остались только крючки. На стенах второго этажа среди приказов и постановлений красовался плакат “Фруктовые воды несут углеводы”. Мы подошли к двери  табличкой “Приемная”.
– Маняша, тут опять за продовольствием, думают у нас бездонная бочка – сказала тетка секретарше, сидевшей под большим фикусом. На секретарше с цветом лица, что сливалось с грязно-серыми стенами, было серое же в полоску платье, а бесцветные волосы заколоты в жидкий пучок на затылке:
– Прислали так прислали, Анна Ильинична, – строго сказала секретарша, –  и не болтайте лишнего, смотрите на чье колесо льете воду.
Она взяла мою бумажку, прочла, деловито встала, одернув свой мышиный  наряд и постучалась в дверь кабинета:
– К вам товарищ.
Я вошла. Первое, что  бросилось в глаза был портрет Ильича, который щурился из-под кепи на засаленных обоях. Потом я поразилась, какой же маленький кабинет у заведующей (вот она ленинская скромность), но, присмотревшись, поняла, что это огромное количество папок на стеллажах и просто на сложенных на полу, производит такое впечатление. За рабочим столом, который теперь занимал почти все свободное пространство, притулилась пожилая женщина в круглых очках. Седые волосы были убраны под гребенку, плечи покрывал вязаный  платок. Женщина что-то писала, она подняла голову, выпучив умные и грустные глаза и устало улыбнулась:
– Да да, в таком печальном положении мы пребываем. Боролись за свободу, равенство, братство, а сами, как видите, сидим в этой крысиной норе, даже жалованье получаем по четвертому разряду и без сверх урочных.
Я разглядывала стол начальницы: лампа с зеленым абажуром, телефон; на краю недопитый и видать остывший, жиденький чаек в стакане; стопка бумаг с резолюциями, на которых торчали уголки с фиолетовыми надписями “не возражаю”, “поставить на вид”; стеклянная чернильница; а возле густо исписанного  перекидного календаря, стояла фотография молодой красивой женщины с короткими кудрями, приклеенная прямо на лицевую сторону какого-то удостоверения.
– Это Инесса, – сухо сказала зав складом, заметив мой интерес, –  так вы по какому вопросу?
– Командировку на Волгу, – я присела на краешек табурета.
– Понятно. Учтите, отдаю последнее, закончилась всесоюзная житница. А что они хотели? – доверительно продолжила моя собеседница – от этого нацмена добра не жди, я так всегда говорила на пленумах, и Володе лично. Он прозрел перед третьим ударом. А меня обвинили, будто я довела мужа своей  подозрительностью. ЭТОТ тогда сказал мне: “Будешь много болтать, мы Вдовой объявим Елену Стасову, партия все может”. И что вы думаете, Ленка не согласилась бы? Да она за партию родную мать продаст.
Заведующая поежилась, как от холода и закуталась в свой платок.
– Я понимаю, что наше время прошло, вы теперь другие, знаю, смеётесь над нами, над нашими ошибками. Ленина, грибом называете, анекдоты придумываете про нас с Володей, вот, – она открыла ящик стола и достала толстую красную папку с кудрявым ангелом на обложке в центре красной звезды. Я прочла надпись:  “Рассказы о Ленине. Том 1729”. “Воистину великое ленинское наследие, Ленин всегда живой: вот его портрет с чебурашкой, вот список городов, по всему миру, где он стал крёстным отцом; а вот история  жизни Владимира Ленина Монтесинос Торрес, коррупционера, между прочим, из Перу” – она бережно перекладывала листы в папке – “А вот фотографии, где маоисты покупают значки с Лениным, только почему-то лысого предпочитают – вздохнула заведующая, – октябрятские звездочки не берут. Но больше всего, конечно, песен про Володю. Последним у меня Егора Летова сочинение, вы, часом, ничего новенького не знаете?” – она с надеждой взглянула на меня –  хоть рэпчик какой деклассированный?
– Нееет.
Начальница поджала губы. Затем, встав из за стола и с трудом протиснувшись меж стеной и моими коленками, открыла дверь кабинета:
– Мария Ильинична, я сама проведу товарища. – И мы пошли по коридору.
– А что с Зиновьевым и Каменевым сделали эти мерзавцы? Вы знаете, что я на пятнадцатом съезде поддержала доклад Каменева. И кто за нами пошел? Пятеро из шестисот, Лёва уже тогда голоса не имел. Остальные в ладоши хлопали да глотки подхалимские драли, когда ЭТОТ восходил. Думали, он их отблагодарит –  бормоча себе под нос, заведующая возилась с замком. Наконец, дверь открылась. Тусклая электрическая лампочка осветила помещение, по стенам которого располагались пустые стеллажи. Запыленный плакат “Свобода Равенство Братство” чуть оживлял казенную бесприютность.
Здесь было холодно. Вынув из кармана красный платок, который носят работницы-передовички,  заведующая повязала им голову, затем  пошла вглубь склада, куда с трудом доходил свет и открыла завертку на голубом ларе, прибитом к стенке. Дверцы, украшенные деревянной резьбой, распахнулись, обдав нас кисловатым запахом гнили. Зав складом взяла палку с загнутым, как у хоккейной клюшки, концом и стала выгребать содержимое. Выкатилось несколько картофелин. “Подставляйте тару!” Я быстро открыла рюкзак. “Вот и все – сказала она через минуту, еще раз пошерудив в ларе. – Взвесим.” Я поставила рюкзак  с картошкой на весы и заведующая, пошевелив  губами и подвигав туда-сюда гири, произнесла – “Четыре килограмма триста девяносто граммов.” Помусолив химический карандаш, она заполнила накладную и протянула мне бумажку: “Распишитесь.” Я расписалась в том месте, куда ткнул её короткий, грязный от картошки, палец.
– Спасибо. Мне хватит надолго, я мало ем.
– Да кто ж теперь много ест, батенька? Разве что члены политбюро. А на Волге, я слышала, некоторые несознательные гражданки даже своих детишек поедают. – Вы пишите обо всем по-ленински честно, разговаривайте с трудящимся коллективным крестьянством, но не забывайте о классовой борьбе.  Будьте всегда на чеку, не давайте чуждому элементу запутать вас – наставляла она меня.
Потом села на скрипучую табуретку возле окна, облокотилась на грубо сколоченный стол, по бабьи подперев голову руками, и затянула песню. Какое-то время, покуда я шла по коридору и даже выйдя на улицу, в порывах ветра эти жалобные звуки настигали меня – тонким протяжным голосом выводила она свою песню, так сильно перевирая мотив, что Варшавянка больше смахивала на Лучинушку.
                        
                                                II

Это был краеведческий музей небольшого волжского города. Музей, как музей, даже касса была закрыта на 15 минут, и возле неё даже скопилась очередь из трех человек. Стоящий впереди парень в очень узких джинсах и желтых кроссовках не умолкая я болтал по телефону. Наконец появилась кассирша и подозрительно осмотрев пресс-карту, оторвала бесплатный билет. Меня здесь интересовала лишь выставка про коллективизацию и голодомор, сбор материалов на эту тему и был целью моей командировки.  Конечно, я спешила, так что, пробежав  мимо стендов с книгами и дипломами; миновав народные костюмы; обогнув плазму с фильмом о местных(!) казаках; и даже, не искусившись выставкой “Русский кот”, я оказалась в зале №11, где царил тревожный полумрак. Над входом висело красное полотнище с портретами Ленина и Маркса, точно подсвеченное снизу. Я увидела баннер газеты   “Правда” от 7.11.1929 с цитатой Сталина, о том, что за 3 года Россия должна стать  “одной из самых хлебных, если не самой хлебной страной в мире”. Другую часть стены занимали фотографии. Внимательно рассматривая увеличенные снимки, я удивлялась, как менялись с годами лица крестьян. Начиналась ретроспектива 1926 годом – “Первые колхозники села Лохово”. Группа людей обедала на траве. Перед ними были хлеб, лук и газета “Правда”;  сзади лес, пашня, да несколько лошадей на пашне. Сидящие только что смеялись, я думаю отчасти, чтобы побороть стеснение перед фотографом, но возможно, и от радости новой жизни. К тому же была весна. С лиц еще не сошли улыбки, красивый мужик в центре композиции, выстроенной неизвестным фотографом  почти безупречно, одной рукой держал папироску, а другой обнял бабу в белом платке, под дружный хохот бригады, который прервал щелчок затвора. Эти колхозники были еще не пуганы, они выглядели беспечными и наивными. Дальше  веселье исчезало, взгляды на снимках суровели; лица сельхозработников, что стояли рядом с тракторами и новыми сеялками уже ничего не выражали; а потом и вообще, на фотографии, где парень в рубахе с закатанными рукавами держал за веревку быка, а пара босых мужиков выглядывали сзади, было написано лишь “Племенной бык колхоза “Активист” – люди к тому времени уже не имели значения. Последний проблеск “человечинки” я увидела в глазах седоватого мужика с длинной бородой, очень похожего на моего деда, которого я знаю только по фотографиям. Сверху, на затертой мелом, очевидно школьной доске (интересно, сколько имен там до него было?) нечто похожее на хэштег  #73кулак Милов Василий Никанорович. Завершал фоторяд групповой портрет головорезов, ей-богу, с лютыми глазами, что у мужчин, то и у женщин. Они честно и прямо смотрели в объектив и уже никакого намека на улыбку или смущение не было в этих лицах. На этикетке значилось: “Члены правления колхоза “3-й решающий год пятилетки”. Большая надпись на противоположной стене гласила: “В губернии за 3 года было раскулачено 358 246 крестьянских хозяйств.” В центре зала, рядом с витриной, где были разложены партбилеты, письма, постановления, наган и  плетка, стоял тачскрин. Я дотронулась до него и появилась выцветшая фотография усатого мужика в кожанке, героя гражданской войны Морозова Леонида, активного борца с кулачеством (я записала это имя в айфон), репрессированного в 30х.
"А здесь у нас мультимедийная инсталляция, интерактивная" – шопотом сказала смотрительница, открывая дверь в следующий зал. Я вошла. Было темно.
На стене висел большой, метров семи в длину,  экран, и правда, как в музее современного искусства. На проекции безлюдная деревенская улица – село Голышкино, апрель 1931 г. Было похоже на архивные хроники: вдоль дороги крестьянские избы – не бедные, высокие дома, крытые дранкой; почти все с большими воротами и калитками поменьше, некоторые двери распахнуты, а окна заколочены, плетни кое-где сломаны, вывернуты жердины, доски вразнобой приставлены к стенам домов, несколько кольев валялись на дороге, вдали торчали купола без крестов. Очень грязная дорога, пробитая колеёй, посредине непролазная, огромная лужа, которая, как водится, не высыхает даже летом, и там что-то шевелилось. Камера наехала как раз на эту лужу, и я заметила, что дорога в этом месте все же  вымощена. Когда трансфокатор еще раз приблизил изображение, я увидела: дорога выложена младенцами. Они лежали в грязи, лишь лица и пухлые животы виднелись на поверхности, даже в немом кино было понятно, что кто-то молчал, кто-то гулил, кто-то плакал, протягивая вперед маленькие тонкие ручки. Вдали появилось черное пятно, которое стало расти, и в нем вскоре можно было различить силуэт грузовика.  Он вывернул из-за угла, направляя свой прямоугольный капот, с залепленными грязью большими фарами, прямо на младенцев. “Прячьтесь!” – неожиданно для себя закричала я изо всех сил. Однако, младенцы знали, что делать. Они, закрыв глаза и рты, словно по команде, дружно опустились на дно. Было заметно, как ровнехонько эти маленькие тела улеглись на дорогу, выставляя свои животы, умостив её так гладко, что никто не выделялся и груз машины не причинил им никакого вреда. Я разглядела пыльный грузовик, украшенный транспарантом “Даешь хлеб Родине! Колхоз “Активист”. Деревянный кузов  был набит мешками, сверху стояли двое парней (на одном были необычайно широкие галифе) и радостно махали  руками неведомому хроникеру.  Автомобиль промчался и младенцы стали  выныривать, жадно хватая воздух. Тут на одного из них, что был положен с самого краю, с непропорционально высоким лбом и длинными, слипшимися в грязи  волосами, так что непонятно, мальчиком был младенец или девочкой, который, глядя на меня, начал смеяться уже беззубым ртом, обнажая припухшие десны, и даже что-то вроде ямочки появилась на впалой, грязной щеке, накатила волна от проехавшей машины и он, закашлявшись, навсегда скрылся на дне лужи, лишь несколько пузырей появилось в том месте, когда мутная поверхность воды унялась.

                                                 III

К вечеру я добралась до деревни Полицы, Лютовского сельсовета, бывшей Лоховской волости, где на хуторе жили мои бабушка с дедушкой. Электричества у них не было, точнее его им не проводили, и мы допоздна говорили “за жизнь” под керосиновой лампой:
– Вот ты грамотная, в городе живешь, командировки, вишь, тебе выправляють, можа и самоим Михайло Иванычем, едри-твою, за ручку  здоровкаешься. Так скажи, куды бедному хрестьянину податься? Я обшиваю тутошних жихарей, все в моих шубах ходють. Недавно даже галифе сшил, французское шво! У нас форсил один, Петька Питерский приехал, едри-твою, с заводу, я грит, двадцатипятитысячник  и тебе, такие штаны, как на мне, ни за что не сработать. Я подсмотрел и принес ему на другой день, такие, даже поширше небось, литру самогонки на спор выиграл.
Бабушка заворчала: “Зато и лежал потом три дня на печке, ни за водой, ни за дровами не допросишься. Ну дед и правда, всем упакает, никто не жалуется – обратилась она ко мне, – и мерки: рукав, талью, бедра – всех в деревне наизусть помнит. Хорошо шьет.”
– Чаво мне тама делать? Коровам хвосты крутить? – кипятился дед, – а Ленька Скобарь, он у нас, едри-твою мать, теперича главный, с финкой к горлу, – вступай мол, и все. Приходили надысь, чуть зингер не уперли, паскуды, хорошо, хоть батька евонный мне рукавицы заказал на Николу и деньги отдал вперед, это спасло, а то и куковал бы щас без машинки. Так Лёнька гармонь мою откулачил, она нониче в клубе.
– Какой Ленька? Герой войны Леонид Морозов?
– Герой, жопа с дырой – сердито сказала бабушка, грохнув на стол сковородку, – всю войну у Мани Поливанихи в подвале просидел, пасёстра евонная, гражданская, как теперичи говорят, жена. А ранение,  получил, когда за брагой полез в кадку (дед с бабкой рассмеялись).  Маня брагу поставила и видать закрыла плотно пробку, этот полез ночью и, как раз, кадку рвануло, ему обручем пальцы и срезало, вот тебе и ранение.
– Бог шельму метит, сволочь эту, ядять ево мухи – добавил дед, поглаживая мех недошитого треуха.
Мы сидели за большим рабочим столом, откуда сгребли лоскуты и овчины, а выкройки баба Нина засунула за картину “Аленушка”, что висела на стене.  Рядом портрет Сталина с трубкой. Умение деда Никандры  рисовать Сталина, именно с трубкой, передавалось в нашей семье из поколения в поколение. Под столом пёс Узнай догрызал свою кость. Похожую собаку с таким же именем (у них все собаки были Узнайками) в 41м застрелят фашисты, когда войдут в деревню. К тому времени мои дедушка с бабушкой все же вступят в колхоз, когда им предъявят ультиматум: или – или. Перед сном бабушка, вздыхая, перекрестилась: “Троица завтрева, а эти нехристи собраню учинили, всем надо итить.”
Утром мы решили сфотографироваться на память, так как через день я уезжала дальше. Дед расчесал бороду, вымыл шею, надел новые хромовые сапоги и двубортный пиджак. Бабушка нарядилась в шерстяную юбку, кофту, перелицованную дедом из гимнастерки и повязала цветной платок. Мы вышли на задний двор, где возле пустого хлева (корову продали осенью) росла березка – как никак Троица. Бабушка отломила несколько веток, взяла деда под руку, и мы замерли. (Такая фотография, будь она снята, я уверена, и до сих пор украшала бы стену моего дома, потом детей, внуков и правнуков, но этого не случилось, потому что, ни дедушку своего, ни бабушку, я никогда в жизни не видела.)

Кхххр-кыр-кыр-ррррхх – прокашлялся громкоговоритель на стене дома Палы Волкова, который находился сейчас в местах студеных и дальних, затем загудел, чихнул и сказал простуженным голосом: “Слесарь завода Красный Путиловец товарищ Рыжов Василий выступил с инициативой, в целях выполнения соц обязательств, продлить свой рабочий день на…” точное время осталось в тайне, ибо громкоговоритель, еще раз громко чихнув, умолк.
Волковы до конфискации имущества имели большую избу, длинную, переходящую в хлев, потолки её были низкими, а о притолоку в сенях бита не раз была хозяйская голова. Грустно смотрели в даль, в след хозяину два небольших окна. Теперь эта изба стала колхозным клубом. Бревенчатый простенок меж наличниками густо украсили березовыми ветками, а в центре букета торчало красное знамя. Рядом молчал громкоговоритель. Под крышей висел транспарант “Колхоз “Активист” приветствует вручение государственного акта на землепользование. Спасибо тов. Сталину!”
Два стола для президиума были вынесены во двор, а мужики, бабы, старики, нарядные по случаю Троицы, пугливо рассаживались на лавки, стоящие в ряд. Дед остался поговорить с мужиком, что хотел заказать кепку-восьмиклинку. А бабушка показала на не щуплого усача с краю стола, который был бы неприметным, если бы не кожанка с большими плечами на нем: "Вона какой кожан дед ему сшил, как барин теперича, форсиииит". Я подошла поближе, представилась. Он встал и протянул мне руку с двумя оторванными пальцами. Но тут его позвали. “Извиняйте, товарищ, срочное дело”, – сказал он и побежал в сени. Митинг начался.
– Дорогие товарищи колхозники и сознательные единоличные крестьяне! – начал речь уполномоченный из райземотдела. – Сегодня мы собрались для получения акта на землепользование! Сбылась вековая мечта трудового крестьянства – земля отныне принадлежит народу!”
Крестьяне нерешительно захлопали.
Дед Никандра все так же стоял поодаль, разговаривая уже с другим заказчиком, бабушка смешалась с толпой, а Узнайка весело шнырял меж ног собравшихся.
Потом дали слово герою гражданской войны Леониду Морозову, по его красному лицу мне стало ясно, что за дела у него были в избе:
– Товщщщщи колхозники, теперича наша страна вступает в эпоху, ын-дыр-дрын-  инды-стерели…
– Индустриализации, – договорил уполномоченный и все засмеялись.
– Требуется от хидры мирового имирализьма оборона, должно дать всем миром отпор ксплуататорам, нужно больше танок и антомобилей. Почему я, к примеру, такой израненный, исказненный? (он поднял  беспалую руку) Да потому что у нас не было еропланов, еб-твою-мать! – грохнул Ленька этой рукой по столу.
Краем глаза я увидела, как сплюнул дед Никандра и повернул к дому. Внезапно оживший громкоговоритель на стене прокашлялся и затянул сочным баритоном “Вниз по матушке, по Волге”.

Вечером я решила пройтись на  берег. Дорога шла мимо клуба, где продолжали гулять. Из интереса я заглянула туда и чуть не споткнулась о пьяного, что валялся в сенях. Внутри горела лампочка Ильича, плакат “Долой неграмотность” терялся в дыму, а затоптанные половицы,  на которых валялись бычки и семечки, ходили ходуном под ногами танцоров. Какой-то парнишка рвал меха дедовой гармони. В круг выскочил красивый мужик с чубом и в очень широких галифе, Петька Питерский, как я поняла, ухарски заломил на затылок кепку и запел:
Скобари живое мясо вы поедете домой
На родимой на сторонке завтра праздник годовой
У-у-у-ххх!
И пошел в присядку, взвизгнула гармонь, навстречу ему выплыла красавица с большими сиськами. “Видать надоело Поливанихе с Ленькой своим колошматиться” – сказал кто-то. “Не, – хохотнули в ответ, – у Лени таперичи токма на активисток стоит.” В кругу засмеялись, а Манька, не обращая внимания, развела концы цветастой шали, повела плечами, и громко запела, выпятив грудь, наступая прямо на Петьку:
Пела песню на горы
Шли по Питеру гулы
Ехал мальчик по Невы
Слыхал припевочка мои.
Ий-йе-х!
Она крутанулась, махнув подолом, сиськи студенисто заходили из стороны в сторону, бойко затопотала, склонилась перед галифястым, тут же выпрямилась, отходя, давая место другим, и звонкий дробот каблуков вторил ей по кругу. В эту минуту, опрокинув табуретку, из-за стола  резко встал Леня Скобарь, сплюнул самокрутку и, расталкивая всех, вышел в центр. Кинул об пол кожанку, хлопнул в ладоши, словно потирая их перед делом и звонко ударил себя по ляжкам:
Мы с товарищем вдвоем на горку подымалися
По нагану заряжали драться собиралися.
Ссссучары подлы! – он топнул ногой так, что стекла в избе задрожали.
Назревала драка. Как известно, ни один праздник в деревне без неё не обходится, но я не стала ждать развязки этой любовной драмы и вышла на улицу.

Близились сумерки и соловьи рассаживались по веткам, готовясь к концерту. Где-то за рекой уже первый артист начинал свою партию. Дорога вела мимо длинного, с почерневшими жердинами загона, там пустовала изба Дубителя.  Сам хозяин, сердитый мужик, которого не любили в Полицах, теперь был в Сибири, его с большим семейством выслали год назад. Дом так никто и не занял – боялись, потому, что дубителева баба, Настя Черная, была колдуньей и все несчастья – корова ли заболеет, обьевшись некоси или мужик сильно запьет, связывали с нею – “сделано”, так говорили в деревне. Я услыхала шаги и повернулась. Ленька Скобарь, с заметно распухшим глазом, догнал меня и сходу взял под руку, шутливо пропев: “Разрешите, фрау-мадам?” Пахнуло самогоном. Я выдернула руку. “Шутка, товарищ корреспондент, я не кадрить вас преследую. – сказал Ленька, показавшийся мне неожиданно трезвым – Скажите, отчего это ваши родственники такие несознательные? Парт ячейка всех  сагитировала в колхоз, тока  Кудрявцевым, хоть кол на голове теши. И ведь  не вышлешь – один портной в округе. Очень это портит отчетность, ведь поголовная коллективизация. Я уж не знаю с какими глазами и в райземотдел являться. Подсобите вы нам? Мы шли несколько минут в тишине. От распахнутого дубителева сарая потянуло навозом. 
– Колхозы скоро сделают Россию самой, что ни на есть, хлебной страной!
Ты ж читала товарища Сталина, раз приехадши из городу? Вот и проработай сваво деда, – он  перешел на “ты” – Все вступають, а эти бараны.
Стало скушно от этой пропаганды, я задумалась, и голос Леньки стал отдаляться:
"Артели, колхозы...не дурней паровоза...лес руб...щеп...перегибы...еб...сыт...хозы...мужика на трактор...смыч...куды пританцуем?"
Я смотрела вдаль. Воздух уже не колыхался, соловьи умолкли и даже собаки стеснялись лаем нарушить покой. Солнце осторожно  карабкалось вниз. Замерцали мягкие и таинственные сумерки. Длинная череда перистых облаков встала строем над лесом. Показалось, это людская колонна марширует за горизонт, туда, где нет налогов, голода и начальства. Вон Дубитель плетется и баба его сзади; над верхушкой березы Петька Питерский, ему дадут 10 лет, не без Ленькиного содействия, за колхозные колоски, которыми хотел накормить беременную Маню;  следом не сам ли Ленька Скобарь, в конце 30-х сгинувший в СевЛаге? вот его дочь Валя, погибшая в 41м, попав с детским домом под обстрел на Смоленщине и Петькин сын Коля, что пьяный рухнул со стройки в Усть Илиме, сбежав из деревни. В журналистских командировках я  видела  развал колхозов в 90-х: брошенные поля, разрушенные фермы, пьяных доярок, падеж скота и голодных собак, что бегали по деревням с копытами в зубах; своего приятеля Вовку, застрелившегося из ружья, сбежав прямо из-под капельницы наркологического отделения; соседа Витю, пьяный друг которого долго тянул на Вихре пустые водные лыжи, не замечая, что тот давно утонул; Надюшу, с внешностью топ-модели, её муж забил до смерти и нашли её тело под лавкой; Юрку, на мотоцикле вьехавшего в реку и не выехавшего обратно, на глазах жены и троих детей; Петерманиху, которая полюбила алкоголика и сама запила так, что замерзла однажды в сугробе – "Я не думал, что смерть унесла столь многих."
Троицын вечер стал кроток и тих, только все люди продолжали бузить. Внезапно я очнулась от видения  – это Ленька крепко схватил меня за руку.
“Последний раз говорю по-хорошему,  вы идете в новую жись?"  –  рявкнул он.                   


Рецензии