Колесница Зла

Мистика, детектив, триллер



      Посвящается Марине Диденко,
      другу и психотерапевту
      Спасибо за хороший совет
      

      Часть 1

      Он знал, что умирает.
      Иногда он переходил на другую сторону и видел, что его поток иссякает. И еще видел черную тень на багровом фоне, которая плыла невдалеке. Он не хотел оставлять ей это, но не знал, что делать. В такие моменты он остро осознавал свое одиночество, но уже ничего нельзя было изменить.
   – Буря, – думал он, – Буря! Ураган! Пусть он не сможет подойти!
   Черная тень улыбалась, тихо дрейфуя вокруг как стервятник.
   Она приближалась. Медленно, почти незаметно. Из нее иногда вырастали тонкие щупальца, которые извивались, множились, тянулись к нему и снова уползали внутрь. Пока они не могли достать. Пока. Но тень не торопилась. Ей некуда было спешить. Как стервятник она ждала, пока жертва затихнет, чтобы начать свой пир.
   Еще немного времени. Совсем немного…
   Скорчившись от боли он добрался до ворот и отпер заледенелую железную калитку. Стоял и смотрел на низкие тучи и звал ураган…
   И когда облачком взметнулась снежная крошка на улице, когда первые ледяные капли упали на лицо, он отдал свой последний приказ. Выложился весь без остатка, зная, что это уже конец.
   Судорожный кашель начал сотрясать все его тело. Он повернулся и пошел по тропе назад почти не видя дороги…
   Он погиб в этой битве, но война еще только началась...
   
   
   Глава 1. Отпечаток
   Двейн Рейни. 13 Февраля

   – Только этого не хватало! – сказал Рейни, когда в темное окно вдруг ударили первые капли дождя, – Среди зимы…
   – Да, – ответил Бек, – Чертовщина!
   Засунув руки в карманы они стояли у окна в коридоре и уныло смотрели на струи воды, побежавшие по стеклу. Оба в черных костюмах, подтянутые и спортивные, оба сорока с лишним лет, в остальном они разительно отличались: Карл Бек был высокий с белесыми волосами и бровями, а Двейн Рейни среднего роста, очень смуглый и темноволосый, черты лица выдавали его индийское происхождение.
   Это были те неловкие двадцать минут до конца работы, когда ни одно дело не имело смысла начинать, так как невозможно ничего за это время закончить. Потому они банально тянули время.
   – Можно конечно постфактум назвать его убийцей, – лениво продолжил Бек прерванный разговор.
   – Поскольку он им и был, – вставил Рейни.
   – Но, – с нажимом ответил Бек, – ведь кодексов и законов тогда еще не было, и судить его по этим законам нельзя. Просто сработал принцип эволюции. Выживает сильнейший. И не знаю, можно ли считать его плохим, поскольку концепций добра и зла тоже еще не было. И как ни крути, а все же мы дети Каина, а не Авеля.
   – Дети Каина? – улыбнулся Рейни, – Хорошее название для романа. Но даже если допустить, что Библия это единственное и к тому же верное описание происхождения жизни на Земле, даже тогда нет. Там был еще один сын…
   – Да? – удивился Бек – Не помню.
   – Мало кто помнит, – ответил Рейни, – Про него больше ничего не сказано. Просто был. Не состоял, не числился, не замечен. Словно и не было. Прошел в тени истории. Так что выживает не самый сильный, а самый незаметный, кто не попался на глаза врагу. И этой самой истории.
   – Не знаю… – пожал плечами Бек, – Думаю это более поздняя вставка. Кто-то из переписчиков не выдержал и сделал добавку. Людям хочется показывать на кого-то пальцем и говорить, что они плохие, а мы хорошие…
   – Кто знает… Может быть... – Рейни было лень спорить.
   – И легче обвинять, чем…
   Бек замолчал оглядываясь. Несколько сотрудников показались в коридоре и прошли мимо них на выход доставая зонты.
   – И к тому же это разрушает поэтичность твоего образа, – тихо добавил Рейни когда они прошли.
   Бек открыл рот, чтобы что-то возразить, но тут в коридоре показались еще люди. Последними шли темнокожая женщина в плаще и тощий длинный практикант в мятой серой футболке и джинсах, который ей что-то взволнованно шептал.
   – А, Рейни, ты тут! – сказала женщина заметив их и останавливаясь.
   – Привет, Дебора, – ответил тот.
   – Флетчер, – сказала она, – Я предпочитаю так…
   – Извини, Флетчер, – ответил он испытывая неловкость.
   – Ничего. А мы к тебе. У тебя есть минутка?
   – Да, есть. Что случилось?
   – Тут может быть кое-что интересное из твоего старого случая…
   Она подтолкнула практиканта вперед, из-за его спины поймала взгляд Рейни и чуть закатила глаза кверху, показывая, что «он меня достал, прими его на себя».
   – О'кей, – ответил Рейни без энтузиазма, – Трешер?
   – Стивен, – ответил тот.
   – Хорошо, Стивен. Рассказывай.
   – Э… Тут та-такая история… – начал он заикаясь от волнения и переводя взгляд с одного на другого.
   В рамках рутинной оцифровки старых дел время от времени в отделе появлялись интерны. Им поручались сканирование фотографий и анализ разных пятен среди вещественных доказательств. Как правило это была мучительная рутина, на которую отправляли студентов, как только у департамента появлялись для этого деньги. И каждый новичок проходил через это чувство «Ага! Вот оно!» когда они пропускали образцы через базу данных. И каждый мечтал решить ограбление века или найти серийного убийцу. Это была уже традиция.
   – Когда ты говоришь это было? – спросил Рейни после неясных и путанных объяснений, – Какой случай?
   – Д-д-двадцать шесть лет назад!
   – А при чем здесь я?
   – Так т-т-те отпечатки пальцев, они тоже нечитаемые, но я провел анализ ДНК, и все совпало!
   – C чем?
   – Профессор Хорсшу! Тот с... с…
   – Случай. Помню, – заметил Рейни, – Отпечатки пальцев профессора?
   – Да! – восторженно отозвался Стивен и сразу сник, – Нет, не п-профессора! И пальцы нечитаемые, то есть смазанные. Но ДНК совпадает! – добавил он шепотом.
   – Совпадает с чем? Повтори еще раз, только по порядку.
   Но по порядку Стивен не умел. Он повторял, путался, извинялся, заикался и снова повторял, но в конце концов Рейни увидел некую систему. Он подытожил медленно и делая паузы и сверяясь с реакцией Стивена:
   – Ты хочешь сказать, что ты разбирал вещественные доказательства из случая, который произошел двадцать шесть лет назад, и нашел… что был какой-то человек, посторонний, который сначала «наследил» в старом деле, а потом в деле профессора?
   – Да! – с облегчением воскликнул практикант.
   – И ты его не идентифицировал.
   – Нет. В базе данных ничего больше нет, – Стивен сокрушенно замотал головой, но сразу оживился и зашептал, – И я думаю, а вдруг это се-се-серийный убийца, который охотится за се-се-серийными убийцами? Как Декстер!
   – Там тоже была серия? Несколько убийств?
   – Да! Я же о том и говорю! – воскликнул Стивен, хотя Рейни четко помнил, что об этом прозвучало впервые, – Ну не большая серия, но д-д-два! Из тех, что известно. И если это как Д-декстер…
   – Подожди. Кто жертвы? Тоже студентки? Девушки?
   – Нет. Два молодых человека.
   – Задушены?
   – Зарезаны.
   – А убийца? Убийцу нашли?
   – Да! Его п-поймали, но это не его ДНК!
   – Предполагаемый убийца или было доказано?
   – А? – Вопрос поставил Стивена в тупик.
   – Что решил суд? Если был, – спросил Рейни.
   – А… Ка-ка-ка-ажется не было…
   – Пошел на сделку?
   – Нет… Э… Он сбежал…
   – Кто?
   – Убийца.
   – Так доказано или нет, что он убийца?
   Стивен застыл с открытым ртом, и Рейни сжалился:
   – В таком случае не убийца, а подозреваемый. Не торопись давать название.
   – По-почему?
   – Потому что ты настраиваешься на гипотезу. Назвать это внедрить в сознание установку. Назвал убийцей, и ты уже почти уверен, что это правда. А это может быть и не так. Тем более назвать кого-то Декстером это предположить к тому же определенный сценарий и назначить кому-то эту роль. А это может быть просто случайный прохожий. А может быть и нет, но человек играет другую роль. Однако дав имя, ты внедряешь установку и она тебя гипнотизирует.
   – Что? Гип… гип…? – с трудом выговорил Стивен.
   – Да. Ты неосознанно ищешь подтверждения своей идее и обязательно находишь; наше подсознание так устроено. Оно фильтрует информацию в соответствии с нашими идеями. Даже если это заблуждения.
   – Э… – промямлил практикант.
   – Ты замечаешь факты в поддержку своей гипотезе и неосознанно игнорируешь все остальные. Потому сознание надо держать максимально чистым от установок. И иметь две-три рабочие гипотезы, – закончил он слегка нравоучительным тоном.
   – Но сходство с… с…
   – С кино или между собой? – спросил Бек.
   Практикант замялся и издал какой-то странный звук. Рейни кивнул и добавил:
   – Вот именно. Можно найти много разных объяснений от простых до самых сложных.
   – А ка-какие могут быть с-с-сложные объяснения? – спросил Стивен полушепотом. Простые явно его не интересовали.
   Рейни посмотрел в его воспаленные затуманенные глаза с усилием стараясь остаться серьезным. Это было непросто: торчащий на макушке клок волос делал студента похожим на ушастого миньона, причем уши его сияли красными огнями, подсвеченные лампой сзади.
   – Например, – он понизил голос до таинственного шепота, – Помнишь в одном из фильмов была инопланетная жизненная форма, которая вселялась в людей и они выполняли разные странные действия? – Он пошевелил пальцами, словно это были паучьи лапы.
   – Да! – испугался Стивен и сразу добавил настороженно ощущая подвох, – но и-и-инопланетная форма не может оставлять человеческие ДНК!
   – Правильно! – сказал Рейни обращаясь к Беку, – Он умеет логически мыслить! – и снова повернулся к практиканту, – Человеческие ДНК оставили люди в черном, которые охотились за этой жизненной формой. Они же не оставляют отпечатков пальцев. Но устранять ДНК еще не научились.
   – Смотри, – добавил Бек ухмыляясь, – могут прийти и стереть твою память.
   Они подождали, пока информация уляжется в сознании лаборанта. Она не улеглась. Стивену было уже около двадцати пяти, но при всем своем почти двухметровом росте выглядел он лет на десять моложе. Судя по всему эмоциональный возраст у него был вообще пятилетнего ребенка.
   Из-за спины практиканта Флетчер сделала Рейни круглые глаза и покрутила пальцем у виска. Такой же взгляд достался и Беку, на что тот победно улыбнулся, а Рейни раскаялся:
   – Однако понимаешь, Стивен, опыт подсказывает, что лучше искать простые объяснения, они как правило самые вероятные. Не могла ли например произойти просто ошибка?
   – Нет, – воскликнул практикант, сам вдруг внезапно и мучительно сомневаясь, – я проверил!
   – А ты не перепутал образцы?
   – Нет! – еще более испуганно промямлил тот, – второй случай, ваш, который профессор, он же уже был оцифрован. Мне выпал ответ из базы данных.
   – Хорошо, – сказал Рейни, – дело у тебя или ты сдал его в архив?
   – Еще у меня, но я все оцифровал! Могу показать! – воскликнул Стивен.
   Он огляделся отыскивая глазами какой-нибудь компьютер. Но в длинном коридоре были видны только покрытые холстом перегородки кубиков отдельных сотрудников. Рейни махнул ему рукой приглашая в свой, последний у выхода, сел за компьютер, ввел логин и пароль и пропустил практиканта к столу. Тот счастливо припал к клавиатуре, и теперь уже его пальцы бегали как паучьи лапы. Скорость была фантастической. Рейни и Бек многозначительно переглянулись.
   – Гик! – наметил Рейни одними губами.
   – Вот, – Стивен открыл нужные страницы.
   – Отлично! Спасибо. Я посмотрю, – сказал Рейни и добавил, – А может… Ты принеси мне сами материалы, если говоришь они еще у тебя. Мне так привычнее…
   Стивен кивнул сияя и убежал вприпрыжку, размахивая руками как мальчик.
   – Это он слишком молод или я уже слишком стар? – спросил Рейни, чуть печально провожая его взглядом и ни к кому конкретно не обращаясь.
   – Не издевайтесь над ребенком! – сказала Флетчер твердо.
   – И в мыслях не было! – весело поднял ладони Бек.
   На что она укоризненно покачала головой, подарила каждому Взгляд и ушла твердо чеканя шаг по ковролину.
   – Что за случай? – спросил Бек, – Я его не помню. Когда это было?
   – Семь лет назад. Ты уезжал на стажировку.
   – А, понятно. И что там было?
   – Вирджиния. Три студентки, – сказал он, – в разных колледжах. Удушение. С промежутком в два-три месяца.
   – И что?
   Рейни пожал плечами и не знал, что сказать. Случай оставил в его душе неприятный осадок.
   – Так и не знаю. Арестовали одного, он сбежал. До сих пор не нашли. Но убийства прекратились. Больше никаких следов. «Холодный» случай. Долго объяснять.
   – Понятно, – ответил Бек, – Действительно интересно, как эти случаи могут быть связаны… Четверть века назад… Не думаю, что это поможет…
   Он пожал плечами и достал свой сотовый.
   – Да уж… – заметил Рейни задумчиво, – Кто-то прошел в тени истории…
   – Ты домой не собираешься? – спросил Бек что-то просматривая на своем телефоне.
   – Пожалуй не прямо сейчас, – ответил Рейни снова выходя в коридор, чтобы взглянуть в окно. Дождь казалось стал в три раза сильнее и теперь с ненавистью заливал стекло, – Мерзкая погода! Лучше пережди самый пик.
   – Если верить прогнозу, – ответил Бек, найдя наконец нужную информацию на сотовом, – самый пик будет часа через три-четыре. И температура упадет, дождь станет снегом. Представь, что будет на дорогах! Потому я все же рискну сейчас.
   Рейни задумался, не пойти ли на самом деле домой, но вскоре Стивен прикатил несколько коробок на своем кресле, сгрузил их в кубике Рейни, сел в это кресло и переполненный счастьем уехал спиной вперед, отталкиваясь длинными ногами.
   Отдел затих, народ в основном разошелся, и Рейни оставшись в одиночестве не смог побороть искушения и открыл первую коробку со смутным чувством, которого он не мог сначала понять.
   Он осторожно прислушался к себе и вдруг понял, что это чувство опасности…


   Глава 2. Вызов
   Маркус Левин. 13 Февраля

   – Ну куда!? Куда?! – воскликнул Габриель когда машина впереди слева неожиданно начала заезжать на полосу перед ним.
   Он ударил по тормозам и по сигналу; их обоих бросило вперед, ремни безопасности врезались в грудь, а машину стало заносить на мокрой дороге. Они тяжело затормозили в нескольких дюймах от чужого бампера.
   – Хорошо, что скорая близко, – философски заметил Маркус с пассажирского сиденья, выкусывая заусенец с мизинца и глядя на черное ветровое стекло, заливаемое дождем. Говорить приходилось громко, чтобы перекричать барабанную дробь дождя по крыше машины.
   – Хорошо, что конец смены близко, – так же громко ответил Габриель взглянув на часы, – О! Еще полчаса! Еще целых полчаса! – с досадой добавил он напряженно вглядываясь в мелькание огней в хаосе ночного дождя.
   – Не рассчитывай. При таком раскладе можем остаться сверхурочными. Аврал!
   – Типун тебе на язык! – беззлобно ответил Габриель снова нажимая на тормоз, и его чеканный профиль окрасился в красный свет от светофора и тормозных огней.
   – Хочу домой, – прокричал Маркус, – Хочу в теплую постель…
   В его кармане завибрировал сотовый и Крис Де Бург запел «Lady in red».
   – Привет, – улыбнулся Маркус в телефон, – Скажи мне, что ты в теплой постели.
   – Привет, – голос Тали был печален и обеспокоен, – Я в теплой постели. А где вы?
   – Судя по всему в подводной лодке.
   Маркус старался перекрикивать грохот дождя, который стал почти оглушающим. Дворники захлебываясь отгребали со стекла струи воды, и стекло в тот же миг снова покрывалось водяным хаосом.
   – Смена скоро заканчивается?
   – Где-то через полчаса.
   – Много аварий? – спросила Тали.
   – Достаточно. Но сейчас мы родили девочку! Ей очень понадобилось появиться на свет именно в этот ураган! Очень симпатичная леди надо сказать, – улыбнулся Маркус, ожидая ответной улыбки, но ее голос был по-прежнему грустен:
   – Позвони мне, когда все закончится.
   – Да что ты! Уже почти полночь! К тому же иногда приходится работать дольше, ты же знаешь!
   – Все равно позвони, обещай мне! Пошли текстовое сообщение, – настаивала она.
   – Я тебя не слышу! Ложись спать, уже поздно.
   – Маркус!
   – Спокойной ночи, – ответил тот и отключился, потом печально заметил, – Почему так получается, что чем девушка красивее, тем с ней сложнее?
   – И он мне еще рассказывает! – отозвался Габриель, – Но ты мог бы быть и понежнее.
   – Когда с ними слишком нежничаешь, они уходят к другим, – заметил Маркус, не в силах отказать себе в искушении слегка уколоть друга, – Когда с ними строг, они правда тоже уходят. Потому предпочитаю держать дистанцию и заранее заготовленные позиции.
   – Зря ты. По-моему лучше нее не найдешь, – заметил Габриель.
   И Маркус вдруг подумал, что наверное Габриель очень хочет, чтобы у него наконец все удалось с Тали. Чтобы перестать чувствовать вину? Несколько лет назад он отбил у Маркуса подругу. Жасмин была смуглая карибская красавица, а Маркус тогда, как впрочем и сейчас, был тощий и бледный с волосами цвета грязной соломы. И почему и как она тогда обратила свой томный взор на него, ему было не понятно до сих пор. Его охватило легкое сумасшествие от счастья, и он совершенно не хотел знакомить ее с Габриелем, но это как пытаться утаить шило в мешке. Однажды они все встретились, и Маркус уловил этот момент, когда между его другом и подругой прошла электрическая искра. Высокий, прекрасно сложенный и красивый Габриель выигрывал во всех отношениях, что раньше совсем не мешало их дружбе. А то, что для Маркуса было легким сумасшествием, для Габриеля обернулось тяжелым безумием. Они все тогда крепко поссорились, но в итоге дружба оказалась сильнее.
   – Эту дрянь надо менять, ничего не видно! – прокричал Габриель через грохот дождя по крыше машины и пытаясь рассмотреть дорогу сквозь полосы от дворников, – Какой там прогноз? Когда эта мерзость закончится?
   – О! – загробным голосом ответил Маркус, – боюсь она только начинается!
   Он включил радио и мягкий голос Дина Мартина запел «Haven't got a girl but I can dream… Haven't got a girl but I can wish» [У меня нет девушки, но можно о ней помечтать… Нет девушки, но можно пожелать]. Песню разорвал неприятный хриплый би-и-ип би-и-ип штормового предупреждения и механический голос начал перечислять районы с повышенной опасностью. Их машина находилась где-то в эпицентре.
   – Какую песню испортили! – с досадой сказал Маркус и начал подпевать мелодии, еле пробивающейся сквозь зуммер.
   – Помечтать, – крикнул Габриель через какой-то особенно громкий удар ливня, – сначала ты мечтаешь о девушке, потом твои мечты сбываются, и приходится мечтать о массе других вещей: деньги на коляску, деньги на зубные скобки, деньги на колледж, деньги на дом… Ну где, скажите, моя волшебная палочка?!
   – Да, и почему твоя фамилия не Поттер? – подхватил Маркус.
   – Вот именно! Если бы я мог что-то намечтать, – откликнулся Габриель, – то это был бы мешок денег. Представляешь, падает с неба мешок, ты открываешь, а там сотенные бумажки...
   – Посчитал, и тебе не хватает! – Маркус сделал страшные глаза.
   – Не может быть! – мечтательно улыбнулся Габриель, – Ну просто не может быть!
   – Может! Вдруг они фальшивые? Или под ними GPS? Или баллончик с несмываемой краской? Или их номера переписа...
   – Стоп-стоп-стоп! Где твое позитивное мышление? Кто-то же выигрывает в лотерею!
   – Мое позитивное мышление сразу мне напоминает, что выигрывает всегда кто-то другой. И это хорошо, – Маркус наконец выдернул заусенец, выплюнул его и растер каплю крови появившуюся на его месте, – Потому что у нас такие же шансы выиграть в лотерею, как и оказаться в лапах серийного убийцы. То есть практически нулевые. Хотя кто-то конечно по… Ауч!
   – Большая выбоина подбросила их вперед и вверх, и Маркус больно стукнулся локтем от дверь.
   – Упс! – сказал Габриель виновато, – чертовы дыры…
   – То есть это случается, но с кем-то, – лениво продолжал Маркус потирая локоть, – И потому, если ты нашел мешок, то это вряд ли будет миллион, и к счастью вряд ли расчлененное тело. И скорее всего это будет мусор, не доехавший до свалки.
   Он закашлялся от этой долгой и очень громкой речи, потянулся и зевнул.
   В эфир снова прорвался голос Дина Мартина: «Brother you can't go to jail for what you're thinking» [Брат, тебя не отправят в тюрьму за то, что ты думаешь].
   – Кто прелюбодействует в сердце своем… – заметил Габриель.
   – О! Опять эти ваши христианские штучки! – ответил Маркус, – Нам сказано «плодитесь и размножайтесь!»
   – Ну так и размножайтесь наконец, сколько можно тянуть! Тебе почти тридцать.
   – Отстань, ты же знаешь мою финансовую ситуацию.
   – Ладно тебе, ситуации приходят и уходят, а решать проблемы всегда лучше вместе. Хочешь скинемся на кольцо?
   – Отстань, – сказал Маркус, – лучше помолись, чтобы никуда больше не ехать!
   – Борт двести сорок шестой, – ворвался в эфир голос диспетчера, – Вы где нахо…
   – Не успел, – тихо сказал Маркус и добавил громко, – я двести сорок шестой! Едем на базу.
   В рации раздалось несколько непонятных звуков. В конце концов диспетчер пробился:
   – Вас не видно на табло.
   – У нас выбило планшет. Связь только по рации.
   – Понятно! Тогда вот адрес, – диспетчер продиктовала, – Какая-то семейная проблема, травма, ранение, не смогла понять. Позвонил сосед… ш… ш… невнятно…
   И опять пошли статические разряды.
   Маркус повторил адрес в рацию и настроил GPS, которая вычертила траекторию на темном экране, пообещав, что они будут на месте через десять минут. Габриель включил сирену, и машины на дороге стали сползать к обочинам освобождая путь.
   – И зачем, скажи на милость, – начал Габриель перекрикивая еще и сирену, – люди шляются в такую погоду по улице и заглядывают соседям в окна?! Дома сидеть надо, черт возьми!
   До конца смены оставалось двадцать минут и уже было понятно, что в это время они не уложатся и смена закончится позже... К счастью они тогда еще не знали на сколько позже…
   
   – Ну куда?! Гад! – в который раз за день воскликнул Габриель, когда черный внедорожник попытался въехать в проулок перед ними.
   Сирена надрывалась без умолку, а он все еще не сдавал на обочину, поворачивая прямо перед ними в том же направлении, куда и они.
   – Гад-гад-гад! Проколи себе все шины!
   – Он тебя тоже целует и обнимает! – прокричал Маркус сквозь вой сирены.
   – Что?! – не понял Габриель.
   – Х, О, T. «Целую и обнимаю. Тоже»! – прокричал Маркус, расшифровывая буквы на оранжевом номере машины подростковым текстовым кодом.
   – Я его сейчас поцелую! – сквозь зубы рычал Габриель нажимая на газ и почти въезжая в задний бампер машине, – Я его сейчас так поцелую!..
   Наконец GPS известила о том, что они прибывают, и сделав последний поворот за черным бегемотом они увидели вдали мигающие огни полицейской машины. Внедорожник наконец скользнул в проулок направо и исчез во тьме и непогоде.
   Улица была зажата заборами с двух сторон и погружена во тьму. Поваленное огромное старое дерево превратило ее в тупик. Рядом с ее кроной опасно накренился уличный фонарь, и оборванные провода свисали до земли. Фары и мигалки на их машинах были единственными источниками света.
   Они запарковались рядом с полицией и навесом автобусной остановки, где они заметили несколько фигур и мелькание фонариков. Маркус выскочил из машины первым, натягивая накидку, но ветер сразу же попытался ее сорвать и сделал капитальный вброс ледяной крошки и воды внутрь. Задохнувшись от этой внезапной атаки Маркус впрыгнул под навес.
   Высокий полный темнокожий полицейский был явно зол и утомлен. Его напарница, низкая и еще более полная и темнокожая, пыталась разговаривать с кем-то по рации. Оба одетые в непромокаемые желтые накидки они выглядели как две мокрые желтые горы с блестящими в свете фар горизонтальными белыми полосами в районе груди и спины. Большая гора нависла над местным жителем, который стоял съежившись, бессмысленно жестикулировал и нервно курил; он выглядел маленьким и облезлым в своих старых джинсах и клетчатой фланелевой куртке; редкие волосы налипли на морщинистый лоб. Самыми заметными деталями лица были его нос и мешки под глазами. Позади его колен тряслась жалкая собака неизвестной породы.
    – Просто все завыло и рухнуло, – пропитым голосом объяснял он полицейскому, который из вежливости светил фонариком мужчине не в лицо, а в район огромного желтого пятна на животе, – И выбило электричество.
    – Что завыло? – спросил коп.
    – Ну… всё… – ответил абориген, выдохнув сигаретный дым и делая круги руками. Поежился и нервно затянулся.
   – Койоты? Собаки?
   – Собаки тоже, – согласно кивнул тот, оглянувшись на шавку, сбившуюся в мохнатый клубок позади его колен, швырнул окурок в грязь и сплюнул туда же.
   – То есть вы вызвали полицию, потому что лаяли собаки? – с некоторым нажимом спросил полицейский.
   – Нет, не собаки, а этот… – гражданин потряс растопыренными ладонями в сторону забора. Подходящих слов в его словаре не нашлось, и он повторил, – Этот! Он кричал, как будто его режут.
   – Но вы не ходили туда и не знаете, что случилось?
   – Да что я, больной что ли?! Не пойду я туда, это не моя работа.
   – А больше проблем не было? Стрельба? Драка? Ругались?
   – Нет, не было. Тихо с тех пор.
   – Может это был телевизор? Громкие звуки, боевик?
   – Не! Какой боевик?! Оттуда никогда ничего не слышно.
   – А кто там живет? – вмешался Маркус.
   – Урод старый, страшилище что твой оборотень.
   – Старик… Наверное надо проверить? – нерешительно сказал Маркус оглядываясь на Габриеля, который как-то незаметно присоединился в ним и стоял тут же под навесом глубоко засунув руки в карманы и глядя куда-то в сторону.
   Маркус и сам бы с удовольствием стоял бы вот так же безразлично глядя в бесконечную игру дождевых искр в огнях фар и полицейских мигалок, и пусть бы кто-то принимал решение, проявлял активность, но дело не двигалось. Но другая неотложка не приедет, и завершать вызов это было их дело. «Тоже мне!» подумал Маркус, «как будто его дома не ждут!»
   И вдруг его ударила мысль, что может и не надо проверять? Развернуться и поехать на базу, объявить ошибочный вызов, успокоиться и идти домой? Маркус сделал вдох и застыл от такой неожиданной перспективы.
   – Ошибочный вызов? – вдруг сказал Габриель с надеждой. Ему видимо пришла та же самая мысль, – Хозяин нас не вызывал, ложная тревога, может поехали под домам?
   Полицейский тоже набрал в грудь воздуха и замер. Его вдруг тоже поразила простота и формальная правильность этого подхода.
   – Ну что, – повернулся он к напарнице, – запишем ошибочный вызов?
   Напарница пожала плечами и явно сбрасывая с себя эту проблему сказала:
   – Вы тут выясняйте, а я пойду узнаю насчет электриков.
   И натянув капюшон поглубже она пошла в машину. Полисмен проводил ее взглядом далеким от восхищения. Губы его шевельнулись в беззвучном ругательстве. Что бы ни случилось, теперь ему одному отдуваться за любое принятое решение. И полицейский вдруг отчетливо увидел новости, мелькающие заголовками о том, как полиция, приехав по вызову, не оказала помощи, оставила умирать… Ему стало плохо.
   – Или все же проверить? – он с надеждой обернулся к Маркусу играя фонариком, но не двигаясь с места.
   Идти ему не хотелось. Никому не хотелось.
   – Поехали по домам, – сказал Габриель глядя на часы, – у нас смена как раз закончилась. Тут явно ничего не наблюдается…
   Если бы… Если бы только они послушали внутреннего голоса, может быть Маркусу было бы стыдно всю оставшуюся жизнь, но все было бы другим… Потом, когда он думал об этом…
   – А-а-ах-х-х… – пронеслось над ними.
   Это был даже не стон и не вой, и словно не человеческий вовсе, а вся эта холодная черная ночь выдохнула первобытный ужас, застонала, взметнула клешни мокрых деревьев. За забором взвыла охрипшим басом собака, вдали еще одна. Заскулила и завизжала шавка под коленями у местного жителя. Было такое жуткое отчаяние в этом вое, что у Маркуса мурашки пошли по спине.
   – О! – абориген торжествующе, поднял палец вверх и выпучил глаза в ужасе, – Слышали?!
   Все слышали.
   И обреченно ощущали, что неопределенность закончилась, и теперь придется идти туда за этот забор. И почему-то стало очень страшно.
   – У меня батарейка села, – сказал Маркус, – Фонарик…
   – Держи, – Габриель протянул ему свой.
   – А как же ты? – спросил Маркус.
   – Сейчас заменю. У меня есть запасные. Я быстро, я вас догоню! – он взял фонарик Маркуса, выскочил из-под навеса и побежал к машине натягивая капюшон.
   Маркус еще постоял какое-то время испуганно, потом оглянулся на полицейского, стоящего в ожидании. Тому явно не хотелось идти одному. Ему вообще не хотелось идти. Никому не хотелось…
   Они обреченно покинули свое убежище и поплелись вдвоем в сторону поваленного дерева. Ветер метался, и Маркус все никак не мог подобрать угол, под которым держать капюшон. Как ни повернешь, пытаясь спастись от дождя, сразу получаешь пригоршню с другой стороны. Ледяные брызги как маленькие взрывы пробивались за шиворот, стекали по спине, врывались в рукава. Единственное, что выручало это широкая спина полицейского, за которой он прятался какое-то время хотя бы от ветра, пока они не подошли к дереву. С одной стороны дебри корней, асфальта и грязи поднимались выше человеческого роста. С другой стороны черная крона полностью перекрывала тротуар и там завал был еще раза в три выше. Только в небольшой зазор под стволом можно было пробраться.
   Чертыхаясь и практически на четвереньках Маркус вылез позади полицейского. Тот был еще более зол, так как излишек роста и веса сделал эту процедуру для него куда более мучительной.
   За деревом они оказались словно в фильме ужасов. Свет фар был теперь от них отрезан, остались только их нервно мечущиеся фонарики в хаосе дождя. А дальше огромным шлагбаумом через улицу лежало другое дерево.
   Серые металлические ворота и калитка выглядели совершенно неприступными. На калитке над щелью для почты кто-то поставил два черных пятна. Получилось лицо, напоминающее маску убийцы из какого-то фильма ужасов. Дождь барабанил по металлу нервным грохотом. Полицейский вздохнул, выругался, и не найдя звонка приготовился стучать, но от первого же удара дверь внезапно поддалась и начала открываться с жутким звуком похожим на стон…
   – Может ограбление? – испугался Маркус.
   Ему захотелось остаться снаружи, но дождь резко усилился и барабанил в спину, и страх встретить грабителя оказался намного меньше, чем опасение получить воспаление легких. Тем более, что никакой грабитель не будет стоять там за дверью под проливным дождем. Так говорила логика; воспаленные чувства кричали «Бежать! Бежать!»
   – Ненавижу… – пробормотал полицейский доставая пистолет, снимая его с предохранителя и передергивая затвор, – Надо менять работу…
   И громко начал выкрикивать: «Полиция! Сэр, отзовитесь, у вас все с порядке?»
   Перед ними открылся проем в совершенную тьму, над которой качались голые деревья как тощие ведьмы в экстатическом танце. Полисмен протянул вперед обе руки, одну с фонариком, другую с пистолетом. Фонарик высветил зеленый внедорожник у ворот, мощеную плитами дорожку и старый дом в глубине двора.
   Как пришельцы на чужой планете они медленно шли под громкие призывы полицейского и были уже почти около дома, как вдруг из-под веранды вырвалось черное чудовище и с жутким рыком бросилось на них. Огромные лапы ударили полицейского в грудь, а зубы клацнули в дюйме от его горла. Закричав тот отпрянул назад и упал в грязь около дороги, выстрелы прозвучали оглушающе громко. Маркус тоже с криком отпрянул и упал, но фонарик чудом остался в руке. А вот фонарь полицейского описал высокую дугу, и погас навеки где-то вдали.
   Потребовалось время прежде чем Маркус отползая от рычащей, кричащей и стреляющей кучи, разобрался, что происходит. Чудовище еще продолжало метаться и рычать, а полицейский кричать и стрелять, пока не кончилась обойма. Он все давил и давил на курок, направляя ствол в мохнатую тварь, но пистолет уже только щелкал. После грохота нескольких выстрелов воцарилась какая-то глухая тишина, в которую постепенно начали прорываться сигналы и тревожные возгласы из рации. Качество приема сделало их совершенно бессмысленными.
   Маркус с трудом поднялся, зажимая фонарик в трясущейся руке и направил ее на зверя, который еще бился в агонии затихая. Это был черный лохматый пес размером с теленка; он распростерся на земле, выгибаясь; лужа крови, набегая под ним, сразу вымывалась дождем.
   До сознания Маркуса даже не сразу дошло, что полицейский рядом ругается самыми грязными словами в рацию. До локтя нельзя было дотронуться.
   – Не думаю, что это ограбление, – сказал Маркус глядя на эту собаку.
   – Плевать! – сказал полицейский.
   Черные кусты вокруг выглядели страшно, было ощущение, что там еще кто-то поджидает и вот-вот бросится. Маркус поправил облепленную грязью сумку, и под свет единственного фонарика они опасливо обогнули мертвое чудовище и поднялись на веранду под навес и наконец-то дождь перестал барабанить по плечам.
   Трясущимися руками полицейский вытащил пустую обойму из пистолета и загнал новую, при этом постоянно оглядываясь по сторонам. Маркус светил ему на руки, а потом, когда тот наконец защелкнул обойму и передернул затвор, осветил дверь.
   Словно от удара луча света дверь стала медленно и со скрипом открываться…
   Они переглянулись. Маркус протянул фонарик полицейскому, твердо решив не сделать больше ни шагу. Тот обреченно втянул голову в плечи, взял фонарик и постучал в открытую дверь.
   – Полиция! Есть кто-нибудь живой? Мистер, вы о'кей? – и вошел внутрь.
   Трясясь от холода Маркус поставил грязную сумку на скамью веранды и смотрел в хаотическую тьму. Чернота грохотала ливнем по крыше веранды, она ждала, она жила своей первобытной жизнью, смыслом которой было поймать, удушить, разорвать и съесть. И все первобытные страхи, заглушенные комфортом цивилизации, вылезли из щелей подсознания и превратились в монстров. Маркус никак не мог понять причину того ужаса, который он испытывал, однако состояние все больше и больше напоминало паническую атаку. Он задыхался. Мозг отказывался верить, что в воздухе есть кислород, приводя себя в еще более паническое состояние. Ужас обретал почти физические очертания.
   Внезапная молния озарила все мертвенным светом, а следом за ней через секунду последовал раскат грома.
   «Гроза?!» подумал Маркус. «Какая к черту гроза!? Это февраль! Вы что там все, сдурели что ли?!» воззвал он к кому-то, кто сидел наверху и распределял погоду по планете. Но молния как бы насмехаясь сверкнула снова, и в ее свете на долю секунды двор вдруг стал будничным и банальным. Недалеко в глубине двора высветился сарай с распахнутой дверью.
   «Нет, нет, нет», сказал себе Маркус. «Я туда не пойду. У меня даже фонарика нет.»
   В этот момент в слабых остаточных сполохах молнии он заметил на скамейке старый ржавый фонарик. Маркус машинально взял его и включил. Свет был бледным, но он все же слегка раздвинул темноту и принес облегчение. Мелкие детали старой веранды, торчащие гвозди, сухие листья сделали все будничным, а страхи чем-то постыдным и нелепым. Маркус подумал, что здесь живет старый человек, которому может быть плохо, а он фельдшер скорой помощи. От сердца отлегло. Он уже набрал воздуха в грудь, чтобы шагнуть в дом, как в свете новой вспышки молнии увидел в проеме двери сарая ноги лежащего человека.
   – Эй, мистер! – крикнул он и подхватив сумку пошел к сараю набирая скорость, – Вы меня слышите?! Что с вами? Откликнитесь!
   В глубине дома полицейский откликнулся с вопросом:
   – Ты его нашел?
   Но Маркус уже вбегал в сарай. То, что он принял за ноги, оказалось разбросанными поленьями и старой ветошью.
   – Черт! – воскликнул Маркус в сердцах. Но оглядываясь по сторонам и подсвечивая еле живым фонариком он действительно увидел человека, лежащего в дальнем углу.
   – Эй, мистер, – Маркус старался кричать как можно громче, чтобы полицейский его тоже услышал, – что с вами? Отзовитесь!
   Фонарик почти погас.
   – Помогите! – послышалось из угла.
   – Иду, иду, мистер, держитесь, я сейчас!
   Маркус успел сделать только пару шагов, как фонарик погас совсем. Но имея отпечаток в глазах Маркус по инерции сделал еще пару шагов, как вдруг раздался треск и удар. Маркус даже не понял, что случилось. Тьма взорвалась вспышкой света, и прямо перед ним возникло лицо. Оно возникло на долю секунды, но Маркус увидел словно во всех подробностях. Лицо было огромное, слабо светящееся, живая страшная маска почти в человеческий рост с пылающими глазами. Оно висело вибрируя в воздухе; пряди седых волос и бороды торчали во все стороны и шевелились как змеи. Это длилось какое-то мгновенье, как вдруг это «лицо» взорвалось, набросилось на Маркуса, и накрыло его, словно облепило серебристой паутиной и ударило куда-то в самую глубину глаз.
   В ужасе Маркус закричал, метнулся и упал. Полностью потерявший ориентацию в темноте он ползал по полу и пытался нашарить выход, как вдруг его рука была поймана словно в клещи. Маркус еще громче закричал и дернулся, и услышал рядом странный хриплый шепот словно из преисподней. Слова были не понятны.
   – Что? Что случилось? – полицейский вбежал, отыскивая их светом фонаря.
   – Он меня схватил! – на тонких нотах кричал Маркус, вдруг почувствовав, что хватка ослабла, – Он, он…
   Полисмен пошел к ним и чуть не стукнулся о провисшую балку, торчащую вниз из разломанного потолка. Осторожно миновав ее, он приблизился.
   Человек лежал распростершись на грязном полу среди мусора и не подавал признаков жизни. Полицейский наклонился и стал прощупывать пульс на шее.
   – Все, мертвяк! – сказал он поднимаясь, – Он уже холодный.
   – Нет! Он звал на помощь, он схватил меня! – кричал Маркус.
   – Полицейский повернулся к нему и посветил на него фонариком.
   – Эй, парень, да тебе здорово досталось! Ты весь в крови! Где тебя так?
   – Он звал на помощь! – все еще настаивал Маркус.
   Но когда он и сам дополз на четвереньках до старика и даже заставил себя прикоснуться, то понял, что тело действительно холодное, даже скорее ледяное, начинающее затвердевать. Лицо старика было с кривым носом, некрасивым, но будничным, седые мокрые волосы свалялись, а шея была ледяной. Пульс не прощупывался.
   Стоя на коленях Маркус обернулся к полицейскому, выдернул фонарик из его руки и посветил в глаза лежащему. Зрачки не реагировали на свет. Он засунул руку в проем рубашки, чтобы поймать хоть какие-то признаки тепла тела, и не поймал. Он опять посмотрел на лицо старика, не в силах понять, что происходит, и вдруг увидел, как на лице и на куртке старика появляются яркие красные пятна – капли, которые падают с его, Маркуса, собственного носа! Чувства начали возвращаться к нему, и он ощутил струйки на своих губах и подбородке. Он прикоснулся ко лбу, почувствовал рану, которая показалась ему просто страшной, отдернул руку, и ладонь была вся красна от крови.
   – Видишь, парень, – сказал полицейский, – тебе помощь нужнее, чем ему. Пошли, этот стифф уже никуда не торопится, он откинул коньки несколько часов назад. А мне из-за него сейчас бумажки оформлять полночи…
   Маркус попробовал подняться, но пошатнулся, голова его закружилась. Полицейский помог ему встать и повел к выходу.
   – Осторожно, – заметил полисмен, отбирая у него фонарик и подсвечивая балку, провисшую вниз; по ней в свежий пролом крыши уже потоком текла дождевая вода, – Ты наверное об эту штуку и навернулся. Хорошо, что скорая рядом, – заметил он расплываясь в невольной улыбке.
   Они вышли из сарая, и тут прямо в лицо им ударили фонари.
   – Как вы во-время! – громогласно съязвил полисмен, – Шила, иди осматривай, там покойник, будешь оформлять бумажки…
   Габриель был в шоке, когда увидел, что случилось с Маркусом. А полисмен наоборот испытывал облегчение и всю обратную дорогу говорил громко и весело, ругался на погоду, правительство, маленькую зарплату и больших собак и отпускал непристойные шутки. Маркус где-то в глубине сознания по инерции отмечал, что это нервное, что человек испытывает сейчас вполне понятный шок после приключений со стрельбой, но в остальном в голове была словно вата, и он позволял себя вести как маленького ребенка.
   Габриель уложил его на каталку, забинтовал, пристегнул, запрыгнул за руль, включил сирену и они помчались в госпиталь. Не отрывая глаз от дороги и стараясь лавировать среди машин и ночных огней он кричал ему в салон что-то бессмысленное, стараясь пробиться сквозь сирену:
   – Приедем в госпиталь, я тебя зашью, потерпи, я быстро! все будет хорошо!
   Маркус молчал. Это была уже не обида, а что-то большее, как будто Габриель предал его. Ночь выпотрошила все его чувства. Смежив веки снова он видел ту вспышку и дикие глаза. Да, конечно, его угораздило по голове этой балкой, и хорошо, что она только провисла, а не рухнула на него полностью, а то бы… Маркус не хотел об этом думать. И конечно это просто галлюцинация... Но закрывая глаза опять видел оскаленное огромное лицо…
   Все остальное как-то смазалось в памяти – госпиталь, который словно находился в прифронтовой зоне, долгое лежание в приемном покое, рентген... Габриель, который вернулся после того, как сдал машину, и бегал и требовал или внимания, или хотя бы инструмент, и наконец покой маленького кабинета, где приехавший ассистент доктора обработал и зашил его лоб.
   А потом наконец все закончилось. Они вышли из госпиталя в совершенно иной мир – белый, тихий и словно вымерший. Внезапный холод сковал мокрые дороги и засыпал их слоем снега. Отдельные снежинки еще кружили, создавая радостную рождественскую картинку. Мимо госпиталя как привидение со шлейфом проплывала снегоуборочная машина.
   «Ну что ж, неприятности иногда приходят», думал Маркус, забираясь на пассажирское сиденье с помощью Габриеля, «Важно, чтобы они еще и уходили…»


   Глава 3. Серия
   Двейн Рейни. 15 Февраля

   «Все страньше и страньше», подумал Рейни, снял ноги со стола и озадаченно положил бумаги ближе к свету.
   Надо сказать, что дело безумного профессора и тогда оставило странный осадок в его душе. Что-то в нем было необычное, не похожее на все остальные дела. А теперь все становилось еще более непонятным.
   Тогда, семь лет назад, все началось с того, что на территории одного университета в Вирджинии произошло убийство. Студентка была задушена в своей комнате в общежитии. Замок не был взломан; в качестве орудия убийства был использован отрезок капронового шнура, который остался на месте преступления; никаких следов постороннего ДНК на нем не нашли. В здании еще не было камер наблюдения, и следствие быстро зашло в тупик.
   Через три месяца похожее убийство произошло в парке соседнего колледжа тоже в Вирджинии; уличные камеры зафиксировали худощавого высокого человека в мешковатой одежде и капюшоне скрывающем лицо, и опознать его было нельзя. Орудием убийства был такой же шнур, и тоже никаких следов на нем обнаружено не было. Тогда уже подключилось ФБР, в частности агенты Рейни и Дубчек, но выйти на след преступника тоже не удалось.
   Два месяца спустя аналогичное преступление произошло еще в одном университете Вирджинии в одной из комнат старого архива библиотеки. Такой же шнур был использован в качестве орудия убийства, причем состав волокон этого шнура был идентичен тому, что использовали в первых случаях. Шнур последовательно отрезали от одного мотка. Экспертиза показала, что убийство произошло поздним вечером, и было не понятно, как девушка попала в здание, и что она там делала. Архив и часть библиотеки были на реконструкции, все средства наблюдения были демонтированы; однако несколько человек накануне вечером видели около здания высокого худощавого мужчину, и один из свидетелей даже его опознал – это был профессор Джон Хорсшу.
   Рейни помнил момент, когда они впервые нанесли профессору визит. Тот был до того испуган и взволнован, что начал задыхаться, и смог вести беседу только приняв лекарство. Когда его спросили, что он делал около здания архива в тот самый день, он промямлил, что кого-то хотел встретить, но затруднился сказать кого. Когда его попросили дать отпечатки пальцев, он наотрез отказался, но они сумели их раздобыть – и получили своего первого и последнего подозреваемого. Именно эти отпечатки были на дверной ручке комнаты, на подоконнике и на пластиковом файле для документов, который лежал под панелью встроенного стенного шкафа. Выяснилось также, что погибшая девушка год назад брала у профессора курс средневековой литературы. Связь была налицо, хотя мотивы по-прежнему были не понятны. Улик набралось достаточно для ареста.
   Обыск в доме профессора принес неожиданность, но не ту, которую искали: заветный моток шнура обнаружен не был. Зато среди нескольких раритетных писем и рукописей известных писателей, приобретенных как выяснилось совершенно легально, был обнаружен ценнейший манускрипт, пропавший еще во время второй мировой войны из одного из европейских музеев. Манускрипт этот считался безвозвратно утерянным.
   Не надо пояснять, что следствие начало всерьез копать прошлое профессора, и выкопало много интересного. Доктор Хорсшу лет пятьдесят был совершенно обычным человеком, но потом словно что-то случилось, и жизнь его пошла кувырком. Сначала несколько студенток подали на него заявление о приставаниях, но он отстоял себя, объяснив это неудачными домогательствами в свой адрес и затем попытками свести счеты. Потом у него внезапно начался роман с известной киноактрисой. Жена простила ему студенток, но не вынесла кинозвезды и ушла. Выплаты по разводу были огромные, но профессор справился. Не только справился, он неожиданно купил себе мазератти, повергнув в шок все университетское начальство. Следствию он объяснил, что получил наследство, а потом удачно вложил выигрыш на бирже, и это как ни странно подтвердилось. «Звездный» роман профессора закончился очень скоро, а через полгода после развода отношения между экс-супругами вдруг пошли на поправку, хотя до повторного брака дело пока не дошло…
   Рейни вспоминал свои впечатления от бесед с профессором. Тот совершенно не производил впечатления преступника или социопата. Скорее это был глубоко несчастный и насмерть перепуганный человек. Он все отрицал и часто плакал. Его адвокат стоял горой и пресекал любые попытки диалога, а профессор был не в состоянии контролировать эмоции. Его допрашивали, давили, уговаривали, чтобы добиться признания; прямых улик по первым двум делам по-прежнему не было, все было построено только на отпечатках пальцев на месте третьего преступления и на сходстве всех трех случаев. Они не добились ничего: профессор говорил, что его преследуют и подставляют, но не знал кто.
   В конце концов под напором начальства дело передали в суд, но во время одного из судебных заседаний профессор бесследно исчез. В тот день Дубчек и Рейни отсутствовали по каким-то уважительным причинам; в одном из залов суда случился инцидент, и вся охрана сбежалась успокаивать ситуацию. Среди сумятицы профессор одетый в цивильное и никем не остановленный вышел из здания и растворился в городе. По уличным камерам его отследили только два квартала, после чего был зазор в наблюдении. Ни денег, ни документов, ни карточек у него с собой не было, потому было совершенно не ясно, куда и как он мог испариться. С тех пор его так и не нашли, и его исчезновение было приравнено к его признанию вины. А поскольку убийств больше не было, то следствие заморозилось окончательно.
   Рейни просмотрел тот отсканированный образец, о котором говорил Стивен. Он относился к самому первому убийству. Отпечаток края ладони, как будто кто-то стоял снаружи комнаты общежития ожидая, что ему откроют дверь и коснулся косяка.
   
   И теперь этот случай двадцать шесть лет назад…
   Началось все в курортном городке Мериленда на берегу океана. В одном из дешевых мотелей был найден зверски убитый и изуродованный молодой человек. Он заплатил за постой на неделю вперед, и с тех пор его никто не видел живым; возможно он был убит в самую первую ночь. Был жаркий сезон, и соседи пожаловались на запах. Из-за характера убийства ФБР подключилось сразу, но следствие не дало результатов, так как практически никто ничего не видел. Отпечатков пальцев было много, так как мотель убирали очень символически. Но все нити, если и появлялись, то сразу обрывались.
   Второе аналогичное убийство произошло через полгода в похожем дешевом мотеле на другой окраине того же городка. И тоже был убит молодой человек, причем так же зверски. Те же многочисленные ножевые ранения в грудь, так же изуродовано лицо. Сразу выявилась еще одна связь между преступлениями – обе жертвы были нетрадиционной сексуальной ориентации. Но во втором случае однако удалось собрать больше информации. Свидетели видели, как в номер вселялись двое мужчин, но был поздний вечер, и никто их толком не разглядел. В комнате на месте преступления были найдены отпечатки пальцев покойного и еще кого-то и несколько местных сувениров. Все местные магазины были обследованы, и в нескольких были найдены идентичные образцы. Понятно, что следствие нашло способы взять отпечатки пальцев у всех сотрудников оных, и – бинго! – случай казалось был немедленно раскрыт: отпечатки принадлежали Айзеку Бергу, владельцу одного из этих магазинов. Обвинения в убийстве повергли его в полный шок (Рейни не удержался и прослушал фрагменты записей допросов, которые тоже были переведены со старого диктофона на цифру). Он не отрицал, что был в том отеле, но по его словам это было за пару дней до означенной даты; его якобы пригласили на деловую встречу, где они договаривались о торговой сделке. Берг принес образцы своих товаров. Нет, комнату снимал не он; имя его собеседника вот на этой визитке; нет, больше переговоров не было, он ждет решения по продукции.
   Визитка привела в тупик; не было ни такого человека, ни его бизнеса. Вернее магазин был, но там никто не знал человека, имя которого стояло на визитке. И поскольку на карточке не было к тому же никаких других отпечатков пальцев, то следствие решило, что карточку заготовил сам Берг на подобный случай. Тем более, что работники мотеля отрицали, что комнату кто-то снимал в течение месяца, ведь курортный сезон давно закончился, и мотель стоял почти пустой. Справедливости ради надо было заметить, что комната была без сигнализации и находилась в самом последнем из мотельных домиков далеко от офиса; охрана лишь изредка обходила территорию и проверяла помещения. Потому если у кого-то был ключ или отмычка, то конечно можно было бы зайти в комнату незамеченным. Вопрос – зачем и кому это нужно? Потому следствие сконцентрировалось на главном подозреваемом.
   Берг был мелким коммерсантом. Ему было чуть больше сорока, и у него был сувенирный магазинчик, который приносил небольшой, но стабильный доход. Также у него были две дочери и бывшая жена. Развод состоялся два года назад без больших судебных проблем; Берг охотно пошел на все уступки и оставил бывшей жене и дочерям дом, сделал ее совладелицей магазина и даже выплатил некоторую сумму, чему следствие очень удивилось и естественно заинтересовалось источником денег. Выяснилось, что тот несколько раз удачно играл в казино, кроме того в его доме был обнаружен тайник с партией сырых алмазов на очень солидную сумму. Камни были не маркированные; экспертиза показала их южно-африканское происхождение, но ни ФБР, ни Интерпол не обнаружили каналов, по которым они пришли.
   Любовные интриги Берга были не менее интересными. Завсегдатаи местного гей-клуба – ура, вот она связь! – опознали в нем посетителя. Он бывал там редко но регулярно в течение нескольких лет, однако затем исчез. Выяснилось, что у него возник роман с известной миллионершей. Она предоставила ему адвоката, который каким-то чудом добился освобождения Берга под большой залог, и выйдя на свободу он в первый же день исчез бесследно. Следствие пыталось привлечь его любовницу, но доказать ничего было нельзя…
   Рейни читал со смешанными чувствами. С одной стороны, что странного, что люди играют деньгами, спекулируют ценностями и изменяют женам? Это можно назвать симптомами душевного расстройства или кризиса среднего возраста, но ведь не назовешь симптомом, что люди при этом выигрывают большие суммы денег! И любовные интриги высокого профиля – это же не просто закрутить роман с актрисой или миллионершей! Это наверное так же трудно, как выиграть несколько тысяч в казино! Впрочем это наверное труднее, особенно с такой заурядной внешностью, как у Берга или Хорсшу. Вот тебе и инопланетная форма… Скорее дьявольская…
   Стоп, сказал себе Рейни, отбросим мистику. Что реального мы имеем? Двух человек, которые начали денежные игры, общение с черным рынком, любовные интриги и серийные убийства? Нет, не так. Началось с серийных убийств. И только потом в деле появлялись подозреваемые, и стопроцентной уверенности в их вине не было ни у Рейни, ни как он заметил у агентов, которые вели то дело. «Кстати, интересно было бы пообщаться», подумал Рейни и выписал их имена. А потом человек сбегал, и это было словно признание вины, дело раскрыто и закрыто…
   Кстати, а где тот образец, о котором говорил практикант? Рейни перебрал папки и вытащил нужную. Это были смазанные отпечатки двух пальцев, которые остались на месте первого преступления на подоконнике. В том отеле было несколько неопознанных отпечатков; во втором же случае все «пальцы» в комнате принадлежали Бергу и убитому молодому человеку.
   Что ж, подумал Рейни, начнем-ка с самого начала, отбросив вторичное. И даже подозреваемых. Начнем с убийств, которых у нас теперь пять. И два из них объединены одним человеком, а остальные «пристегнуты» серией.
   Он достал новую папку, подумал и написал на ней «ПРИЗРАК». Потом взял чистый лист бумаги, разлиновал на пять колонок и начал скрупулёзно вписывать в них содержимое…
   
   Несколько часов работы не принесли просвета. Все было не то. Как он чувствовал с самого начала, сходство между случаями было, но не такое, как в обычных серийных убийствах. Это было сходство между самими сериями. Все-таки все организовывалось вокруг тех двух человек, а не вокруг жертв… Почему? Зачем? Что это могло быть? Черный рынок? Нелегальные доходы? Семейные проблемы… Что-то еще было общее…
   И вдруг он понял. Встреча. Профессор тоже говорил что-то про встречу! Что если в качестве версии представить, что они не врали? Некто действительно договорился, пригласил, открыл комнату заранее, принял гостя и… Тогда что?
   Рейни просмотрел папки дела и нашел пластиковый конверт с визиткой неизвестного, якобы забронировавшего комнату. Фриц Рёйтер, Антикварный магазин. Старинная бронза. Адрес, телефон. И даже фото-робот, который составили по описанию Берга. Молодой человек лет двадцати восьми, большие очки, светлые усы и бородка, белокурые волосы, скрывающие уши. Рейни сразу подумал про парик и наклеенную бороду. Да, это вполне могло быть маскировкой. Сейчас ему наверное чуть больше пятидесяти…
   Он набрал телефон лаборатории.
   – Стивен, привет, это Рейни.
   – Да! Привет! – в голосе Стивена был восторг, – вы по-по-смотрели?
   – Да, спасибо, я посмотрел, и очень даже под впечатлением. Прекрасная работа!
   В ответ ему раздалось несколько звуков, видимо означающих бурю эмоций, в которой находился практикант.
   – Стивен, ты проверил все ДНК в этом деле? Там в первом случае их было очень много.
   – А? да… все.
   – И ДНК Берга в первом случае не оказалось?
   – Нет, ни одного.
   – А во втором?
   – Там я проверял только смазанные отпечатки и по одному из идентифицированных, чтобы было с чем сравнивать. Там были только э… покойник и Берг.
   – Понятно. А можно тебе поручить одну тонкую работу?
   – Да! – воскликнул практикант, – Я могу под микроскопом отрезать слой в несколько…
   – Отлично! Отлично! – перебил Рейни, не сомневаясь в уровне безумия практиканта, – Представь себе, что ты хочешь передать другому визитку не оставив отпечатков пальцев. Как бы ты это сделал?
   – А… – задумался Стивен, – перчатки исключены?
   – Нет, не исключены, но ведь если ты в перчатках, то тебя могут заподозрить. А главное, это бы запомнилось. Человек запоминает все, что кажется ему неуместным или странным.
   – Э… тогда держал бы за торцы наверное.
   – Именно! Я же говорю, что ты умеешь логически мыслить. Так вот помнишь визитную карточку? Можешь проверить ДНК на ее торцах? Шансов очень мало конечно, но кто знает…
   – Понял! Да! Попробую! – восторженным шепотом воскликнул Стивен.


   Глава 4. Тали
   Маркус Левин. Два года назад

   Первый раз он встретил Тали почти два года назад в университетском городке. В тот день Маркус взял отгул на экзамен и сдал его как ему казалось успешно. Он был одет в свой лучший элегантный бежевый пиджак и темные брюки, и у него было прекрасное настроение. Он шел и улыбался, наслаждаясь свежестью воздуха и запахами природы. Было самое начало весны; после утреннего дождя вышло яркое солнце, все высохло, и было приятно идти подставляя лицо небу. На газонах пробивалась молодая трава, а на деревьях первые листья и цветы; свистели птицы.
   Кампус заряжал молодой энергией. Жизнь кипела: студенты бегали, гуляли, или просто сидели на солнышке с книгами и без, группами и в одиночку; они болтали, смеялись, читали, катались на скейтбордах и роликах, зазывали в клубы и политические партии. И просто шли по своим делам. Пару раз по дороге попадались экскурсии: абитуриенты и их родители, впереди всех шел гид, причем шел он спиной вперед, лицом повернувшись к группе. При этом он энергично рассказывал, жестикулировал и отпускал шуточки и лишь изредка оглядывался, куда же он идет.
   В одном месте на лужайке между голыми деревьями собралась небольшая группа человек двадцать. В центре был разложен пластиковый стол, заваленный буклетами, и юная невысокая блондинка с роскошной фигурой, обтянутой крошечными маечкой и шортиками как заведенная рассказывала в микрофон о накоплении негативного генофонда человечества, о том, как для выживания больше не требуется быть сильным и здоровым и как человечество быстро превращается в скопище больных и стариков, как растет количество болезней в генофонде…
   Маркус не выдержал и остановился. Происходящее его насторожило, но он никак не мог уловить, что же собственно предлагается. Несколько студентов вокруг слушали заинтересованно, остальные скептически. Одна миниатюрная смуглая девушка с черными длинными волосами и азиатскими глазами одетая в синий худи и джинсы мрачно читала буклет. Маркус про себя назвал ее Покахонтас. Видно было, что она уже приняла участие в диалоге.
   – И что, – спросила Покахонтас с напряжением, – будете присваивать индекс? А потом сводить как племенной скот? А неподходящих в резервации?
   Блондинка явно осознающая себя носителем прекрасного генофонда и с гордостью это демонстрирующая, ответила на автомате:
   – База данных не ущемляет ничьих интересов и прав, она только несет информацию. Она свободна от расовых, религиозных и национальных предрассудков. Вы можете свободно пользоваться ее данными, а можете не пользоваться. Мы просто предлагаем записываться и заносить медицинскую историю, свою и своих родителей, и тогда вы получите доступ к данным других людей, чтобы руководствоваться ими при выборе партнера…
   Для себя Маркус окрестил таких людей роботами. Это удивляло и настораживало – видеть как некоторые люди ведут себя словно механизмы; это было поведение не нормального живого человека, а скорее запрограммированной куклы.
   – А как же любовь, – спросил Маркус чуть иронично и чувствуя себя в ударе, – Она в вашей схеме предусмотрена?
   Толпа оглянулась на него и чуть подалась назад, освободив пространство между ним и обладательницей пышного бюста, а он стоял небрежно засунув руки в карманы и чувствовал, что он сегодня элегантен и очарователен.
   Блондинка открыла рот, чтобы что-то ответить, но не смогла. Любовь видимо не входила в набор тем, которые она зазубрила. Так и стояла, открыв рот и постепенно складывая губы в «оу», подражая какой-то актрисе и глядя на него стеклянными глазами без единой искры живой мысли. Ее выручил маленький уродливый очкарик из группы поддержки, который чем-то напоминал муху. Он наверное тоже считал себя носителем безупречных генов.
   – Любовь это конечно прекрасное чувство, но ради здоровья детей…
   – То есть все-таки скотоводческо-племенная модель, – перебил Маркус и подмигнул Покахонтас. Она смущенно улыбнулась в ответ.
   – Мы должны думать о человечестве! – быстро и тоже механически начал выпаливать муха, – эволюция нас привела на эту ступень, но генофонд человечества стремительно ухудшается… – И его программа включилась на новый виток информационной диареи.
   Маркус хотел было ответить что-то резкое, подобно Покахонтас, но потом ему вспомнилась фраза о том, что «если вы спорите с идиотом…» И он усмехнулся:
   – Почему я так уверен, что в своих мечтах о спасении человечества, вы являетесь благородным и регулярным донором спермы? Что только не сделаешь для счастья мира?!
   Программа очкарика тоже дала сбой; он запнулся, заморгал, промямлил что-то под смешки окружающих и наконец воскликнул, что не видит в этом ничего постыдного. Толпа взорвалась смехом. Блондинка бросилась на помощь.
   – Но если в ваших генах есть такие болезни как рак, диабет…
   – Представьте себе есть, – перебил ее Маркус, – но дорогие дамы! – он повернулся к окружающим, ловя взгляды студенток, широко раскинув руки, – кого вы предпочтете, вот этого носителя совершенных генов, – он указал на муху, – или несовершенного меня?
   Он давно для себя открыл, что иронизировать над собой это лучшая форма защиты от насмешек. Девушки вокруг смеялись и хлопали в ладоши. Блондинка не сдавалась.
   – Но вам необходимо поставить вашу партнершу в известность о медицинской истории и может быть даже воздержаться от рождения потомства.
   – А детей рожать будете вы? Тогда мы через поколение снова окажемся на деревьях!
   Толпа уже хохотала.
   – Дети мои, – сказал вдруг Маркус выходя на середину, обращаясь ко всем утрированно менторским тоном, – природа создает случайные комбинации, и в этой случайной игре заложена сила человечества, его способность к выживанию. И не всегда здоровые люди были самыми умными. Чаще наоборот!
   Муха попытался что-то вякнуть, но Маркус наклонился к блондинке и взял ее микрофон «на минуточку», и она даже задохнулась от его наглости. Голос Маркуса усиленный взлетел над толпой:
   – Да, болезни накапливаются, но накапливается и способность их лечить. Может быть мы сможем устранять их полностью из генов. Но это смогут только те, – и тон его стал нарочито поучительным,– кто учит уроки, делает домашние задания и много читает, – он повернулся к блондинке, – А не те, кто гуляет голышом на весеннем ветру. Девочка, я вам как доктор говорю, оденьтесь, еще холодно, а то окажетесь номинантом на премию Дарвина или моим пациентом, и еще не известно, что хуже.
   Толпа ликовала, а Маркус вставил микрофон ей обратно в руку. Блондинка вконец рассвирепев воскликнула:
   – Но вы несете угрозу вашим будущим детям и внукам…
   – Черт возьми! – воскликнул Маркус театрально раскинув руки, – Зато как красиво я это делаю!
   Толпа взорвалась хохотом и аплодисментами. Блондинка стала сметать в сумку свои буклеты и зашагала прочь в сопровождении группы поддержки. Ей вослед засвистели и заулюлюкали. Кто-то крикнул: «Какие роскошные гены!»
   И все начали расходиться. Только Покахонтас и еще несколько девушек стояли и улыбаясь смотрели на Маркуса, словно ждали, что он еще что-то изречет. Он улыбнулся и ему вдруг стало неловко. Он обвел глазами остатки толпы и увидел ее – молодую женщину в длинном и светлом плаще. Облако кудрявых рыжих волос сверкало на солнце и чуть колыхалось от ветра; она тоже стояла и смотрела на него с удивленной улыбкой. Маркус никогда не видел такой улыбки – светлой и доброй. И от ее взгляда он вдруг засмущался еще больше. Улыбнулся в ответ и ушел, чувствуя себя семиклассником, который впервые встретил взгляд первой красавицы школы…
   И потом жалел об этом. Он давно не испытывал проблем и легко знакомился, легко нравился, мог завести разговор, предложить чашечку кофе. Мог бы, но не мог. И когда потом ходил по кампусу, то оглядывался в надежде увидеть то облако рыжих волос…
   
   Они внезапно встретились снова через два месяца. Это была бар мицва Йехуды, младшего сына Якова; Маркус и Габриель были среди приглашенных, Габриель пришел с женой Жасмин и сыном Эриком.
   Синагога находилась рядом с университетом и с домом, где жил Яков. В тот день она была полна людей самых разных национальностей, рас и религий. Видимо тут был весь класс именинника и масса соседей и родственников. В просторном холле толпились взрослые и бегали дети. Было ощущение скорее цирка, чем дома молитвы.
   Маркус стоял рядом с ящиком с общественными ермолками, с трудом пытался пристроить на голову то одну то другую, а те наотрез отказывались сидеть на его волосах без заколок. Общественные заколки конечно давно закончились. Он попытался выяснить у прихожан, где можно найти хоть одну заколку, но безуспешно. Габриель, который не заморачивался подобными проблемами, начал отпускать шуточки про разумность подобных мелочей.
   – Или ты боишься, что, о ужас, тебя накажет ваш Бог!? – добавил он.
   – Не ваш, а наш, – отшутился Маркус.
   – Я и не знал, что ты верующий.
   – Дело не в вере. Это порядок, – ответил Маркус с назидательной иронией.
   – Порядок-шморядок! Он только у тебя в голове, – настаивал Габриель, – Вернее тирания порядка. Ты можешь следовать, можешь не следовать.
   – Конечно! И я предпочитаю следовать, – отмахнулся Маркус, – Ваш папа римский, например, носит ермолку все время, почему и мне не носить иногда?
   – Не ваш, а наш, – ответил Габриель.
   – Не наш, точно! – улыбнулся Маркус.
   Габриэль ухмыльнулся и предложил вместо заколок использовать гвозди, Маркус сказал, что предпочел бы хирургические скрепки. Жасмин предложила свои колготки, на что мужчины разом замолчали, представляя сначала результат использования оных, а потом место, на котором колготки находились сейчас, переглянулись, и Габриель смущенно увел свое семейство в зал.
   Маркус по-прежнему стоял около ящика как вдруг услышал голос:
   – Нужна помощь?
   Он обернулся и увидел ее, ту самую девушку с рыжими волосами. И она держала в руках пару заколок. Он не мог произнести ни слова, а она вдруг сказала улыбаясь:
   – Вы просто мечта моей мамы: хороший еврейский мальчик и к тому же доктор. Будьте моим мужем?
   – Я еще не доктор, я врал, – покраснел Маркус.
   – Зато как красиво вы это делали! – рассмеялась девушка в ответ на его искренность.
   – Тали, – представилась она, протягивая ему тонкую нежную ладонь…
   
   – Тали, – сказал он открывая глаза.
   Перед ним стоял некто. Большая серая фигура без лица и рук… Без ничего. Просто силуэт, напоминающий человеческий. Как тень на стене. Только она стояла не на стене, а около его софы. В полусне Маркус ощутил, как это нечто смотрит на него. Это не был угрожающий взгляд, скорее спокойно-равнодушный. Может быть с оттенком любопытства.
   По спине Маркуса поползли мурашки, он выдернул себя из сна и сел на кровати. В комнате никого не было.


   Глава 5. Дубчек
   Двейн Рейни. 16 Февраля

   – Агент Рейни! – раздался в трубке зычный бас, – Как ты там поживаешь без меня?
   – Помяни черта! – ответил тот невольно расплываясь в улыбке.
   Трудно было найти женщину, более не похожую на голливудский стереотип агента ФБР, чем Джина Дубчек. Когда его только распределили к ней в партнеры он был в шоке и очень хотел уйти к кому-то другому. К счастью это не получилось. Сотрудники за спиной называли их красавица и чудовище, причем «красавицей» в этой паре был Рейни. Она вышла на пенсию три года назад, и надо сказать, что ему очень не хватало ее все эти три года. Он давно понял, что ее суровый вид это не более чем маска, которой она с успехом пользовалась. На голову выше Рейни и в два раза его шире, в игре «Плохой Агент – Хороший Агент» Джина всегда была «Плохим», или даже «Самым Плохим Агентом, Который Выпал на Твою Долю, Ты Мерзкий Псих, Говори Мне Всю Правду Прям Щас!» Ни одному человеку еще не удавалось сохранить полное присутствие духа, когда над ним нависала эта мама-гризли. Хотя на самом деле они это редко применяли, потому что обычно при допросах больше требуется умение слушать, замечать и анализировать, что она тоже делала мастерски. И несмотря на размер своих кулаков и выдвинутую челюсть, Джина оказалась очень мягкой женщиной с прекрасным чувством юмора, лошадиной работоспособностью и четко работающим умом.
   – А! Ты думал обо мне!
   – Еще бы. Я представлял идиллическую картинку с тобой в роли начальника отдела. Почему ты кстати отказалась?
   – Помяни черта…Ты знаешь кстати, что твое начальство на тебя жалуется?
   – Теперь знаю. Откуда информация?
   – Птичка на хвосте принесла.
   – Откуда ты берешь таких птичек?
   – Где я беру, там больше нет.
   – Ты их ешь.
   – Ты не хочешь этого знать, – он чувствовал, что она улыбается.
   – Да, начальство меня не любит, и некому меня защитить, – сказал Рейни печально, – Зато я готовлю страшную месть.
   – Ты не можешь, ты хороший коп, ты воплощение вселенской доброты и сострадания. Месть это моя работа.
   – Ты ушла, и я переквалифицировался. Чтобы заполнить дыру в Мироздании. Впрочем, я не жадный, могу поделиться. Я все равно уже хотел тебе звонить, можешь взять эту миссию на себя.
   – Так, и что за месть?
   – Хочу два слегка закрытых дела перевести в одно открытое.
   В трубке воцарилось долгое молчание.
   – Джина? – осторожно спросил он.
   – Которые? – так же медленно протянула она, явно все еще желая угадать раньше, чем он скажет.
   – Безумный профессор.
   – Что? Я слежу за всем происходящим… Что за второе дело? Ты вышел на след профессора?
   – Нет, боюсь это что-то получше. Или похуже. Зависит как посмотреть.
   – Я вся внимание.
   – Не могу. Вернее не хочу. Я в плену у странной гипотезы; если я начну говорить, то начну подавать под своим углом. А мне бы хотелось, чтобы ты посмотрела сама и составила впечатление независимо от меня. Разные МО, но похоже, что… Похоже что есть роспись… В общем, приходи, распутывай меня. Тогда обменяемся гипотезами.
   – Вот как? – удивилась Джина.
   – Ты даже себе не представляешь!
   – Хорошо! Ты знаешь, чем взять мое старое сердце. Дай мне пару часов, и я вся твоя. Не знаю, обрадует ли это тебя, – закончила она на очень низкой ноте.
   Она появилась даже раньше; позвонила с проходной и Рейни спустился, чтобы оформить ей временный пропуск и провести внутрь.
   Совершенно седая, одетая в необъятный серый свитер и джинсы и сияя как полная луна она приветствовала встречных сотрудников, обнимая, пожимая ладони, и Рейни казалось, что он слышит, как эти ладони хрустят.
   – Ну рассказывай, – заявила она устраиваясь в его кубике, – И давай пропустим всякую ерунду про жизнь, я про это не хочу!
   Год назад она похоронила мужа, так что Рейни тоже не хотелось трогать эту тему.
   – Хорошо, сразу к делу! – он открыл коробку.
   
   – Однако, – сказала она изрядное время спустя, и откинулась на спинку кресла, которое жалобно заскрипело. – Какое месиво!
   Они долго молчали, пили кофе и снова молчали. Наконец она выпрямилась.
   – Пора открывать дело заново. И ты прав, это теперь одно дело, а не два. И почему у меня такое чувство, что у нас на свободе бегает маньяк? Считай, что твоя месть удалась…
   – Еще не совсем, я жду еще одного результата, – ответил Рейни, тоже откидываясь назад на кресле и закладывая руки за голову.
   В тот же момент в его кубик задыхаясь влетел восторженный Стивен с красными от бессонной ночи глазами, и по его лицу Рейни уже знал ответ…
   – Похоже у нас теперь три образца ДНК? – спросил он улыбаясь.


   Глава 6. Снегопад
   Маркус Левин. 17 Февраля

   Сидя на кухне перед чашкой кофе и глядя в белое зимнее небо Маркус вдруг поймал себя на том, что напевает имперский марш из Звездных Войн, и подумал, что сейчас позвонит начальница. И точно – сотовый телефон на столе ожил; на экране загорелась фотография лошади в очках и синхронно с мычанием Маркуса зазвучала тема Дарт Вейдера. Маркус подождал несколько аккордов дирижируя чайной ложечкой – «там там там! там та та-а-ам! там та та-а-ам!» прежде чем ответить.
   – Привет, Маркус, как здоровье? – спросила Ванесса.
   Маркус вдруг подумал, что скорее всего она уже хочет видеть его на работе. Он отсутствовал четвертый день и собственно чувствовал себя неплохо; голова уже не болела, простуда тоже почти прошла; отеки стали существенно меньше, а фиолетовый цвет на лбу и под глазами в основном уступил место желтому, но в зеркало смотреть было еще страшновато. Повязку на голове он уже не носил, просто смазывал рану антибиотиком, а вчера даже рискнул помыть голову. Странно было ощущать железные скрепки в голове. Через несколько дней их уже можно будет снять.
   – Чувствую себя неплохо, спасибо. Намного лучше, – сказал Маркус.
   – Хорошо, я очень рада. Жаль, что так получилось. В следующий раз будь аккуратнее.
   – Я был аккуратен, спасибо. Я всегда аккуратен, – ответил он с мягким наездом в голосе, напряженно ожидая продолжения.
   – Я имела в виду… Э… Ну ладно. Маркус, ты смотрел прогноз погоды?
   – Сегодня? Нет, не смотрел. Опять что-то надвигается?
   – Увы, – ответила Ванесса, – И у меня несколько человек на больничном, большой недокомплект, что во время возможного аврала… Ну ты и сам знаешь. Начальство собиралось приглашать команды из соседних штатов, но сейчас у всех та же проблема. Везде на уровне чрезвычайной ситуации…
   – Да, я понял. Я думаю, что уже могу выйти. Нужно сегодня?
   – Сегодня вечером после семи-восьми ожидается очередное светопреставление. Мокрый снег, много снега. Можешь появиться скажем к шести? Поедешь с Линдой. У тебя ведь полноприводная машина если что? Ты точно в порядке?
   – Думаю да, если на меня не смотреть… – и вдруг вспомнил, – О, Ванесса, у меня же машина все еще на базе! Пусть кто-то меня подхватит. Я у Тали.
   – А, понятно! Я позвоню ребятам. Пока!
   Маркус с тревогой посмотрел в окно. С погодой творилось что-то очень странное. После того проливного дождя природа вспомнила, что это еще февраль; наступило резкое похолодание, дороги превратились в катки, а дождь превратился в снег; и его хватило, чтобы завалить город с головой. Весь следующий день по улицам ездили очистительные машины, а соседские дети начали делать снеговиков. Снег прописался прочно; даже днем температура была ниже точки замерзания. Неужели будет вторая волна?
   Небо было темно-серым и низким; дороги очищены посередине и засыпаны солью; снег сдвинут к обочинам, где теперь громоздились горы – одни серые и комковатые, другие ровненькие и круглые с торчащими из них дворниками – занесенные с верхом и неоткопанные машины.
   Маркус вздохнул и включил телевизор. Прогнозы были невеселые. Через весь континент протянувшись с севера на юг ползла огромная туча, словно волна, перехлестывающая материк от одного океана до другого. Снег покрыл уже все западные штаты и похоже имел твердые намерения похоронить и восточное побережье. Новости сладострастно рассказывали о количестве жителей, оставшихся без света, отмененных школьных занятиях и закрытых государственных учреждениях, потом информация прерывалась бесконечной рекламой.
   Маркус выключил звук и стал придумывать, как объясниться с Тали, которая обязательно начнет возмущаться. Внезапно на экране появилось смутно знакомые лица, и Маркус снова включил звук.
   – Была доставлена в критическом состоянии, – говорил диктор, – после операции ее состояние тяжелое, но стабильное. У сержанта Андерсона, перелом обеих ног…
   Это были они, те самые полицейские, с которыми Маркус был на последнем вызове всего несколько дней назад. Он даже не знал их имен. Сержант Андерсон был тот, кто застрелил собаку и с которым они нашли покойного… А лицо женщины Маркус практически не помнил, но судя по всему это была она.
   – Его жизнь вне опасности, – продолжала диктор, – Машина после столкновения скрылась с места происшествия и разыскивается. Полиция просит сообщить любую информацию, которая…
   Теперь на экране мелькали кадры ночной съемки с видеорегистратора полицейской машины, где было видно как слева в кадре появляется борт обгоняющего большого черного внедорожника, затем сотрясение от удара, и полицейскую машину повело в кювет. Дорога исчезла из кадра, а вместе с ней и черная машина. Дальше ролик обрывался, но снова и снова повторялись кадры, где был виден борт черной машины.
   «Так странно», подумал Маркус. И сам не понял, что именно ему показалось странным. Но только сам факт того, что он совсем недавно видел этих же людей в одной опасной ситуации, и вот теперь они пострадали в другой, его почему-то задел. Он вспомнил, как полицейский тогда сказал, что пора менять работу.
   С другой стороны – что странного? Он понимал, что пожарные и полицейские это профессии повышенного риска, и тем не менее это его встревожило. И вдруг подумалось, что может быть надо выбраться и зайти в госпиталь навестить?
   Маркус приготовил легкий обед и прилег подремать перед сменой. Проснулся от того, что в дверь барабанил толстяк Крис.
   – Да, да, это мы! Просыпайся спящая красавица! Как жизнь? У тебя есть бутылка воды? Да не торопись, мы уже закончили, никуда не спешим. У нас где-то с полчаса свободы.
   – Воды? – спросил Маркус открывая, – Бабушка говорила старинное солдатское присловье: «Хозяйка, дай попить, а то так есть хочется, что и переночевать негде!»
   – А что, есть что поесть? А то мы сегодня практически без обеда!
   Габриель и Крис ввалились усталые но довольные. Маркус быстро опорожнил холодильник, где обитали картофельное пюре, засоленный лосось и жареные в сухариках баклажаны.
   – Что б я так жил! – восхитился Крис, заправляя солидную порцию картофеля и баклажан на тарелку и в микроволновку, пока Маркус заправлял кофеварку.
   – Тебе так не надо, – ответил Габриель, – Тебе худеть надо, дорогой.
   – Да ладно, скорая близко! Откачаете! – ухмылялся Крис.
   – Почему без обеда? – спросил Маркус.
   – День сумасшедший, авария за аварией! Только однажды заскочили поесть, а тут урод один попался! – ответил Крис, – Ты представляешь какие бывают придурки! Припарковались, закупили поесть, думали удастся посидеть, а тут вызов. Мы выскакиваем со своими коробками и стаканами, а тут на выходе какой-то подонок, прости не знаю как еще назвать!..
   Микроволновка запищала, и Крис вытащил дымящееся блюдо и быстро поставил на стол, чтобы не обжечься.
   – Что? – спросил Маркус.
   – Ставит ему подножку! – он показал на Габриеля, который тоже начал собирать еду себе на тарелку, – И говорит «Ой, простите!»
   – Ага, – подхватил Габриель, – Я лечу с размаху об землю, все рассыпалось, кофе через всю парковку, локоть разбил в кровь!
   Он показал разорванный и запачканный рукав.
   – А он стоит и улыбается! – продолжил Крис, – Скотина! Я ему чуть не заехал! Мы в униформе! Бежим на полной скорости к машине! Явно что что-то где-то случилось. И тут этот поц!
   Он сел за стол и начал с аппетитом поедать картошку, подцепляя розовые лепестки лососины и продолжая возмущаться:
   – Вот ведь люди бывают! Протягивает мне двадцатку и улыбается. Я плюнуть хотел, жаль удержался. Его счастье, что у нас был срочный вызов, так что пришлось прыгать на машину и уезжать под сирену, но ведь бывают! Так что мы одну порцию на двоих… Как твое-то здоровье?
   – Хорошо, – улыбнулся Маркус, – Все в порядке!
   – Выглядишь ты как елочная игрушка! Местами шарообразный и в разводах! Красив!
   – Что, темные очки нужны или так сойду? – спросил Маркус смеясь.
   – Я думаю, если у кого что случилось, то им будет не до твоей физиономии!
   
   Дальше была обычная программа дня: роды в машине, которая застряла в снегу, сердечный приступ, перелом руки и сотрясение мозга от падения на льду. Еще развозили раненных в двух авариях. К счастью машины как правило в такую погоду ездят медленно, так что ранения были неопасные.
   Вызов пришел в час ночи. Замерзший ребенок.
   Оставив недопитый чай они выскочили из диспетчерской набрасывая куртки. На улице их встретили ночь и снег. Снег кружился сплошным неостановимым потоком, совершенно равнодушный к человеческим драмам и трагедиям. К счастью в такую ночь желающих кататься было мало, потому под сирену по раскисшим дорогам разбрызгивая фонтаны снежной каши из под колес они добрались относительно быстро.
   Еле протиснувшись среди беспорядочно наставленных полицейских машин, местных автомобилей и больших куч слежавшегося снега слегка сдвинутого с дорог Маркус подъехал на место. Это были дешевые квартиры в аренду. Одинаковые трехэтажные домики красного кирпича без балконов с узкими окошками больше похожие на тюрьму, чем на жилье, были расставлены по периметру парковки. Одной стороной эта площадь примыкала к лесу, где было заметно какое-то движение. Маркус направил скорую прямо к этой группе людей около леса.
   Линда выскочила первой и побежала в то место, где увидела несколько полицейских, но они уже тоже бежали навстречу машине скорой помощи, один из них нес на руках ребенка закутанного в одеяло.
   Маркус открыл машину и они быстро уложили девочку лет пяти на носилки в салоне, и Линда стала делать искусственное дыхание, а Маркус приготовил инъекцию. Они работали быстро и слаженно, а трое полицейских мрачно и напряженно стояли рядом ожидая результатов. Из-за их спин с пьяным криком «Пустите меня!» пробивалась женщина. Она мычала что-то неразборчивое, и можно было понять только «Убежали! Убежали в лес! Пустите меня, я мать!» Потом она начала выть, но рыдания у нее не получались. Ее не подпускали к машине. По разговорам было слышно, что полиция пытается выяснить, где еще один ребенок. Кто-то рядом суетился и громко объяснял: да он часто убегает, чуть что не так и убегает. То и дело в лес… Они там все время бегают без присмотра…
   Рядом шериф кричал в сотовый телефон:
   – Мне нужны собаки прямо сейчас, а не через час. Один ребенок уже почти замерз! Через час будет слишком поздно!... В лес, говорят убежал в лес!.. У меня уже два десятка прочесывает… Нет… нет! Только начали. Мне нужно больше!.. Да, я знаю, что ночь! Знаю, что снег! Именно! Следов не видно! Поднимай всех, кого можешь! И собак прямо сейчас!
   Девочка вздохнула и пошевелилась. Линда тяжело и радостно дыша, спросила ее, как она себя чувствует. Полицейские вокруг тоже приободрились и слово «жива!» полетело от одного к другому, а тот шериф пробился вперед отодвинув остальных.
   – Спроси у нее, куда побежал брат… Таша, – обратился он прямо к девочке, – куда побежал Малик?
   – В лес, – тихо и вяло ответила девочка, – Он сказал, что в лес. Я пошла за ним.
   – Ты видела, куда?
   – Не-е-е-т, – так же вяло и робко отозвалась Таша, – Филипп дрался, Малик убежал. Я побежала тоже.
   Маркус почувствовал странное напряжение:
   – То есть ты сама не видела, куда он побежал?
   – Нет… Я думала в лес… Он сказал.
   Маркус выскочил из машины.
   Он пробежал беспорядочно заставленную машинами парковку к тому месту, где начинался пустырь примыкающий к лесу. Лес был негустой, голые стволы чернели на темно-сером фоне снега; в глубине было видно мелькание фонариков и черные фигуры, которые двигались утопая в сугробах.
   Снег усиливался. Он ложился решительно и бесповоротно, окрашивая ночь в белый цвет под фонарями и серый вдали и скрывая все следы.
   – Маркус, – окликнула его Линда, – нам пора ехать!
   – Да, – сказал Маркус не слыша ее, – да…
   «Где?» думал он, чувствуя в груди страшное напряжение, «Где? ГДЕ?!!»
   Лес молчал.
   «ГДЕ!?» снова спрашивал Маркус и чувствовал, что не лес. Он не знал, откуда взялось это чувство, но ощущал мурашки по коже, и снова спрашивал: «ГДЕ?!»
   И увидел койота. Совсем недалеко от него около снежной кучи стоял зверь и смотрел на Маркуса словно выжидая чего-то.
   – Маркус! – окликнула его Линда, – Нам надо ехать! Срочно!
   – Да, – тихо сказал Маркус, даже не надеясь, что она услышит.
   Койот наклонился и стал что-то нюхать в основании этой кучи, потом посмотрел на Маркуса и побежал в лес. И Маркус бросился к тому месту, где был койот, уже не слушая окриков Линды. Он подбежал к снежной горе, и у подножия ее увидел несколько больших комьев, остатки снеговика. Он стал расшвыривать эти комья и увидел углубление – пещерку, какие он сам любил делать в детстве, а комья служили чем-то вроде двери.
   Мальчик сидел в глубине свернувшись в калачик в старой куртке и шапочке и в спортивных штанах. Глаза его были закрыты.
   – Малик! Малик! – крикнул Маркус, забираясь вглубь пещерки, – Ты меня слышишь?
   Мальчик не отвечал и не двигался. Маркус выдернул ребенка из его укрытия, прижал к себе и бросился к машине под взглядами потрясенных полицейских. И только услышал как кто-то сказал приглушенно: «Нашел!» и громче: «Нашел! НАШЕЛ!». Слово полетело дальше волной во все стороны. И кто-то добавил:
   – Он же был тут все время!


   Глава 7. Сара
   Двейн Рейни. 18 февраля

   – Говорите есть новости? Вот не ожидал после стольких лет!
   Агент Патрик Крейг на пенсии был маленьким жизнерадостным румяным толстячком в середине восьмого десятка. Он был одет в сине-красный свитер с оленями (такого типа, который в народе прозвали уродским), синие штаны и войлочные тапки. Коротко подстриженные волосы и усы были полностью седые. Широко распахнул дверь встречая гостей и отгоняя двух золотистых лабрадоров, провел в гостиную, а выслушав информацию помрачнел.
   – То есть вы говорите, мы упустили маньяка?
   – Мы тоже, – сказала Дубчек, – А теперь нам надо пересмотреть все дело под новым углом. Потому мы будем благодарны за любую информацию. Все, что… Ну вы и сами понимаете.
   Крейг откинулся на спинку кресла и посмотрел в потолок:
   – Выходит, Марсель был прав… Жаль, не дожил.
   Марсель Деври был второй следователь в деле.
   – Он был уверен, что того парня подставляют, – продолжил Крейг, – А я тогда был уверен, что это Берг… Так и не нашли его?
   – Никаких следов. Наш «кандидат» тоже пропал. Вы можете поделиться, на чем была основана его уверенность?
   Крейг задумался.
   – Во-первых, человек либо осторожен, либо беспечен. На одном месте преступления масса отпечатков, а на другом ничего, и это странно… Его мнение… Потом…
   Крейг начал говорить, но тут собаки бросились к входной двери и устроили танец счастья, и на пороге возникла крошечная старушка в седых кудряшках, очках, красной курточке и спортивных штанах.
   – Патрик, ты не говорил, что ждешь гостей! – воскликнула она и всплеснула руками.
   – Они позвонили вчера, у них срочное дело, – Крейг встал встретить жену, – Они из конторы. По поводу старого случая, на котором мы работали с Марселем. Как доехала?
   – Прекрасно! Конечно снегопад, но дороги уже почистили.
   – Представляете, – Крейг повернулся к гостям, – ей обязательно надо ездить к сестрам и обязательно зимой. Летом ну никак!
   – Конечно! День рождения на лето не перенесешь, а в нашем возрасте каждый может быть уже последним. А можно мне послушать? – спросила она.
   – Сара, ну почему тебя сразу все так интересует, как только это касается Марселя? – в тоне Крейга чувствовалось старое раздражение.
   – Патрик! – возмутилась она, развешивая курточку и шарф в прихожей, – Я уже слишком стара, чтобы меня ревновали! Тем более, что его уже нет в живых. А память у меня получше твоей!
   И она повернулась к гостям. Гости не возражали.
   Конечно хозяйка немедленно организовала кофе и печенье, а когда наконец суета по накрытию стола успокоилась Рейни напомнил свой вопрос.
   – Марсель… – начал Крейг, – считал, что некто по каким-то причинам имел зуб на Берга и придумал как его подставить. Считал, что возможно это происки родни миллионерши, которые хотели избавиться от конкурента. Кого-то наняли… Мне напротив казалось, что способ этот абсурдный. Идти на такие сложности и убивать с такой жестокостью несколько человек, чтобы посадить кого-то без сто-процентной гарантии, это более чем странно. Не проще ли убить один раз зато самого Берга? Он возражал, что Берг мог иметь какой-то компромат, где-то оставил информацию для гарантии, потому убивать его самого было опасно. Это было логично, но… Слишком сложно. В общем я все же считал, что из всех версий имеет смысл прорабатывать самую простую и реальную.
   – Деври оставил какие-то записи?
   – Не просто оставил, он их принес! Незадолго до смерти, словно чувствовал!
   Крейг опустил голову, погрустнел и задумался, и Рейни почувствовал, что тот недоговаривает что-то важное. Дубчек напомнила:
   – И можно нам их посмотреть?
   – А? Нет. Увы. Я все выбросил! Я не верил. Просмотрел мельком, мне показалось все это ерунда. И я выбросил. Кто же знал, что он… что с ним… такое несчастье…
   – Несчастный случай?
   – А? Нет, вооруженное ограбление… – Крейг явно врал и явно испытывал от этого острую неловкость, – Десять лет назад…
   – И вы не можете вспомнить, что было в тех бумагах?
   – Нет, это было очень давно… я не читал внимательно… Что-то про адвоката Берга, про освобождение под залог. Какие-то странности… Не помню…
   Они общались еще около часа, но больше ничего интересного и важного гости так и не смогли добиться. Гости поднялись и стали прощаться, стараясь не показывать разочарования.
   Внезапно Сара посмотрела на часы, всплеснула руками и попросила мужа принести ее чемоданы из машины.
   – В чем срочность? – удивился тот.
   – Мои медикаменты! Мне надо срочно принять лекарство!
   Крейг покачал головой, извинился и вышел во двор к маленькому красному жучку-фольксвагену, пока Джина трепала золотистые лохматые уши собак под их счастливое повизгивание.
   Внезапно Сара взяла Рейни за рукав и быстро сказала:
   – Когда будете уезжать, то проезжайте по улице до конца и поверните направо за угол. Остановитесь и ждите меня. Когда я проеду, следуйте за мной. Ничего не спрашивайте, это важно.
   Когда Крейг принес ее чемоданы, она попрощалась с гостями и сказала мужу, что сейчас поедет в синагогу в дамский клуб, только переоденется. Как только она ушла в свою комнату, Крейг снова покачал головой:
   – Сумасшедшие женщины! Чем старше, тем активнее. Похоже она достигнет пика активности в…
   Он замолчал, но Рейни показалось, что он хотел сказать «в гробу».
   Они сели в машину и отъехали, как сказала Сара, до конца плохо очищенной улочки между одноэтажных заснеженных домиков с такими же заснеженными деревьями, повернули за угол и остановились на обочине.
   Сара появилась довольно скоро. Ее красненький жучок весело бежал по поселку, а они держались следом. Путешествие длилось минут двадцать, пока они не подъехали к лесной зоне. Несколько домиков стояли на опушке леса, и Сара затормозила у одного из них. К другим домам были прочищены дорожки, но пелена перед этим домом была девственно-нетронутой.
   Старушка вышла из машины и махнув им рукой решительно перелезла через завал и пошла к дому через снежный покров, проваливаясь местами выше колена. Она с трудом открыла дверь, отодвигая скрипящий снег ногой, и впустила их внутрь. Ботинки у всех были полны.
   Дом был старый, и внутри было почти так же холодно, как и снаружи. Мебель стояла покрытая запыленными пластиковыми листами и простынями. Оставляя снежные следы на пыльном паркете Сара прошла к камину, открыла заслонку, положила пару поленьев и мелких веток, смяла несколько листков бумаги и зажгла огонь. Гостей она пригласила сесть на диван или кресла, только убрать пыльное покрытие. Они сели на промороженный диван, выбивая снег из ботинок и озираясь по сторонам. Дом ветшал и умирал под пылью и одиночеством. На растрескавшихся стенах висели счастливые семейные портреты, но это счастье было многолетней давности. Через серо-желтые занавеси пробивался дневной свет, но ощущения были как в склепе. Прошло несколько долгих минут прежде чем из камина пошло хоть какое-то тепло.
   Сара отодвинула с каминной полки большую семейную фотографию – отец, мать, и трое дочерей в возрасте от восьми до четырнадцати. За фотографией был стенной сейф. Она его открыла ключом с цепочки, которую сняла с шеи, и достала толстую как кирпич папку, положила на стол около камина, сдунув со стола пыль.
   – Патрик не любит говорить о Марселе, – сказала она, – Он ревнует. Он считает, что я ему изменяла, и в этом он прав. Ту папку он действительно выбросил в мусор, но я ее достала, и это она. Марсель… – она задумалась и дыхание ее стало глубоким и прерывистым, – Официальная версия, что было вооруженное ограбление, чтобы его семья могла получить страховку и прочие привилегии, полагающиеся семье погибшего агента ФБР. Неофициальная версия самоубийство. И обе версии ошибочные.
   Сара подождала пока информация уляжется в головах агентов. Они не перебивали. Когда человек говорит, не надо ему мешать.
   – Я думала… Даже я думала, что у него мания преследования. Он говорил… Он чувствовал, что его могут убить, – голос ее уже дрожал, а глаза увлажнились, – И он считал, что это связано с делом Берга. Марсель серьезно стал работать над тем случаем, когда вышел на пенсию.
   Она вздохнула, переждала спазм в горле и спросила:
   – Вы действительно хотите сказать, что тот преступник может быть на свободе и действовать?
   – Да, – сказал Рейни.
   Слезы покатились по морщинистым впалым щекам Сары.
   – Тогда Марсель это его жертва. Потому что он не мог покончить с собой! Я знаю! Хотя все улики указывают на это; все выглядит, как самоубийство, даже… – и добавила шепотом, словно боялась, что кто-то подслушает, – Даже записка была. Но я знаю, что это не так. Он не мог! Все молчат, потому что семья могла пострадать финансово; так что департамент покрывает, спасая семью. Думает, что спасает.
   – Записка?
   – Да, вот она, – Сара открыла папку, лежащую перед ними, и первое, что они увидели, это пластиковый пакет с запиской, – Я ее украла. Положила в пластик, чтобы… ну вы знаете. Я все-таки жена следователя.
   Она сложила руки на коленях, сжимая салфетку в кулачке, сидя прямо как последняя жрица в склепе, где похоронено счастье семьи.
   – Это его рука, но… Почерк дерганый… Нервный… Ведь можно человека запугать… угрожать семье, детям? Как вы думаете?
   – Думаю да, – сказала Дубчек, рассматривая записку, – обстоятельства бывают…
   Она была как бы стандартная, если в этом деле могут быть стандарты. «В моей смерти прошу никого не винить, я ухожу из жизни добровольно. Марсель»
   – Вы знаете, кто расследовал это дело? – спросила Джина.
   – Да, конечно, я знаю тут всех, я вам все расскажу. И кстати… – она замялась, – все случилось здесь в подвале. Так что это и есть место преступления.
   – Что вы имели в виду, говоря что вы украли записку? – спросил Рейни.
   – Следствие не знает… Я ведь была первой, кто нашел его… Но я ушла. Помочь уже было нельзя, он был мертв… наверное больше суток. Семья его уехала в отпуск, он собирался ехать за ними, но… Я звонила ему, он не отвечал… Я приехала… Вы понимаете, если есть записка, то одно, если нет, то первый нашедший… тело… и есть как бы первый подозреваемый. И оба варианта плохие в смысле последствий… учитывая нашу ситуацию…
   Она помолчала и добавила:
   – И никто с тех пор не был в доме, кроме следователей. И меня. Да, семья Марселя конечно, но они собрались и уехали очень быстро после похорон и расследования… Они меня тоже не любят по понятным причинам. Они считают дом проклятым, а продавать… Сначала они пытались, но кто купит после этого? А теперь уже махнули рукой. Так что я просто присматриваю.
   Она протянула Джине связку ключей и цепочку с ключом от сейфа.
   – Пожалуйста, найдите его! – сказала она сквозь слезы, – Обязательно найдите этого убийцу! Не оставляйте это дело, прошу вас!


   Глава 8. Сон
   Маркус Левин. 19 февраля

   Ночью Маркус проснулся от тихого звука. Сначала в темноте ему показалось, что Тали шепотом разговаривает с кем-то по телефону, но когда он повернулся к ней, то в слабом свете из окна различил ее мирно спящей рядом.
   Он сел на кровати, прислушиваясь к ощущениям, но тишина вокруг была глубокой и сонной. Он различал дыхание Тали, такое спокойное и ритмичное, различал звуки далекой полицейской сирены за окном и гул дальнего шоссе. И поверх всего шелест, странный, словно не из этого мира. Как капли воды и тихие причитания в далекой пещере.
   Он снова лег прислушиваясь и долго смотрел в потолок, рассматривая трещинки и потеки, и пытаясь определить источник звука, но тот не стал более внятным, скорее наоборот, глуше; он ускользал, оставляя повторяющееся затихающее эхо.
   Постепенно все звуки и изображения стали смазываться, а потолок поплыл куда-то в вышину и стал вытягиваться сначала в купол, который рос все выше и выше, превратился в длинный коридор, словно кто-то включил огромный пылесос и начал затягивать в него окружающий мир. Коридор сузился, превратился в тоннель, конец которого утопал в темноте. Теперь звук стал нарастать; кто-то тихо причитал во мраке, всхлипывал и снова причитал, как будто произносил молитву снова и снова. Пульсирующий оставляющий эхо шепот становился то громче, то тише, то почти исчезал, растворяясь в легком шелесте. Потом причитания начинались снова.
   Маркус испуганно закрыл глаза и открыл снова. Потолок оказался на месте. Но сна уже не было ни в одном глазу. Он сел на кровати и огляделся.
   Снег на улице словно создал дополнительный источник света; вместо черноты в комнатах царил мягкий полумрак. Маркус встал и пошел на кухню, чувствуя себя все еще непривычно не у себя дома. Это был частный дом, все здесь было другим, неуютным для него. Маркус налил воды и отпивая маленькими глотками вышел в гостиную.
   Электронные часы показывали число пи – три четырнадцать. Весь мир спал, тишина была глубокой и сонной; ни мышей, ни птиц, ни дождя, ни ветра. Никакого источника шума. И тем не менее Маркус слышал этот странный тихий шепот. Он понял, что не заснет, нашел плед, закутался в него, устроился на диване, включил телевизор и доведя звук до минимума начал переключать каналы.
   Чередой шли мускулистые идиоты, рекламирующие чудесные системы оздоровления и похудения, и толстые домохозяйки, рекламирующие кухонные комбайны. Маркус переключался с канала на канал, но каждый встречал его новой порцией счастья – бутербродами, швейными машинами, автомобилями – пока наконец он не попал на какой-то фильм, судя по антуражу триллер.
   Испуганная грязная девушка шла по длинному черному тоннелю по щиколотку в воде сжимая в руках палку. Она озиралась и слабо вскрикивала на любой звук. Играла триллерная музыка, журчала вода, какие-то тени мелькали по стенам, и камера плыла по длинным коридорам, уводящим все глубже и глубже…
   Маркус задумался, и мысли его были невеселые. Он не хотел переезжать к Тали, хотя она давно уговаривала его. И когда Габриель привез его к ней после ранения, тогда все оказалось так естественно и просто, ему же нужна была помощь, хоть сам Маркус так не считал. Тем не менее все просто случилось. Для Тали его ранение было как бы началом их семейной жизни. А он не мог найти себе места в ее мире, и ему очень хотелось уехать к себе в крошечную холостяцкую квартирку. Но как теперь это сделать, чтобы не обидеть? И почему надо уезжать? Ведь не рассчитывал же он на самом деле найти кого-то лучше. Но что-то было не так, и он не мог понять, что именно.
   Мысли плыли и путались, и вдруг Маркус услышал, что шепот и причитания снова появились фоном где-то сзади, за его затылком и он опять увидел как потолок поплыл куда-то вниз перед его глазами. Комната вокруг него сузилась, вытягиваясь в тоннель. Диван словно плот нес его куда-то, а он не мог пошевельнуться, не мог повернуться и увидеть куда, и видел только плывущий потолок. Маркус только сумел судорожно вцепиться в диванный подлокотник, который вдруг стал жестким и ребристым.
   Теперь его влекло куда-то вниз, вглубь и в темноту, а шепот и вскрики становились громче, назойливее, сливались в хор из голосов. Тьма была живой; она наклонялась к нему и рассматривала его хищно улыбаясь. И Маркус чувствовал чьи-то черные руки, похожие на щупальца; они тянулись к нему, разветвлялись, каждый палец превращался в руку, пальцы которой тоже удлинялись и тоже тянулись к нему все еще не достигая…
   И тут он заметил, что-то на стенах, но не мог повернуть голову, чтобы рассмотреть. Это были фигуры. Мумии со сложенными на груди руками. В щелях между бинтами светились живые глаза, которые следили за ним. Глаза, полные ужаса и боли.
   «Нет, нет!» причитал какой-то голос. «Спаси! Помоги!» кричал другой. Или он кричал «спасайся, беги»? Маркус плыл на чем-то, что уже напоминало не диван, а скорее нагромождение бревен и досок; они медленно меняли форму и острия вылезали справа и слева от него. И еще он увидел, как потолок и стены становятся черными и тягучими как смола. Появилось ощущение, что он приближается к чему-то страшному.
   Внезапно чернота потолка над ним превратилась в бездну, в уши ввинтился пронзительный вой, и поток выбросил его из тоннеля в огромных размеров зал. Пространство исказилось, и вместо озера под ним теперь была воронка чудовищных размеров. Плот медленно скользил по краю водоворота как планета по орбите, наклоняясь все больше и больше в бездну…
   «Нет, нет», подумал Маркус. «надо что-то сделать, надо остановиться! Надо грести назад!»
   И не мог пошевельнуть рукой.
   Грохот, вой и визг наполняли уже не уши, а самую его сущность, и он уже чувствовал, что воронка как огромная пасть всасывает его…
   Он пытался кричать, но все было бесполезно…
   – Проснись! – Кто-то тряс его за плечи, – Проснись! Это сон, это только сон!
   Перепуганная Тали слегка шлепала его по щекам. Он открыл глаза и задыхаясь огляделся, приходя в себя.
   – Сон, – пробормотал он, – только сон…
   
   – Обещай мне, что ты поищешь новую работу, – сказала Тали входя на кухню.
   Маркус повернулся к ней. Она была одета в его рубашку; волосы пышным рыжим облаком окружали ее голову и плечи. И он опять удивился, какая она красивая. И опять засосало под ложечкой от ощущения хрупкости этой красоты и непрочности этого его нечаянного счастья. Словно он это счастье украл, и скоро все это у него отнимут.
   Она налила себе кофе и села за стол. Вид у нее был грустный и решительный. И Маркус увидел лучистые золотые разводы идущие от ее головы. Они переливались и иногда дополнялись голубыми и зелеными.
   Утро встретило его головной болью, и теперь он стоял на кухне прислонившись к холодильнику, пил кофе и старался понять, готовится ли боль затихнуть сама или все же принять таблетки.
   – Да, я поищу новую работу, – повторил он почти механически. Потом спохватился, – Я ищу ее. Только сейчас не совсем те времена, чтобы ее можно было легко найти. Только интерном, неполное время, и там зарплата еще меньше, чем у нас. Сейчас у меня как бы и стаж, и опыт.
   – И ни секунды личной жизни, – добавила Тали раздраженно, – и постоянные нервы. И опасность.
   Он отвернулся к окну. Черные голые ветви деревьев слегка колыхались от утреннего ветра, и Маркус с тревогой заметил, как изображение этих веток в его глазах начинает смазываться – как будто накладывающиеся друг на друга кадры в кино с замедленной съемкой. След от перепархивающих птиц тоже оставался на какое-то время в воздухе как голубой бледнеющий пунктир. Маркус протер глаза. Пунктир исчез. Но от каждого нового движения ветвей и птиц появлялся снова.
   – Ну а академия? – продолжала Тали, отпивая кофе. Она подвернула одну ногу под себя и склонила голову набок, – Почему не попробовать себя в качестве лектора для начала? Подай заявление, ты же можешь преподавать! Я знаю, это тяжело, мало оплачивается, но с этого собственно и начинается путь в академию! Нужен преподавательский опыт, студенческие баллы и тому подобное. А госпиталь… ну я понимаю, но это рутина… Рутина и никакого движения. Это как бы навечно.
   – Да, конечно, – механически ответил Маркус рассматривая трассирующие следы от пролетающей стайки воробьев и потирая висок, – Разве быть просто доктором это рутина? Да, конечно рутина, но все же…
   Это был не первый и не последний разговор на эту тему. Тали работала в центре психологической помощи при университете, и ей давно хотелось, чтобы Маркус тоже нашел работу в медпункте какого-то колледжа или хорошей фирмы. Маркус думал об этом, но последнее время ему все больше хотелось перейти в госпиталь. У него был хороший опыт для того, чтобы устроиться в приемное отделение или в реанимацию, где бывает нужна экстренная первая помощь. Тали предвидя ночные дежурства и вечную нехватку медперсонала совсем не радовалась подобной перспективе. Она хотела более предсказуемого и спокойного будущего.
   – Мы делим шкуру неубитого медведя, – наконец очнулся Маркус, – Меня пока не берут ни в университет, ни в госпиталь.
   – Потому что ты не подал заявление ни туда, ни сюда, – ответила Тали слегка обиженным тоном.
   – Да, ты права… – ответил Маркус уныло.
   – Хочешь, я помогу тебе заполнять формы? – Тали явно торопила события, и он ее понимал.
   – Да, помоги… это было бы замечательно.
   – Давай посылать в день хотя бы по одному резюме! – настаивала Тали, – Я просмотрю открывающиеся позиции.
   Маркус поставил пустую кружку на стол, взял бумажник и ключи со столика, рассовал по карманам, поцеловал Тали в висок и пошел к выходу не отвечая. Услышал ее глубокий разочарованный вздох за спиной.
   В дверях он внезапно повернулся встретил ее взгляд и сказал:
   – Да, помоги мне на самом деле, а то я никак не соберусь. Какой-то… психологический барьер что ли…
   Тали просияла и хотела было пойти к нему, но он помахал ей от дверей и вышел.
   Хотел ли он на самом деле сменить работу? До недавнего времени вопрос не стоял так остро, но после того случая… Короче, наверное пришла пора менять образ жизни на оседлый, подумал Маркус, торопясь к машине, припаркованной у обочины, тревожно протирая глаза время от времени – все предметы в поле зрения по-прежнему оставляли в глазах светящийся пунктирный след разного цвета…
   На душе было тревожно.
   
   – Маркус, тебя тут ждут, – окликнула его диспетчер.
   – Кто? – спросил Маркус.
   Она показала. Это был высокий темнокожий полицейский, которого Маркус помнил очень смутно.
   – Да, привет, что стряслось? Нужна скорая помощь?
   Полицейский протянул ладонь, широко улыбаясь.
   – К счастью нет. Привет герою! – сказал он с тем наигранным энтузиазмом, который выглядит таким неестественным со стороны, но тем не менее люди считают, что он очень натурален, когда его изображают.
   – Что? – недоуменно спросил Маркус.
   – Ты у нас вроде герой. Спасение детей и все такое.
   – А… Это работа, – ответил Маркус, наконец узнавая шерифа, который организовывал операцию по поиску Таши и Малика в снежном лесу. Из всех его воспоминаний о нем остались только его усы щеточкой. И главным образом потому, что Маркус ненавидел такие усы, – Как они? Дети?
   – Да ладно тебе, не скромничай! Дети прекрасно! Доктора говорят, что все будет в порядке. Слушай, – он перешел на рабочий тон, который в его исполнении был таким же неестественным, как и энтузиазм, – у нас тут будет интервью, местные новости хотят показать репортаж о спасении. Ты не хочешь выступить? Мы хотели представить тебя к награде. Мэр города будет участвовать.
   – А деньгами можно? – невольно вырвалось у Маркуса. Он всегда чувствовал себя неловко в таких ситуациях.
   – Э… – энтузиазм шерифа дал сбой.
   – Нет, я не против, – сказал наконец Маркус, – но лучше возьмите Линду, она тоже была там, она молодец, прекрасный работник. Тоже спасала…
   – Ну смотри, я думал тебя, ты же нашел…
   – А кстати, – перебил Маркус, – я сам хотел вас найти. Девочка… Таша… Она говорила, что приятель матери их избивает. Какие-нибудь меры по этому поводу приняты?
   – Да что ты? Когда?
   – Когда мы все там были и расспрашивали ее. Вы же сами спрашивали. Она сказала, что парень этот, Филипп кажется, дрался и Малик убежал.
   – А… – энтузиазм шерифа еще более упал, – слушай, давай не будем об этом. Эти семейные проблемы…
   – Мать пьет по-черному, у мальчика были следы побоев…
   – Я не видел.
   – Я видел, я делал искусственное дыхание, если вы помните.
   – Это дети, они бегают, падают…
   – Вы хотите, чтобы в следующий раз мы приехали констатировать смерть?
   Шериф набрал воздуха в грудь, выпрямился, его лицо окаменело и тон стал холодным.
   – Хорошо, Линда так Линда. Как ее фамилия?
   – Харди. Так как с расследованием?
   – Слушай, парень, – шериф теперь вырос как скала и готов был воткнуть палец ему в грудь, но после того, как назвал Маркуса героем, он пока еще не решался, – Ты думаешь, что это выбор между плохой родной семьей и хорошей приемной? Выбор как правило между плохой и плохой. И еще не известно где хуже…
   Маркус повернулся и пошел в раздевалку. Его трясло.


   Глава 9. Папка
   Двейн Рейни. 19 февраля

   – Я только взгляну, – сказала Дубчек.
   Они присели пообедать в кафе, созвонились со следователями, которые занимались расследованием обстоятельств смерти агента Деври, и договорились о встрече на следующий день. Джина не выдержала, надела очки и достала тяжелую и толстую как два кирпича папку. Ее содержимое было разбито на несколько разделов, которые лежали в отдельных тонких папках. Джина открыла первую и стала просматривать, перекладывая бумаги из нее в стопку на столе.
   Рейни тоже не удержался. Он чуть смущаясь достал свои очки, которыми недавно пришлось начать пользоваться, получил удивленный взгляд Джины, с усилием проигнорировал его и стал просматривать бумаги следом за ней.
   Они ели, не замечая, что едят, делали выписки в свои записные книжки, иногда отходили заказать еще кофе или дойти до туалета. Оба очнулись, когда в пять вечера зазвонил телефон Рейни и начальница отдела начала возмущенно ему выговаривать за отсутствие. Дубчек отобрала у него сотовый и сказала, что они оба сейчас очень заняты, и у них есть важная информация... «Да, новая информация по старому случаю… Да… Нет, пока не можем представить… Скоро… Когда будем готовы». Она отключилась и машинально положила сотовый себе в карман.
   Марсель Деври обошел все ключевые точки старого расследования. Он навещал семью, но поговорить практически удалось только со старшей дочерью Берга, и ничего нового она ему не сообщила.
   Разбор семейства миллионерши, был рассказан вкратце, хотя судя по датам и пометкам исследование явно заняло много времени и сил. Явно было видно, что он очень хотел найти подтверждение своей идеи, но выводы делал честно – он не обнаружил никаких следов и ниточек. Бывшая дама сердца Берга проживала на тот момент в Швейцарии; она вышла замуж за молодого человека, который по возрасту годился ей во внуки; фотография счастливой пары прилагалась. Никакой пластический хирург не смог бы замаскировать Берга под это двухметровое чудо на стероидах. Рейни не удержался и хмыкнул.
   – М-м? – Дубчек не поднимая головы посмотрела поверх очков.
   Рейни показал ей фото.
   – По-моему надувной и то интеллектуальнее.
   – Ты серьезно? – спросила она после паузы.
   – Знаю. Не кроссворды решать. И все же…
   Рейни вздохнул, чувствуя себя задетым в глубине души. Все-таки он дорожил своим интеллектом, и сейчас вдруг остро осознал, как для него важно ощущать свое превосходство. Ну что ж, счастья в личной жизни, как говорится.
   – Мотели? – спросил Рейни, открывая следующую папку.
   – Да, – ответила Дубчек не отрываясь от своих бумаг.
   Это была большая порция документов, и это было понятно. Мотельный вопрос был продуман преступником очень серьезно. Скорее всего он побывал во многих окрестных мотелях, выбирая отдельно стоящие и имеющие недоступные для наблюдения зоны. Обе комнаты были выбраны тщательно, чтобы посетители их могли приходить и уходить практически незамеченными.
   – Посетители. Работники… и те, которые уволились, – пробормотал Рейни.
   – Увы, – буркнула Дубчек, не отрываясь от своих бумаг.
   И Рейни снова погрузился в чтение. Да, это было проработано. Еще во время расследования выплыли несколько имен временных работников, уволившихся до событий, но мало кого следователь нашел, зато особо отметил одного временного работника по имени Эйб Стокер; это был по описаниям белый, темноволосый, высокий, мрачный студент, которого найти не удалось. Слишком давно, все нити растворились.
   Деври также проработал по максимуму всех постояльцев, которые были в этой или соседних комнатах последний год перед событиями. Недели, месяцы адовой работы! И все впустую.
   – Феликс? – сказала Джина себе под нос.
   – Что? – спросил Двейн.
   Она показала ему последнюю бумагу в папке, которую Рейни еще не начал читать. На чистом листе было написано «Феликс!!!» и больше ничего. Дубчек положила лист обратно в папку и подвинула к Рейни.
   Эта стопка была посвящена гей-клубу. В самом начале стопки лежал список: сверху имена тех, у кого следователю удалось взять интервью, а ниже те имена, которые прозвучали в расследовании и с кем связаться не удалось. Лист видимо был составлен когда Марсель подводил итоги. Имя Феликс было самое последнее во втором списке, и было приведено несколько вариантов его фамилии: Зубровски? Зборовски? Здравски?
   Еще одна папка содержала подборку убийств, особенно с применением ножа, произошедших в течение года до предстоящих событий. А самый большой и последний раздел был посвящен как ни странно адвокату Берга и всей судебной процедуре.
   Суд проходил в Аннаполисе, как столице штата. И весь процесс изобиловал загадками. Это были странные проблемы, вечно откладываемые заседания, потерянные документы, и наконец освобождение под залог, которого на самом деле быть не могло, учитывая тяжесть преступления и серьезность улик. Адвокат прибыл с указанной суммой, оформил бумаги, и ожидал своего подзащитного, который почему-то был в это время выведен через другой выход причем в наручниках… Куда он пропал после этого – не знал никто.
   Последний листок отмечал, что офис адвоката сгорел со всеми документами через два года после событий. Подозревали поджог, но виновного не нашли. Сам адвокат вскоре после этого умер естественной смертью от рака. Судья умер от инсульта в то время, когда Деври начал свое повторное расследование, то есть десять лет назад. Следователь пометил, что хотел встретиться с судьей, назначил встречу… Она не состоялась.
   Рейни перевернул последнюю страницу и поднял глаза на Дубчек, которая сидела и смотрела в стол невидящими глазами.
   – Какое месиво! – сказала она наконец.
   – Он был в суде, – сказал Рейни плоским голосом и глядя в пустоту, – Призрак. Он присутствовал на судебных процедурах. И теперь я думаю, что в обоих случаях.
   – Да. И это было похищение, – кивнула Джина, – По-хи-ще-ни-е. Хорошо организованное, со знанием всех процедур и при помощи системы.
   – Судья умер от инсульта, – сказал Рейни, – А инсульт может случиться от испуга? Понервничал, когда Деври позвонил и попросил о встрече?
   Они долго смотрели друг на друга.
   – Ты думаешь, что судья был вовлечен?
   – Кто знает, – пожал плечами Рейни, – может быть невольно. А может быть и…
   – Не удивительно, что преступник пришел за следователем, – ответила Дубчек, – Тот подошел близко…
   – Слишком близко, – кивнул Рейни, – и похоже это стоило ему жизни.


   Глава 10. Шабат
   Маркус Левин. 24 февраля

   – Убью! – визжал темнокожий парень.
   У него были длинные черные перепутанные косички, черная футболка и мешковатые джинсы. Джинсы эти были полу-спущены в соответствии с модой, и были видны ярко-желтые трусы. Парень сидел на носилках в их скорой, одной рукой он держал Габриеля за ворот форменной рубашки, а другой прижимал ствол пистолета к его виску, руки его тряслись. Габриель стоял не шевелясь, подняв ладони вверх, и на лбу его выступила испарина.
   – Не трогай меня! – продолжал кричать парень Маркусу нервно дергая пристегнутыми коленями, – Пошел вон! Убери свои шприцы!
   – Тихо! Тихо! – говорил Габриель, – Никто ничего не делает… Никто…
   – Тихо! Никаких шприцов! – говорил Маркус тоже подняв руки, – У меня ничего нет!
   – Никакой полиции! – причал парень, – Отвали!
   Пациента подобрали на улице. Прохожие вызвали скорую к молодому человеку, который кричал от боли и катался по асфальту. Осмотр у них не получился, так как больной становился все более и более возбужденным, в конце концов они уложили его на носилки и только пристегнули его ноги, но остальное он пристегнуть не давал, метался и дергался. Они загрузили его в машину, запрыгнули внутрь, закрыли дверь и Габриель уже собрался идти в кабину, как вдруг «пациент» схватил его за шиворот, выхватил откуда-то пистолет, приставил к виску Габриеля и потребовал наркотик. И сразу вспомнил, что ему могут вколоть что-то другое.
   – Тихо, – увещевал Маркус, – только тихо! Тебе ничего не будет! Никакой полиции здесь нет!
   – Сделай мне укол! Прямо сейчас! А-а-а! – кричал «пациент», – Или я его убью-у-у!
   – Тихо! Тихо! – успокаивающе произнес Маркус, – Тихо, сейчас сделаю...
   – Нет, – вдруг завизжал парень, – ты меня хочешь отравить! Никаких уколов! Не подходи!
   И Маркус подняв руки вверх никак не мог сообразить, что же делать. И вдруг с непонятной отчетливостью увидел, что пистолет не заряжен. Он видел его словно тот был прозрачен – со всеми его деталями, болтиками, рифлением и насечками. И с пустой обоймой и патронником.
   Маркус какое-то время не мог сообразить, что делать, только смотрел на это словно стеклянное оружие. Они никогда не отличался остротой реакции, а в жестких ситуациях и подавно. Но тут… Он просто четко видел, что Габриелю ничего не грозит.
   – Смотри! – воскликнул Маркус, внезапно показывая на что-то за спиной этого парня.
   Тот невольно дернулся, и в тот же момент Маркус уже налетел на него, схватил ствол двумя руками и резко отвел в сторону, наваливаясь на эту руку всем телом. И тут же раздалось щелканье, это указательный палец парня начал свои движения. Габриель двинул «пациента» локтем прямо под его челюсть, от чего парень откинулся на носилки. Маркус вырвал пистолет из руки пациента, но не удержал, и тот улетел в угол машины. Они моментально навалились на парня вдвоем, пристегнули и вкатали ему дозу. Пациент «успокоился».
   Габриель с трясущимися руками еще какое-то время приходил в себя потом вдруг закричал:
   – Он же мог меня убить! Ты чуть… Он чуть… Ты зачем?! – слова его путались, и он не мог сказать ничего связного.
   – Не мог! – Маркус и сам почти кричал от перепуга. – Пистолет был не заряжен!
   – Как ты мог знать?! – Габриель уже почти срывался на фальцет, – Как ты мог знать?!
   Маркус замер открыв рот. «И правда, как?» подумал он в панике. Его тоже трясло. «Как я мог это знать?!» И вдруг нашелся.
   – Так он щелкнул! – воскликнул Маркус, – Когда он его только вытаскивал. Пистолет. Он случайно нажал на курок, и тот щелкнул!
   – Я не слышал! – кричал Габриель.
   – Так потому что он тебя держал! – уже с большим убеждением начал Маркус, – Если бы он меня держал, то я бы тоже… того… Он его случайно нажал, – продолжил он успокаиваясь, – И я слышал, что выстрела не было.
   Габриель похоже начал верить. Он медленно и держась за стенки перебрался из салона в кабину, сел за руль пытаясь отдышаться, а потом отрапортовал на станцию о происшествии.
   Они выехали в сторону госпиталя; и уже по дороге к ним присоединился эскорт из нескольких полицейских машин.
   
   – К черту! – сказал Габриель Ванессе, когда они вернулись на базу, – Он засунул руки подмышки, потому что они тряслись, – Вызывай кого-нибудь запасных, я сегодня больше работать не могу. Я сейчас не то что в вену, я в рот не попаду…
   Он наверное имел в виду интубатор, но получилась двусмысленность, и Крис, стоящий рядом, явно хотел пошутить на эту тему, но посмотрел на Габриеля и передумал.
   – Идите, – ответила Ванесса, – По домам. И завтра у вас выходной.
   – Куплю пистолет, – сказал Габриель выходя, – куплю оружие в конце концов! Сколько можно ждать! Не могу так! Словно на убой!..
   
   Маркус не хотел рассказывать Тали. Это опять начинать разговоры на тему новой работы, а он был сыт по горло. И ночью долго не мог заснуть, а утром долго не хотел подниматься. Убедить Габриеля это одно, а как убедить себя? А что если бы пистолет был заряжен? Как он мог это знать? Как это вообще можно знать? А может он и правда слышал щелчок?
   Когда он наконец умылся и они лениво позавтракали, хотя время было скорее обедать, Тали попросила его помочь перенести старую мебель в подвал, так как сегодня должны были привезти новую. И это была пятница; и доставка и установка новой мебели в гостиной завершились как раз к тому времени, когда в соблюдающем еврейском доме зажигают свечи.
   День угасал, зимнее солнце садилось рано, и ужин на двоих был готов. Тали переоделась в длинное светло-серое платье и набросила серебристый шарфик на волосы. Она зажгла свечи и пела молитву, и ладони ее медленно кружили над пламенем. Она была необыкновенно красива в такие моменты, и он опять удивился тому чуду, которое привело ее в его жизнь.
   Он неплохо знал тонкости семейного шабата, потому для него не составило проблемы спеть с нею вместе «Леха Доди» и «Кидуш», и все остальное. И все это было как сказка. Но полностью проникнуться ее очарованием мешало только одно: это была не него сказка. Тали зарабатывала больше него, у нее была постоянная позиция в университете, и у нее не было долгов. И у нее был дом…
   Тем не менее красное вино согрело и на душе стало полегче. Можно было хоть ненадолго забыть о всех проблемах и быть в этом «здесь и сейчас».
   – Ты мне ничего не рассказываешь, – вдруг словно проснулась Тали, – И не любишь у меня бывать. А когда я прихожу к тебе, то не понимаю зачем… Может быть ты и не рад...
   Он пожал плечами.
   – У меня в доме всегда бардак, ты же знаешь. – улыбнулся он чувствуя неловкость, – мне как правило просто стыдно. Да и потом… К хорошему быстро привыкаешь. Боюсь привыкнуть, и тогда… Наверное я все еще не верю, что в моей жизни может быть… такое чудо как ты. Боюсь тебя потерять.
   Взгляд Тали не потеплел, скорее наоборот.
   – И поэтому ты думаешь, что лучше меня просто потерять? – спросила она с некоторым вызовом.
   Ему совсем не хотелось такого поворота разговора и событий. Он вздохнул и улыбка начала сползать с лица.
   – Ты все еще думаешь о ней? – продолжила Тали тише.
   – О ком? – спросил Маркус озадаченно.
   – О Жасмин, – Тали помолчала, и увидев, что Маркус не понимает, продолжила, – я заезжала к Габриелю, хотела их пригласить к нам на ужин, но его не было. Мы пообщались… Ты мне никогда не рассказывал, что ты за ней ухаживал.
   – Она тебе рассказывала про меня? – Маркус был выбит из колеи полностью и не знал как реагировать, – Что?
   – Что ты ей очень нравился. Нравишься. Что иногда она жалеет, что… А ты еще думаешь о ней? – голос Тали дрожал.
   – О ней? Тали, что ты говоришь!? – Маркус наконец пришел в себя, – Это было годы назад! После этого у меня были… другие, и при чем здесь Жасмин, я не понимаю! Годы! У них уже сыну шесть лет. И кстати Габриель мой друг. Лучший друг. И вообще. Я на его свадьбе был. Свидетелем с его стороны!
   – И ты ни с одной девушкой не… Ничего серьезного с тех пор? Почему? Я думала может из-за нее…
   – Наверное не лучший кандидат в серьезную жизнь! – Маркус мрачно развел руками, – У меня сумасшедшая работа плюс учеба, я весь в долгах и в режиме жесткой экономии, мне все время некогда… они не выдерживают. Иногда начиналась жизнь, похожая на семейную, а потом в один момент приходишь в пустой дом… Иногда только записка, иногда короткий разговор. Прости-прощай. И все…
   Маркус уже чувствовал досаду на себя за свою откровенность. Он понимал, что говорить одной женщине о неудачах с другими более чем глупо, но наверное это подействовало вино. И дурацкая история с пистолетом, и невыговоренный стресс. Досада на себя становилась острее с каждой минутой отравляя вечер.
   Тали сняла туфли, которые она не понятно зачем вообще обувала, и долго сидела глядя на свечи. Потом встала и начала ходить из угла в угол. Шарфик упал с ее волос на плечи. Маркус откинулся на новом роскошном кресле и закрыл глаза, стараясь услышать шаги ее босых ног. Потом вздохнул, встал, подошел к ней и нежно взял ее за плечи.
   – Тали, ты самое лучшее, что у меня было в жизни. И я рад, что ты у меня есть. И я не хочу тебя потерять. Просто так получилось… Я неустроенный, неприкаянный, не получается закончить образование, которое хочу… все как-то не так… расписание работы… Я знаю, меня трудно выдержать…
   – У тебя просто низкая самооценка… И любые отношения тебя тяготят, когда они…
   – Только не надо консультировать, – перебил он уже ощущая напряжение, – Либо у нас отношения, либо я твой пациент. А вместе не надо.
   Маркус ушел к столу, постоял, наклонив голову, вздохнул и налил себе еще вина, потом подошел к окну, которое выходило в ночной сад. Тот стоял как зимняя сказка; сумрак был подсвечен снегом. Покой был глубоким и незыблемым.
   Начиналась головная боль. Маркус закрыл глаза, прислонился лбом к стеклу, чувствуя пронзительный холод в точке прикосновения и испытывая от этого облегчение.
   – Да, я мечтал о своем доме, – наконец сказал он, теперь рассматривая запотелый островок, который появлялся на стекле от его дыхания, – Мечтаю. Все еще. Скромном, хорошем, простом. Двое детей. Может больше, но я как-то всегда думал, что будет двое. Наверное потому, что так было в моей семье, и я очень любил моего брата. Люблю, – его горло свело спазмом. Маркус замолчал.
   – Ты ничего не говорил о своей семье, – отозвалась она.
   – Потому что нечего говорить. Мать умерла очень давно. Сначала мы жили втроем. Приезжала бабушка из Калифорнии, помогала. Потом отец женился, потом начались финансовые проблемы, мы продали дом, переехали в Калифорнию к бабушке с дедом, потом… отец заболел и умер. Михаэль остался там, получил образование, нашел работу. А я… Я вернулся. Закончил школу, курсы парамедиков, поступил в университет...
   – Закончил школу… А сколько тебе было? – спросила она несколько испуганно.
   – Шестнадцать… Кажется.
   – Как же ты вернулся? Один?!
   – Ну что-то вроде… – сказал Маркус нехотя, – Бабушка уговорила родственников. Яков мой дядя, согласился, и я у них жил какое-то время… Потом у Шмуэля. Это бабушкин брат.
   Маркус не стал рассказывать, как он ссорился с этой женщиной, которая навсегда для него осталась без имени, а просто жена отца, как он начал убегать из дома, как Михаэль ходил по всем друзьям, паркам и подвалам, разыскивал его и приводил домой иногда на третий-четвертый день. Как он в конце концов убежал автостопом через всю страну, и казалось… Да, это было глупо, но ему казалось, что случится чудо, и окажется что все это был сон! И он вернется в старый дом, и все будет по-старому, все будут снова вместе! Отец, Михаэль и Маркус…
   Но в старом доме конечно уже жили другие люди. И он спал в разных развалинах, в парках и даже в подвале своей старой школы пока его случайно не увидел Габриель. Нет, впрочем, не совсем случайно. Маркус искал его и мечтал увидеть. Это было как возвращение в семью. Ну хоть в какой-то кусочек. Правда одновременно с Габриелем его увидела и охрана…
   В школе знали телефон Якова, несколько его детей училось здесь же. Потому доставили беспризорника к родне… Долгие разговоры по телефону с отцом, с бабушкой… В основном они говорили, а Маркус слушал и молчал. Он не мог никому ничего сказать. И что скажешь? Что он хочет, чтобы был старый дом, веселые отец и брат, и чтобы не было этой женщины в доме? Что он не хочет идти в школу, где над тобой смеются и издеваются толпой, и где тренер тайком выкручивает тебе руки?
   Что он хочет, чтобы просто все вернулось как было, в мир «до того как»…
   – Отец приезжал за мной, – сказал Маркус, – Уговаривал. А я был полный дурак… Знаешь, как иногда подростки… Заклинит и все… Сказал убегу…
   Да, отец понял. Или испугался, что однажды Маркус убежит туда, где его уже не найдут. И решил дать ему время. Уезжая обнимал и повторял: «Только скажи, и я за тобой приеду! Увидишь, все будет хорошо!»
   – Ты с ними общаешься? С родственниками, – спросила Тали.
   – Да, захожу иногда.
   – Нет, с бабушкой, братом…
   – Она умерла. Я приезжал на похороны и узнал, что отец тоже болен. Я тогда переехал к ним, устроился работать, прожил там где-то год. Мы помирились… –Маркус помолчал и добавил, – Хоть какое-то хорошее воспоминание. А то было бы слишком больно.
   Тали чуть улыбнулась и еле заметно кивнула. А Маркус продолжил:
   – Там остался только брат. Женился, уже трое детей. Общаемся конечно. По телефону, иногда. Пару раз я ездил к ним в гости.
   – Тебе их не хватает…
   – Кого как. Отца. Бабушки. А с дедом отношения не сложились. И с женой отца тоже, – грустно улыбнулся Маркус.
   – Почему? – она подошла и обняла его сзади. Маркус нежно положил свои ладони поверх ее и стал тихо гладить.
   – Я был глупый, нервный, дерганый. Испортил отношения…
   – А что твой отец? Он был на твоей стороне?
   Маркус долго молчал. Потом вздохнул. Как объяснить то ощущение неловкости, которое у него всегда возникало, когда он встречал взгляд отца? Или это была неловкость отца? Чувство вины?
   Маркус сделал глоток вина. Густой терпкий вкус был похож на слезы.
   – Мне иногда казалось, что он любил Михаэля больше. Они были очень близки. А я… как-то был в стороне. Иногда мне кажется, что он винил меня в смерти матери. Может это и не так, только моя иллюзия, но…
   – О боже мой… Почему? – прошептала Тали, и зайдя спереди обняла его отыскивая его глаза.
   Маркус сопротивлялся, взгляд его сначала убегал, потом все-таки обреченно встретил глаза Тали:
   Когда матери поставили диагноз, она была беременна. Мной. И доктора говорили, что надо делать аборт и срочно лечиться… Отец настаивал, мама отказалась. Она доносила меня до семи месяцев и была уже совсем плоха. Ей сделали кесарево, и она умерла во время родов. Мой день рождения это день ее смерти… Михаэль рассказал, потом правда жалел, что…
   – Боже мой, – прошептала Тали, – Боже мой, мне очень жаль…
   Она уткнулась лицом в его грудь и еще качала головой и что-то шептала. Маркус замолчал, поставил бокал на подоконник, обнял Тали одной рукой, а другой начал гладить ее щеку, зарыл пальцы глубоко в ее волосы, пахнущие сандалом. Они долго стояли обнявшись. Ничего не хотелось говорить, ни о чем не хотелось думать. Просто быть здесь и сейчас и ощущать тепло друг друга.
   И они были вместе, и больше ничего не имело значения…
   

   Глава 11. Лея
   Двейн Рейни. 25 февраля

   Им открыл высокий лысеющий мужчина и они показали свои удостоверения.
   – Добрый день, мы договаривались о встрече...
   – Да, здравствуйте, проходите, Лея вас ждет, – ответил он с тревогой в голосе, – Что-то случилось?
   – Это о старом расследовании, – сказала Дубчек.
   – Что-то узнали об отце? – спросила приятная полноватая женщина лет сорока, выходя в прихожую.
   Она вышла замуж, работала учительницей, жила по соседству со старым домом-магазином, который они продали много лет назад. Лея была старшей дочерью Берга, и во время событий ей было тринадцать. Вторая сестра была на восемь лет моложе и жила где-то на севере, а мать в последней стадии болезни Альцгеймера находилась в приюте.
   – И да, и нет, – ответила Джина.
   – Я не понимаю, – ответила Лея, – это либо да, либо нет. Впрочем, простите, проходите.
   Она пошла в гостиную, усадила гостей на диван, сама села на банкетку напротив. Ее муж поставил стул и сел рядом с ней и она взяла его за руку. Явно было видно, что она нервничает и ищет защиты. Он положил свою вторую ладонь поверх, успокаивая, а потом даже обнял ее за плечи.
   – Да, в том смысле, что у нас есть новая информация, – начала Дубчек, – и нет, мы ничего не знаем о местонахождении вашего отца. А вы?
   Женщина печально покачала головой.
   – Это было все так нелепо и страшно! Я много лет даже боялась об этом думать. Вроде бы живешь обычной жизнью, и вдруг случается какое-то безумие! Как в фильме ужасов… Мы много лет потом жили в страхе. А какие новости, вы сказали?
   – Я думаю, – ответила Дубчек, – главная новость для вас это то, что обвинения с вашего отца практически сняты, и мы рассматриваем версию, по которой он тоже является жертвой преступления. Возможно. Хотя мы еще многого не выяснили…
   Она остановилась, потому что Лея прикрыла рот ладонью и плечи ее затряслись, а из закрытых глаз полились слезы. Муж прижал ее к себе и долго гладил по плечу, по волосам, целовал в висок и что-то шептал на ухо. Потом она извинилась, вышла, и вернулась через несколько минут немного успокоившись и умывшись. Взгляд ее был печален но уже светел.
   – Спасибо! – сказала она с чувством и еле удерживаясь, чтобы снова не заплакать, – Вы не представляете, как много это для меня значит!
   Джина кивнула понимающе.
   – Наша проблема в том, что преступник действует весьма изощренными способами, и мы имеем очень мало информации. Все было слишком давно. Потому мы хотели бы снова расспросить вас о том деле, о вашем отце, обо всем. Любая зацепка, любая информация будет нам полезна…
   
   Они разговаривали уже пару часов. Лея не могла остановить поток слов, так ей хотелось все вспомнить, обо всем поведать. Она говорила о том, как помогала отцу в магазине, как они отмечали праздники, куда ездили на отдых… Но в рассказе не было ни одной зацепки, от которой можно было бы проложить мост к тем событиям, которые случились последние два года жизни Берга. В конце концов воспользовавшись паузой, когда Лея решила напоить гостей кофе и накормить бисквитами, они начали задавать наводящие вопросы.
   – Вы говорили «безумие» про последние годы, когда собственно все и началось. Что вы имели в виду? Что такого безумного случилось? – спросил Рейни.
   – Да, было ли что-то, что вы сами чувствуете было разделительной чертой? – добавила Дубчек, – как бы, вот была нормальная жизнь, а вот она пошла ненормально.
   – Да, я поняла, – Лея выпрямилась с чашкой в руках и задумалась, – Наверное это был пожар... Старуха Дрискел, жила в соседнем доме с нами. Такая неприятная женщина. Настоящая ведьма внешне. Ой, нельзя так говорить про покойных, – остановила она себя, но не выдержала и продолжила, – Мы дети ее ужасно боялись. Все говорили, что она может наводить порчу. Если она скажет какую-то гадость или пожелает зла, то все так и сбудется. Однажды ее дом полыхнул, словно его подожгли, а мой папа был в магазине. Он велел маме звонить в пожарную, а сам бросился помогать гасить. Он как раз недавно купил новые огнетушители. И представляете, он даже вытащил ее из огня! Обжегся, поранился. Старуха правда умерла. Слишком большие ожоги. Пожарные говорят, что если бы он тогда не начал тушить, то наш дом тоже мог бы сгореть. Дом с другой стороны очень сильно пострадал.
   Она вздохнула.
   – Но тогда у него с головой что-то случилось. Он так сильно переживал из-за денег, и что страховка нам недоплатила… Он просто как с ума сошел от этого. Словно нам грозит нищета. Он думал только о деньгах. Мечтал поправить положение.
   – А как? Что он предпринимал?
   – Играл в казино. Это было так странно! Обычно люди проигрываются в пух и прах, а он несколько раз выиграл. Не миллионы конечно, нет, но приносил выигрыши. Потом я помню у него начались скандалы с мамой. Они старались при нас не ссориться, но я подслушивала по ночам. Потом был развод, папа ушел, но постоянно приносил нам деньги. Иногда по несколько тысяч. Иногда переводил на счет. Он очень хотел, чтобы у нас все наладилось, переживал. Открыл нам обоим счета на учебу. Вы не представляете, как нам это помогло потом! А когда он приходил в последние визиты он выглядел очень… обеспокоенным. Часто оглядывался. Было ощущение, что он кого-то боялся. Его преследовали?
   – Мы точно не знаем. Но похоже, что да, преследовали. Может он до сих пор скрывается…
   – Нет, его нет в живых… – покачала головой Лея.
   – Почему вы так считаете?
   Она пожала плечами, грустно смотря в пространство перед собой.
   – Если бы он был жив, он дал бы о себе знать. Он так любил нас с Ривкой, так заботился… Он этим жил, даже когда переехал. Всегда приезжал и приносил подарки. На каждый праздник, на дни рождения, на школьные встречи и концерты… Иногда приезжал безо всякого повода, просто хотел нас видеть. Раза два в месяц по крайней мере.
   – Понятно, – сказал Рейни и замялся, – А… позвольте мы вас спросим о… Я понимаю, что вы скорее всего ничего не знаете о… э…
   – Вы про гей-клуб? – спросила Лея догадавшись, – вы не волнуйтесь, я уже много об этом думала, и как бы у меня внутри все улеглось. Хотя в то время это было шоком для нас, и это было не так легко. Но сейчас… Я не против, что папа был… геем. – Видно было, что ей все же непросто об этом говорить, – Я бы хотела, чтобы он был счастлив. С другой стороны я понимаю, что если бы он мог открыто жить с мужчиной, то нас с сестрой бы не было на свете…
   Она улыбнулась, помолчала и добавила:
   – Но вы также понимаете, что это не та информация, которую человек обсуждает с дочерью десяти-двенадцати лет.
   – Да, – ответила Дубчек.
   – А вы знаете, – вдруг неожиданно сказала Лея, – один из папиных… друзей приезжал!
   – Кто? Когда? – спросили агенты одновременно.
   – Несколько лет назад… – она задумалась, пытаясь вспомнить, – Я шла из школы и как раз проходила мимо нашего магазина. Ну не нашего уже конечно, но для меня это все равно наш старый дом. И около него стоял мужчина с букетом цветов, маленький, седой, в очках. А тут выглянула подруга, которая там работает. Говорит, он спрашивал про нас. Мы познакомились, я его даже домой пригласила. Помнишь? – спросила она мужа.
   Он кивнул в ответ.
   – И? – спросила Джина.
   Лея пожала плечами.
   – Пообщались немного. Поговорили. Про отца. Для меня тогда это была еще болезненная тема…
   – Потому что вы боялись, что ваш отец убийца?
   Лея опустила голову, ее лицо исказила боль.
   – Он представился? – спросил Рейни, – Лея, это очень важно.
   Она очнулась и подняла голову.
   – Да. Его зовут… Филипп? – она повернулась к мужу.
   – Феликс, – ответит он, – Фамилия… Не помню. На «Б» кажется.
   – На «Б»? – удивился Двейн, – Не на «З»? Здравски, Зубровски?
   – Нет, скорее похоже на Бжезински. Я потому и запомнил. Он кстати оставил визитку, – он повернулся к жене, – Но я не знаю, куда ты ее убрала.
   – Визитку? – спросила Джина и добавила без особой надежды, – Может вы сможете ее найти?
   – Сейчас попробую. В каком году это было? – спросила она мужа, – Года два назад?
   – Мы как раз собирались в отпуск в Италию, значит пять лет назад. Июнь-июль.
   – Пять?! Уже пять? Боже мой, как летит время, – голос ее раздавался уже из другой комнаты. Через минуту она вернулась с большой декоративной коробкой, положила на колени и начала перебирать содержимое. Там были записные книжки и ежедневники. На каждой был написан год. Она достала нужный и стала пролистывать.
   – Вот, – воскликнула Лея, – 11 июня. Это же… был папин день рождения! – добавила она тихо, – В тот день ему бы исполнилось семьдесят… А я забыла. И он принес пионы, белые и розовые, папины любимые цветы. У нас в саду всегда были пионы, и они всегда в это время цвели! На его день рождения!
   На богато исписанной странице еженедельника среди списка дел выполненных и запланированных была за краешек приклеена визитка. Джина достала свою записную книжку и выписала дату, потом («Вы позволите?») аккуратно оторвала визитку от ее места, стараясь держать за самый кончик.
   Феликс Баназински, дизайнер. Фирма, телефон, адрес, электронная почта.
   – Спасибо! – сказала Джина, – можете рассказать, о чем вы беседовали? Что он хотел?
   Лея задумалась, собираясь с мыслями, и все тоже молчали какое-то время.
   – Помянуть папу. Он решился прийти, сказал, что они были большие друзья. Что он не верит, что папа виновен. Я сказала ему, что ФБР тоже так считает, чтобы утешить. Помню, что тот агент, который вел дело, приходил несколько лет назад; он продолжал расследовать, но нам нечего было ему сказать. Вы что-то знаете про него? – вдруг спросила Лея.
   – Да, мы работаем с его материалами, – сказал Рейни не вдаваясь в подробности, – О чем еще вы говорили?
   – Да вроде больше ни о чем. Он хотел только сказать, что помнит, любит… Надеется. Что он давно хотел зайти и не мог, был болен, лечился за границей. Больше ни о чем мы и не говорили.
   Она замолчала, и все тоже молчали обдумывая ее слова.
   – Лея, а что вы знаете про алмазы? – наконец спросил Двейн.
   – Все, – сказала она спокойно.
   – Как?! – воскликнула Дубчек, – Что именно?
   – Как они к вам попали? – спросил Рейни.
   – Мы их нашли, – просто ответила Лея, – как бы клад.
   – Где?! Почему вы не сказали следствию? – удивленно спросил Рейни.
   – А какой смысл? Ситуацию это не улучшит, папу не вернет. И никто не поверит все равно.
   – Можете рассказать? – спросил Рейни.
   – Да, конечно, – ответила она, – Мы гуляли по берегу моря. Красивое место. Мы там часто ходили. Мама не запрещала нам общаться даже после развода. Это было… осенью как раз за пару-тройку месяцев до того, как его арестовали…
   Она задумалась, потом продолжила.
   – И там были развалины. Остатки. Наверное когда-то это был дом. Потом просто россыпь камней. Я так и не могла найти в архивах, что там было…
   – И? – спросила Джина.
   – Да, – очнулась Лея, – мы подошли посмотреть, а там был остаток каменной кладки, словно часть стены у скалы. Папа качнул их, они рассыпались, чуть не отдавили ему ногу. Мы тогда смеялись. А за стеной в скале углубление, маленькая трещина. В ней жестянка полузасыпанная песком. Папа открыл, а там как стеклышки, желтые и белые. Много, как горох, но такие невзрачные. А папа был так потрясен! Он сказал, что это настоящие алмазы, только неограненные…
   – Камни в вашем тайнике были в коробке.
   – Да, папа переложил.
   – А где та жестянка, в которой они были изначально?
   Лея задумалась.
   – Не помню… Сейчас поищу.
   Она ушла в подвал и вскоре вернулась с серой ржавой цилиндрической банкой, похожей на маленький термос, на которой красовались надписи черным: «NAVY Smoke Chew». И торговая марка – большой ромб с буквой <С>.
   – За такую банку вы сейчас на и-бее можете получить полторы сотни, – сказала Джина. Впрочем, меньше, так как состояние неважное. Это же настоящая, коллекционная. Ей лет двести.
   – Вы не будете возражать, если мы возьмем ее на анализ? – спросил Двейн.
   – Нет, конечно, только как это поможет в расследовании?
   – Понятия не имею, – признался Рейни, – Мы просто трясем каждое дерево. И смотрим, что упадет…
   
   Ничего не упало. Практикант был в полном восторге, но переживал его в одиночестве. Банка была по-настоящему старинным артефактом, и скорее всего алмазы были вывезены неизвестным моряком из неизвестного порта полторы-две сотни лет назад. Или украдены. Кого сейчас это волнует?! И к данному делу это не имеет никакого отношения.
   – Однако, – сказал Двейн, – К делу серийных убийств это может быть и не имеет отношения, однако сам факт того, что человек находит клад, выигрывает в казино, на бирже… Что-то в этом есть…
   – Нонсенс! Ничего в этом нет. Твои магические бобы это полная чушь и нонсенс, – прогудела Джина.
   – Почему? Кто-то получает возможность обыгрывать теорию вероятности…
   – И жестоко за это расплачивается. Не отвлекайся.
   – Почему жестоко? Мы не знаем ничего про то, чем все заканчивается.
   – Знаем, что если вовлечен тот, кто уродует человеку лицо, то хорошего конца можно не ждать.
   – Да… Пожалуй…
   Они сидели в кубике Рейни и смотрели то друг на друга, то на жестяную банку. И банка молчала.
   – Но похоже черный рынок отпадает…– наконец прервала молчание Джина.


   Глава 12. Бомж
   Маркус Левин. 27 – 28 февраля

   – Мы думали он покойник, хотели вызвать полицию, а Дейзи посмотрела, он еще дышит. Мы вызвали вас.
   – Но экстренной ситуации никакой не было? Он тут «дышит» уже несколько часов? – спросил Габриель вздыхая, натягивая голубые резиновые перчатки и опасливо ощупывая карманы пациента.
   – А… ну... сразу не поймешь… – пухленький менеджер ресторанчика, около которого было найдено это мохнатое, грязное и слегка как выяснилось дышащее тело неопределенного возраста, сделал невинные глаза. Признаваться он не хотел, но эту игру все и так знали. Опять наркоман. На сей раз бездомный; накачанный химией и пригретый на ярком дневном солнце он начал испускать запахи. Под носом его висела толстая сосулька, и к сожалению это был не лед.
   Они сначала опасливо убедились, что гражданин в нирване и не реагирует на окружающее, и даже не стали его разгибать, просто осторожно откинули на бок на каталку, крепко пристегнули ремнями, проверили еще раз, отогнали и загрузили в машину, закрепили в салоне стараясь не дышать рядом. Габриель сразу предусмотрительно закрыл дверь из салона в кабину. Торопиться было некуда. Это была рутина, и они надеялись только на одно, что он спокойно пролежит себе не подавая признаков жизни до самого госпиталя. Те времена, когда они приводили наркоманов в чувство, давно прошли. Дышит – значит дотерпит. Вызов приняли, вызов обслужили. Штат оплачивает ваше путешествие.
   Закрепив носилки с «пациентом», они вышли наружу и встали около машины, и Маркусу очень не хотелось забираться обратно внутрь салона. Они смотрели в яркое весеннее небо и наслаждались теплом.
   – Камень-ножницы-бумага, – тихо сказал Маркус улыбаясь и сжимая кулак.
   – Нечего! – шутливо возмутился Габриель, – я за рулем!
   – Злодей! Дай мне хоть шанс!
   – Нет уж, нет уж! А вдруг ты выиграешь! – ответил тот снимая перчатки и решительно двинулся к кабине.
   В это время мимо на большой скорости пронеслась какая-то машина очень близко от Габриеля, и на мгновение было ощущение, что она может задеть его. Они оба вскрикнули, а Габриель отдернулся и громко выругался вслед:
   – Ты что, охренел?! Проколи шину, гад!
   – Смотри, а если проколет? – улыбнулся Маркус, – нам же потом и возиться!
   – Повожусь с удовольствием! – мрачно пробурчал Габриель и пошел за руль.
   Маркус обреченно запрыгнул внутрь, стараясь не видеть коричнево-желтые потеки на джинсах пациента. Не нюхать было сложнее. Приходилось дышать верхушкой легких делая микроскопические вдохи.
   Машина неторопливо бежала по улице не нарушая суету города сиреной. Конечно такие вызовы не украшают дежурства, и увы они бывают часто. Далеко не каждый вызов это вопрос жизни и смерти. Иногда «пациент» совсем не дышит, и приходится его приводить в чувство и нейтрализовывать действие наркотика, делать искусственное дыхание и все такое. А «проснувшись» он далеко не всегда бывает благодарен: «Где мой кайф?!», дерется, ругается, кусается… может загадить всю машину… Потом бывает приходится отмывать от рвоты, крови и чего похуже. И отмывать, и стерилизовать приходилось конечно же смене, а кому еще? И что там в этой крови? Может быть и СПИД, и сифилис, и гепатит…
   Рутинный поток мыслей Маркуса внезапно превратился в головокружение, он схватился за поручни, пытаясь совладать с рвотным позывом. После восьми лет на скорой помощи такие пациенты давно уже не вызывали подобной реакции! Что происходит?!
   Маркус посмотрел на бомжа и вдруг увидел, что тот странно изменился: он стал словно прозрачен. Прозрачным было все: одежда, его ткани и кости и все детали и даже более того – он видел целую гамму оттенков внутри и снаружи: черновато-зеленые пятна покрывали руки, ноги и живот, какие-то серо-сизые лохмотья губки судорожно подергивались на том месте, где должны быть легкие; ритмично вздрагивающее сердце было похоже на гнилую грушу; печень была черная и страшная в оспинах, а глазные яблоки и мозг были покрыты густыми прожилками словно плесенью… Ему показалось, что там в этом теле шевелились желтоватые прозрачные черви…
   Машина подъехала к госпиталю и еще не запарковалась, а Маркус уже выскочил, прыгнул в снег газона и навалился плечом на ближайшее дерево. Жестокие судороги свели желудок, и он оставил весь свой обед на земле. Одним спазмом не закончилось, и к тому времени как подбежал Габриель, Маркус уже выплевывал остатки третьего спазма. Габриель протянул ему салфетку.
   – Ты как?
   Маркус только махнул рукой. Последний спазм уже прошел вхолостую, и Маркус сделал слабую попытку разогнуться и отклеиться от дерева. Габриель повел его под локоть к машине, где два санитара доставали бомжа из машины, поглядывая на парамедиков; один окликнул, не нужна ли помощь. Габриель поднял ладонь успокаивая, усадил Маркуса в машину и дал ему бутылку воды. Всю дорогу до базы Маркус сидел закрыв глаза прислонившись к стеклу виском. И Габриель тоже молчал.
   На базе оказалось несколько практикантов, и Габриель позвал их помыть каталку в машине, а потом с кем-то уехал на следующий вызов, оставив Маркуса в кресле перед телевизором. Диспетчер его не трогала, видимо проинформированная о ситуации. Постепенно он пришел в себя и смог продолжить смену, но когда работа закончилась он еле нашел в себе силы поехать домой. И только когда он наконец добрался до своей кровати и упал, только тогда осознал, что приехал в свою каморку, а не к Тали. Но сил позвонить ей уже не было. Он даже не снял формы, только скинул ботинки. Его опять знобило. Он натянул на плечи угол пледа и закрыл глаза.
   Видимо Габриель все же позвонил ей; она пришла тихая и грустная, села рядом на пол и обняла его голову, целовала в лоб, щеку, висок… Гладила волосы. И шептала, что все будет хорошо.


   Глава 13. Адвокат
   Двейн Рейни. 27 февраля

   – Что за новая информация? Почему я узнаю из слухов и сплетен? – возмутилась начальница отдела поймав их в коридоре.
   Ее звали Барбара Брейди, а за глаза называли старушка Барби. Не столько за сходство, сколько за количество мозгов. Назначения последних лет делались видимо по соображениям политической корректности, и выслуга лет была в ее случае причислена к эффективности, уму и прочим талантам, за неимением оных. Это не улучшило работу департамента, но зато помогло произвести приятное впечатление на начальство и общественность. Сама же Барби, в какой-то мере понимая свою неполноценность, старалась быть затычкой каждой дырке и очень путалась под ногами. А теперь она нервничала. Что-то происходило за ее спиной, и она не имела доступа к информации; такие ситуации всегда приводили ее в полуистерическое состояние.
   Дубчек, будучи главным экспертом в случае профессора, пошла напрямую к шефу Ланкастеру, так как он был их непосредственным шефом во время расследования того случая, и объяснила ситуацию. Он дал ей временный доступ, и она как бы вернулась на работу в отдел в связи с ситуацией. И теперь оказывалась под началом у Барби, но с подачи ее шефа, так что ситуация была деликатной.
   – Я хочу, чтобы вы докладывали! – продолжала возмущаться Барби, – Вы должны понимать…
   Дубчек посмотрела на нее с высоты своих двух метров как огр посмотрел бы на дворфа, если бы тому случилось бы оказаться рядом: «Тут кто-то что-то пискнул?»
   – Барбара, не мешай, мы работаем, и будем работать как привыкли. По крайней мере пока.
   Старушка издала ряд возмущенных звуков, потом нашлась.
   – Ваша тактика пока не дала значительных результатов, – воскликнула она дребезжащим голосом.
   – Вы этого не знаете, – начала Дубчек.
   – Вот именно! – воскликнула Барби, – А как начальник я должна знать!
   – Слушай, – осадила Дубчек, – ты лучше не путайся под ногами, а то я настучу по начальству о том, как ты тратишь деньги департамента на личные цели.
   Рейни чувствовал, как население каждого кубика затаило дыхание и слушает. Воздух вокруг казалось дрожал от напряжения. Каблучки Барби глухо застучали по ковролину вдаль, сопровождаемые возмущенными восклицаниями.
   – Вы не пробовали делать это в грязи? – спросил Рейни, откинувшись в кресле и крутя карандаш в руках, – Я бы заплатил крупную сумму, чтобы посмотреть.
   – Смотреть будет не на что. Будет один удар.
   – Вот именно на это я и хотел бы посмо…
   Но в этот момент раздался звонок. Рейни поднял трубку, помрачнел и сказал: «Да, сейчас буду».
   – На ковер, – сказал он обреченно возвращая трубку в объятия телефона, – Если не вернусь, похороните меня под волынки и китар…
   – Но нам пора на встречу!
   – Поезжай одна, я приеду если вывернусь.
   – Удачи, – сказала Дубчек и проводила его угрюмым взглядом; Рейни лопатками ощущал убойную силу этого взгляда, словно ветер в спину.
   
   Он не вывернулся. Ему опять надавали бессмысленных бюрократических поездок на весь день и он со вздохом уехал.
   Ожидая в приемной очередного местного шефа и ненароком разглядывая секретаршу, он прокрутил список контактов в телефоне и нашел адвоката профессора.
   Контора Савви ответила, что сегодня до трех тот находится в Генеральном суде Арлингтона, и это было просто замечательно, так как это было совсем близко. Выяснив, что отчетность еще не готова, и получив уверения, что необходимые данные будут высланы непосредственно ему в самое короткое время, Рейни поехал в суд. Все-таки область, охватываемая Вашингтонским метро это прекрасное место для внеплановых поездок. Даже многочасовую задержку всегда можно объяснить стоянием в пробках.
   Рейни быстро нашел нужный зал, но оказалось, что несколько минут назад все разошлись на перерыв. Тогда он первым делом заглянул в кафетерий, и его предположения оказались верны, адвокат как раз собрал на поднос свой обед и шел к кассе. Рейни налил себе кофе и встал следом.
   – Мистер Савви, добрый день. Вы не могли бы уделить мне немного времени?
   За прошедшие семь лет адвокат постарел, высох и согнулся, теперь он был одного роста с Рейни. Над коричневым черепом сверкал редкий белый пух, на щеках добавились темные пятна и морщины. Но строгий темно-серый костюм был как всегда безупречен и галстук по-прежнему сверкал цветами Колумбийского университета.
   – О, давненько я вас не видел! Да, прошу, только быстро, – сказал он указывая на столик, – а то у нас всего полчаса, а я очень хочу есть. Судья не терпит опозданий. Что вы хотите узнать? – спросил он располагаясь за столом и поливая салат приправой из пакетика.
   Рейни устроился рядом и сделал глоток кофе:
   – Все то же. Дело профессора.
   – На связь не выходил, и я ничем не могу…
   – Знаю, не беспокойтесь. Боюсь на связь он уже не выйдет. Вопрос не в этом. Появились новые обстоятельства, и нам нужно всю ситуацию проработать под совершенно новым углом.
   – Под каким?
   – Что профессор не преступник, а жертва. И я не думаю, что он еще жив, хотя конечно кто знает…
   Адвокат застыл с открытым ртом не донеся до него вилку с салатом. Салат упал на стол. Савви стыдливо прикрыл его бумажной салфеткой.
   – С… Серьезно?
   – Да. И мы практически сейчас расследуем пропажу профессора и еще одного человека и еще два убийства. Три. Есть много новых подробностей... Нам нужна любая информация.
   – Не уверен, что могу вам помочь…
   Савви от волнения забыл про салат. Не каждый день сторона противника приходит и предлагает твоему клиенту спасение на блюдечке за просто так.
   – Скажите почему профессор оказался на месте преступления? – спросил Рейни.
   – Я не уверен, что могу… – заблеял адвокат и даже попытался ослабить галстук, – Вы же знаете… Конфиденциальность… Я не имею права!
   – Хорошо, давайте я вам скажу, – ответил Рейни, – Некто назначил ему встречу, и скорее всего эта встреча относилась к определенным не совсем легальным интересам профессора. Так?
   Адвокат молчал открыв рот от изумления. Рейни продолжал:
   – Возможно встреча состоялась, возможно нет, это не важно. Важно то, что профессор там был и ждал какое-то время. Что-то трогал, как например ручку двери внутри и снаружи, и его пальцы остались на месте, которое потом стало местом преступления. Примерно по этой схеме преступник сработал еще в одном случае. Нам нужно знать все, что профессор вам говорил. Почему он не рассказал следствию о назначенной встрече?
   – Преступник… Не профессор… То есть доктор Хорсшу не преступник?
   – А вы в этом не уверены?
   Савви сделал глубокий вдох и замер. Потом наконец пришел в себя.
   – Мне надо подумать, – он сглотнул, – Вы поймите… Вы не поймите… Мне надо про… консультироваться… запросить разрешение… Вы понимаете, моя лицензия… Позвольте мне сделать несколько звонков!
   – Как будто у меня есть выбор, – улыбнулся Рейни.


   Глава 14. Переезд
   Маркус Левин. 28 Февраля

   Утром Маркус проснулся раздетый и укрытый, и от плиты плыли ароматы кофе, гренок и омлета. Комнатка была маленькое студио, вмещающее кухню и спальню в одну комнату с окном. Плюс крошечный туалет с душем.
   Тали одетая в его старую футболку сидела около пластикового стола на одном из двух садовых стульев (самое дешевое, что он мог найти на гаражных распродажах) поджав одну ногу под себя и глядя в окно. Заметив, что он проснулся, она выпрямилась.
   – Ты переезжаешь ко мне, – сказала она решительно глядя ему прямо в глаза, – Ты все время жалуешься, что ты в долгах, а сам теряешь деньги снимая эту с позволения сказать квартиру. И я не понимаю, что происходит, и начинаю думать, что у тебя есть другие планы и другая девушка. Я так не могу. Прими решение наконец.
   – Доброе утро, – тихо сказал Маркус и пошел в ванную.
   Вернувшись умытый он налил себе кофе и сел рядом съежившись. Она смотрела на него долгим и требовательным взглядом.
   – У тебя есть другие планы и другая девушка?
   – Нет, – сказал он тихо, – Но у меня несколько нервная работа, и иногда я не хочу тебя тревожить…
   – Чушь, – сказала Тали решительно, – Мне гораздо спокойнее, когда ты приходишь в середине ночи ко мне, чем просыпаться одной и думать, где ты и что с тобой случилось. И оставь эти свои мужские штучки о том, что женщина должна переезжать в дом к мужчине, а не наоборот. Если мы за равноправие, то мужчина вполне может переехать к женщине, если она устроена лучше. Я же не буду продавать на самом деле свой дом, чтобы переехать в твои апартаменты, – Тали развела руками показывая окружающее, и он почувствовал себя задетым, – Мы оба это прекрасно понимаем. Потому принимай это как ультиматум, если хочешь. Но я больше так не могу.
   Она замолчала и отвернулась к окну.
   Маркус смотрел на свой кофе и вспоминал их разговор в пятницу вечером. И почему-то было немного страшно от всего что происходит. И казалось, что самая беззаботная пора его жизни заканчивается, и поток несет его в черную воронку, и ничего поделать нельзя. И нельзя сказать «нет», потому что это разрыв, и Тали уйдет навсегда. И вдруг он понял, что сдерживает дыхание. Боится сделать шаг, которого она требует и боится его не сделать… И самолет опять улетает, а он остается один…
   Наконец он закрыл глаза и сделал этот прыжок.
   – Хорошо, я подам заявление о выезде.
   – Сегодня, – она подалась к нему и теперь смотрела прямо в глаза сверлящим взглядом.
   – Сегодня.
   – Прямо сейчас, – ответила Тали, – Пойдем сходим к твоему менеджеру. У тебя надо предупреждать за месяц или за две недели?
   – Понятия не имею. Не помню.
   – Не важно. Сейчас мы узнаем… – сказала она торопливо надевая джинсы.
   
   Менеджер, усатый толстяк в старой заляпанной футболке и спортивных штанах нашелся в прачечной, где было несколько стиральных машин. Одна из них стояла с развороченными внутренностями, а менеджер копался в инструментах, выискивая нужный. На заявление Тали о выезде он выпрямился, подумал, пожевал щеку изнутри, посмотрел в потолок, и вдруг сказал:
   – Обычно подавать надо за месяц. Но сейчас придет клиент, которому срочно нужно студио, а у меня свободных нет. Я его приведу, он посмотрит, и если ваше его устроит, то я согласен. Но выехать надо будет за пару дней. Если сделаете генеральную уборку, то верну депозит. Если не хотите, то сделаю сам, но депозит не верну. Когда хотите выехать?
   – Сегодня. Сейчас, – сказала Тали, – И приборку сделаете сами.
   
   – Ну вот и все, – думал Маркус, собирая последние пожитки. Вся его одежда уместилась в две большие спортивные сумки. На посуду и прочие кухонные мелочи Тали гневно хмыкнула, потому он сложил все в картонные коробки и вынес на обочину дороги. Туда же поставили пластиковый стол, стулья и облезлые полки для книг. Народ в округе жил в основном небогатый, так что все вещи скоро найдут новых хозяев. Самое большое место в его багаже занимали книги, в основном учебники, которые теперь оккупировали практически весь багажник и пассажирские места.
   Он стоял посреди своей комнаты, которая теперь приобрела нежилой и замусоренный вид, и ему было жаль. Жаль тишины и покоя. Чего-то еще. Может быть одиночества и леса в окне. Округи, к которой успел привыкнуть. Мальчишеской свободы.
   Готов ли он на самом деле к отношениям? Похоже, что у него нет и шанса сделать этот выбор; все уже сделано за него. И это больше всего угнетало. Но он не хотел терять Тали.
   Они не успели закончить собираться, ему пришло время ехать на работу, но она сказала, чтобы он не волновался, она закончит все сама. Он вздохнул, осмотрелся в последний раз, отдал Тали ключ от квартиры, взял последнюю коробку с книгами и пошел к машине. Настроение было отвратительным.
   Багажник был забит полностью, и ему еле удалось найти место для коробки. Маркус с трудом затолкал ее и в сердцах хлопнул дверцей. В животе заурчало, и он понял, что они к тому же забыли пообедать, а времени оставалось – он посмотрел на часы – только доехать. Ну может быть еще пять минут… Он вскочил за руль, завелся и нажал на газ. Он знал одну забегаловку по дороге и подумал, что если повезет и очереди не будет, то удастся хоть купить кусок хорошей пиццы. И он помчался тяжело гремя коробками в багажнике и салоне.
   Ему странно повезло. Обычная для этого времени вереница машин около кафе отсутствовала, его быстро обслужили, он взял пакет и начал выезжать с парковки к светофору вдыхая чудесный аромат. Но когда он уже почти въехал в длинную очередь машин, ожидающих зеленого света, слева игнорируя знак «стоп» выехал огромный желтый хаммер и влез в очередь прямо перед ним. Вернее влез не полностью, а только сумел встать наискосок чуть впереди, так что Маркус едва не въехал в него левой фарой. Окна у них были открыты, и Маркус увидел за рулем хаммера мрачного толстяка в черной бандане с черепами. Руки и шея под футболкой были разукрашены наколками. Их глаза встретились и водитель показал ему толстый палец.
   – Проколи шину, – мрачно сказал ему Маркус и закрыл окно. От таких можно ждать и плевка, и чего похуже. Ему и так было гадко, а теперь настроение упало еще больше. Время стремительно утекало.
   В это время загорелся зеленый, вереница машин тронулась, и толстяк наконец поехал под светофор уже на желтый. Маркусу чудом удалось втиснуться на его хвосте, когда загорелся красный. Хаммер стал набирать скорость, пошел в отрыв, но вдруг дробно затрясся, и Маркус увидел как обе правые покрышки просели. Хаммер по инерции еще какое-то время ехал с неровным тарахтением, потом остановился накренившись, водитель ошеломленно выскочил посреди проезжей части и воззрился на свои колеса чуть разведя руками и раскрыв рот. Потом на Маркуса, который уже проезжал мимо. На мгновение их глаза снова встретились, и Маркус увидел страх. Настоящий животный страх, который заставил толстяка перекреститься где-то в районе печени, словно он хотел, чтобы это было незаметно.
   Это было странное ощущение, которое на некоторое время выбило его из потока домашних проблем. Он даже приготовил рассказ для Габриеля, ожидая, что они вместе посмеются, но застал того в плохом настроении за долгим и мучительным разговором по сотовому. И уныние снова сомкнулось над ним как болотная ряска.
   
   День прошел относительно спокойно, вызовов было немного, и ничего к счастью со смертельным исходом. Они оба были погружены в себя, и не сразу замечали, когда другой начинал разговаривать. На вызовах они оба работали привычно и слаженно, но в промежутках между госпиталем и станцией воцарялась тишина.
   Когда под конец смены они подъезжали к базе, оба вдруг очнулись словно ото сна и одновременно заговорили. Габриель начал:
   – Представляешь, я пушку купил…
   А Маркус в это время сказал:
   – Я переехал к…
   После чего удивленно воззрились друг на друга.
   – Зачем? – спросил Маркус.
   – Ну на всякий случай.
   – Так разрешение делать и лицензию…
   – Я давно уже сделал. И курсы все прошел. Просто собраться и купить никак не мог. А тут… Не выдержал.
   – Круто, – сказал Маркус равнодушно.
   Габриель видимо ждал какой-то реакции типа «покажи», но ее не последовало. Тогда он спросил:
   – Что ты сказал?
   – Я говорю круто.
   – Нет, про переехал.
   – А… Да… К Тали.
   – Правда? – обрадовался Габриель, – Здорово! А когда свадьба?
   – Свадьба? – переспросил Маркус.
   И удивился тому, что сама мысль об этом его удивила. Почему он все больше и больше чувствовал, что свадьбы не будет?
   И вдруг его опрокинуло ощущение, что все заканчивается. И стало очень страшно.
   
   Ночью лежа в кровати, слушая дыхание Тали и пытаясь побороть чувство потери – грядущей, скорой, жутко неизбежной – он начал убеждать себя, что все хорошо. Просто начинается новый период в его жизни. В котором есть и девушка, и дом, и сад. И возможно уже семья. И может быть дети…
   И сам себе не верил.


   Глава 15. Элеонор
   Двейн Рейни. 29 Февраля

   – Он просто вел себя как безумный в те годы. Я уже не знала, что еще может произойти. Три года я просто боялась за свою жизнь!
   Пышнотелая миссис Черри, в прошлом Хорсшу, бывшая жена профессора, вытирала нос бумажным платочком. Переживания у нее не получались. Адвокат Савви сидел рядом и услужливо держал коробку с салфетками.
   Как выяснилось, оказавшись в тюрьме профессор оставил своей бывшей жене доверенность решать за него почти все дела в его отсутствие, включая судебные. В завещании он тоже записал бывшую жену как наследницу, но вступить в наследство полностью она не могла, так как судьба профессора была никому не известна.
   – То есть вы говорите, что он умер? – спросила она с надеждой, – В смысле, что он не убивал этих девочек, и сам был… э…
   – Да, следствие склоняется к тому, что он был жертвой, а не убийцей, и что его преследовали, – сказала Дубчек.
   – Вы не нашли его? – так же робко спросила та.
   – Нет, пока не нашли.
   Экс-супруга изобразила печальный вздох. И Рейни подумал о том, сколько же он ей оставил, что ей очень хочется эти деньги наконец получить.
   – Сколько он вам завещал? – спросила Дубчек в упор.
   – А… – замялась Элеонор, – я сейчас точно уже не знаю, там идут проценты…
   – Но в последний раз, когда вы проверяли?
   – Восемь миллионов… около того, – сказала она, непроизвольно сжимая кулачки.
   – Когда вы узнали о завещании на ваше имя? – Спросил Рейни.
   – Что это за вопросы?! – вмешался Савви, – вы в чем-то обвиняете моего клиента?
   – А миссис Черри тоже ваш клиент?
   – Да, она мой клиент.
   – Мы не обвиняем, – сказал Рейни, решив не налегать на тему конфликта интересов, – мы просто расследуем преступление против ее супруга…
   – Экс-супруга!
   – Да. И нам хотелось бы знать все обстоятельства.
   – Тем не менее, вы намекаете…
   – Мистер Савви, мы не намекаем, – сказала Джина, – Мы признаем в миссис Черри заинтересованное лицо, но персона, которая нас интересует, не миссис Черри, и ее показания могут нам помочь найти преступника и найти профессора. Или его тело…
   Последние слова были как магический ключ.
   – Я узнала о завещании, – начала миссис Черри, – после того как Джон... э… исчез. Еще во время следствия он через мистера Савви попросил меня прийти и там был этот… не помню… поверенный в делах. И хоть мы были официально разведены, он сделал на меня доверенность на его имущество и машину, и частично на финансы, до его возвращения. Но Джон так и не вернулся. Про завещание тогда разговора не было. Про него мне сказал этот поверенный через год после исчезновения Джона. Он пытался навести справки. И завещание не вступит в силу окончательно пока... э… Но я не виновата!
   – Мы вас не обвиняем, – сказал Рейни, – Мы просто хотим знать подробности тех событий, особенно тех, о которых он нам не говорил. Потому если вы можете нам рассказать то, что вы не рассказывали следствию ранее и если вы даете ваше разрешение мистеру Савви, и он может нам рассказать, что ему говорил доктор Хорсшу… И может быть мы его найдем.
   – Да, конечно, я даю такое разрешение! Я даже требую продолжения расследования!
   
   Но это было намного мучительнее, чем общаться с Леей. Каждый вопрос истолковывался сначала в свете насколько он опасен для клиента, потом насколько он опасен для адвоката, потом насколько он легален, потом надо было сделать несколько реверансов, и только после этого они получали ответ. Но иногда не получали, и приходилось проделывать весь официоз сначала.
   – Миссис Черри, – начала Дубчек, – что вы можете рассказать про последние годы вашего замужества? Вы назвали это «безумием», это было всегда или с чего-то это началось? Вы сказали три года?
   – Да, это началось года за три до тех ужасных событий.
   – Что именно?
   – А… Вы знаете, – она приподняла плечи и поморгала в потолок, сначала картинно чуть раздвинув ладони перед собой, словно собираясь петь арию, – Джонни был такой лапочка, такой душка, когда мы только познакомились, – она приложила пышную ладонь к груди и продолжила:
   – Мне тогда было тридцать. Мы прожили вместе двадцать два года. У меня уже были двое сыновей, но у нас с Джоном детей не было. Он любил моих мальчиков как своих… Добрый, отзывчивый, очень уступчивый. Мечтатель, любил поэзию. И вдруг он так резко изменился. Может быть кризис среднего возраста? Или ответ на травму…
   – Травму?
   – Да. Может быть это после аварии. К счастью не нашей. Мы были в отпуске вдвоем, путешествовали. И вот где-то в Колорадо в горах, мы только выехали из Денвера, у нас на глазах разбилось несколько автомобилей. Наверное десяток! Начался пожар! Ужас! – Элеонор в наплыве чувств прижала ладони к щекам, – Еще бы чуть-чуть и мы могли оказаться в том самом месиве. Джон вовремя затормозил. Он даже позвонил в полицию, а потом побежал помогать. Он даже вытащил кого-то из машины. Поранился. Машина уже горела! Но тот человек не выжил. Мы в тот день не могли отмыться от сажи, крови и бензина!
   – Вы оба помогали?
   – А… – потупила взгляд Элеонор, – нет, я не могла… Это было ужасно. Впрочем полиция приехала очень быстро, дорогу перекрыли, так что мы вернулись до ближайшего отеля.
   – Вы помните когда точно это случилось?
   – О, конечно, это был как раз мой день рождения в июле! Десять лет назад!
   – И вы говорите, что профессор сильно изменился?
   – Да, у него были ночные кошмары, галлюцинации… Он очень переживал, что может быть опухоль мозга, консультировался с докторами, но они ничего не нашли. Посещал психотерапевта. А потом как-то все вроде нормализовалось и вдруг покатилось в другую сторону. Какой-то бред! Сначала наследство, игры на бирже, студентки, потом эта… кукла! Что он в ней нашел?!
   – Элеонор, – вмешался Савви, – оставь, не нервничай, это все дела давних лет!
   – Кукла! – Миссис Черри гордо высморкалась и поднялась, – Вот впрочем и все, что я могу вам рассказать… Дальше был развод и все такое… – Она извинилась и ушла в ванную привести в порядок лицо.
   – Не судите ее строго, – прошептал Савви заговорщицки, – конечно ей трудно это принять. Но просто представьте себе, если к кому-то пришла девушка мечты с телеэкрана, разве этот кто-то мог бы устоять? Вы только представьте себе! Роман с самой Мишель! Это был фантастический виток! И потому кстати внимание публики к случаю было очень велико!
   – Да? а я думал потому что три девушки убиты… – мрачно заметил Рейни.
   – А, ну да, конечно, – Савви немедленно постарался принять похоронно-торжественный вид.
   – Как кстати профессор с ней познакомился? – спросила Джина.
   – Он сказал, что она пришла проконсультироваться с ним по поводу шекспировской эпохи. Ей предлагали роль в детективе, кажется искусствоведа, а она проездом оказалась в университете. Профессор просто был без ума от нее, смотрел каждый ее фильм, имел целую коллекцию! И тут представьте себе, она стоит в дверях его кабинета! Он говорил, что чуть не упал в обморок!... Кстати… – Савви вдруг посмотрел на свой ролекс, – вы знаете, у меня скоро назначена встреча…
   – Да, конечно, – сказал Рейни, – большое спасибо за вашу помощь. Только у нас есть еще ряд вопросов...
   Савви кивнул, достал свой телефон, пролистал список контактов и набрал номер.
   – Привет, Залман, как твои дела? – спросил он, а потом прикрыв трубку прошептал Рейни: «Это мой сыщик» – А… да, хорошо… Слушай, ты помнишь дело доктора Хорсшу? Мы начинали расследовать этого… который… Да… Там был какой-то прогресс?... То есть ты не сделал? Почему?… Ну да, давно… А, понятно. Тут возникла одна проблема. Ты можешь ответить на ряд вопросов относительно... Нет, не мне, ФБР… Нет, ничего страшного, мы полностью сотрудничаем теперь… Да, я даю мое разрешение, можешь отвечать на все вопросы, легальные стороны улажены… Да, пришлю тебе е-мейл с подтверждением. Да, все, что Джон тебе тогда рассказал. Когда? – он повернулся к Рейни и в ответ на его «как можно скорее» добавил, – да хоть сегодня. Передаю трубку, договоритесь о встрече…


   Глава 16. Звонок
   Маркус Левин. 1 марта

   – Беги! – воскликнул отец.
   Маркус вздрогнул и проснулся. Тот ночной кошмар, который миг назад был его реальностью, внезапно исчез из памяти, оставив только чувство ужаса. Он лежал какое-то время, слушая, как сердце барабанит в ребра и кровь пульсирует в висках, но так и не сумел вспомнить. Поняв, что больше не заснет он поднялся.
   Растрепанный и неумытый он выполз из спальной в футболке, пижамных штанах и тапках, налил себе апельсиновый сок и вышел на еще замороженную веранду через заднее крыльцо. Тали еще дремала.
   Воздух обжег морозной свежестью и принес запах весны. Деревья стояли черные и голые, а на земле еще лежал снег. На дорогах он уже растаял, но здесь в саду еще расстилалось неровное покрывало серого цвета, испещренное следами птиц и белок. В конце участка возвышалась старая беседка.
   Маркус смотрел на голые ветви и просыпающихся птиц и опять заметил странные пунктиры от их движений. К счастью это уже почти не причиняло боли.
   «Это наш сад», подумал Маркус, делая мысленное ударение на слове «наш». Подумал и повторил это снова. И все равно не чувствовал. Сад отказывался принимать его за своего, он стоял по-прежнему чужой, как и этот дом, который терпел его нехотя, словно сжимаясь внутри от его присутствия и обтекая его.
   «Это наш сад», делая усилие над собой повторил Маркус еще раз. «И это наш дом…»
   Он умылся, оделся и вышел наружу. Около задней двери стояли грабли, садовая лопата и лопата для снега. Маркус не торопясь начал расчищать дорожку к беседке. Не потому, что она была нужна, а просто так, чтобы подвигаться. Снег был слежавшийся, заледеневший; движения разогрели его и настроение стало подниматься.
   «Это просто стресс перемен», сказал он сам себе. «Я нервничаю, потому что моя жизнь меняется. Но это пройдет и скоро все будет хорошо.»
   Он докопался до беседки и теперь стоял под навесом и смотрел на дом, а дом смотрел на него. Где-то там была Тали, и он почти физически ощущал ее – как жизнь, как свет изнутри, как душа этого дома. Что бы он ни делал, а ее присутствие все время было с ним. Словно он стоит тут с лопатой, а она рядом, и почти прикасается губами к его губам. И он настолько утонул в этом почти-прикосновении, что почти не видел окружающего. Это было болезненно и сладко. Сладко и болезненно.
   Он отвернулся к дощатой стене сада, увитой сухим плющом словно серыми спутанными нитками, но все равно Тали стояла перед ним едва касаясь губами его губ. Хотелось протянуть руку и обнять, хотелось завершить этот поцелуй, но перед ним был только воздух… Как вдруг отчетливо услышал голос: «Нет, пожалуйста, я не хочу, чтобы ты сейчас приезжала. Я не одна.»
   Он резко повернулся, думая, что Тали где-то совсем рядом, но ее не было. Он озадаченно стал осматриваться и увидел ее в окне дома; она стояла повернувшись к окну спиной и разговаривала с кем-то по сотовому. И Маркус каким-то чудом слышал ее голос. И не только ее.
   Какая-то женщина ответила играя интонацией:
   – О боже мой! Неужели?! Наконец-то вы решили съехаться!
   – Да уж… – ответила Тали вздыхая.
   И вдруг Маркус увидел ее, эту женщину. Она была чем-то похожа на Тали, только немного старше и как ему показалось жестче. «Рейчел», вспомнил он. Это была старшая сестра Тали, которую он однажды видел на дне рождения.
   Сейчас у нее была короткая модная стрижка, дорогая косметика и бижутерия, и она стояла в каком-то офисе одетая в черный костюм. И в тот же момент он знал, что она успешный адвокат, работает в солидной фирме, замужем, двое детей... Словно кто-то развернул перед ним в одно мгновение картину целой жизни.
   – А я думала ты переедешь к нему, у него такой роскошный дом!
   – Ты про кого? – удивилась Тали.
   – Как?! Ты разве не с Албертом?! – в свою очередь удивилась женщина.
   – А… Нет, я… с… Маркусом, – ответила Тали, делая паузы, явно не желая говорить, но в конце концов смиряясь с неизбежностью.
   – Маркус? Какой Маркус? Тот растрепанный мальчик в рваных джинсах? Ты серьезно?!
   – Слушай, перестань.
   – Тали, дорогая, я понимаю, иногда хочется заняться благотворительностью, но это семья!
   – Рейчел!
   – Это ответственность!
   – Рейчел! Пожалуйста!
   – Ты понимаешь, что семья это когда у тебя не только есть деньги на жизнь, но и на колледжи всем детям, которых вы захотите завести.
   – Рейчел, я тебя очень прошу!
   – Сестренка, я тебя очень люблю и потому напоминаю, твой дом тебе достался от нашего папы. Мой дом мне достался от него же! Наше образование, наше положение. Всем этим мы обязаны ему.
   – И что? – с вызовом ответила Тали, – это теперь форма рабства?! Я должна отрабатывать?
   – А то, что мы обязаны помнить об этом, выбирая того, кто будет воспитывать наших детей. И выбирать того, кто сможет оставить каждому дом, достаток и независимость. Или хотя бы способность обрести и то, и другое…
   Маркус дрожа вышел из беседки и начал отбрасывать снег вокруг, работая судорожно и быстро, как будто от этого зависела его жизнь. И очень хотел перестать это слышать. Он шумно дышал, почти стонал, но все было бесполезно. Он слышал!
   «Нет, это иллюзия!» мысленно кричал он себе. «Галлюцинация! Этого не может быть!» Ведь не может же он на самом деле слышать то, что происходит за стеной и стеклом в доме, который стоит на значительном отдалении!
   Он остановился тяжело дыша и повернулся снова к дому и увидел, что Тали тоже повернулась к нему и напряженно следит за ним из окна держа телефон по-прежнему около уха. И встретив его взгляд она сделала попытку улыбнуться, но у нее не получилось.
   – Ну ладно, дорогая, – говорила Рейчел уже более умиротворенно, – Я все поняла. Тебе надо пройти через это. Только я молю, – она сделала внушительную паузу, – не жги мосты. Когда надоест играть в благотворительность и захочется например слетать на выходные в Париж или Таиланд, а твой фельдшер будет считать копейки до зарплаты, ты подумаешь еще раз, и может быть будет еще не поздно.
   Тали молчала, и Маркус чувствовал в этом молчании мрачную подавленность. Рейчел вдруг тихо ахнула:
   – О! Я чуть не забыла, зачем звоню! Хая напоминает о приглашении! Мы тебя ждем на все выходные. Без мальчиков, как ты понимаешь. Подарок покупать не надо, я уже купила все от нас обеих.
   – Ах… Я совсем забыла… – сказала Тали печально. И Маркус увидел, как губы Тали двигаются синхронно с тем, что он слышит в своей голове, – А я там действительно нужна?
   – Конечно! Даже не думай отказываться. Хая жутко обидится! Это же их первенец!
   Маркус остановился глядя в землю и стараясь унять дрожь, которая начала нарастать. Вместе с дрожью снова появлялась тошнота, и он сел на заледенелые ступеньки беседки и закрыл глаза.
   «Галлюцинация», сказал он себе. «Я сейчас зайду в дом и она скажет, что это был звонок от коллеги, у которой заболела мать…»
   
   – Маркус, мне очень жаль, но мне придется уехать на выходные, – печально сказала Тали, когда он вошел в дом, – Звонила сестра, напоминала. К сотруднице на бебишаур [Baby shower – американский обычай подруг собираться у ожидающей прибавления семейства и одаривать ее подарками]. Ей скоро рожать, и она приглашала меня еще в прошлом месяце, – Тали старалась на него не смотреть и торопливо продолжала, – Я совсем забыла. Не могу не пойти, она так много для меня сделала… И делает. Поживешь тут без меня пару дней, хорошо? Я все приготовлю, оставлю поесть. И начинай чувствовать себя дома. Я освободила тебе полки под книги, выбери место под свой стол, обустраивайся...
   Она подошла, обняла и поцеловала. Маркус ответил, но чувствовал себя как мороженая рыба.
   – Что случилось? – спросил он тихо, – ты чем-то расстроена?
   – Рэйчел… – вздохнула Тали в ответ со слезами в голосе, – всегда такая правильная, успешная, гордая… Все, что делаю я, такое некошерное! Она меня всегда заводит. После ее звонков… – у Тали задрожал голос, и она чуть не заплакала.
   Маркус как-то внезапно оттаял и обнял ее наконец, ощущая ее всем своим телом, чувствуя как она уткнулась лбом в его шею и подбородок. Поцеловал ее в волосы и потом висок. Тихо-тихо, нежно-нежно.
   – Я люблю тебя, – сказал он еще тише.
   Она шмыгнула носом, тихо кивнула и обняла его еще крепче.
   Время остановилось.


   Глава 17. Залман
   Двейн Рейни. 2 марта

   – Вот так он всегда! – сказал сыщик снимая шлем и поднимаясь по ступеням к зданию, – Сначала «нет, не надо, оставь», а потом «почему не сделано»? А моя работа стоит денег между прочим. И если мне не платят, то как я ее буду делать?
   Залман, частный сыщик, работающий в команде Савви, был мрачным смуглым высоким мужчиной лет сорока в черной коже с заклепками. На черно-фиолетовом шлеме и на спине куртки красовалась голова ворона – эмблема Балтиморской футбольной команды Рейвен, на беспальцевых черных перчатках заклепки и звезды Давида.
   Он провел агентов в офис, который уже пустовал, и снял с сигнализации. Везде сверкала начищенная бронза и дорогое дерево, по стенам висели дипломы, сертификаты и цветочные абстракции. Залман подошел к большим железным шкафам в офисе, открыл один и начал искать папку.
   – Вот она.
   – Спасибо, – сказал Рейни, – Где мы можем поговорить?
   – Прямо тут. Подойдет?
   Он показал на небольшую открытую комнату, где стояли пара столов и несколько стульев, бросил папку на стол и сел в небрежной байкерской позе.
   – Что вы хотите знать?
   – Все, – сказали агенты в унисон.
   – Начиная с того, – добавил Рейни, – как профессор оказался на месте преступления. У него была назначена встреча? С дилером торгующим раритетами?
   – Дилер? – удивился Залман, – типа на самом деле?
   В комнате повисла долгая пауза.
   – А вы не уверены? – наконец спросила Дубчек удивленно.
   – Если встреча была назначена, – добавил Рейни, – то почему об этом не сказать следствию? Это же возможная нить для нас и способ отвести удар от себя.
   – Да, это было бы хорошо… Если бы… – Залман вздохнул и сделал паузу, чуть подавшись вперед и побарабанив костяшками пальцев по папке, – Вы знаете, что Савви несколько раз предлагал доку согласиться на сделку «невиновен по причине сумасшествия»?
   – Да, мы тоже думали, что к этому идет.
   – К тому и шло, только медленно. Док, как мне кажется, на самом деле съехал с катушек, – Залман покрутил пальцем у виска, – Потому что то, что он говорил... У него была натуральная паранойя с глюками; здесь даже есть заключения от нескольких докторов, – Залман постучал по папке, – И мы уже почти готовы были пустить это в ход. Но док сопротивлялся.
   Залман вздохнул.
   – А дилер… Да, я конечно это прорабатывал, начальство велело, и может быть это можно было представить версией, с натяжкой… но я думал, что док на самом деле… того…
   – Понятно, – сказала Джина, – Теперь о встрече пожалуйста.
   – Да… – Залман вздохнул и почесал щеку, – Док действительно пошел на встречу, и он… думал, что она была назначена в том помещении и в то время. А когда прождал там около часа и никто не пришел, он пошел к себе за еженедельником, и оказалось, что встреча записана на день накануне! Док был в шоке!
   – Кто записал?
   – В еженедельник? Док своей рукой! Но он был полностью уверен про место и время и даже не проверил. Говорит, что обычно покупал еженедельники, где страница начинается с понедельника, а в том году купил другой, где страница начинается с воскресенья, и он постоянно путался.
   Залман пожал плечами и добавил:
   – А что еще смешнее, потом он вконец запутался и оказалось он уже не был уверен в каком здании! То есть может быть встреча была не в архиве библиотеки, а в самой библиотеке…
   – У вас есть запись? – спросила Дубчек.
   Залман залез в папку и достал ксерокопию страницы еженедельника.
   – Оригинал у вас, – сказал он.
   На странице действительно на 15 августа, понедельник, день накануне убийства, под заметкой о публичной лекции и совещании была сделана пометка: Х.Ф. Н. Биб. Без времени и без номера комнаты.
   – Н. Биб. это Библиотека Ноймана? – спросила Дубчек.
   – Точно. Но ему сначала запало, что речь идет об архиве. Тот корпус, который рядом с библиотекой и так и называется архив библи…
   – Я помню, – сказала Джина, – а Х. Ф.?
   – Имя дилера. Док сказал, что он представился как Ховард Филлипс.
   – Как?! – удивилась Джина выпрямляясь в кресле.
   Залман замолчал, не понимая ее реакции. Дубчек перевела взгляд на Рейни и открыла рот, но ничего не сказала. В комнате повисла напряженная тишина.
   – Лавкрафт? – спросил Рейни задумчиво.
   – А? – спросил Залман. Видимо литература не являлась областью его экспертизы.
   – Просто если вы слышите Эдгар Аллен, – заметила Дубчек поворачиваясь к нему, – то хочется добавить…
   – По, – ответил Залман. Как фанат команды Рейвен он это знал.
   – Теперь очень подробно и тщательно, – сказала Дубчек медленно подаваясь вперед, – расскажите все, что вам говорил профессор об этом дилере. Где, когда и как они встретились, как часто общались, о чем говорили и все такое.
   Залман чуть подался назад под ее взглядом и усмешка сползла с его лица.
   – Это было… – он перелистал бумаги, – В первый раз где-то в начале июля, а второй девятого августа, как раз за неделю до этого… до убийства…
   – Где?
   – На площади Дюпон в Вашингтоне, там есть магазин старой книги, куда док часто заходил. Сначала общались в самом магазине, потом перешли в Старбакс рядом через дорогу и сидели пару часов. Обсуждали манускрипты, антиквариат и все такое. Док очень хотел купить несколько автографов писателей и какие-то книги, раритет, но я не помню. Этот Филлипс обещал привезти кое-что. Они договорились встретиться.
   – Телефонами не обменялись? – спросила Дубчек.
   – Нет.
   – Как же они планировали встречаться?
   – Док обмолвился, что часто приезжает в магазин по вторникам после обеда. Тот сказал, что работает рядом и будет тоже заходить по вторникам около четырех. Если в городе.
   – Разве не проще обменяться визитками и телефонами?
   – Док сказал, что парень… э… как бы осторожничал. Наверное не совсем легальный бизнес. Антиквариат, раритеты, очень большие деньги.
   – Понятно. Стал умнее, не стал оставлять следов, – сказал Рейни.
   – И второй раз они встретились… – Джина сделала паузу, давая возможность ее заполнить.
   – Там же, – ответил Залман, – решили пойти в кафе, но док говорит, что не дошли, сели на лавочке в тени; этот парень привез обещанное, показал доку, тот был просто в восторге.
   – Что это было?
   – Какое-то письмо. Писателя какого-то.
   – И он купил?
   – Нет, это так не делается! Тут же большие деньги, нужна экспертиза и все такое. Филлипс сказал, что собирается заехать в университетский архив по делам… А! Наверное потому док и решил, что речь идет об архиве! – Залман замолчал задумавшись.
   – А дальше? – нетерпеливо напомнила Дубчек.
   – А дальше… Назначил дату, обещал познакомить с экспертом. Док пришел как он думал в назначенное время, нашел двести двадцать пятую комнату, она была открыта, после ремонта и совершенно пуста, ну вы помните. Только пара стульев и строительный мусор. Он подождал, услышал в коридоре каких-то людей, но это был не дилер, и док прикрыл дверь изнутри, боялся, что его увидят. Ждал какое-то время, но никто не пришел. Наконец он ушел к себе, посмотрел ежедневник, а встреча-то оказалась записана на понедельник! И к тому же у него была полная уверенность, что речь шла о здании архива, а оказалось, что может быть и в библиотеке. Побежал в библиотеку, нашел двести двадцать пятую, но там никого. Все закрыто. И встречу получается пропустил, и связи с дилером у него не было. А на следующий день такая бомба! Док был просто в панике!
   – Получается, что у него вообще не было никакого разумного и логичного объяснения того, почему он оказался в том месте и в то время? – спросил Рейни.
   – Абсолютно! Потому мы в итоге и не стали пока разыгрывать эту карту. Только хуже сделать. Дилера нет, телефона нет, встреча не там и не тогда… Скажут, свихнулся с расстройства и убил…
   – Комната в библиотеке…– задумчиво произнес Рейни, вспоминая информацию из расследования, –Маделейн О’Даффи, кажется? Вы с ней беседовали?
   – Да. Тетка как тетка, – Залман открыл страницу с информацией, – Знать не знала ни про какого дилера, ни про раритеты, занималась каталогизацией. В пять вечера комната уже стоит закрытая. И я вообще подумал, что может быть и комната была не 225, а мы уже не знаем какая, если она вообще была.
   Они помолчали пытаясь осмыслить поворот событий.
   – Получается он даже за ним следил? – спросила Дубчек, поворачиваясь к Рейни.
   – Что серьезно? – спросил Залман, и поскольку никто не среагировал на вопрос, он продолжил: – Я думал, что это типа… глюк…
   – Что профессор рассказывал про этот «глюк»? – спросил Рейни, поворачиваясь к нему, – вы прорабатывали? Как выглядит, что носит, и все такое?
   – Ну в общем да, начальство велело, – сказал Залман, открыл папку, нашел нужную страницу, снова почесал щеку и протянул, – О’кей. Со слов дока… Возраст… сорок два - сорок пять.
   – Не старше? – спросил Рейни.
   Залман пожал плечами и продолжил:
   – Высокий, примерно как док, болезненно-худой. Аккуратные усы, маленькая бородка, волосы черные до плеч. Носит серьгу стад, вроде бы хорошей воды бриллиант. Уши проколоты еще в нескольких местах.
   – Профессор оказывается умел замечать детали…
   – Да, наверное, – кивнул Залман, – Хотя я думал, фантазировать… Платиновая цепь на шее, перстни. Костюм серый от Армани...
   – Костюм от Армани и цепь на шее?
   – Да, док сказал, что тот был без галстука, шелковая рубашка цвета бургунди расстегнута на несколько пуговиц, такой небрежный стиль с модной картинки. Кепка кожаная. Второй раз он пришел в бежевом пиджаке, шляпе и шелковом шарфе. По описанию мне показалось, что парень похож на Джонни Дэппа; я спросил, но док не разбирался в актерах. Не то, что в актрисах, – улыбнулся Залман, – Я показал фотки, он сказал, что да, очень похож. Мы с ним нашли в сети фотографию, на которой он больше всего похож.
   Залман выудил из папки принтерную распечатку цветного фото актера в шляпе и очках.
   – Вот он ваш дилер. Почти. Тот худее и морщины как скобки на щеках. Нос тоньше с горбинкой. Глаза ближе посажены. Все остальное, док говорит, в точку. Даже шарф, очки и перстни. Один из них был тоже с черепом.
   В комнате повисла пауза; агенты сидели какое-то время молча осмысливая информацию.
   – Понятно, – наконец медленно протянула Дубчек, – То есть получается, что никаких артефактов через этого дилера профессор не получил?
   – Не-а, – сказал Залман и сложил ноль из большого и указательного пальцев, – Я же говорю, я думал, что он плод воображения.
   – А что это было за письмо? Чье? Какого писателя? – спросила Дубчек.
   – Не знаю… Не помню... Мы не обсуждали…
   – Стоп! – воскликнул Рейни, – это письмо было в какой-то упаковке? Не будет же продавец редкостей возить хрупкую драгоценную бумагу без упаковки!
   – Да… – задумчиво сказал Залман, почесывая щеку, – Док говорил, что в пластиковом файле.
   – Файл! – сказал Рейни, – пластиковый файл в комнате! Отпечатки!
   – Да. А как же свои? – спросила Дубчек задумчиво, – А! Подавал в папке! Конечно!
   Они задумчиво посмотрели на Залмана. Тот кивнул вспоминая.
   – Для надежности? – спросила Джина неизвестно кого, – Самая кстати сомнительная деталь во всем. Отдает инсценировкой. Переборщить это всегда дурной тон. Да и потом… В университете набрать отпечатков любого профессора это никогда не проблема!
   – Думаю все же проблема, если не хочется попасть в камеру наблюдения, – ответил Рейни.
   Досадуя на то, что информация пришла так поздно, Дубчек повернулась к Залману:
   – Получается, что профессор и дилер вместе были в магазине и в кафе. Сейчас уже нет никакой надежды на то, что видео-наблюдение сохранилось, но тогда, когда вы получили эту информацию, пытались ли вы узнать насчет видео в этих местах?»
   – Конечно. Когда мы пытались сделать из этого дилера версию. Но в магазине тогда камер вообще не было, а в Старбаксе в те дни как раз меняли системы наблюдения. Такое ощущение, что если этот парень был реальный, то он знал, где ходить!
   Все замолчали, осмысливая сказанное и вдруг Рейни спросил:
   – А где профессор взял манускрипт?
   Залман посмотрел на него долгим озадаченным взглядом, потом ответил:
   – Говорит, что нашел! – он язвительно делал паузы между словами, – на помойке! На задворках какого-то антикварного магазинчика! В Нью Орлеане! В куче мусора! Типа там стояло старое разломанное кресло с отставшей обшивкой. Ему показалось, что внутри что-то торчит. Оторвал обшивку и нашел сверток в дерюге и старых газетах. И я не прорабатывал, потому что во-первых бред, во-вторых, не было ни указания, ни финансирования.
   – Спасибо, – сказала Джина, – вы не возражаете, если мы заберем ваши материалы на время?
   Залман сделал жест, который они трактовали как «на здоровье»:
   – Шеф сказал… Остальное меня не волнует.
   
   – Почему обязательно Лавкрафт? – спросил Рейни выходя, – Ховард и Филлипс это достаточно распространенные имена.
   – Да, конечно, – задумчиво ответила Дубчек, – Но… Слишком много для простого совпадения. Как ты знаешь, он был писатель в жанре ужасов и мистики.
   – Да, представь себе зна…
   – А имя Фриц Рёйтер тебе ничего не говорит? Тот дилер из несуществующего антикварного магазина…
   – О! – остановился Рейни, внезапно поняв, – Ты имеешь в виду Фриц Рёйтер Лейбер?
   – Конечно! – сказала Джина, – Писатель, и даже тот же жанр. А Эйб Стокер, который работал в мотеле?
   – Которого не смог найти Деври?
   – Да. И он особо его отметил.
   – Э… – ответил Рейни задумчиво, но на сей раз испытывая стыд, – Тоже писатель? Я не читал…
   – Я читала. Настоящее имя Абрахам Стокер. Он называл себя Брэм. А если это был тот самый Призрак, то он использовал имя Эйб как близкое, производное от Абрахам.
   – И тот же жанр?
   – Именно!
   – Хм... То есть мы ищем любителя специфической литературы... Кстати, тот же Эдгар Аллен По очень подходит в эту кампанию...
   – Слишком известен. Даже Залман его знает.


   Глава 18. Погоня
   Маркус Левин. 2 – 3 Марта

   По дороге на работу Маркус заехал на заправку, но автомат отказался принимать его дебитную карточку. Маркус попробовал ввести пин-код еще раз с тем же результатом, и начал шарить по карманам. Три смятых десятки решили проблему, он заправил машину и поехал на станцию.
   С работы он вернулся в одинокий чужой дом, и дом на него по-прежнему хмурился. Сегодня еще больше, чем вчера. Тали позвонила, рассказала, где и что она оставила поесть, и дала массу рекомендаций, что надо сделать, но он слушал вполуха и сразу все забыл, а когда она отключилась, начал разыскивать свои банковские бумаги, обреченно вспомнив, что нужно начинать всю бюрократию по смене адреса, послать информацию на почту, в банк, сообщить на работе...
   Он нашел папку в багажнике под стопками книг. Подумал, не разгрузить ли их в дом? Сбросил несколько коробок в гараже, но дальше было лень. Он прихватил папку, сел за кухонный стол, который и в его квартирке, и здесь для него был самым обжитым местечком, и разложил банковские бумаги под настольной лампой.
   Долг по кредитной карте был по-прежнему большой, а вот на банковском счету судя по отчету, который пришел две недели назад, у него почти ничего не было. Это значит, что сейчас и вообще ничего нет – потому и карточка не сработала. Зарплата, электронный перевод, придет только через неделю.
   Маркус не знал, что делать. Опять переходить на режим жесткой экономии, опять откладывать семестр… Он откинулся на спинку стула и начал слегка раскачиваться тряся карандашом. Он очень устал от этого драйва последних лет. Напряженная работа и учеба вымотали его основательно. «Что делать? Что делать?» думал он, но это не был вопрос, который помогает решить проблемы, а что-то вроде мантры – повторяешь машинально: «что делать?» потому что ритмичное действие слегка успокаивает. Ему вспомнился «мешок денег», про который говорил Габриель. Мешок денег – это было бы здорово! Решились сразу все проблемы, оплачены все счета и долги… Независимость, свобода, можно смело смотреть в будущее… Он почти ощутил этот мешок или лучше сумку денег, в ней навалом лежат банковские пачки…
   Нет, остановил себя Маркус, никакого мешка не будет, а потому и думать не о чем. Надо искать реальные способы заработать. Как? Натаскивать студентов? Повесить что ли объявление в университете? Что делать?
   С этим вопросом он заснул, а утром встал пораньше, надел любимый старый серый свитер, серые спортивные штаны, кроссовки и серую вязаную шапку, вспомнил, что Тали подарила ему яркий красный спортивный костюм, чтобы было безопаснее бегать. Несколько мгновений он колебался, но не стал переодеваться, и побежал исследовать окрестности и искать дорожку для пробежки.
   Утро было слегка морозным, людей было мало, но все же они были, и Маркус расспросил про места, где лучше бегать и ему показали путь в лесной массив и к замерзшему ручью. Деревья стояли стенами по сторонам дороги, в лесу лежал глубокий снег, но дорожка около шоссе была хорошо протоптана энтузиастами.
   Маркус бежал по левой обочине, чтобы видеть приближающийся транспорт, но в одном месте дорога делала резкий поворот направо, и Маркус почувствовал необъяснимую тревогу. Внезапно он увидел большую птицу на ветвях впереди и слева; она взмахнула крыльями, преодолела пространство над шоссе и села на ветку на правой стороне леса. Маркус перешел за ней, чтобы рассмотреть получше и вдруг услышал где-то вдали сзади полицейские сирены. Он обернулся и увидел, как на огромной скорости из-за поворота вырвалась серая машина. Она вылетела прямо на встречную обочину, на то самое место, где только что был Маркус, потом взревела, взметнула фонтаны снега из-под колес, с трудом выровнялась и пронеслась дальше.
   Когда она пролетала мимо заснеженных кустов, примыкающих к дороге, из машины вылетела небольшая черная сумка и упала в этот куст. С ветвей разом осыпались гроздья снега, и сумка полностью скрылась из вида. Сама машина в долю секунды исчезла за поворотом. Еще через пару секунд следом вылетели две полицейские машины с громкими сиренами, потом еще одна. Все они отметились на той же обочине и тоже исчезли за поворотом.
   Маркус стоял и в шоке смотрел им вслед, а потом на то место, где он только что был, и невольно ему представилось, что было бы, если бы он продолжал бежать по той стороне дороги. Воображение опытного работника скорой услужливо ему в этом помогло. Он потряс головой.
   Потом он посмотрел в ту точку в кустах, куда улетела сумка. Волосы на голове у него зашевелились и по спине пошли мурашки. Он нехотя пошел к кустам, оглядываясь. Это трудно было переварить.
   Он вспомнил свои собственные ироничные комментарии про следящее устройство или баллончик с краской, или фальшивые деньги… И расчлененный труп… Но что-то подсказывало ему, что это скорее всего просто деньги. Возможно только что украденные из банка.
   И когда из-за поворота появились еще две полицейские машины, он сам не зная почему повернулся к ним и замахал руками, прося их остановится. На большой скорости они сначала проскочили мимо, потом остановились и одна сдала назад.
   – Что случилось? – выглянул в окно молодой полицейский.
   – Тут была погоня, и парни выбросили что-то из машины в кусты, – объяснил Маркус, показывая место, – Наверное сумку.
   – Кто выбросил?
   – Как кто? – удивился Маркус, «не полицейские же», подумал он, – Те парни, за которыми гнались.
   – А что там? В сумке?
   – Не знаю, не смотрел.
   Парень в униформе вышел из машины и посмотрел на то место. Обочина была белоснежной и нетронутой, засыпанной комковатым снегом с ветвей.
   Из второй машины тоже вышли двое и пошли к ним.
   – О! Маркус, это ты? – окликнул один из них. Работая на экстремальных ситуациях рано или поздно люди начинают узнавать друг друга.
   – Привет, Пол!
   – Что стряслось?
   Маркус повторил, начиная подпрыгивать на месте, так как холод начал пробирать не на шутку.
   – Слушайте ребята, я замерз, – сказал Маркус, – И я больше ничего не видел. Мне на работу скоро.
   – Ну ладно, – махнул рукой Пол, – Ты где работаешь сейчас если что?
   – Все там же, на двадцать шестой.
   – Ну беги, я позвоню если что.
   Пол махнул рукой, и Маркус помахал им всем и побежал вдоль шоссе. Полицейские тоже ему помахали, не видя больших причин его задерживать, стали совещаться. Причем странным образом Маркусу долго еще слышались их голоса, как они переговариваются между собой, как спрашивают Пола, как тот отвечает, что Маркус хороший парень и где он работает, и где они встречались вместе…
   Потом Маркус перестал думать про полицию и задумался про сумку. Ведь никто не видел, и возможно никто бы ничего не узнал, если бы Маркус просто взял…
   Нет, он не хотел думать об этом. Просто не хотел. И теперь, когда эта возможность упущена окончательно, он вдруг понял, что испытал облегчение. Как будто перед ним стояла неприятная проблема, и вдруг ее больше нет.
   Жалел ли он?


   Глава 19. Собрание
   Двейн Рейни. 5 Марта

   – Ладно, ладно, давайте сделаем это на общем собрании, – примирительно сказала Дубчек и добавила повернувшись к Рейни, – нам все равно уже нужна помощь команды.
   Брейди любила большие собрания. Она могла изображать начальника при большом скоплении народа и в присутствии еще более высокого начальства в лице шефа Эда Ланкастера. И теперь она заметно трепетала. На Джину она смотрела как на возможный источник неизвестных проблем, потому очень боялась как бы чего… Но контролировать агента Дубчек было просто невозможно, потому приходилось делать вид, что все так и спланировано.
   В своем огромном сером свитере и вечных джинсах Дубчек вышла к большой доске и начала развешивать фотографии и другие материалы, а Брейди с ее командами она просто не слышала. Аудитория, которая к тому времени состояла уже из около двух дюжин человек тихо подсмеивалась.
   Джина разделила фломастером доску на два сектора, в один повесила на магнитах фотографии двух мужчин и Берга, в другой – трех девушек и доктора Хорсшу. Потом отдельно фоторобот дилера из дела Берга и фотографию Джонни Деппа.
   Аудитория вполне ожидаемо возликовала:
   – О! Я знаю этого парня!
   – А что можно арестовывать?
   – Давайте застрелим его при задержании!
   – Ну что ты, так нельзя. Только при оказании сопротивления!
   – Он у меня точно будет сопротивляться!
   Барби покраснела в тех местах, где не была покрыта слоем пудры. Она пыталась шикать, но когда это не помогло, начала приказывать, срываясь на визгливые нотки. Дубчек смотрела на зал с высоты своего роста слегка оскалившись, потом рыкнула командным голосом:
   – Р-р-р-разговорчики!
   Зал в целом замолчал, но тихие смешки еще летали. И конечно галерка шепотом переговаривалась на тему, что еще можно сделать при задержании. Присутствующие дамы старались делать вид, что они не слышат, чтобы им не надо было придумывать, как на это реагировать.
    – Итак… – начала Дубчек, – у нас есть пять жертв; три случая объединены одним ДНК. «МО» разные, но есть роспись. По крайней мере очень похоже на то. Два человека подозревались в этих преступлениях, потом пропадали без вести при странных обстоятельствах, что могло быть частью росписи. И дела были закрыты.
   – Что тоже могло быть частью росписи, – пошутил кто-то из зала.
   Дубчек прибила шутника взглядом и продолжила:
   – Теперь мы открываем эти дела заново, и похоже, что подозреваемые тоже являются жертвами, и есть мнение, что их уже нет в живых…
   Она сделала паузу.
   – И возможно даже один агент ФБР тоже является жертвой, – Она повесила фотографию Марселя на стенд с жертвами первого случая, – И преступник все еще на свободе…
   Смешки исчезли. Все теперь были очень внимательны.
   Дубчек рассказывала, вешала на табло новые и новые документы, потом они перемещали материалы то так, то этак, чтобы было удобнее понять их связь и роль каждого персонажа в случае. Наконец она замолчала. Все молчали тоже, пытаясь осмыслить.
   – По моим ощущениям, – начал Рейни поднимаясь, – преступление построено в обоих случаях по схеме, где сначала выбирается жертва первого уровня, – и он показал на профессора, потом на коммерсанта, – Это то, что ему нужно. Это его подпись. Потом выбираются жертвы второго уровня и МО…
   – А можно вопрос? – Стивен робко приподнялся со своего места и сразу испугался, когда все разом повернулись к нему. Его уши запылали алыми огнями. Он уже пожалел, что спросил, и начал медленно опускаться на свое место.
   – Да, говори, не стесняйся, – сказал Рейни.
   – МО это Модус Операнди, то есть образ действия, а что такое подпись? Нам еще не рассказывали…
   – Рассказывали, – громким шепотом сказала темнокожая худенькая практикантка.
   – Ты прав, – ответил Рейни, – МО это то, как преступник действует, какие методы, какие действия выбирает, чтобы достичь цели. Часто они повторяются, но не всегда, как в нашем случае. Роспись это то, что он хочет получить, это его цель, потребность. Это то, за чем он вообще пришел и чего добивается. Этого он изменить не может.
   Рейни задумался и замолчал, глядя на фотографии.
   – И что нужно от этой жертвы преступнику мы не знаем. Но что-то, ради чего все это затевается. Преступник следит за жертвой достаточно долго. Год, два… Входит в контакт. Вникает в подробности жизни, находит безопасные точки соприкосновения, намечает круг жертв второго уровня. Причем первая или первые жертвы подбираются почти или совсем случайно. И лишь в последнем случае серии будет поставлен указатель со стрелкой, направленной на главный персонаж, за которым идет охота. Преступник терпелив, умеет ждать. Временные рамки его не ограничивают, то есть это не внутренний драйв, не потребность разрядки в виде убийства или насилия, а задача, относящаяся к персоне, вокруг которой выстраивается сценарий. Такого я еще не видел, и мне не понятно очень многое…
   – То есть преступник подставляет жертву? – спросил кто-то, – а почему несколько убийств? Можно же было обойтись одним?
   Все замолчали глядя на доску, словно на ней где-то был ответ на этот вопрос.
   – Я думаю, – наконец сказал Рейни, – хотя бы в качестве первой версии, потому, что для одного убийства нужен мотив. Не доказан мотив, остальное может быть только обстоятельства. И потому у защиты очень сильная позиция. А для серийного преступления практически мотив не нужен…
   – А почему он не может просто похитить человека? Без этих сложностей? – спросил кто-то.
   – Хороший вопрос! – прогудела Дубчек, – Я уже сломала голову пытаясь понять, почему. И еще зачем!
   – Чтобы они для него в казино играли! – сказал кто-то с заднего ряда.
   – Разве что… – мрачно отозвалась Джина.
   – Нет, – подхватил кто-то, – Это было бы слишком известно!
   – В русскую рулетку где-нибудь в Азии… – ответил третий.
   – Почему в рулетку? – сказал Бек, поворачиваясь в сторону галерки, – Предсказание в биржевых играх это крутой бизнес. Математические гении?
   – Коммерсант еще куда ни шло, – ответил Рейни, – но профессор занимался литературой, не математикой.
   – И играл на бирже, – пожал плечами Бек, – Хорошо играл! Это не каждый может.
   – А что, – отозвался еще кто-то из зала, – я знаю такого мужика, который часто выигрывает в покер. Живет на очень нехилые деньги!
   – Это что, я знаю такого, который выигрывает в рулетку! – ответил другой.
   – Что, опять шляетесь по казино? – прогремела Дубчек, в собрание достоинств которой такт никогда не входил. Все сразу невольно посмотрели на шутников, которые теперь не знали куда деваться.
   Ситуацию разрядил или наоборот усугубил Рейни, обратившись к последнему:
   – Спенсер, где? Кто? Говори.
   Но тот уже понял, что сболтнул лишнего и не хотел больше внимания. Он только пожал плечами.
   – Зачем? – в тоне нравоучения начала Дубчек, нависая над Рейни, – Что это даст?
   – Не знаю, – ответил тот, – Мы просто трясем…
   – Каждое дерево, – подхватил зал, и Дентон добавил басом: – А потом долго отмываемся…
   Кто-то заметил:
   – Ты лучше переворачивай камни.
   – Причем все, – подхватил Дентон.
   – Спенсер! – настаивал Рейни.
   – Так! – перебила Дубчек, – Хватит! Никаких волшебных бобов! Нас это не интересует! Давайте лучше рассмотрим...
   И разговор покатился дальше. Он кипел вопросами, предложениями и гипотезами. Рейни сначала слушал, потом устал, оставил Джину у доски и задумчиво сел рядом с Беком. Тот слегка толкнул его локтем в бок.
   – Что?
   – Близко посаженные глаза! – многозначительным шепотом сказал тот, снимая очки, показывая на свою переносицу с тонким шрамом и глядя в упор насмешливым взглядом, – Высокий, худой. Это наверное я!
   – Не беспокойся, я тебя уже посчитал, – так же шепотом ответил Рейни. Это была их давняя игра, – Не годишься.
   – Почему? – тихо возмутился Бек, – Очень даже гожусь. Рост, вес. Все в точку. Ну и черный парик.
   – Уши не проколоты. Шрам на переносице. Очень заметно. Скорее всего профессор бы запомнил.
   – Шрам можно замазать. А уши… сейчас даже потерянную девственность зашивают обратно!
   Дубчек у доски в это время строила планы возможных действий, но Рейни уже понял, что все эти планы обречены на провал, потому отрешился и пришел в себя только когда поднялся Томас Грей, седой ветеран с побитым оспой лицом:
   – Почему вы считаете Марселя жертвой этого Призрака? Если мне не изменяет память, то… я уж прошу прощения, думаю за давностью лет это никого не заденет, но неофициальная версия была, что это самоубийство?
   Джина поставила кулаки на стол и наклонилась вперед в задумчивости и медленно сказала:
   – Проблема в том, что есть люди, которые верят, что это не было самоубийство. Он опасался за свою жизнь и даже предупреждал о своей возможной гибели.
   – Дубчек, – Грей медленно вышел вперед и остановился перед ней, засунув руки в карманы и покачиваясь с носков на пятки, – Мы с тобой старые волкодавы; я тебя глубоко уважаю, потому говорю, человек имеет право устать и уйти с достоинством.
   – А если его принудили? Мало ли способов!
   Грей покачал головой, сжав рот в тонкую щель.
   – Мы с ним были друзья по академии, потом работали вместе много лет. Когда это случилось, я туда ездил. Я говорил с его женой… то есть вдовой, с дочерями, с напарником. Со всеми! Я осмотрел все, место, тело…
   – И что? Ты экстрасенс? Ты точно знаешь, что случилось?
   – Джина, мы с тобой работали таких ублюдков, что бывает понимаешь, однажды могут прийти и за тобой, и за твоими близкими, – он повернулся к аудитории, – Но просто убить это значит новое расследование. А принудить к самоубийству или инсценировать, значит есть надежда, что все будет шито-крыто и никакого продолжения. И много лет назад мы как-то говорили на эту тему. Как оставить знак? Что-то вроде «Ролло Томазо». В общем есть у нас свои знаки, чтобы предупредить. И я не нашел ни одного.
   – Например?
   – Например, сделать что-то абсурдное, не к месту… Дрю, помнишь? – он повернулся к своему напарнику, – Дин засунул зажигалку в горшок с цветком.
   – Да, – отозвался тот, – помню. Мы тогда раскопали этот случай.
   – А если потребовали написать записку и он написал, – продолжил Грей, – то это значит, что «они меня сделали и другого выхода у меня нет». Мы понимаем, что не всегда это возможно, и надо смотреть, но все же…
   – Записка была, – сказала Дубчек.
   В зале повисло пульсирующее молчание.
   – Что? – наконец осознал Грей, – Что?! Записки не было! Я говорил со следователями. Сам лично! С женой! С напарником!
   – Его напарник, – сказала Джина выпрямляясь в полный рост, – бросил в мусор его работу. Всю работу его последних лет по Призраку. А записку нашел другой человек, который…
   – Сара… – тихо сказал Грей.
   Дубчек кивнула. Грей какое-то время стоял и смотрел сначала на нее, потом в пол и наконец сказал:
   – Она хотела поговорить… А я так ее ненавидел… – Потом тихо спросил: – И все его материалы пропали?
   – Нет. Она сохранила, – ответила Дубчек вынимая из своего чемодана и открывая толстую папку.
   Грей долго стоял и тяжело дыша смотрел на листок бумаги в пластике. Несколько человек включая шефа, тоже подошли посмотреть.
   – В общем, это дело теперь мое, – сказал наконец Грей, – И его работа, и его смерть. Его убийство.
   – Ты не можешь работать один. Если такой профи как Деври… – Дубчек распоряжалась не замечая попыток Брейди обратить на себя внимание.
   – Да, – неожиданно включился шеф Ланкастер, – Ты не можешь один…
   И оглянулся на Барби, чтобы соблюсти уважение и не делать вид, что он распоряжается в ее отделе:
   – Это в виде рекомендации, если вы не возражаете, Барбара.
   Та встала и прокашлялась сжала губки в гримасу оскорбленной невинности и дребезжа произнесла в сторону Томаса, но не глядя на него:
   – Агент Грей, исходя из того, что вы сказали, видно, что ваше личное отношение к ситуации уже повлияло негативно.
   «Умп» еле слышно пролетело через аудиторию. Почти каждый присутствующий чуть наклонился вперед словно приняв кулак в живот. Было ощущение, словно старый опытный боксер пропустил удар отстойного лузера. В данном случае она оказалась права, и от этого было втройне обидно.
   – И я не думаю, – продолжала Барби, – что при такой персональной вовлеченности может получиться объективное расследование.
   Грей заметно скорчился и сник.
   – Я смогу лучше понять его записи, – тихо сказал он, – У нас были схожие методы, обозначения… Мы друг друга очень хорошо знали.
   – Это положительный фактор несомненно, и это было бы полезно. Но все же я бы предпочла, чтобы следствие вел кто-то другой, кто мог бы быть более объективен. Кто-нибудь не настолько вовлеченный персонально. Потому я бы предпочла, чтобы следствие вел агент Бейли Вайрус как опытный начальник следственной группы.
   Зал еле слышно выдохнул «Ыгх-х-х». Вайрус был каждой дырке затычка, собиратель сплетен, персональный любимчик и продвиженец Барби, доносчик, которого ненавидели все, включая шефа Ланкастера. Сам Вайрус напротив просиял, выпрямился в кресле и расправил плечи. Ему было под пятьдесят, он был высокий, полный с пышной темной прической и густыми усами. Картину дополняли неестественно розовые губы и красные пятна на белых щеках.
   Барби продолжила:
   – И мне не нравится идея отрывать столько сил подразделения и перебрасывать на старое дело, которое имеет очень малый потенциал быть раскрытым. Что если ваш Призрак залег на дно, как Зодиак-убийца? Если он больше не активен, или просто умер, то у нас практически нет никаких шансов его найти.
   Она изобразила работу мысли на лице. Ей не удалось, но она об этом не знала.
   – Я смогу однако дать этому делу больший ход если будут найдены реальные следы и хорошая рабочая гипотеза, или появятся признаки новой активности вашего Призрака. В противном случае, я не могу отвлекать большие силы на эту работу. Потому агент Дубчек, вы можете поехать вместе с Бейли в качестве напарника в этой задаче и посмотреть, насколько эти дела связаны, и есть ли реальный выход на преступника, если таковой не плод вашей фантазии, – она помолчала и добавила, – И вы будете старшим и пока единственным агентом работающим по делу профессора Хорсшу, поскольку вы вели его в прошлом и знаете материалы. Вам в помощь могу назначить только кого-то из наших практикантов: Немзис Невилл, – она показала на темнокожую студентку, – и прекрасно себя зарекомендовавшего Стивена Трешера.
   – Что? – вырвалось синхронно у Рейни и Дубчек.
   – А агент Рейни будет конечно вам помогать, но только после того, как он выполнит свою текущую задачу.
   – Работай, Синдирелла, – тихо хихикнул кто-то сзади, – Ночь большая…
   Барби села за стол, прямая как сосиска, и стала передвигать предметы перед собой – чистый листочек бумаги направо, бутылочку воды налево. Подумала, куда положить карандаш и опустила его на листок бумаги. У нее был вид обиженного ребенка.
   Наступила гробовая тишина, все затаив дыхание смотрели на Дубчек, которая медленно набирала в грудь воздух. Потом так же медленно его выпустила, повращав плечами вверх-вниз, словно разминаясь перед упражнениями, медленно подошла к столу, где восседали Барби и шеф и медленно поставила кулаки на стол. Она знала, что похожа на Кинг Конга и не боялась это использовать.
   – Вы хотите забрать одного из главных экспертов в расследовании? – спросила она голосом уходящим в инфразвук и медленно надвигаясь на начальницу и глядя ей прямо в глаза, – Одного из всего двух, кто знает случай в деталях? Одного из тех, которым вы постоянно ставили палки в колеса, мешая расследованию…
   Барби становилась все ниже и чуть-чуть стала отодвигаться в сторону шефа. Потом она вскочила.
   – Прекратите! – воскликнула она визгливо и отскочила на относительно безопасное расстояние, – Что вы себе позволяете?!
   Рейни сидел в немом восхищении и еле удерживался, чтобы не начать аплодировать.
   – Это моя девочка! – прошептал он Карлу, – В грязи! Я хочу это видеть в грязи!
   – Фи! Не эстетично! Лучше в макаронах, – мечтательно прошептал в ответ Бек, – еще лучше в шоколадном ликере. Я бы даже облизал.
   – Текущую задачу Рейни, – продолжала Дубчек, глядя на Барби, но поворачиваясь уже больше в сторону шефа Ланкастера, – вполне можно передать Вайрусу, он как раз любит крючкотворство и бумажки. А Рейни работает со мной. Мы команда!
   Последнее было адресовано уже напрямую шефу, и ему тоже пришлось подняться. И не просто подняться, а выпрямиться во весь рост, чтобы встретить взгляд в упор. Все равно снизу вверх.
   Он вздохнул. Разрулить ситуацию дипломатично не получалось.
   – Ко мне в кабинет, – сказал он четко, – Сейчас. И, Барбара, можно вас тоже попросить?


   Глава 20. Призрак
   Маркус Левин. 7 Марта

   – Сотрясение! Он разбил себе голову! – кричала женщина, – Я пришла с работы, а он лежит весь в крови! Я кричу «Ансель, Ансель», а он не отвечает!
   На лестничной площадке было многолюдно. Несколько соседок пытались заглянуть в квартиру. Габриель с сумкой и Маркус с носилками пробивались с трудом.
   – Пропустите медиков! – кричал полицейский.
   Соседи расступились, и они наконец вошли в квартиру. Первое, что их встретило был запах. Он был ужасным – острая смесь перегорелого масла и пережаренной еды.
   Крошечная кухня явно не была рассчитана на троих. Полицейский все же прошел следом за ними, объясняя ситуацию:
   – Он дышит, пульс есть, но слабый. Мы решили ничего не делать до вашего появления.
   – Правильно решили, – заметил Габриель.
   Он опустился на колени перед полным темнокожим мужчиной в красной футболке и джинсах, который раскинулся на полу, поставил чемоданчик и начал рутинную проверку – пульс, давление, зрачки. Маркус обошел лежащего с другой стороны и осмотрел голову лежавшего с содранным лоскутом кожи и подсохшим следом крови, потом приподнялся, осматриваясь и пытаясь справиться с приступом головокружения. Он посмотрел на красную футболку Анселя и на лицо, которое ему показалось синеватого цвета. Посмотрел вокруг и увидел небольшой след крови на углу стола – видимо место, куда Ансель приложился головой. Но ведь до этого угла надо было еще долететь. Человек терял сознание. Маркус осмотрел запястья больного – никаких медицинских браслетов. Тем не менее он достал аппарат для измерения глюкозы и протянул Габриелю: «Проверь на сахар», а сам неожиданно для себя достал порцию инсулина. Потом повернулся к двери, где стоял полицейский:
   – Спросите у хозяйки, диабетик Ансель или нет? Есть ли список лекарств, которые он принимал? Как долго она отсутствовала?
   – А… ага… – замялся полицейский в дверях и вышел на лестничную площадку.
   Но тут хозяйка сама ворвалась на кухню:
   – Я работаю, между прочим, а не просто отсутствую!
   – Тише, тише! – развел руками Маркус, – вы нам скажите только, Ансель диабетик или нет?
   – Да, конечно! – воскликнула она, словно они должны были это знать.
   – Как давно он принимал инсулин?
   – Тридцать пять, – сказал Габриель.
   – Не знаю… утром? – ответила хозяйка, хотя это был скорее вопрос.
   – Утром или не знаете? – Маркус уже делал инъекцию.
   – Я с работы пришла, заглянула к соседке, – уже тише заметила хозяйка, – Прихожу, а он лежит. Он разбил голову! У него сотрясение!
   – То есть вы с работы пришли и его не видели? – спросил Маркус начиная обрабатывать рану на голове, – Когда вы его видели в последний раз? Разговаривали по телефону?
   – Позавчера. Я дежурила в ночь, а после работы уехала к матери в больницу… Потом к соседке зашла…
   И тут Маркус с ужасом увидел, что Габриель только-только вставил полоску-пробу в аппарат и при этом смотрит на Маркуса расширенными глазами.
   – Тридцать пять, – сказал он и тихо добавил: – ты мог бы и подождать результата.
   – Ты же уже сказал, – ответил Маркус, ощущая тошноту и холодный пот на спине, – Только что…
   Ансель вдруг вздохнул и открыл глаза.
   – Как вы себя чувствуете? – спросил Габриель.
   – Что? Что случилось? – спросил тот.
   – Помогите нам транспортировать его в машину, – сказал Маркус полицейскому.
   
   – Ты мог бы и подождать результата, – сказал Габриель, когда они выезжали с территории госпиталя, доставив туда Анселя и его супругу.
   – Я дождался. Ты же сказал, что тридцать пять.
   – Ты сделал укол раньше, чем я сказал. Раньше, чем я даже замерил!
   – Разве? – удивился Маркус, – Я слышал «тридцать пять», и после этого сделал укол!
   – Чушь! Я что не помню? И откуда ты знал, что это диабет, а не травма и не сердце?
   – Синеватая кожа, специфический запах… я не знаю.
   – Запах? Синеватая кожа? – удивился Габриель, – О чем ты говоришь!? Он темнокожий. Это только у белых просматривается синюшность.
   Маркус молчал.
   – Что, опять что-то щелкнуло, а я не слышал? – спросил Габриель с напряжением.
   Маркус и сам не понимал, откуда взялась его уверенность. Как будто кто-то вставил в него мысль про диабет едва они только вошли. «Опасная тенденция», подумал Маркус. «Чертовски повезло! А если бы это было что-то другое?» Его вдруг пробил ужас и по спине побежал холодный пот. «Пора», подумал он, «пора уходить со скорой!» Он отвернулся глядя в окно на мелькающие ночные огни.
   – Тали настаивает, чтобы я менял работу, – сказал наконец, – Хочет, чтобы я нашел что-то поспокойнее.
   Габриель молчал, и Маркусу почудилось странное напряжение в этом молчании. Он повернулся к Габриелю.
   – Хочет, чтобы я подал заявление в университет…
   – Университет? Это же замечательно! – ответил Габриель с энтузиазмом, и Маркусу послышалась фальшь в его интонации.
   – А Яков? Ты не знаешь, у него не открывается что-нибудь?
   – Кто из нас племянник, ты или я?
   – Ладно тебе… – вздохнул Маркус.
   – Забываешь родственников…
   Габриель неловко замолчал, слишком вдруг увлеченный дорогой, на которой ничего не происходило. Вид у него был виноватый. Наконец он проговорил тихо:
   – Жасмин тоже настаивает… Я спрашивал… – Он помолчал, пытаясь справиться с неловкостью.
   И вдруг Маркусу стало ясно, что за его спиной Габриель и сам ищет другое место работы. Его охватило странное и тяжелое чувство. Так долго они были вместе, что у него даже мысли не возникало сделать какой-нибудь жизненный шаг просто не поделившись с другом.
   Маркус замолчал, пытаясь осознать, что произошло. В ушах вдруг снова появился тихий шепот.
   Габриель наконец проговорил:
   – Я бы сказал тебе, конечно, но пока не о чем, я пока только наводил справки. Яков сказал, что одна сотрудница собирается переезжать, тогда возможно будет открываться позиция. Он говорит, что позвонит. Что поручится… Если что… Я бы тебе сказал, но пока… ведь не о чем? Правда?
   – Да, не о чем, – сказал Маркус даже не пытаясь справиться с волной страшного одиночества, которое накрыло его как цунами.
   Габриель еще что-то говорил, пытаясь заглушить чувство вины, но Маркус уже не слушал. Головная боль вспыхнула с новой силой, и это было хорошо, потому что это было лучше, чем боль душевная. На языке вертелось что-то вроде: «Ты мог бы сказать...» но Маркус промолчал. Что говорить? Понятно, жена, сын, покой, положение, зарплата и прочее. И позиция, если откроется, то скорее всего только одна… И еще он подумал, что неужели Габриель на самом деле подал бы заявление за его спиной? И понял, что он не хочет знать ответа на этот вопрос.
   – Да ничего. Все нормально, – сказал он Габриелю глядя прямо перед собой, когда они заехали на парковку. Но сам больше на него не смотрел.
   Они сдали оборудование, перекинулись парой слов с диспетчером. Габриель еще мешкал позади, но Маркус уже вышел на парковку. На глаза наворачивались слезы, что было совсем некстати. «Как-то не по-мужски», думал он, «как это все по-детски!» И еще думал, что почему мы не осознаем своего возраста? Почему я себя чувствую словно я мальчик… Ведь уже двадцать восемь лет. Где они?
   И вдруг пульсирующий шепот стал громче и назойливее, и Маркус замедлил шаг, ощущая внезапную тревогу и полную свою незащищенность.
   Большая парковка почти пустовала. С одной стороны темнел лес, с другой проходило шоссе. Пара фонарей около здания слабо освещали часть территории, а дальний конец утопал в темноте. Несколько машин стояло около станции; людей не было видно совсем. Маркус слышал только свои шаги и хруст инея под подошвами. И все же было тревожное ощущение, что кто-то наблюдает за ним. Это было так неожиданно, и так похоже на паранойю, что Маркус остановился и замедлил дыхание.
   «Ну кто за тобой может следить?» постарался он уверить себя. «Ну кому ты нужен?» Однако чувство тревоги не утихало, а усиливалось и даже возникло искушение вернуться и дождаться Габриеля. Тем не менее он продолжал медленно идти к своей машине оглядываясь по сторонам.
   Наконец он нажал кнопку брелока, его джип приветливо мигнул, чирикнул, раздался щелчок отпираемого замка, и тут вдруг у Маркуса возникло головокружение и ощущение воздушной подушки, как будто громада воздуха впереди сжалась и слегка толкнула его назад. Он пошатнулся, и в тот же момент над его плечом пролетел камень и со звонким стуком упал в нескольких метрах.
   Маркус никогда не имел хорошей реакции; в самом начале работы парамедиком ему пришлось трудно, и лишь со временем он натренировался достаточно, чтобы делать правильные действия в правильное время. Но только на работе. В обыденной обстановке увернуться от удара или поймать мяч для него всегда было проблемой. И глядя на камень, вернее половину кирпича, который бы ударил его прямо в голову, если бы он не пошатнулся, он испытывал странное состояние.
   Он оглянулся на рядом стоящие машины, из-за которых прилетел этот кирпич, и вдруг пошатнулся снова да так сильно, что чуть не упал. Он проскочил пару шагов и даже коснулся рукой земли пытаясь восстановить равновесие. И увидел, как мимо него пролетела вторая половина кирпича.
   – Эй! – возмущенно крикнул Маркус, – что это за шуточки?!
   Ночная парковка выглядела пустой и неподвижной.
   – Сейчас найду, надеру уши и отведу к родителям, – громко сказал Маркус.
   Вокруг царила тишина. Если не считать шепота в ушах, который уже был больше похож на грохот водопада. Волосы на затылке поднялись и мурашки побежали по телу.
   Какое-то движение почудилось ему позади машин, словно кто-то скользнул в темноту, но идти туда Маркус не решился и стал спиной вперед медленно двигаться к своей машине. Он еще какое-то время стоял и слушал, охваченный необъяснимо гнетущим чувством. И в этот момент в самом дальнем и темном конце парковки у стены, примыкающей к лесу, он увидел фигуру. Еле различимый черный силуэт в темноте, тень на фоне тени. Маркус даже сразу не поверил ощущениям и снова протер глаза. Человек не исчез. Он стоял там и смотрел на Маркуса.
   Это была странная фигура, и Маркус даже не сразу осознал, что в ней было такого странного. Что-то неуместное, не из времени. Длинные черные волосы, черная одежда… Бледное пятно лица.
   «Как вампир. В матрице…» подумал Маркус глядя на незнакомца. Он не видел никаких подробностей, только силуэт, словно этот человек был не просто в черном, а в каком-то нереально поглощающе-черном, которое не дает ни отсвета, ни блика. И еще Маркус понял, что человек стоит слишком далеко, чтобы он мог различить выражение его лица, но тем не менее он знал, что тот улыбается хищной улыбкой.
   И вдруг что-то странное начало происходить с окружающим – словно все стало фоном, и начало заваливаться в темноту на задний план, превратилось в плоский ландшафт, и только Маркус и эта фигура вытянулись вверх и стали приобретать объем и вес. Как две одинокие башни в пустыне. Ночная тьма над ними вдруг стала пузыриться черно-багровыми тучами, провисающими вниз. Ужас звездой вырвался из солнечного сплетения, выжигая внутренности на пути, а на лбу выступил холодный пот.
   Маркус судорожно вздохнул, потряс головой, возвращая мир на место, стремительно запрыгнул в машину и не с первого раза попал в замок ключом. Наконец машина взревела и рванулась к выезду из парковки. Выезжая на шоссе Маркус снова взглянул на то место, но там уже никого не было.


   Глава 21. Рыбалка
   Двейн Рейни. 7 – 8 Марта

   – Привет! Как дела? – спросил Бек таинственным шепотом, засовывая свой угловатый череп в его кубик практически горизонтально. Он осмотрелся, утрированно изображая осторожность.
   – Все замечательно, идем ко дну, – ответил Рейни, не отрываясь от компьютера.
   Несколько дней были полны какой-то мелкой рутинной суеты: бессмысленное собрание, инструктажи, курсы и прочая муть, которая случается достаточно регулярно и отнимает чудовищное время. У Рейни не было ни минуты заняться тем, что он хотел. Около четырех, когда он только-только наконец сел за свой компьютер появился Карл.
   – Отлично! Пошли в спортзал.
   – Что?
   – Как давно ты посещал это мерзкое заведение?
   – Э… Не помню.
   – Вот именно! Потому мы идем сейчас!
   – У меня нет спортивной одежды! – попытался сопротивляться Рейни.
   – Вот поэтому у меня есть запасное. И не спорь! – решительно заявил Бек, и настойчиво пошлепал Рейни по плечу.
   – Запасное?! Чтобы я потом в пропотелых трусах сидел остаток дня?
   – Вспомнишь детство. Тем более, что остатка дня почти не осталось!
   – Гад ты все-таки!
   Рейни вздохнул, откидываясь на спинку кресла и конструируя отказ в голове, но нависая сверху Бек твердо сказал:
   – Не выйдет!
   
   Около часа они мучали тренажеры, и измотанный Рейни хотел уже уйти, но Бек затащил его на ринг. Бой длился очень не долго. Вернее, он закончился сразу после того как начался. И после головокружительного и молниеносного полета и ослепительной вспышки в мозгу, Рейни вдруг обнаружил, что упирается лицом в плотный упругий мат, пахнущий потными ногами и антисептиком, его правая рука заломлена за спину, а Бек придавливает его сверху всем телом.
   – Ну что, сдаешься? – пропыхтел тот ехидно в самое ухо.
   Боль была настолько сильной, что Рейни стал шлепать свободной ладонью по мату.
   – Сдаюсь, – прохрипел он, безуспешно пытаясь разблокироваться.
   Бек отпустил его и сел рядом. Рейни перевернулся на спину и какое-то время тяжело дышал глядя в потолок, потом сказал:
   – Я стар… Я очень стар…
   – Завтра мы едем на рыбалку, – ответил Карл и добавил тише после паузы, – Без телефонов и без записывающий устройств.
   Рейни помолчал осмысливая, наконец спросил:
   – А как ты проверишь, будешь обыскивать?
   – По крайней мере теперь я знаю, что если захочу, то смогу это сделать.
   – Все-таки ты гад! – сказал Рейни беззлобно и сел со второй попытки, – Кто мне позволит в рабочий день? У меня не осталось отгулов.
   – Во-первых, это неправда, отгулы у тебя есть. Во-вторых, это будет четверг, то есть уже почти пятница, которая как бы не совсем и рабочий день, в-третьих все улажено, официально мы работаем на дому, а неофициально с разрешения начальства отмечаем мой день рождения.
   – Хорошо, – сказал Рейни, – Я сделаю вид, что забыл, что твой день рождения через полгода.
   – Ну хорошо, тогда празднуем счастливый конец моей несчастной семейной жизни. Все подписано, все закончено. Точка невозврата пройдена. Капут.
   – Даже не знаю, что сказать, – ответил Рейни.
   – Скажи «поздравляю». Все-таки три года мучений и жуткие деньги!
   – А Саймон? – спросил Двейн.
   – Почти соломоново решение, – печально вздохнул Карл, – поделили на три части. Две ей, одну мне. В смысле в будние дни она ему промывает мозги, а в выходные я пытаюсь его отхаживать. В общем не важно. Важно, что я отпросил тебя у начальства. И завтра в семь я за тобой заеду.
   – В семь?!
   – Что? В шесть?
   – Ты с ума сошел! Дай поспать!
   
   Утро было серым и пасмурным. Озеро окруженное лесом уже очистилось ото льда, часть берега тоже оттаяла от снега и была покрыта желтой травой. Деревья стояли голые, но видно было, что почки уже набухают. Стая гусей лениво гуляла по берегу, но увидев гостей испугалась. Оглядываясь и издавая гортанные звуки птицы медленно ушли в воду.
   Рейни устроился на бревне на берегу, закутавшись в свою куртку и шарф, глубоко надвинув капюшон на брови и засунув руки в карманы. Рыболовные снасти лежали у его ног даже не распакованные.
   Бек бродил по берегу и время от времени бросал наживку и сматывал спиннинг. Рейни ждал, когда ему это надоест. В конце концов, счастливый Бек продемонстрировал ему издалека небольшую бьющуюся на крючке форель, на что Рейни брезгливо поморщился. Бек снял рыбу с крючка, отпустил ее обратно в воду и пошел к нему.
   – Попробуй, это забавно!
   – Ни за что! Разорви себе губу, а потом говори, что это забавно… Бедная рыба, что она тебе сделала?
   Бек усмехнулся, садясь рядом и доставая термос из рюкзака:
   – И этот человек обучен стрелять по людям… Сколько ты уже застрелил?
   – Так это же люди! И они как правило в тебя стреляют, – ответил Рейни, но он кривил душой. Это всегда для него было трудно, – А бедная рыба просто тут живет.
   – Я не буду спорить, – бодро ответил Бек, – хотя у меня есть чем. Кофе?
   – Да, пожалуй.
   Бек достал пенопластовые стаканы и начал разливать кофе из термоса.
   – И кстати расскажи, – добавил Рейни, – почему начальство тебя науськало провести со мной воспитательную работу и чего оно в конечном итоге добивается.
   Бек чуть не пролил кофе и удивленно поднял белесые брови, поворачиваясь к нему. Рейни продолжил:
   – А потом расскажи, что лично ты хочешь мне рассказать такого, о чем начальство не просило мне рассказывать, и ради чего собственно ты согласился.
   Бек какое-то время рассматривал его в упор с открытым ртом, потом закрыл рот, протянул ему стакан, налил себе и повернулся к озеру. Он долго молчал отпивая кофе и глядя на свинцовую воду. Наконец он повернулся снова и спросил слегка картинно:
   – И с чего ты это взял?
   – Потому что я уже тебя немного обыскал и пришел к некоторым интересным выводам, – ответил Рейни.
   – Гад ты все-таки, – ответил Карл улыбаясь.
   – Всегда пожалуйста, – ответил Двейн салютуя стаканом.
   Бек достал завернутые в фольгу сэндвичи из рюкзака и протянул один Рейни. Затем начал разворачивать второй, зажав стакан с кофе между коленями.
   – Хорошо, – сказал он откусывая хороший кусок, – Я тебе расскажу, если ты мне скажешь почему ты решил, что начальство меня послало.
   – Потому что ты не часто приглашаешь меня на рыбалку, тем более знаешь, что я не ловлю рыбу; значит все это неспроста, – Рейни зевнул, – Потому что ты достаточно искренний мужик и потому тебя легко «читать». Хороший оперативник и плохой политик.
   Они оба помолчали занятые бутербродами. Потом Рейни продолжил:
   – Однако и тебе бывает что-то надо, потому тобой все же можно управлять до некоторой степени. Но ты строптив и любишь держать фигу в кармане. Просто в порядке компенсации. Потому ты с одной стороны согласился выполнить поручение, чтобы получить свои плюсы у начальства и продемонстрировать лояльность, с другой стороны у тебя есть свои планы, которые ты явно намерен реализовать. Тебе предложили повышение или это поручение не очень большого масштаба?
   Карл задумчиво смотрел вдаль. Потом вздохнул.
   – Мне предложили повышение.
   – Все так серьезно?
   – Повышение с переездом на периферию. И вообще, жизнь это сплошная политика.
   – Только если ей позволять.
   – Жизнь это политика. Жизнь в силовых структурах это вообще политика на выживание, потому что здесь действует закон волчьей стаи. Хочешь жить свободно от политики, иди сажать цветы.
   – Можно и капусту. Был один римский император, который... Сдувайся, я по пятницам не воюю, – Рейни замолчал, заканчивая сэндвич и запивая кофе.
   – Сегодня четверг.
   – Ну почти как бы пятница, – улыбнулся Рейни.
   – О’кей, – ответил Бек.
   Он видимо ожидал словесной баталии, а поскольку ее не случилось, его запал прошел вхолостую, и он чувствовал себя дискомфортно. Он прикончил бутерброд, смял обертку и швырнул ее в рюкзак. Рейни тоже отправил туда свою обертку и стакан.
   – Эта буря в стакане, – продолжил Рейни, – относится к твоей персоне или к моей? Или это последствия митинга?
   – Буря в стакане… Скорее бурление в унитазе… – ответил Бек надевая шерстяные перчатки и продолжая задумчиво, – Все очень забавно и странно.
   Он помолчал еще и продолжил.
   – После того митинга она меня пригласила... Ну ты знаешь, ее любимые беседы с глазу на глаз… Проблема только в том, что это было как-то не по расписанию…
   
   Да, Брейди любила беседы с глазу на глаз. Эту практику она использовала регулярно. Раз в месяц она словно ненароком заглядывала в кубик то к одному, то к другому, чтобы задать какие-то мелкие вопросы. Потом так же якобы ненароком говорила сладким голоском: «Ах, это так интересно! Зайди ко мне на пару минут, это надо обсудить подробнее!» И человек заходил к ней, и она долго и с пристрастием выспрашивала его мысли и чувства про очередное дело, про сослуживцев, про настроения в офисе. И порой вытягивала много сплетен и информации. Рейни считал, что таким образом она «расследовала» большинство дел, задавая опытным оперативникам наводящие вопросы, а потом восклицая: «Да, да, именно так я и думала!», и что «а вот тот-то говорит, что было так-то и так-то», и выслушивала ответ, чтобы потом его использовать с беседах с вышестоящим начальством и доказать «свое мнение». У нее была великолепная память. И если кто-то потом возмущался, что она приписывает себе чужие мысли и идеи, то как правило доказать это было очень трудно, к тому же у возмутителя спокойствия сразу находился тайный порок, который становился явным, и на него обрушивалась масса проблем, после чего человеку тихо предлагали перейти в другое подразделение на другом конце страны, и как правило он соглашался; дело разрешалось, и покой восстанавливался.
   Рейни ненавидел такие беседы. Вел себя под настроение. Чаще всего сидел по стойке смирно и отвечал односложно, игнорируя попытки перевести беседу на задушевный лад. Изредка у него было настроение получше, он шел на разговор, напускал дыму, бросал пару комплиментов, незаметно переводил тему на нее и сам начинал тянуть из нее информацию. И как человек самовлюбленный она очень любила говорить о себе и своей роли в текущих событиях. И тогда она невольно выдавала многое…
   
   – Так вот, – продолжил Бек, – было это как-то не по плану и потому выбило меня из колеи. Сначала она очень долго беседовала на тему атмосферы в коллективе, и так меня достала, что я чуть было не брякнул, что лучший способ исцелить коллектив это избавить его от себя самой. И все ждал, о чем же она хочет у меня узнать или что внушить. Оказалось, что ей не нравятся Рейни и Дубчек. В частности, вытягивают глупые старые практически раскрытые случаи, надумывают всякие странности, которых не может быть… Как можно например учитывать, что человек выигрывает в казино или лотерею, и зачем вообще поднимать разговор о таких странностях?! Абсурд!
   Рейни приподнялся и открыл было рот, но Бек остановил его жестом:
   – Да, да, я тоже заметил, хотя признаюсь не сразу. Дай мне досказать. Когда долго разговариваешь с Барби, мозговые способности куда-то испаряются, честно скажу. Приходится потом долго приходить в себя. Так вот беседа продолжалась еще долго; она посетовала и на твои семейные проблемы, которые видимо вытащила у Лоры…
   – С-c-cука… – с чувством пробормотал Рейни.
   – И на твое пристрастие, прости сердечно, к алкоголю…
   – Мразь, – добавил Рейни еще более мрачно.
   – Потом перевела разговор на меня и спросила, как я отношусь к возможности карьерного роста и не хочу ли я наконец получить серьезную самостоятельную работу в качестве руководителя следственной группы? Для начала на периферии в одном из южных штатов. И после нескольких лет вялой борьбы с траффиком наркотиков и детей уже въехать обратно в столицу с повышением, опытом руководящей работы и знанием местной специфики.
   Бек помолчал и продолжил.
   – Я ей напомнил, что к сожалению я привязан к остаткам моей семьи и не могу уехать. Кэролл ни за что не согласится на переезд, а я не хочу оставлять сына. Но она была сама забота и нежность, и объяснила мне, что при желании все проблемы решаемы, и что она может посодействовать, найти механизмы… И что ей очень нужны доверенные люди на местах, и она будет усиленно способствовать моему карьерному росту в будущем. Потом ненароком упомянула, что хоть у Рейни есть свои проблемы, но есть и свои несомненные таланты, и если бы он хотел, то мог бы пойти тем же путем, так как она собирается послать несколько человек из департамента на места, чтобы поднимать местную оперативную работу…
   – Нас обоих с глаз долой? – задумчиво пробормотал Двейн, – Ну меня понятно, а тебя почему?
   – После чего, – утрированно растягивая слоги сказал Карл, словно не замечая вопросов, – она предложила мне прокатить тебя, «вы же друзья», с ветерком на природу, «ах, ему же так нужен свежий воздух! Он так переутомляется!» и провести добрую беседу о смысле жизни, о душе… Я сказал, что в выходные я не могу, так как это моя очередь общаться с сыном. И она дала мне, вернее нам, денек среди недели…
   Бек горделиво подбоченясь посмотрел на Рейни и добавил:
   – Выгулять, покатать тебя и расспросить о настроениях, не хочешь ли ты повышение с переездом в гости к агенту Пендегасту, в Новый Орлеан. Большая зарплата, прекрасный климат, море, солнце…
   – Жуткая жара, дожди и ураганы…
   – Да, летом жарко, но ты и тут живешь при кондиционерах.
   – Акулы, крокодилы…
   – Ты все равно не ходишь на рыбалку.
   – И агент Пендегаст, как я проверял в последний раз, свое имение продал и шатается то по Тибету, то по Северной Каролине. Что там было про лотерею? Ни в одном из этих двух дел…
   – Да, я тоже заметил. После. Пару часов я приходил в себя, однако в конце концов меня это тоже долбануло. Лотерея! Вы ничего не говорили про лотерею. И тогда я вспомнил!
   Бек встал и сделал несколько шагов к озеру, Рейни пошел следом. Ветер усиливался; серые облака хмурились, было ощущение близкого дождя. Стая гусей, отплывшая достаточно далеко от берега, внезапно захлопала-захлопала крыльями, с криками взлетела с поверхности серого озера и поплыла над деревьями вдаль. Рейни проследил за ней глазами и снова повернулся к Беку. Тот сказал:
   – Давай сделаем так. Сначала я тебе расскажу одну историю, а потом... Ну все остальное.
   Он вздохнул, допил остатки кофе и начал:
   – Лет этак… О, черт, как время летит! Наверное шестнадцать… Я только поступил в контору, в местное отделение в Филаделфии; и тогда это расследование уже завершилось. То есть я его практически не застал, только отголоски. Но оно было на слуху в отделе и выплывало периодически, и я из любопытства прочитал материалы дела…
   
   Короче, история началась когда в одном госпитале скончалась одинокая пожилая пациентка. Доза снотворного, которое ей ввели, превышала предписанную в десятки раз. Дело внутри госпиталя признали ошибкой медперсонала, хотя конкретной виновной персоны так и не нашли. Медсестра, которая в тот вечер вводила лекарство, предъявила использованную упаковку и ампулу, все соответствовало предписанной дозе. Кто снабдил пациента «добавкой» было неясно. Даже тщательное расследование не дало результатов.
   Через три месяца еще один пациент в другом отделении того же госпиталя умер при подобных же обстоятельствах. Он тоже долго и мучительно болел, к тому же страдал депрессией, и потому заподозрили, что он мог уговорить кого-то ему «помочь» и ввести лекарство в систему. Расследование не дало особых результатов и вообще постепенно затихло, тем более, что и родственники не стали судиться с госпиталем. Было ощущение, что их вполне устраивает такой исход ситуации. И только когда вдруг еще через пару месяцев третий пациент умер при похожих обстоятельствах, тогда наконец клиника забила тревогу по-настоящему и нехотя подключила полицию. Следом подключились федералы.
   Понятно, что из-за проволочек много времени было упущено, и что-то уже невозможно было наверстать. Тем не менее рассматривая последний случай по горячим следам, следователи обнаружили несколько ампул именно этого снотворного в мусорном контейнере в одном из кабинетов соседнего отделения. На упаковках было несколько отпечатков пальцев, которые как выяснилось принадлежали аптекарю и медсестре. Аптекарь после агрессивного допроса признался, что приторговывал лекарствами налево, пользуясь некоторыми «дырами» в отчетности, но клялся, что в последнее время никому не выдавал данное снотворное. Следствие внесло его в топ-лист подозреваемых.
   Медсестра Лайза Кемпбелл, которой принадлежали вторые «пальцы», естественно тоже попала в этот топ-лист. Изучение графика ее дежурств показало, что все случаи смертей, которые уже смело можно было назвать убийствами, происходили во время ее дежурства в госпитале. Конечно было не понятно, что могло послужить мотивом подобных преступлений. Следствие предположило, что это могли быть деньги, и что возможно родственники пациентов могли договариваться с медсестрой, чтобы она «сократила» их страдания и улучшила свое финансовое положение. Не все сходилось в этой версии; в первом случае у больной не было родственников, но тем не менее это была рабочая гипотеза. И следствие стало изучать личную жизнь и финансы подозреваемой.
   Личная жизнь… Долгие годы она состояла из дома, трех кошек и телевизора. Лайза была некрасивой и очень полной. Ей было тридцать девять лет, и тридцать шесть из них она была девственницей. А вот то, что происходило последние три года вызвало особый интерес у следствия. Тогда в их госпиталь попал джентльмен, снимавшийся когда-то в кино в детском возрасте, а потом много лет бывший популярным телеведущим, но в конце концов спившийся, разорившийся и сошедший с экранов. Так сказать стареющая знаменитость, закатившаяся звезда. Попал он в госпиталь из-за проблем с сердцем и печенью на почве хронического алкоголизма. Как уж получилось и почему история умалчивает, однако возникший между этим господином и медсестрой роман был полным потрясением для всего госпиталя. После выписки из госпиталя «звезда» переехала к Лайзе и они счастливо прожили вместе два с лишним года и в конце концов тихо расстались.
   Но дальше было еще интереснее. Сразу после этого у Лайзы приключился роман с доктором отделения. Это был не просто доктор, а местная знаменитость. Он был красив и представителен, жутко популярен; к нему записывались на прием за недели. И кстати у него была обворожительная молодая жена, потому возникший любовный роман, как участники ни старались его скрывать, стал сенсацией госпитальных сплетен. Персонал был в полном шоке. После ареста Лайзы некоторые «посвященные» высказывали мнение, что супруга доктора «подставляет» свою соперницу, убивая пациентов. Полиция и ФБР не восприняли эту версию серьезно и главным образом потому, что версия «убийство за плату» казалось получила подтверждение: финансовая ситуация Лайзы за последние два года невероятно улучшилась. Она продала старую тойоту, купила новый крайслер, сделала в доме дорогой ремонт, построила бассейн на участке, ее счет в банке вырос на несколько десятков тысяч. Хотя с другой стороны оказалось, что она выиграла большие деньги в лотерею. Последней каплей было обнаружение в доме Лайзы нескольких драгоценностей, которые пару лет назад пропали из отеля из номера саудовской принцессы. И как они попали к Лайзе было полной загадкой для следствия. Никто не смог найти никаких связей ее с ни с группой воров, которая устроила кражу, ни с каким-либо торговцем краденым.
   Несмотря на многие нестыковки, процесс против Лайзы продолжал разворачиваться на полную катушку, тем более, что госпиталь был рад списать на нее все подозрительные смерти за последние несколько лет...
   
   Бек остановил свой рассказ и посмотрел на Рейни многозначительно.
   – Угадай, что случилось дальше.
   – Хм… Что-нибудь оригинальное, – ответил Двейн задумчиво, – Например, она сбежала.
   – И откуда ты только все знаешь? – картинно удивился Карл.
   Он покивал глядя вдаль и выдал остаток истории.
   
   Арестованную не стали выпускать под залог, и несколько недель пока длилось следствие она находилась в местном отделении тюрьмы, пока полиция и федералы боролись за контроль над случаем. В конце концов федералы победили, и Лайзу решено было перевести в другую тюрьму. По дороге тюремный автобус, который шел почему-то без сопровождения, попал в аварию. От столкновения с грузовиком он перевернулся, охранники и шофер серьезно пострадали. Все произошло на пустынной дороге в дождь, полиция подъехала не сразу, а когда наконец подъехала, то подозреваемой уже не нашли. Похоже было, что она уехала на неизвестной машине, но кто мог подвезти женщину в тюремной оранжевой одежде и в наручниках – было совершенно не понятно…
   – Вот такие пироги, – сказал Бек, – А теперь представь, кто вел это дело?
   Рейни удивленно поднял на него глаза и молчал. Бек победно посмотрел свысока:
   – Наша голубушка Барби в своей первой самостоятельной операции! Это был ее белый конь, на котором она слегка запоздало въехала в большую карьеру, первое раскрытое под ее началом серийное преступление! Она уже тогда в конторе славилась своей бездарностью; ей было под пятьдесят, и никаких карьерных перспектив. И тут ей поручили Дело! Ей нужен был большой и красивый успех. Он у нее получился.
   – А как пропажа подозреваемого вписывается в большой и красивый успех? – удивился Рейни.
   – Так это же не она упустила, а местные, которые перевозили. Так что у нее ручки в белых перчатках. И кстати она эту медсестру таки нашла.
   – Как?! – удивился Рейни.
   – Вернее то, что от нее осталось. Года через два после тех событий. Сначала несколько раз поступали анонимные звонки от населения, вроде ее видели то там, то здесь, где-то в сельской местности в южных штатах. Потом однажды где-то в Алабаме из реки в лесном районе выловили несвежий труп толстой женщины, И Барби лично ездила на «опознание». Дело было с триумфом закрыто.
   – На основании чего? – спросил Рейни напряженно, – Я имею в виду опознали? Ее можно было узнать? Или по пальцам? По зубам? ДНК?
   – ДНК?! – усмехнулся Бек, – Что ты! Кто будет проверять ДНК?! Лица, пальцев и зубов в наличии не оказалось. За отсутствием головы и рук. Татуировки.
   – Татуировки? У медсестры были татуировки?
   – Почему бы и нет? Бабочка, кошечки, млин, в разных местах, которые я не хочу видеть даже в ночных кошмарах. Ты же знаешь, все было сфотографировано. То, что она привезла, снятое на трупе, выглядело очень даже убедительно. И ее телезвезда-бойфренд тоже подтвердил. Еле уговорили приехать на опознание.
   – Как давно была в воде?
   – Не то чтобы давно. Татуировки еще кое-где были видны, но плохо.
   – А причина смерти?
   – Признали естественной… Обширный инфаркт. Словно вот так запросто шла тетенька по бережку, и хватил ее ударчик, и смыло ее дождиком… Правда там дожди действительно такие, что мало не покажется. Где и с кем она жила или путешествовала так и не нашли. Вещей тоже не нашли… В общем… Лениво поковырялись; кто-то кого-то видел на автостанции, проездом, автостопом… Чтобы дело закрыть. И закрыли.
   Рейни выпрямился не скрывая удивления, а Бек вздохнул, помолчал, потом добавил:
   – Еще несколько «успехов», и через пару лет Барби пригласили сюда в Вашингтон. Она пригласила кое-кого из молодежи с собой. Меня в том числе. Я конечно сказал «да». Так что я ее «домашняя собачка». По крайней мере она так считает. Я стараюсь ее в этом не разубеждать.
   Рейни долго думал, потом сказал:
   – Очень странная пропажа… Голова и руки отрезаны или…
   – Не-е-ет, – протянул Бек с ноткой отвращения, – тут они все проверили. Эта клуша ездила с кем-то из экспертов-бюрократов, которые ковырялись всерьез. Зубы хищников. Они все сфотографировали, и ничего не вызывало тревоги. Так что… Труп разрешили кремировать, чтобы разгрузить местный морг. Ее кошки думаю не возражали.
   – А кто был ее наследником? Кому остались ее деньги, дом?
   – Родному госпиталю. Завещание она написала лет десять до того. Хотя ее «звездный» бойфренд пытался что-то оспорить. Ирония судьбы, не так ли?! Если учесть, что госпиталь ее практически посадил…
   Рейни долго молчал размышляя. Потом спросил:
   – Аварию расследовали?
   – Первым делом. Искали сообщников. Но выглядело как просто авария. Водитель грузовика был натурально пьян, его занесло на встречную полосу.
   – Очень удобная авария. И думаю, если это было похищение из серии, то похититель был рядом.
   Бек вздохнул:
   – Люди говорили, что ничего не вызвало тревоги. Просто авария. Никто не подсекал, не подрезал, не мешал. Пустая мокрая дорога, дождь, две встречные машины на одном крутом слепом повороте, и бум! Водителя грузовика между прочим посадили.
   Бек замолчал поежившись на ветру и глядя куда-то вдаль. Потом сказал:
   – Да, кстати, вчера после разговора и после того, как я все вспомнил, я позвонил в старую контору. Наводил справки про это дело. Они меня долго футболили из отдела в отдел, потом выяснилось, что хранилище переводили, переносили, разгружали, часть старых дел просто пропало. И еще, ты понимаешь, что я тебе этого не рассказывал, и ты не можешь проводить свое расследование.
   – Почему?
   – Потому что я единственный человек, который тебе мог дать эту информацию. И ты не хочешь меня подставить. И может быть я бы и не вспомнил, если бы она меня не вызвала…
   И поскольку Рейни молчал, Бек спросил:
   – Ну что? Какие мнения?
   – Мнения? – отрешенно спросил Рейни, – Мнения… Первое, что и ты, и я… И похоже она… Мы все считаем, что эти дела связаны. Так?
   Бек медленно кивнул, словно пробуя эту мысль на вкус:
   – Та-а-ак… Но скорее это чувство, а не мнение. Очень эфемерно, и никаких доказательств.
   – Второе… Если медсестра это жертва, а не убийца, тогда раскрытие случая никак не может сработать на пользу нашей старушке, и она это смекнула.
   – Похоже что так, – Карл пожал плечами, – Но тем не менее в данном случае медсестра вполне может быть и преступником.
   – Может быть… Но может и нет. И явно Барби не хочет выяснить истину, чтобы не подмочить свою карьеру. Тогда есть шанс, что преступник остается на свободе… Так?
   – Похоже… – Бек вздохнул.
   – А ты в этой истории что-то вроде разменной фигуры; тебя покупают, чтобы убрать меня. Так? Прости, конечно.
   – Похоже, что и это так, – Бек был явно несколько задет, но выдержал удар.
   – Впрочем, наверное и тебя тоже, на случай если ты вспомнишь это дело…
   – Да… Очень похоже, – Добавил Бек, – Так какие настроения?
   – Настроения гадкие… Как луизианские трясины. Надо спросить у Лоры. Дети сбежали от ее опеки в Калифорнию, а она теперь тихо меня изводит насчет переезда к ним. В Калифорнии там позиции не открываются? А то не хочется продаваться задешево.
   Карл рассмеялся:
   – Хорошо, я передам, что все зависит от Лоры, а Лора хочет в Голливуд.
   – Нет, она хочет поближе к Беркли.
   – А, понял, то есть в принципе возражений нет, если заменить Новый Орлеан на Окланд или Сан Франциско… И ты не очень заинтересован в старом расследовании? А как же принципы?
   – Так кто-то сказал, что жизнь это сплошная политика! И система всегда сильнее. Так что бери пока дают, а если что-то дают, то проси больше.
   Карл улыбнулся, поднялся и сказал:
   – Ну тогда поехали. Я знаю неподалеку ресторанчик с камином и нереальной кухней! Жаль, что у меня нет возможности поторговаться. Я бы тоже предпочел Калифорнию, но похоже у меня не спросят…


   Глава 22. Ястреб
   Маркус Левин. 9 Марта

   – Борт двести сорок шестой, борт двести сорок шестой! Мужчина, белый, сорок три, огнестрельное ранение живота и головы…
   – Повторите, плохо слышу!
   Габриель засунул бутылку колы подмышку и теперь поднимался из-за столика кафе с сэндвичем в одной руке и с рацией в другой. Маркус выскочил на улицу и запрыгивал в машину на водительское сиденье, так как он успел прикончить свой бутерброд парой секунд раньше. Они выруливали уже под сирену, и Габриель второпях доедал.
   Мужчина лежал на асфальте, под головой расплывалось пятно крови, волосы блестели. Не обращая внимания на полицейскую суету вокруг и на глазеющих прохожих они выскочили из машины. Маркус нес носилки, Габриель сумку. Он привычно приложил толстый марлевый тампон к макушке, а Маркус примотал его несколькими слоями бинта. Проверили пульс, давление, потом с помощью полицейских аккуратно подсунули носилки под человека, стараясь максимально не потревожить голову, а затем одели на него воротник и зафиксировали голову пластырем к доске. Потом быстро и отработанно рутинно разрезали одежду от плеч вниз. Обнажилось пулевое отверстие в левой части живота. Разрезали и брюки тоже, и в левом бедре тоже обнаружили два отверстия, входное и выходное. Быстро зафиксировали человека ремнями на носилках, одели кислородную маску, подогнали каталку и заправили в машину.
   Габриель спросил опасливо, не хочет ли Маркус за руль, тот сказал, что все нормально, и запрыгнул в салон. Сирены разогнали поток машин по сторонам, и скорая понеслась в сторону ближайшего госпиталя, Габриель по рации извещал приемный персонал о состоянии. Все как всегда.
   Маркус сказал, что все в порядке, когда садился рядом с пациентом, но сам смотрел с опаской. Несколько дней он старался не думать о происходящем, но все же не мог и забыть. Что это было? Галлюцинация? Почему такая странная? Потом он посмотрел на простреленный живот человека и подумал, затронуты ли внутренности или пуля прошла скользом?
   И внезапно как по заказу перед ним опять развернулось зрелище – полупрозрачное тело и кишечник как на анатомической картинке. И след от пули в виде темно-красной мохнатой линии с расплывающимися неровными краями в трясущемся желе серо-розовых жировых тканей. И сама пуля, которая застряла в тканях почти на выходе из тела.
   Маркус уже не так испуганно, а скорее с осторожным и немного жадным любопытством рассматривал тело человека, его особенности, его состояние. Сердце – нормально, легкие, покрытые чернотой изнутри – явно курильщик, почки с вкраплениями песка… Это было странно наблюдать то, что обычно скрыто, но уже не пугало и не вызывало тошноты.
   Маркус вспомнил, как он в юности однажды сломал ребро, и это было не просто больно, но было ощущение какого-то острого непонимания, бессилия и даже раздражения – казалось бы ребро это так близко, вот оно, возьми отодвинь кожу и склей! И в то же время совершенно невозможно это сделать! И несколько дней ты живешь в этой боли вставая, ложась в постель, просто дыша… И вот они – эти странные внутренности, и такой загадочный внутренний мир, живущий по своим законам, по своим циклам, заживляющий, сращивающий, сглаживающий. И такой недоступный.
   Он «посмотрел» голову тоже. Он видел рассеченные и сильно кровоточащие ткани, но также увидел, что пуля не задела главных нервных узлов и органов. И Маркус увидел, ощутил долгие месяцы реабилитации и грядущую инвалидность, но все же человек выживет…
   Как получилось, что я вижу это? А может это иллюзия, галлюцинация? Впрочем, конечно! Только галлюцинация! Последствия травмы…
   Голова кружилась, и он чувствовал себя вымотанным, но по крайней мере он уже не боялся.
   
   После окончания смены Маркус вышел на парковку. Он теперь уходил домой один, не дожидаясь Габриеля. Говорил «пока» и уходил. Габриель тоже говорил «пока» или «до завтра». И не торопился догонять, не начинал никаких разговоров. Наверное даже специально мешкал по всякой ерунде позади, чтобы дождаться пока Маркус уедет. Или ему это только казалось?
   Людей на парковке не было; Маркус теперь каждый раз опасливо оглядывался, но никакого черного человека не заметил. По крайней мере сегодня.
   Зато был сокол.
   Красивая величественная птица сидела на крыше его джипа и смотрела на него.
   Маркус подходил замедляя шаги. Сокол не улетал, даже не делал попытки, а смотрел на него круглыми глазами иногда моргая.
   – Привет, – удивленно и тихо сказал Маркус.
   Птица естественно молчала. И Маркус подумал, что вдруг эта птица ручная? Медленно он протянул руку, и она не пугаясь смотрела то на Маркуса, то на его приближающуюся открытую ладонь. Тихо коснувшись крыла он медленно провел вдоль и вниз, ощущая шелковистые перья. Птица продолжала сидеть, и казалось не выказывала никаких признаков дискомфорта. Маркус снова погладил крыло, потом провел тыльной стороной пальцев по пестрой груди любуясь красотой хищника. Потом протянул ей открытую ладонь на уровне лап, и птица величественно переступила с крыши джипа на его запястье. Когти больно врезались в кожу и мышцы. Его охватило удивление и восхищение.
   – Какой красавец! Какое чудо! – сказал он тихо.
   И ему показалось, что соколу нравится. Тот наклонился к его ладони и даже дотронулся клювом. И снова посмотрел Маркусу в глаза.
   – Ты чудо! – снова сказал Маркус.
   И тут у него закружилась голова, и он начал терять чувство реальности. В глазах появилось еще одно изображение, и это был… он сам… искаженный словно через линзу, словно он смотрел глазами птицы.
   И вдруг она распахнула крылья, издала оглушительный клич и взлетела с его руки. Как тень скользнула в сторону леса и начала взлетать выше и выше. И вдруг исчезла. Но на какое-то мгновение сознание Маркуса разделилось: вот он, стоящий на ночной парковке и провожающий глазами птицу, и вот он, в полете над крышами машин и над деревьями, проносящимися внизу… И во мгновение все закончилось.
   Маркус посмотрел на свое запястье и не увидел никаких следов от когтей…


   Глава 23. Лайза
   Двейн Рейни. 9 Марта

   – Доктор Пинкофф, добрый день. Мы договаривались о встрече, – сказал Рейни входя мимо роскошного бюста секретарши.
   Сквозь белую тонкую блузку были видны все детали кружевного шедевра из богатого магазина белья и совершенные формы внутри оного. Ничего больше Рейни не заметил, за что себя мельком упрекнул.
   Накануне он позвонил в контору и попросил еще день отгула, потом провел обширный поиск в сети. Он чувствовал себя несколько виноватым перед Карлом, но ничего не мог с собой поделать. Все, что он мог обнаружить, оказалось в двух часах езды, в Пенсильвании. Он сделал несколько звонков, и рано утром был уже в дороге.
   Доктор Пинкофф шестнадцать лет назад был красив и представителен. Теперь же он был само величие. Главный врач госпиталя имел все еще темные волосы с элегантной проседью и вполне подтянутую фигуру. Видно было, что он тщательно следил за собой. Выглядел он как… голливудский персонаж главного врача госпиталя.
   – Да, входите пожалуйста, – Тон был официален и чуть отстранен, – Хотя я совершенно не представляю, чем могу быть полезен. И потом, как вам объяснили, у меня назначено важное совещание через полчаса.
   – Я очень надеюсь не задержать вас дольше.
   – Кофе? Чай? Напитки?
   – Кофе, спасибо, – сказал Рейни.
   Доктор сказал несколько слов в динамик и вскоре секретарша вкатила столик с фарфоровым набором.
   Теперь у Рейни был шанс наверстать упущенное. Она была очаровательная шатенка с короткой стрижкой и фигурой для подиума. Белая блузка, черная юбка, алые туфли на каблуках стилетах. Заметила повышенное внимание визитера, чарующе улыбнулась.
   – Итак? – голосом доктор намечал осторожное раздражение.
   – Я думаю, вам хочется обсудить этот вопрос наедине, – невинно заметил Рейни, продолжая наслаждаться видом.
   – Элис, – доктор жестом отправил ее вон.
   – Конечно, доктор, – сказала она глубоким голосом, который срезонировал у Рейни где-то в низу живота.
   Он непроизвольно чуть подался вперед, пока она склонилась над ним вручая чашечку с фантастическим напитком. Вторую она поставила перед шефом, пользуясь возможностью продемонстрировать Рейни свою походку. Она не торопилась.
   – Итак? – повторил доктор, когда они остались одни, – О чем хочет знать ФБР?
   – Главным образом о ваших отношениях с медсестрой Кемпбелл.
   – Что?! – чашечка жалобно звякнула по блюдцу, расплескав содержимое по дорогой полировке. С доктора слетела значительная часть его величия, – О Боже мой! Вы серьезно?! Это все было сто лет назад!
   – Всего шестнадцать.
   – Тем не менее! Зачем?! Почему?!.. Какой смысл все это ворошить сейчас?! – в тоне доктора вдруг отчетливо зазвучал искренний стыд.
   – Я хочу знать больше о мисс Кемпбелл. И у нас практически нет близких ей людей, которые могли бы о ней рассказать.
   – Зачем? Все давно ушло! Эта история…
   – Возникли новые обстоятельства. Мы хотим в них разобраться.
   – О! Нет! – доктор вскочил, и его голос был полон искреннего горя или даже паники, – О! Нет!
   Он вдруг спохватился, подбежал к двери в прихожую и приоткрыл и закрыл ее снова. Потом подбежал к Рейни и спросил шепотом, полным ужаса:
   – Вы не собираетесь открывать дело снова?! Вы не представляете, сколько мне стоило успокоить все волны и разрядить ситуацию!
   – Доктор, мы не собираемся трясти вашу обитель, нам просто нужна информация. Те люди, которые ее знали, которые были близки… – ответил Рейни откинувшись в кресле и глядя на доктора снизу вверх.
   – Я… никогда… Мы никогда не были близки! – шепотом кричал доктор, умоляюще согнувшись и потрясая ладонями перед лицом Рейни, – В смысле… У нас не было отношений! Это было… Это было…
   Доктор поднял плечи, растопырил пальцы и устремил взгляд в пространство, видимо куда-то в свое прошлое. И не мог понять.
   – Если вы меня спросите сейчас, как это получилось, я вам не смогу ответить, – он шлепнул руками в грудь, – Я не помню. Я не понимаю, что на меня тогда нашло! – Он даже ударил себя ладонью по лбу, – Просто не понимаю. Как безумие! Она была страшна как… толста как… – у доктора не было слов.
   – И все-таки…
   – И все таки… – голос доктора упал и погрустнел.
   Он пошел к своему креслу, но вернулся с полдороги и продолжил заискивающе приложив руки к груди.
   – Вы меня поймите… Как мужчина мужчину. Иногда вдруг возникает желание, и его никак не побороть. Это странно, иррационально, но это происходит! Спросите, как это случилось? и я не отвечу! Но это случилось. Словно помимо моей воли!
   – Гипноз? Приворотное зелье? – улыбнулся Рейни.
   Доктор раскрыл рот и застыл в озарении.
   – А может и правда?
   – То есть вы не помните ничего, что могло…
   – Нет! Нет! Я ничего не помню! – доктор охватил голову руками и энергично забегал из угла в угол, – а все, что я помню, мне хочется скорее забыть! Человек не может изменить свое прошлое, и я… мне стыдно, что этот эпизод в нем был! И я ничего! Ничего! НИЧЕГО не помню! И не хочу!
   Он снова подбежал к Рейни:
   – И я умоляю, скажите, что вы не будете открывать дело заново?!
   
   Через три часа Рейни сидел в крошечной серой комнате для посетителей в тюрьме округа. Старый металлический стол привинчен к полу, два стула тоже были на коротких цепях, чтобы не стать предметом летящим в голову.
   Перед ним сидела Анджела Доджер, пятьдесят шесть, в прошлом работница того самого отеля, где проживала саудовская принцесса, недосчитавшаяся бриллиантов и изумрудов на несколько миллионов. Следствие вышло на воров достаточно быстро, хоть они и рассредоточились и попытались спрятаться. Но это как паутина – потянешь за одну нить, и вытягиваются остальные. Анджелу арестовали по показаниям ее подельников, которым хотелось скостить срок и они заключали сделки со следствием и доносили на соучастников. Но драгоценностей у нее тогда не нашли, и тогда она отделалась маленьким сроком.
   Она молчала и жевала жвачку. Мешки под глазами и цвет ее кожи показывали, что исправительная колония имеет достаточно хорошие нелегальные поставки алкоголя и сигарет. И наверное других субстанций, кроме пожалуй шампуня. Волосы Доджер напоминали старую паклю.
   – У вас нет никаких причин утаивать эту информацию. Вы уже отсидели тот срок, за это вас не посадят. А сидеть новый срок вам еще долго. Почему не помочь следствию?
   – А что мне с того будет, если я скажу? – спросила Доджер сиплым голосом.
   – А что ты хочешь?
   – Ну скостить… понятно…
   – Много не получится, – Рейни не мог обещать, так как Анджела «мотала» уже третий срок, причем теперь за содействие вооруженному грабежу, – Смертельный исход, другие правила.
   – Ну и вали отсюда, – Доджер откинулась на стуле.
   Но Рейни чарующе улыбнулся:
   – Роскошные изумрудные серьги и колье, – сказал он вкрадчиво, – это же была твоя доля? Кто их купил? Разве тебе не обидно, что он сейчас на свободе, а драгоценности снова носит принцесса, у которой и так всего завались?
   – Как носит? Их нашли? – удивилась Анджела, – Нет, не может быть… Я искала!
   Вся ее показная невозмутимость слетела.
   – Искала где? Где ты их прятала?
   – Искала… – глаза Анджелы забегали, – где надо...
   – То есть это не канал, а тайник? Кто-то взял?
   Тогда следствие обыскало все места обитания и тайники банды, но долю Анджелы так и не нашли.
   – Скости срок. Ну хоть полгода!
   – Я постараюсь. Но обещать не могу. Говори.
   – Ничего не было! Никакого канала, никакого тайника! – воскликнула Доджер в досаде. Видно было, что она уже не хотела держать этой тайны, – Мы тогда разбегались как крысы, все в разные стороны. За мной уже ехали по пятам, а у меня в кармане этот пакет, чтоб его! Я уже готова была его выбросить в окно, в мусор! В стоковую дырку! Куда угодно, чтобы только с рук долой! Я в торговый центр на парковку, они за мной, а тут блин машина с приоткрытым окном. Я туда и бросила. И убежала. Номер только запомнила, хотела найти потом. А тут меня и арестовали.
   – Какая марка машины? Какой номер?
   – Тойота королла, серая, старая, – Доджер назвала номер, – Мне тогда небольшой срок дали, а когда вернулась, я искала машину… Нашла, друг помог. Не спрашивай кто. Но хозяин ничего не знал. Купил машину недавно у дилера, кто был прежний владелец не знал. Дилера уже не нашли, уехал. Концы в воду. Говоришь, камни нашли? – Анджела грязно выругалась, – А кто хоть нашел?
   – Медсестра одна, это была ее машина.
   – А как зовут?
   – Не важно. Ее уже нет в живых.
   – Ну это точно не моя работа.
   – Я знаю, – сказал Рейни и поднялся, – Спасибо за информацию.
   – Ну хоть сколько-то можно мне скостить за нее? – спросила Анджела.
   – Я поговорю с твоим куратором.


   Глава 24. Шмуэль
   Маркус Левин. 11 Марта

   – Бэ, – сказал Шмуэль дребезжащим голоском, – это все вавилонская башня! Человеческая жажда величия заканчивается руинами. Мудрость появляется тогда, когда человечество на эти руины медитирует.
   Шмуэль похоже стал еще меньше ростом, еще больше похудел и еще больше покрылся морщинами, хотя последнее казалось уже невозможно. Одетый как всегда в выцветшую и застиранную рубашку, коричневые брюки с подтяжками, старые тапки и огромные очки он однако был при этом чисто выбрит, и ногти коротко подстрижены. Голова была покрыта редким серым пухом и коричневыми пятнами, а в ушах виднелись пластиковые вставки слуховых аппаратов.
   – Здание строится годами и веками, – продолжил он, – чтобы потом быть разваленным одним махом! Наука, медицина, техника, все это как кирпичики складывается одно к другому чтобы разлететься в один миг! – Он помолчал немного и продолжил, – Самый великий Рим однажды падает к ногам варваров, а великая образованная Германия к ногам недоучек-бюргеров! Суета сует! Все суета!
   – Не так уж все трагично, – улыбнулся Маркус.
   – Конечно трагично! – воскликнул Шмуэль потрясая кулачком в коричневых пятнах и артритных шишках, – конечно трагично! А самое трагичное то, что это повторяется. Каждые несколько поколений!
   Он с трудом поднялся опираясь на ролятор и с еще большим трудом начал двигаться в сторону кухни. Маркус вскочил, желая поддержать, но Шмуэль отмахнулся от него:
   – Мальчик, сядь и успокойся! Я все делаю сам. Ты же знаешь. И везде хожу сам. Пока по крайней мере. Если мне будут помогать, я просто умру раньше. Не то, чтобы я был против, но торопить тоже не имеет смысла… – его речь раздавалась уже на кухне.
   Зажурчала вода, загремел чайник. Маркус сел улыбаясь. Он сидел на рояльном табурете, потому что заставить себя сесть на диван или стул он не мог. В квартире витал запах медикаментов, влажной протухшей ветоши и мочи. Как впрочем во многих квартирах, где живут одинокие старики. И все было именно таким, каким он видел это… Когда? Неужели уже прошел целый год? Как летит время!
   Ветхие обои с потеками почти полностью закрытые фотографиями и картинами в потемневших от времени деревянных рамах, старое черное пианино с потрескавшимся лаком, на котором давно никто не играл, покрытое статуэтками, сувенирами и еще фотографиями, давно не работающий телевизор, старый радиоприемник… Одни огромные старинные часы работали, наполняя все вокруг мерным гулким тиканьем. Все было таким до боли знакомым, как будто время здесь остановилось. И вечный стареющий Шмуэль. Нет, не стареющий, а бесконечно старый. Сколько ему? Девяносто пять...
   – Вы говорите мудрость, – сказал Маркус громко, чтобы хозяин услышал его с кухни, – однако мудрость это когда после падения Рима падение Германии уже не происходит.
   – Ты прав, мой мальчик, – сказал Шмуэль появляясь на пороге кухни и толкая перед собой ролятор, – С одной стороны. А с другой стороны, мудрость это источник, из которого можно пить, а можно не пить. И большинство предпочитает этого не делать, так как это тоже работа и притом тяжелая. Человеку нетрудно привести осла к реке, но даже десять не заставят его пить, как говорят.
   Шмуэль вернулся на свое место и опустился на скрипучий стул перед раскрытой на столе книгой.
   – Я понял только одно, мудрость человечества это то, что принадлежит очень немногим. А человечеству в целом она оказывается не нужна!
   – Разве не нужна? Ведь медицина, например, наука…
   – Это просто знания, информация! Это ничто, если нет доброты, гуманизма, сострадания, наконец! – воскликнул Шмуэль, – Человечество изобретает новые виды оружия, и скоро даже обезьяны начнут им пользоваться. И тогда не будет человечества.
   Он покачал головой и задумался.
   – Нужен ли человечеству разум? Благодаря разуму человек выжил и заполнил всю планету, но благодаря тому же разуму он поставил планету на грань исчезновения. Когда идет соревнование особей, племен и систем, разум начинает играть важную роль, потому что он создает новые способы уничтожения, но стоит особи или племени выжить и попасть в благополучные условия, и разум уже не нужен, он растворяется, уходит! Чистая генетика! Если что-то не критично для выживания, то оно вымывается из генофонда.
   Шмуэль положил скрюченную артритом ладонь на книгу и расправил лист.
   – Сначала они дают школьникам самим выбирать себе программу, и те конечно выбирают что попроще, да и с ней не справляются! Потом все удивляются, откуда столько недоучек, которые не могут найти работу. А кому они нужны такие? Они уже выросли, время упущено, и они могут только забивать сваи. Впрочем даже этого они не могут из-за излишнего веса и неспособности к физическим нагрузкам.
   – Тогда бог придумал пособие по безработице, – сказал Маркус печально, – а дьявол телевизор. Впрочем, не помню, кто придумал что, может быть наоборот…
   – Да уж, телевизор! – сказал с чувством Шмуэль, – И все сидят и пялятся в этот ящик. Раньше считалось, что искусство должно учить разумному, доброму, вечному, теперь показывают только то, что смотрят!
   – Когда вы в последний раз его смотрели? – улыбнулся Маркус.
   – Осенью, когда гостил у Ривочки. Это же убожество! Все кричат, прыгают и корчат рожи. Это обезьянник! Впрочем в обезьяннике я видел куда более интеллектуальные лица. Где умные передачи, где искусство? Неделю я пожил у них, и они его смотрят с утра до ночи, даже когда смотрят в свои эти штучки, забыл как они называются, а они смотрят в них все время. Я думал, либо смотри в эту штучку, либо в телевизор, правильно? Нет, не правильно. Они смотрят и туда, и сюда. А когда же вы думаете? Когда вы беседуете? И я больше не смог. Сказал, делайте что хотите, а я поехал домой. Здесь у меня тихо, и здесь у меня все, – он показал на стены, – родители, сестры, дети и книги. И моя Фимочка.
   Он остановился взглядом на портрете вечно молодой жены.
   – И больше мне ничего не нужно.
   – То есть дочь на фотографии лучше, чем дочь в жизни? – улыбнулся Маркус.
   – Что значит лучше? Тут по крайней мере она меня слушает, – Шмуэль перевел глаза на портрет гордой восемнадцатилетней красавицы, – Хотя тоже спорит конечно. А в жизни если бы она захотела со мной общаться, она бы по крайней мере могла отложить телефон и сесть рядом со мной поговорить.
   Он помолчал задумавшись.
   – Нет, я не сужу ее, она тянет на себе семью и науку, я ею горжусь. Я просто знаю, что ей я буду только помехой. Ей самой уже шестьдесят, у нее заботы о факультете, о внуках, а тут я, альте какер, путаюсь под ногами. И ты понимаешь, что ситуация уже не улучшится, а будет только хуже. Наверное это ужасно, – улыбнулся он из огромных очков, – Тебя что-то беспокоит, мой мальчик?
   Маркус смотрел на бело-голубое сияние, которое разливается вокруг морщинистого лица и головы и на глаза, смотрящие на него из-за роговых очков. И видел какую-то бесконечную доброту, которая льется из этих старых слезящихся глаз. Вопрос выбил его из колеи, он часто заморгал и выпрямился. Он уже приготовил стандартный ответ типа «нет, все хорошо», но старик улыбнулся и добавил:
   – Тебя что-то беспокоит, но ты мне все равно не скажешь. Люди так боятся открываться другим, как будто это акт самосожжения! А это просто обмен информацией. Первое, ты назвал проблему, ты стал ее хозяином, а не она твоим. Второе, ты начал искать информацию: вдруг это не только твоя проблема, но и чья-то еще? Третье, может быть ты эту информацию нашел! И решение может быть очень простым…
   Он отвернулся к столу и посмотрел в книгу невидящим взглядом, потом добавил удивленно,
   – Может это и есть причина?
   – Что? Чего? – встревоженно спросил Маркус.
   – Что человек не хочет говорить о проблеме, потому что думает, что это случилось только с ним одним на свете… Форма мании величия?
   Маркус пожал плечами и задумался. Он подался вперед, поставил локти на колени, начал безотчетно рассматривать свои ладони и водить пальцами по старым детским шрамам. Наконец он выдохнул не поднимая глаз:
   – Н… н-не думаю. Это скорее неумение говорить… о личном, о главном. Говорить о проблемах. Мы не привыкли открываться. Хочется отнести свою болячку в подушку и нянчить там в одиночестве. Кажется, что над тобой будут смеяться. Кажется, что это… вдруг… если… – он замялся, начал тяжело дышать, и наконец выговорил торопясь прыгнуть с размаха, а то потом больше не сможет решиться, – вдруг это болезнь… серьезная… как… шизофрения. И пока это не сказано, то еще есть сомнения, что все будет нормально, но вот скажешь, и это на самом деле… и…
   Шмуэль в упор встретил взгляд Маркуса:
   – И тебе с этим жить.
   – Да, – наконец выпалил Маркус, – Потому говорить об этом… не хочется.
   – Но молчание проблему не решает. Зато позволяет наслаждаться ею долго и любовно. И это кстати тоже наполнитель жизни. Надо же чем-то заниматься в отведенное нам время.
   Он помолчал немного, и они оба слушали мерное тиканье часов и дыхание старого дома.
   – Ну вот ты и начал говорить, так что самое страшное уже позади, – улыбнулся Шмуэль, – Рассказывай, что ты там прячешь в своей подушке. Ты же за этим и пришел. Только сходи сначала на кухню и принеси чайник, он закипел, и чашки на подносе. Ну ты знаешь сам. Составишь кампанию мне старику.
   
   – Галлюцинации не обязательно означают болезнь, – сказал Шмуэль, глядя куда-то в стену, – Или не всегда это тяжелая болезнь. Однако конечно они являются интересным симптомом. Есть масса других причин, кроме шизофрении. Я бы не стал так быстро ставить себе диагноз... У тебя же помню были приступы мигрени?
   – Да. К счастью не очень часто. И это совсем другое. При мигрени у меня бывают сверкающие зигзаги, пятна и частичная потеря зрения, а здесь я вижу сияние вокруг людей…
   – Голоса? Сны?
   – Да. Разговоры. Шепот в ушах. Кошмары с подземельями и живыми мумиями. Почти каждую ночь. Иногда вижу внутренности у людей как на рентгене… Иногда животных, птиц… Недавно видел себя как бы со стороны, как будто сквозь поток воды или лупу…
   – А сознание не терял?
   – Нет. Вроде нет.
   – А как насчет… Э… – Шмуэль замялся. – Алкоголя?
    – Никак. Ты же знаешь. Иногда бокал вина на шабат.
   Старик вздохнул и почесал затылок.
   – Очень может быть, что это одна из разновидностей эпилепсии на ранней стадии. Последствия травмы головы. Все эти сияния, фигуры, видение себя со стороны… Короче, почитай, будет интересно. Начни с Сакса; он хорошо пишет, простым языком. Главное поймать стадию потери сознания и конвульсий; если это начнется, то может быть придется жить на медикаментах. Галлюцинации могут и не пройти, но тем не менее со всем этим можно прожить долгую, интересную и продуктивную жизнь.
   Он помолчал немного и продолжил.
   – В общем, я бы во-первых не стал сильно нервничать. Пока во всяком случае. Во вторых, снизил бы нагрузку. Надо научиться отдыхать. Это особенно важно, в случае эпилепсии; переутомление может стать запускающим механизмом. И в-третьих, прошел бы сканирование мозга. Я тебе напишу записку моему ученику, который и сам уже профессор со стажем. Они тебя посмотрят в качестве испытуемого образца бесплатно и анонимно. А там и поговорим.
   Он кивнул улыбаясь и Маркус наконец тоже улыбнулся в ответ.
   – Ты кстати мне напомнил грехи моей молодости! – вдруг рассмеялся Шмуэль, – Я в свое время немного баловался медикаментами. Мы все тогда баловались. Тогда появились все эти препараты; и все еще было легально. Все бросились их изучать и как правило на себе. У некоторых даже были потом большие проблемы. Так что галлюцинации я знаю не из книжек. Иногда было очень забавно. Не то, чтобы я собирался повторить… В общем успокойся и относись ко всем проблемам, как к жизненному опыту. Уникальному, интересному.
   – Даже если это опухоль мозга? – улыбнулся Маркус.
   – Даже если. Тем более, что мы все однажды умрем, это великая неизбежность. Мементо мори! – Шмуэль махнул кулачком, – Конечно в мои годы с этим примириться куда легче, чем в твои. Тем не менее пугать себя заранее не надо.
   Маркус тоже наконец рассмеялся.
   – В мои годы почему-то кажется, что еще и не начал жить, – сказал он.
   Тем не менее у него полегчало на душе, и все казалось не таким мрачным.
   – Вот именно! Молодость! Ее так бездарно расходуют на тех, кто не способен ее даже заметить! Мой мальчик, не пора ли начать жить?
   
   Вечер был пасмурный, и выходя на улицу Маркус замешкался на пороге. Внезапная тревога заставила его осмотреться по сторонам. Фонари выхватывали отдельные фрагменты пустой улочки, фасады домов, заборы, кусты, деревья. И вдруг снова возникло ощущение, что улица не пустая. Что кто-то стоит там, в этой темноте ожидая и словно готовясь наброситься…
   Маркус сделал несколько шагов к машине и замер, стараясь преодолеть острую тревогу и вглядываясь в черноту. Наконец тьма тоже шевельнулась, и в пятно света на другой стороне улицы выбежала миниатюрная девушка. Бег ее был спокойным и размеренным; на мгновение мелькнули шапочка, синяя куртка, спортивные штаны, кроссовки – и темнота снова сомкнулась за ней в своей кажущейся неподвижности. Но ощущение опасности уже рассеялось и отступило.
   Маркус потряс головой и усмехнулся над собой.
   – Параноик, – сказал он сам себе вздыхая, – Не пора ли начать жить? Интересно, а как это люди делают?


   Часть 2

   Она знала, что умирает. Геше сказал ей, что ее время наступит скоро. Не сейчас, не сразу. Может быть у нее есть полгода или год, но не больше. Ей было жаль, но не очень.
   Иногда она переходила на другую сторону и видела свой поток, который становился все тоньше и тоньше. И еще видела черный силуэт на багровом фоне, который как башня маячил вдали. Пока далеко, как стервятник наблюдая за раненым животным. Иногда из него вырастали несколько голов на длинных шеях или щупальца; они тянулись к ней, но чувствовали как она ощетинивалась, готовая броситься, и втягивались обратно.
   Он не торопился, он умел ждать.
   – Если он сможет взять это, то он будет сильнее, – сказала она учителю.
   – Да, я знаю, – ответил он тихо, – Но становясь сильнее, он становится слабее. И идет к своей гибели.
   – Пока он жив, он причиняет зло. Много зла, – ответила она.
   – Я не в силах остановить его. И ты тоже. И ни одно злое деяние не останется безнаказанным.
   – Я не хочу, чтобы люди страдали. И я не хочу, чтобы он получил это. Я хочу его остановить.
   – Ты не сможешь, – покачал головой учитель, глядя на нее печальными добрыми глазами.
   – Может быть. Но я попробую, – ответила она.
   Учитель грустно улыбнулся и снова покачал головой:
   – Когда тебя поймал зыбучий песок или трясина, то сопротивление только ускоряет погружение. Оставь, отпусти. Научись отпускать.
   – Не могу, – сказала она.
   – Хотя бы попробуй, – тихо ответил он.


   Глава 25. Практикантка
   Двейн Рейни. 13 Марта

   – Агент Рейни, меня назначили к вам, – сказала тоненькая темнокожая девушка входя в его кубик с легким стуком в стенку.
   Двейн сидел в любимой позе, откинувшись глубоко в кресле и положив ноги на стол, руки за голову, и разглядывая постер с палубой яхты, уголком паруса и зелеными волнами. Мысленно чертыхнулся переводя взгляд на посетительницу.
   Одетая в полном соответствии с местными правилами в черный костюм, белую блузку и черные туфли она держалась прямо как в строю. Волосы были гладко зачесаны на затылок и собраны в бан. Минимум косметики и никаких украшений. Это была та самая практикантка, которую он заметил еще на собрании. Как ее? Невилл?
   – Я работаю один, – сказал он вынимая карандаш изо рта, – Пока по крайней мере.
   Да, он действительно остался один. После жестоких разборок в кабинетах начальства все наконец затихло и вошло в берега. Дело агента Деври все-таки отдали Вайрусу, а Дубчек надувшись отправилась в качестве сопровождающего. Рейни на прощание тихо заметил ей, что лучше так, чем никак. Получил убийственный взгляд, но на него это уже не действовало. Он подозревал, что все спустят на тормозах и тихо закроют. Все документы в системе были теперь под паролем, которого Рейни не сообщили.
   Брейди вызвала его для собеседования, и была просто сахар с медом; так что у него сводило челюсти от отвращения. Она долго что-то говорила, но смысл сказанного от него упорно ускользал. В конце концов Рейни абстрагировался от ее речи и попробовал внушить себе, что любой звук в природе можно представить священной вибрацией «Ом». В итоге понял, что любой, кроме этого. Он все ждал, когда она заговорит о переводе, но она не стала затрагивать эту тему. Похоже сам факт, что ей удалось поставить дело под контроль Вайруса, а значит под свой собственный, ее успокоил и она решила не расходовать радикальные варианты. Как, вспомнил Рейни, делала одна французская королева, которая держала всех врагов при себе, чтобы можно было во-время угостить ядом…
   – Но меня назначили к вам, – повторила девушка.
   – Но мне об этом сообщить забыли, потому ничем не могу помочь.
   Рейни повернулся к компьютеру и наконец занялся делом. После некоторой паузы ее каблучки мягко застучали по ковролину прочь от его кубика и затихли в отдалении.
   – Похоже тебя хотят назначить педофи… тьфу, педагогом, – громким шепотом сообщил Бек, выглядывая через перегородку.
   – Я очень надеюсь, что ты по дружески этого не допустишь! И будешь свидетелем, как я честно отбивался изо всех сил.
   – Свидетелем?! Обязательно приду посмотреть! О! Осторожно, они идут! Буль-буль-буль!
   Карл нырнул обратно, оставив только руку словно перископ подводной лодки, который «огляделся» и тоже «ушел на погружение».
   Двейн улыбнулся и снова уперся глазами в файл.
   – Агент Рейни, – сладенько пропела Барби, стукнув в стену его кубика, – Я прошу прощения, что забыла вам сказать… Попросить…
   Старушка стояла в сопровождении девушки.
   – Попросить вас поработать с Немзис Невилл, нашей новой практиканткой. Поручить ей интересную работу и проконтролировать ее выполнение. Ну все такое. Пока вы временно на этой… э… чрезвычайно важной задаче, вам нужна техническая помощь, а Немзис нужен практический опыт и руководство опытного агента…
   – Я бы предпочел Стивена, – сказал Рейни.
   – Стивен Трешер сейчас работает с другим куратором, – ответила Барби неуверенно.
   – Правда? – картинно удивился Рейни поднимая телефонную трубку и щелкая по кнопкам, – А с кем?
   – А… Э… – Брейди очень не любила, когда ее ловили на лжи, которую она не проработала, – Кажется… Я не помню…
   Пока она мямлила Рейни уже слушал гудки. Он помнил все телефоны наизусть, что позволяло ему набрать внутренний пятизначный номер и получить ответ практически сразу, пока Барби только намечала произнесение слова «Подожди!»
   – Привет, Стивен, это Рейни. Как жизнь? – сказал он и услышал в ответ не очень членораздельные звуки. Стивен явно еще не принял лекарство, потому заикался больше обычного, – Ты не подойдешь на секундочку? – спросил он и положил трубку.
   – Агент Рейни, – тон Барби стал жестким и официальным, – Я бы попросила вас… Невилл талантливая практикантка, лучшая на курсе, ей нужна практическая работа.
   – Я понимаю, но все же мое согласие тоже нужно в такой ситуации. Я уже поработал с Трешером, а мисс Невилл я можно сказать вижу почти в первый раз и не знаю ее талантов.
   – Вот и хорошо, у вас появляется возможность их узнать…
   Вбежавший Стивен выглядел так, как будто он спал в одежде. Впрочем может быть так оно и было. Пока он заикаясь пытался сказать «Привет», Рейни успел спросить, кто его куратор и с кем он сейчас работает. Тот только сумел произвести несколько звуков и жестов, которые скорее всего означали отрицание.
   – Хочешь работать со мной? – спросил Рейни.
   На сей раз Стивен сумел выпалить восторженное «Да!» Брейди с замороженным лицом какое-то время стояла пытаясь справиться с напором обстоятельств, потом наконец очнулась.
   – При всем желании… – начала она, явно выводя интонацией на фразу «я не могу этого позволить», но Рейни успел раньше:
   – Вы же не позволите, чтобы человек с определенными трудностями испытывал дискриминацию.
   Барби сразу передумала отказывать и сказала уже мягче:
   – Но я все же хотела бы, чтобы Невилл… Чтобы у нее был опытный руководитель, а то она может подумать, – Барби попыталась использовать его же оружие, – что тоже является объектом… э… дискриминации… Вы же знаете как важно, чтобы э… – она явно не рисковала произносить никаких слов, намекающих на расу, – женщины… могли… э… наравне…
   «Быть убитыми на посту?», подумал Рейни, но вместо этого сказал невинно улыбаясь:
   – Хорошо. Трешер уже замечательно себя зарекомендовал, и Невилл будет работать под его началом. Как ты считаешь? – спросил он Стивена.
   Тот густо покраснел и сделал губы трубочкой в попытке что-то сказать, но не смог. Однако это что-то явно не носило отрицательного характера.
   Барби открыла и закрыла рот и наконец сказала:
   – Вы готовы курировать обоих?
   – Почему бы нет? – так же невинно сказал Рейни, стараясь не видеть окаменелых лиц обеих дам.
   – Ну что ж, – сказала Брейди выпрямившись еще больше, хотя казалось уже некуда, – Это вполне меня устраивает. Можете сразу дать им работу. Вы уже посмотрели новые дела?
   – А вы мне их уже поручили?
   – Ах, я же тебя вызывала для этого! Да, я наверное отвлеклась… Зайди к Марше, возьми материалы. И можно считать, что все улажено, – сказала она и гордо удалилась.
   Рейни стоял перед парой, которая смотрела на него выжидающе и напряженно. Трешер при этом радостно, а Невилл надуто. В конце концов она сказала:
   – Это я его обучала многим вещам. И у нас на курсе я лучшая.
   Стивен закивал. Рейни посмотрел на нее без особой симпатии и заметил:
   – Однако Стивен получил интересный результат, а ты еще нет.
   – Это просто… – у нее не было слов, – Ему просто повезло!
   – Тогда тебе тем более придется научиться некоторым правилам дисциплины и субординации, если ты хочешь получить хороший отзыв. Или можешь попроситься к другому куратору. И вообще, жизнь жестока и несправедлива.
   Последнее он добавил с печалью в голосе адресуя это Карлу, который появился в дверях кубика, не желая пропустить веселье. Практиканты обернулись посмотреть на вошедшего. Рейни спросил Стивена:
   – Чем ты сейчас занимаешься? Оцифровкой?
   Тот снова закивал.
   – Вот тебе помощница, ты теперь инструктор. Вперед! – потом добавил глядя Невилл прямо в глаза: – И чтобы не было никаких недопонимания между нами, «девочки Обамы» для меня не являются привилегированным классом. Я на самом деле такой же черный как и ты, так что «Да, я могу».
   И это было правдой. Он однажды выяснил, что некоторые сотрудники с пакистанским и индийским происхождением как и он даже при более светлой коже предпочитали записывать себя в черные, в то время как другие иногда более смуглые записывались белыми. Это как он понял зависело только от личных предпочтений. С тех пор в документах он стал «черным».
   – Харе Кришна! – сказал Бек и добавил наигранно таинственным тоном обращаясь к молодежи, – и пока вот этот человек не подписал ваши бумаги и не стал официально вашим куратором, знаете ли вы, что про него в отделе идет дурная слава?
   Практиканты замерли удивленно и понимая по тону, что это скорее розыгрыш, чем информация.
   – Какая? – удивился сам Рейни.
   – А такая, – ответил Бек еще более таинственно, – что его прежняя напарница заколдовала свое место!
   – Кто? – спросил Рейни чуть подсмеиваясь, – Марта?
   – О, нет! – ответил Бек сияя и поворачиваясь к студентам и поднимая вверх палец, – Агент Дубчек собственной персоной! Она его присвоила на сколько? – он повернулся к Рейни, – на черт знает сколько лет, и теперь ни один человек, который с ним работает после нее, не может удержаться в конторе даже года!
   – Это… в смысле… суеверие? – промямлил Стивен.
   – Нет, чистая правда!
   – Так не бывает, – сказал Стивен.
   Явно было, что гороскопы не входят в круг его интересов. А Невилл напротив как бы одеревенела.
   – Не верите? Ну так смотрите! – радостно начал Бек, – Когда Дубчек ушла на пенсию, он начал работать с… я не буду называть его имя. Но он был ранен и вышел в отставку после одиннадцати месяцев! Что, Рейни, я не прав?
   – Прав, но это же… – начал Двейн, но Карл его перебил.
   – Да, да, боевые будни! Второй напарник, – он повернулся к Рейни, – что с ним произошло?
   – Он получил очень хорошее предложение, – ответил тот укоризненно, – И у него все в порядке...
   – А! Но его здесь нет! И он тоже ушел не доработав до года! На третий год к нему назначили ту самую Марту, которая что?
   – Ушла в отпуск по рождению ребенка, и что тут такого? – рассмеялся Рейни, неожиданно заметив, что оправдывается.
   – Не проработав и года! – сказал Бек, – Так что видите, он заговоренный! Начнете работать с ним и долго здесь не продержитесь!
   – Я не верю в суеверия, – сказал Стивен.
   А Невилл как-то совсем сникла, даже чуть подалась назад и лицо ее выдавало борьбу. Рейни заметил это и внутренне ободрился. Но Стивен продолжил заикаясь:
   – А можно… э… ка… ка…
   – Что? – спросил Рейни.
   – Какое-нибудь инте… инте… по…
   – Ты хочешь какое-нибудь интересное поручение? – и в ответ на засиявшие безумием глаза Стивена ответил, – Ладно. Возьмите сериал… Не помню… Кажется CSI NY, и найдите там серию про то, как во время урагана женщина была убита как показалось сначала из огнестрельного оружия, но потом выяснилось, что пулей, поднятой с земли ураганом. И объясните мне, почему это невозможно. Причем так, чтобы я мог предъявить это как доказательство в суде.
   Его подопечные впали в немой ступор, и Трешер безуспешно попробовал что-то сказать, но выглядел как рыба на берегу.
   – А! Ты хочешь какой-нибудь намек!?
    Стивен энергично закивал, и Рейни перешел на загадочный шепот:
   – Например: трение статическое выше, чем трение динамическое! Или…
   – Не мучай детей! – перебил его Бек и продолжил, когда они повернулись к нему – Главное поставить задачу. В моей практике таких не встречалось, но думаю я бы наверное попробовал рассчитать скорость ветра, которая способна поднять с земли кусок металла определенного веса и определенной формы… Намек: это была смятая пуля, значит для простоты можно принять, что форма сферическая, а значит сечение это окружность, калибр посмотрите в кино… И придать ему скорость и момент такие, чтобы он мог пролететь нужное расстояние и пробить тело определенной плотности и проникнуть на определенную глубину (скажем 5-6 дюймов). При этом помните, что статическое трение (то есть если предмет лежит на земле неподвижно) выше трения динамического (в случае если предмет уже двигается). Это-то вы уже проходили? Физику вам давали?
   И когда Стивен снова закивал Бек закончил:
   – Ну значит формулу найдете. И когда вы все это просчитаете, то выясните, что скорее всего скорость ветра была бы... каких на этой планете не бывает. И смерть случилась бы от того, что… скажем… на нее упала стена дома. И может и несколько соседних домов в придачу.
   Стивен явно просиял и глаза его загорелись.
   – А в какой серии? – неожиданно четко спросил он.
   – Вот ты мне это и скажешь, – ответил Рейни.
   – А я видел в одной серии, – вдруг быстро затараторил Стивен, – как человека сбросили из космоса, и он упал на землю, хотя по идее должен был с… с… сгореть в верхних слоях…
   – Все! Отправляйтесь! – перебил его Рейни.
   – Даже железные метеориты сгорают… – слышалось уже в отдалении адресованное к Невилл, – А в другой… а в другой…
   – Вообще-то ты меня перебил, – тихо сказал Рейни Беку глядя на удаляющуюся пару, – Я хотел добавить: «или рассмотрите начальную скорости пули и можно ли создать такую скорость без ствола и пороха одним только ветром…» Но ты их послал дальним путем, и это хорошо.
   Бек рассмеялся.
   – Принимаются ставки, – продолжил Рейни, – час или два? Как долго я буду свободен?
   – Думаю день или два. Как минимум.
   – Неужели?!
   – Точно. Час это только фильм посмотреть. А еще несколько часов, чтобы его найти. И они будут отвлекаться и смотреть каждую серию и искать ошибки в каждой. Так что несколько дней свободы!
   – Ну что ж, это было бы совсем неплохо!
   Рейни кивнул, вздохнул и пошел к секретарю за новой порцией бюрократии.


   Глава 26. Койот
   Маркус Левин. 14 Марта

   – Он упал, – сказала тихо женщина не поднимая глаз, – С лестницы. Расшибся.
   Мальчик лет одиннадцати был без сознания. Половина лица распухла и была залита кровью и на теле было несколько синяков. Он лежал на диване в гостиной, а мать сидела рядом неподвижно, наблюдая их действия с отстраненностью зомби. У нее самой на виске красовался кровоподтек и начиналась опухоль.
   – Я бы сама отвезла в травмпункт, – сказала она плоско, – но с машиной что-то случилось…
   Их встретила синяя красивая дверь с венком из красных и розовых сердечек как бы в напоминание о давно прошедшем дне св. Валентина, рядом с дверью с обеих сторон возвышались небольшие кусты туи, фигурно обстриженные в виде спиралей. Их только что стригли, и отрезанные ветви еще лежали в беспорядке вокруг. Около дома на проезжей части стоял автомобиль с открытым капотом.
   – Поехали, – сказал Габриель, – Боюсь, что сотрясение мозга. Надо сканировать…
   
   – Слушай, зачем тебе это? – Габриель стоял уперев руки в бока и глядя на Маркуса сверху вниз; они только что закончили смену, сдали машину и теперь стояли у выхода со станции, – Зачем тебе все эти неприятности? Таскания по полицейским участкам, суды и вся эта дребедень, а потом ты же еще за что-то оправдываешься, тебя проверяют! Ты нарушаешь покой их всех, и ненавидят тебя, а не его.
   – И что, поэтому надо молчать, если избивают ребенка?! – мрачно спросил Маркус, – До сотрясения мозга! Чтобы не мешать другим жить спокойно?
   – Слушай, раз она до сих пор от него не ушла, значит не хочет. Это свободное общество!
   Маркус молчал. Что он мог сказать? Общество может быть и свободное, но мы носим свои тюрьмы в себе. Нет работы, некуда идти. С другой стороны бывало, что уйдя от одного мерзавца женщина находила второго. Может и правда, оставить все это?
   – А мальчик? – спросил он внезапно, – Он тоже может уйти? У нас свободное общество для всех? Или для него одна свобода это быть избитым?
   – Знаешь… – сказал Габриель раздраженно потрясая указательным пальцем перед грудью Маркуса, и не знал, что сказать дальше.
   А Маркус уже завелся и продолжал тихо и уперто, глядя куда-то в плинтус:
   – Представь себе, что что-то с тобой случилось или вы развелись, и Жасмин вышла замуж за какого-то… вот такого же. И это не просто мальчик, а твой сын. Эрик. И приезжает скорая…
   – Что?! – возмутился Габриель взмахивая руками, – Мы не собираемся разводиться! Это раз! Ты придурок, это два!
   Он выскочил на улицу и ушел быстрыми широкими шагами.
   
   Поздно ночью Маркус одиноко сидел на деревянном крыльце веранды и смотрел в ночное небо. Он не мог разобраться в своих чувствах и не мог понять, что делать, Вспомнилось сократовское: «как бы ты ни поступил, все равно будешь раскаиваться». Хоть и было сказано для другой ситуации, но видимо суть верна для любого выбора. Для любого ли?
   Он вспомнил ранения на теле мальчика и кровоподтек на виске женщины, и скорбную складку губ. В душе поднимался гнев. На того неизвестного мужчину и на себя за свое бессилие.
   Маркус задумался так глубоко, что не сразу заметил, что он не один. В глубине голого сада в тени деревьев сидел койот и смотрел на него. Глаза иногда вспыхивали как зеленые фонарики.
   Маркус сначала сидел не двигаясь, ожидая, что будет делать зверь, а потом вдруг вспомнил сокола. Что если это тоже галлюцинация? И подумал: «если это мне мерещится, то пусть он подойдет ко мне.» И протянул руку к зверю.
   Койот встал и пошел к нему. Спокойно и не опасаясь. Он подошел и ткнулся носом в его ладонь. Нос был мокрый и холодный, как у собаки. Маркус погладил зверя как собаку, потрепал за ухо, почесал щеку, и ощутил все то, что ощущает человек, который гладит собаку: шерсть, под ней кожу, мышцы, кости…
   Как это может быть галлюцинацией, удивился он. Конечно может, он знал, но все же…
   Койот подошел ближе и уткнулся носом ему в подмышку, и Маркус вдруг почувствовал радость и тепло. Он гладил зверя и трепал его уши, загривок, гладил по спине и бокам и говорил ему всякие глупости, которые говорят люди своим домашним любимцам. И им обоим было хорошо. И вдруг стало все равно, галлюцинация это или нет.
   Как вдруг койот чуть отступил назад и посмотрел ему прямо в глаза, и Маркус снова ощутил головокружение и раздвоение видения – вот он, человек, который смотрит на зверя, и вот он, зверь, который смотрит на человека.
   И тут он понял, что это приглашение! И какая-то преграда внутри растаяла, и он прошептал «Да!»
   И в то же мгновение он-койот уже бежал среди серой травы и кустов, перепрыгивая кочки, проскочив сквозь деревянный забор, словно это и не преграда вовсе, а просто воздух! И это было так странно, словно он мог выбирать, что чувствовать, а что пролетать насквозь, и он делал этот выбор каким-то шестым чувством мгновенно и не задумываясь.
   Он мчался по ночной улице, испытывая невероятное чувство полета и счастья, прыгая через канавы и кусты, по лесу, вдоль озера, вдоль ручья! Он несся как привидение, отдавшись движению полностью, растворившись в нем без остатка.
   И вдруг он потребовал: «Хочу лететь!» И оттолкнулся четырьмя лапами от асфальта и взлетел. Но когда он летел, он не ощущал скорости словно во сне, потому он снова вернулся на землю, чтобы чувствовать, отталкивать ее ногами, видеть траву и кусты, стремительно проносящиеся мимо, и ощущать эту безумную скорость, и нестись не разбирая дороги куда-то вдаль сквозь дикие пустыри, поселки, парковки…
   Он не знал, сколько длился его безумный бег, но вдруг он остановился. Дом был знакомым. Словно какой-то невидимый магнит привел его в то место, которое его беспокоило. Та самая синяя дверь с венком из красных и розовых сердечек, те же аккуратно подстриженные кусты туи, неубранные нарезанные ветви, тот же самый автомобиль с открытым капотом.
   Только теперь рядом с этим автомобилем парковалась другая машина, и у Маркуса-зверя шерсть на загривке встала дыбом.
   Мужчина был хлипок и мерзок, он выглядел как типичный банковский клерк, в очках, костюме и галстуке; видно было, что он сильно принял. Он уже приготовил свою нижнюю губу, изломанную вечным недовольством, и взгляд, из которого давно исчезли все признаки теплоты и человечности… Он был готов срывать свои мелкие неприятности на тех, кто целиком и полностью зависели от него. К счастью, они оба были далеко.
   Маркус встал на пороге дома, преградил дорогу мужчине и зарычал. Тот не увидел его, но ощутил что-то пугающее и остановился, прижимая к себе портфель. Хмель выветрился из его головы, и теперь перед Маркусом стояло нечто жалкое и судорожно озирающееся по сторонам. Маркус-зверь зарычал еще раз, и клерк начал пятиться обратно к машине, все так же озираясь в ужасе. Он не понимал, что происходит.
   И тут Маркус увидел, что около машины стоит еще один человек – в длинном и черном, а на лице его играет злая и страшная улыбка.
   И теперь уже Маркус испытал чувство страха. Но оно сразу же сменилось другим, словно какой-то древний закон выплыл из глубин, и его сознание взорвалось агрессией. Он был хищник, он видел врага, и его рычание стало низким и глубоким.
   – Укуси его! – сказал человек в черном с легкой усмешкой. Голос его был вяловатый и вкрадчивый, – Укуси его! Это приятно!
   Маркус стоял раздираемый чувствами, но все же человеческое в нем начало возвращаться, и животное отступило. Человек внутри него сказал «нет»…
   И очнулся на замороженном крыльце в саду. Его трясло.


   Глава 27. Сержант Андерсон
   Маркус Левин. 15 Марта

   На следующий день Маркус уже одевшись в униформу вышел из дома поздним утром задолго до своей смены и поехал в полицейский участок. Он ничего не сказал Тали, потому что боялся, что она тоже начнет его отговаривать.
   Офис полиции встретил его суетой и обилием людей, и он пытался спросить то у одного, то у другого, кто может принять от него заявление, но люди отмахивались, показывали на очереди, и Маркус никак не мог понять, куда идти. Наконец его проводили обратно ко входу в управление и велели взять талончик из автомата и указали на ряды кресел ожидания. Ожидающих было много.
   И еще одно странное ощущение возникло внутри, которое тоже беспокоило и становилось сильнее и сильнее; чувство опасности и словно мольба внутри – не делай этого! Он старался отмахнуться от этого чувства, словно хотел нырнуть с размаха, сделать то, что считал правильным и необходимым, но было страшно. И все страшнее с каждой минутой. Маркус ходил между рядами кресел под раздраженными взглядами ожидающих и персонала и чувствовал нарастающую внутри паническую атаку. Он не выдержал и поймал за рукав проходящую мимо даму в униформе и спросил, где он может подать заявление о случае домашнего насилия. Да, торопится на работу, да, парамедик, да, во время вызова, да, избиты жена и ребенок… Она велела ему ждать и ушла куда-то через весь огромный зал в дальний кабинет, а когда она оттуда вышла, то у Маркуса все внутри упало, и чувство тревоги превратилось в сирену, которая взорвала мозг. Он начал задыхаться. За дамой шел тот самый шериф.
   – Привет герою! – голос его уже звучал с издевкой, – хочешь подать заявление?
   – Нет, – сказал Маркус внезапно. Это была полная внутренняя катастрофа для него, но уже ничего не мог с собой поделать и мучительно искал объяснение, – Нет, я просто хотел узнать на случай.
   И вдруг в сознании сверкнула спасительная мысль.
   – Я вообще-то искал сержанта Андерсона.
   – Кого?
   – Сержант Андерсон. Мы с ним были недавно на вызове… – и хоть это «недавно» было месяц назад, Маркус продолжал торопливо, – меня ранило, а он мне помог.
   – Сержант Андерсон? На вызове? – громко переспросил шеф. Он пришел ругаться, и новый поворот выбил его из колеи.
   – Да. Я потом увидел в новостях, что он попал в аварию… хотел его навестить…
   – Сержант Андерсон? В аварию? – повторил шеф явно чего-то не понимая и переводя взгляд с Маркуса на седую темнокожую женщину в униформе, которая подошла во время разговора и стала рядом.
   – Что? Кто спрашивает? – грозно спросила она.
   Маркус повторил.
   – Маркус Левин, – сказала женщина, прочитав его имя на табличке униформы, – тот сержант Андерсон, который тебе нужен, работает в соседнем отделении, в Боуи. Сейчас пока на лечении. Следуй за мной.
   И повела его к своему столу.
   Маркус с облегчением поспешил за ней, стараясь не оборачиваться на шерифа, который последовал за ними на некотором отдалении. Это было унизительно и стыдно, но он ничего не мог с собой поделать!
   – Вот, – она начеркала на бумажке адрес, – Он живет рядом. И передай ему вот это.
   Ногой она выдвинула из под стола огромную тяжелую сумку.
   – Хотела заехать вечером, завезти ему, но если ты завезешь сейчас, я буду благодарна.
   – А… от кого? – озадаченно спросил Маркус.
   – От мамы! – воскликнула та, – кстати, здесь я сержант Андерсон!
   Она уже улыбалась как солнце. И Маркус улыбался в ответ. На душе отлегло.
   
   – Зови меня просто Сэм! – сказал сержант Андерсон со счастливой улыбкой.
   Даже в инвалидном кресле он выглядел огромным. Они сидели за столом, куда их усадила приветливая жена сержанта, после того как Маркус выгрузил сумку.
   – Все еще в кресле. Плохо срастается. И плохо заживает. Несколько операций, и все еще не хожу. Но врачи говорят буду.
   – Очень жаль, что так получилось! – сказал Маркус сочувственно.
   – А! Не жалей! – махнул рукой сержант, – Меня теперь спишут со всеми почестями, с хорошей пенсией, и вся моя жизнь дальше будет сплошная рыбалка и тихая работа с перекладыванием бумажек, – Он развел руками, словно приглашая в свое счастье, – Шиле пришлось похуже, но и она выкарабкивается. Как твои-то дела? Как голова?
   Маркус улыбаясь развел руками волосы надо лбом показывая неровный широкий пробор.
   – О! Прямо Гарри Поттер! – рассмеялся Сэм.
   – Да уж! Рыбалки не предвидится. А будет много интересной работы под дождем и снегом…
   – Ничего, это тоже хорошо. Служить и защищать. По молодости…
   Они еще поговорили немного обо всем, включая последние новости, футбол и местную криминальную обстановку, а потом Маркус вдруг вспомнил:
   – А того водителя, который тебя столкнул, его нашли?
   – Нет. Только машину. Патруль обнаружил черный внедорожник, XOТ126, брошенный на дальнем пустыре около Аннаполиса. Вмятины как раз на правом борту и следы краски от нашей машины. Только ее украли полгода назад. Так что концы в воду. Тщательно вытерта, никаких отпечатков. Уроды!
   – XOТ? – удивился Маркус.
   – Да. А что?
   – Когда мы ехали на вызов, тот самый, перед нами как раз ехала машина с этими буквами. Черный внедорожник. Цифры не помню, но буквы были ХОТ. Как «Целую, Обнимаю, Тоже».
   Сэм даже выпрямился в кресле.
   – Ты что, хочешь сказать, что он за нами охотился? Следил?
   – Кто знает? Он ехал перед нами… – Маркус уже смутился, – Может просто совпадение…
   – Черный внедорожник, номер с ХОТ… – задумчиво повторил Сэм и вдруг вспомнил, – А в каком штате выдан номер, не помнишь? Местный или как?
   Маркус задумался вспоминая ту ночь. И увидел оранжевое пятно в свете фар и дождевых потоках и два слова над номером.
   – Оранжевый рассвет на картинке. Нет, не местный. Другой штат… какая-то Каролина кажется.
   И увидел, как Сэм открыл рот от удивления.
   – Холли Молли! Оранжевый рассвет! Южная Каролина! А куда он ехал?
   – Туда почти к самому месту, где были вы, но повернул в проулок направо не доезжая.
   – Да… – задумчиво сказал Сэм, но тут можно было думать сто лет и все же не придумать ничего, – Да… Странно… Это что значит? Что мы с Шилой кому-то перешли дорогу?


   Глава 28. Юбилей
   Двейн Рейни. 18 Марта

   – Мы дома о работе не разговариваем! – ответила за него Лора.
   Она стояла с подносом в гостиной и была одета в облегающее синее платье; темно-русые (цвет «медовая роса») волосы до лопаток уложены как для выступления по телевидению. После подтяжки лица она выглядела от силы на тридцать с небольшим, бесчисленные курсы аэробики и йоги, которые она посещала, тоже приносили свои плоды. «Наверное и массаж», подумал Рейни. «Сходить что ли к какой-нибудь тайской массажистке?»
   Гости состояли из нескольких подруг Лоры из церкви и нескольких человек с его работы, которых Лора почему-то считала его друзьями, в частности Томас Грей и Дебора Флетчер с супругами. Джину она не пригласила, зато по совершенно загадочным соображениям пригласила Барби, а та по не менее загадочным соображениям пришла, причем со своим мужем. «Мы только на минуточку», сказала она, «у нас очень важная встреча!» Оба одетые как на прием у президента в дорогие костюмы, оба накачанные ботоксом и напомаженные они выглядели как два покойника в одном гробу. Она словно младшая сестра Ненси Пелоси, он как лысеющий Дональд Трамп в затененных очках и с тростью, на которую он тяжело опирался, чуть подрагивая всем телом и выказывая прочие симптомы болезни Паркинсона, приглушенные современной медициной.
   И теперь Рейни сидел как на иголках, и уйти было нельзя, это был 45-летний юбилей Лоры (цифра однако не озвучивалась) и одновременно двадцать пять лет с их свадьбы. И ему приходилось участвовать в представлении, символизирующем счастливую семью.
   Рейни приглашал Бека, чтобы хоть немного скрасить ожидаемое занудство, как вдруг незадолго до события Лора как бы случайно обмолвилась, что пригласила его экс-жену Кэролл («ах, она так одинока!»), и он решил не подставлять друга, сообщил об этом. Карл сразу раздумал приходить, и Двейн его понял. Он чувствовал, что присутствие Кэролл должно быть «посланием» ему самому, что-то вроде «посмотри, как они будут страдать, твои жена и дети, если…». Кэролл, жгучая брюнетка с роскошной фигурой и вечным раздражением на когда-то очень красивом лице, пришла с сыном Саймоном, и теперь сидела рядом с Лорой. Саймон отказался сидеть за общим столом. Ему было пятнадцать, он был тощий, неуклюжий, светловолосый и вихрастый, и почти догнал отца в росте; он мрачно сел в отдалении на софе с двумя другими подростками, где был накрыт отдельный столик, который они все проигнорировали и погрузились в свои айфоны. Все разной степени непричесанности, в дырявых джинсах и футболках. Рейни подумал, что он сам бы сейчас с радостью к ним присоединился.
   Ему пришлось выдержать многомесячную выматывающую семейную войну, которая закончилась его Пирровой победой: Лора хотела, чтобы их юбилей был отмечен в церкви при большом стечении народа. Она уже представляла себя с букетом в длинном платье (черт-знает-сколько-стоящим) идущей рядом с ним к алтарю под восхищенные «о-о-о!» и «у-у-у!» церковных подруг, чтобы подтвердить супружеские клятвы, данные двадцать пять лет назад. Двейна это видение приводило в оторопь, и когда она начинала слишком настаивать, он переставал отвечать на ее телефонные звонки и начинал пропадать вечерами на работе. Когда она наконец попыталась поставить ультиматум, он ответил своим и произнес заветное слово «развод».
   Лора не на шутку перепугалась и свернула планы. Пару ночей он слышал рыдания из ее комнаты, и это надо было постараться, чтобы он их слышал. Поняв, что это не возымело результата, она уехала к своим родителям на время, и для него это было приятное время. Поняв, что она опять не достигла цели, она связалась с его отцом и тот удостоил его Звонка.
   Их разговор (как все последние тридцать лет) был выматывающим и безрезультатным. Приближаясь к восьмому десятку отец все еще был Пастором и проповедовал даже в семье. Но у Двейна давно уже выработался иммунитет, и он с ранней юности адаптировался к роли «вероотступника» и «черной овцы» в семье. Отец отказался приезжать на юбилей; сын вздохнул с облегчением.
   Поняв, что все усилия провалились Лора надолго перестала с ним разговаривать, однако ближе к празднику все же попыталась помириться, и он скрепя сердце пошел на мировую, все еще не будучи уверен в правильности этого решения. Торжество состоялось, но дома, и количество гостей было вполне терпимое. Родителей не было. Дети тоже не приехали, у них был семестр в самом разгаре. По крайней мере это была прекрасная отговорка…
   – Будь осторожна, дорогуша, – сказала кукольная старушка в седых букольках из числа церковных «подруг» Лоры, которую кажется звали Инргид, – если мужчинам не давать выговариваться дома, они начинают искать кого-то на стороне.
   Всем стало неловко, но тем не менее все посмеялись и сделали вид, что это шутка. Рейни вдруг отметил, что несмотря на свой кукольный вид, старушка имеет весьма проницательный и ироничный взгляд. Он невольно ей улыбнулся, и она подмигнула в ответ.
   – О, тут дорогая Лора совершенно права! – заметила Барби со своего привилегированного места во главе стола, – Есть очень строгие правила о неразглашении информации. И у нас прекрасная психологическая служба. Каждый офицер должен ее посещать регулярно. Не так ли?
   Последнее было обращено к Рейни и содержало мягкий нажим и намек одновременно, так как свои визиты он регулярно пропускал. По уважительным причинам, конечно. И тут он заметил, что муж Барби сделал какое-то движение, которое не вписывалось в ритм его паркинсоновских подрагиваний. Рейни зарегистрировал это движение только благодаря многолетней тренировке. Похоже это был пинок под столом, причем ни один мускул на его силиконовом лице не шевельнулся, а взгляд, хоть и трудно различимый под затененными очками, не оторвался от тарелки. Та запнулась и замолчала.
   – Не беспокойтесь, дорогуша, – ответила Ингрид скептически глядя на Барби поверх очков, – в каждой шутке есть доля шутки.
   «Дорогуша» скривилась то ли на фамильярность обращения, то ли на очевидную иронию, которой никто не ожидал от старой трески, и встала:
   – Лора, дорогая, все было просто замечательно, и мне очень жаль, что мы не можем остаться на твой я уверена восхитительный десерт!
   Лора издала несколько звуков и сказала несколько слов, символизирующих расстройство по поводу ухода дорогих гостей, и вышла провожать. Рейни тоже вышел, хотя и делал это из-за спины Лоры, со значительного расстояния и держа руки в карманах. За все время он не проронил ни слова. Впрочем никто и не ждал.
   После отъезда начальства стало легче дышать. Разговор тихо клубился вокруг детей и их успехов, цен на органические продукты и медицинских анализов. Двейн пытался абстрагироваться от происходящего, а главное от острого желания выпить, когда вдруг Томас Грей сидевший рядом тронул его за плечо и жестами показал сигарету и веранду, как бы спрашивая разрешения и приглашая одновременно. Рейни кивнул и они поднялись.
   – А вы куда? – спросила Лора встревоженно поднимаясь.
   – Мы хотим пописать в твои цветы, – по-солдафонски пошутил Томас.
   Он тоже не выносил подобных «презентаций семейного счастья».
   – Им надо покурить и пообщаться, – примирительно сказала Хейди, жена Томаса.
   – Причем о работе, – сказал Томас выходя, – потому идти за нами не надо. Мы будем отстреливаться.
   – У вас есть все время на работе! О чем вы там общаетесь? – мягко возмутилась Лора.
   – О женщинах конечно! – весело сказала Ингрид им вдогонку.
   – О, вы явно опытный человек, – ответила Хейди смеясь.
   
   – Я удивляюсь твоему терпению! – сказал Грей закуривая, – Это конечно не мое дело, но я бы уже хлопнул дверью.
   – Я скорее удивляюсь твоему браку. Не жена, ангел, – ответил Рейни, давно научившись сворачивать разговор на собеседника.
   – Ангелами не рождаются, ими становятся. Главным образом через преисподнюю. Когда пройдешь вместе несколько кругов ада… – сказал Грей выпуская клубы дыма из ноздрей.
   – И тебя не пытались перевоспитать? Например, что курить вредно?
   – Конечно пытались! – ответил тот, протягивая Рейни сигареты, – Но я сказал, что я либо немного курю, либо много пью. Или еще вариант: развод, и я пью и курю сколько хочу.
   Они посмеялись и Рейни тоже закурил. В свое время он успешно бросил, но в хорошей кампании сигарета-другая для него проблемой не становилась.
   – Ты мне вот что скажи, – сказал Грей после паузы, – Тебя тоже отлучили от этого дела? Ты знаешь о чем я.
   – Да, – ответил Рейни, – Пароля я тоже не знаю.
   – Но ты ведь это не бросил, я уверен.
   – Ты понимаешь…
   – Я понимаю, – махнул рукой Грей с оттенком раздражения, – я провалил по полной!
   – Нет, я не об этом… – начал Рейни.
   – И знаю, что никому нельзя верить, – перебил его Томас, – понимаю. Но мне надо исправить ситуацию. Я в долгу перед Марселем. Вот так в долгу! – Он провел ладонью по горлу, – И я все провалил! И эта гусыня пусть меня пытает, я ничего не скажу.
   Он опять глубоко затянулся и помолчал. Потом прикурил вторую сигарету от первой, швырнул окурок в клумбу, успокоился и продолжил.
   – Ты мне вот что скажи, ты материалы посмотрел или вы даже не открывали?
   Рейни вздохнул, прикинул все плюсы и минусы и решил, что можно рискнуть:
   – Мы посмотрели, – потом подумал и добавил: – от корки до корки.
   Грей удовлетворенно набрал в грудь воздуха. Феноменальная память Рейни была всем хорошо известна, хоть он никогда ее не афишировал.
   – Ну тогда ты мне все и расскажешь! Там были какие-то реальные следы и нити?
   – Похоже да, – ответил Рейни. – И похоже они стоили ему жизни.


   Глава 29. Авто-шоу
   Маркус Левин. 22 – 26 Марта

   – Ну давай съездим! Один день, просто туда и обратно! – Джастин доставал его уже третий день.
   Джастин Торн был новый напарник Маркуса – молодой веселый темнокожий парень, который предпочитал пассажирское место, потому что он без умолку говорил по телефону, что делать за рулем запрещено законом. Просто однажды Маркус пришел на работу и узнал, что Габриель попросился в другую смену. Вот так просто ни слова ни сказав. Да, конечно, он согласен… Никаких проблем... Маркус смотрел на диспетчера, которая ему об этом сообщила, и чувствовал дыру в животе. Навылет. Размером с кулак. И от боли не мог разогнуться несколько дней, и не мог больше ни о чем думать. И только недавно начал приходить в себя.
   – Почему обязательно в Нью-Йорк? – спросил он поворачивая машину к кафе, – Почему нельзя было сходить зимой на авто-шоу в Вашингтоне? Прямо под боком на метро!
   – Ну не мог я! Я собирался. Очень хотел. А сейчас идет в Нью Йорке! – он говорил с сильным южным акцентом, и у него получалось «Ну-у-йо-о-к», – Послезавтра последний день выставки! Возьмем отгул, прокатимся!
   – Нью-Йорк, четыре часа езды! И столько же обратно! Весь день убить.
   – Ну давай съездим! Я плачу за бензин. Два часа ты ведешь, два часа я, попеременке. Даже выспаться успеем. Мне надо посмотреть! Надоело на автобусе кататься.
   – Ну так и посмотри. Пойди к любому дилеру и покатай любую машину. Ты же не будешь брать новую! Какой смысл сидеть в этих выставочных навороченных со всякими фишками, если покупать все равно что подешевле, бэ-у, и голую.
   На слово «голая» у Джастина срабатывала определенная программа.
   – Мэ-эн, – протянул он, начиная на тонких нотах и постепенно сползая глубоко вниз, как кипящее молоко убегает из кастрюли, – Мэ-эн, это как тебе дают пощупать роскошных девочек из Виктория Сикрет в полной амуниции. Конечно мы купим не таких роскошных и без всех этих наворотов, но тут можно пощупать всех и сразу…
   Маркус смеялся, а Джастин начинал рассказывать о своих очередных похождениях. Через два дня совместных поездок Маркус уже знал по имени всех девочек Джастина, а через неделю и все физиологические подробности его с ними «общения». Но последние три дня любая очередная история заканчивалась призывом: «Ну давай съездим!». И Маркус смеялся.
   Впрочем заканчивая смену он даже подумал, а почему бы нет? Он тоже любил ходить на такие выставки и тоже жалел, что пропустил шоу. И когда он об этом сказал, Джастин чуть не полез обниматься.
   
   – Он тебя использует, – недовольно заметила Тали утром собравшись на работу.
   Костюм, туфли, сумочка – все в бежевой и светло-коричневой гамме. Золотые сережки, брелок. Мисс Элегантность. В воскресенье она собиралась уезжать на конференцию, и сейчас готовилась представлять свой проект в университете для большого начальства.
   – Конечно! – ответил Маркус доставая свое белье с пола шкафа, и швыряя его в корзину для стирки, – А я использую его. Мы все кого-нибудь используем… Some of them want to use you, – запел он из Юритмикс, – Some of them want to get used by you …
   Он был одет в затертую до потери цвета любимую футболку и старые джинсы, обрезанные ножницами чуть выше колен; с линии обреза свисала белая бахрома. На сегодня у него была назначена стирка, а времени перед сменой оставалось в обрез. Он собирал свои вещи из разных углов пританцовывая и напевая. Ему нравилась музыка, нравилось танцевать, и у него было хорошее настроение. Тали тоже хотела улыбнуться, он это видел. Но в то же время она хотела донести до него Послание, и потому она сделала усилие, чтобы остаться серьезной.
   – И в качестве чего его используешь ты?
   – В качестве наполнителя жизни, например. И в качестве батарейки. Парень заводной. Он живет, в отличие от нас. Мы же только собираемся. Sweet dreams are made of these …
   – Это что, упрек?
   – Нет. Это просто мысли, – Он чувствовал, что она опять собирается ссориться, но на сей раз у него не было примирительного настроения. Он продолжал пританцовывать в обнимку с корзиной, – Who am I to disagree?
   – Ты говорил, что будешь искать новую работу…
   – I traveled the world and seven seas … – и он вдруг остановился, – А если не буду?
   Тали выпрямилась, словно налетев на стену. Маркус сам не понял, что на него нашло, но все его мысли последних дней наконец прорвались наружу.
   – Если я буду работать фельдшером на скорой всю мою оставшуюся жизнь? – он говорил спокойно, но напряжение упрямого ребенка дрожало где-то в глубине его голоса, – Если это и есть вся моя оставшаяся жизнь, которая началась сегодня? Или вернее несколько лет назад, только я этого не заметил…
   – Я не понимаю, – сказала Тали, – мы же хотели…
   – Ты хотела. Ты чего-то хочешь от меня, но я не понимаю этого. Я еще не знаю, чего я хочу. Я не решил. Может у меня какое-то запоздалое развитие, но я еще не знаю, что делать с моей жизнью. Я знаю только одно, что если мы спасли чью-то жизнь, то я целый месяц потом чувствую себя как король! Что я этот месяц прожил не зря!
   Он закусил нижнюю губу и остановился. Роскошный заводящий ритм испарился, и ему было от этого грустно.
   – Посмотри! Весна на улице. Мы с тобой сто лет не гуляли. Там лес, река, птицы! Я бегаю один, а мне хочется с тобой. Жизнь она сейчас, а не когда-то.
   – Но нам надо как-то устроиться… как-то… чтобы ситуация стабилизировалась…
   – А представь себе, она останется такой. И представь себе, я расплатился наконец с долгами и купил заветное кольцо. И вручил его тебе…
   Маркус вдруг опустился на одно колено и величественным жестом поставил на другое корзину, словно это был рыцарский шлем. Другую руку он протянул ей с легкой иронией склонив голову:
   – И что я не изменюсь, и никогда не стану мечтой твоей мамы, и останусь вот таким веселым идиотом до конца жизни, ни денег, ни карьеры, ни перспектив. И реши, нужен я тебе такой или нет.
   – Это что, предложение руки и сердца? – тихо и окаменело спросила Тали, – Или корзины проблем?
   – Того и другого, – так же тихо ответил Маркус, – Это я какой есть. Отрезать кусок меня хорошего не получится.
   – Я опаздываю, – сказала Тали и пошла к двери.
   – Это «да» или «нет»? – спросил Маркус не поднимаясь.
   Она оглянулась от двери и вышла не сказав ни слова.
   – На «да» это не похоже… – сказал Маркус в закрытую дверь, – Прекрасный принц… Без замка и коня… Вот тебе и равноправие…
   Позвоночник его внезапно опустел, а внутренности куда-то упали. Настроение хотело последовать за ними, однако мелодия вдруг снова стала выплывать из подсознания своим заводным тика-тика-тика вумп-вумп, вумп-вумп, и Маркус поднялся и снова стал напевать, собирая вещи: «Keep your head up… movin’ on …»
   И дальше в голове загремел роскошный перебор, и музыка перепрыгивая через ступеньку побежала куда-то вниз в басы и загремела в ушах в полную мощь: «Sweet dreams are made of this…»
   Может быть все и закончилось. Но он не хотел пока думать о том, что произошло. Он будет разбираться с этим потом, ночью, а пока пусть будет что будет. Это стояние на пороге чего-то все равно не может продолжаться вечно.
   И он пошел с корзиной в подвал, где стояла стиральная машина.
   
   Ночью он пришел после дежурства как всегда поздно; Тали уже спала или делала вид что спит, что спасло его от продолжения разговора. А утром он встал около пяти, собрался, стараясь не разбудить тихо-тихо поцеловал ее в висок и уехал.
   Если бы только он знал!
   Если бы он только знал, чем обернется эта странная поездка! Но он не знал, и потому спокойно закрыл за собой дверь и запрыгнул за руль в хорошем настроении.
   Он заехал за напарником, дал короткий гудок и ждал в машине, пока после долгих объятий и поцелуев на пороге дома Джастин наконец отклеился от своей очередной подруги и зевая и почесываясь забрался на заднее сиденье, где он сразу заснул, и они понеслись в сторону рассвета. Когда раскаленное солнце выползло прямо на линию горизонта и начало выжигать глаза, Маркус съехал с хайвея, остановился около забегаловки и разбудил Джастина. Они купили горячие чесночные хлебные палочки, пиццу и томатный соус, который тоже был ароматным и горячим, сели за столик около кафе на свежем воздухе. Они с удовольствием окунали в соус горячие хлебцы; вдыхая их аромат хотелось мычать от удовольствия, что они иногда и делали. Прохладное свежее утро было действительно чудесным.
   Через пару часов они наконец добрались до окраин Нью Йорка, еще через час выползли из пробки и затем из тоннеля, еще час плутали по лабиринтам города среди бесконечных дорожных и строительных работ, пока наконец не нашли общественную парковку в каком-то бетонном мешке, и Маркус был уже изрядно измотан.
   Многоголовая очередь в зал шла быстро, они заплатили и наконец окунулись в необъятные залы, наполненные людьми и машинами.
   Потоки людей кружились вокруг павильонов, обозначенных стойками, транспарантами и рекламой; люди садились в машины, трогали сверкающие внутренности, медитировали внутри, а на их лицах можно было увидеть весь спектр чувств от мрачной сосредоточенности до детского счастья.
   – Пошли посмотрим вот этих малышек, – Джастин перетаскивал его из одного павильона в другой, – А вот тут какие девочки! О, бэйби!
   Однако скоро Маркус начал сдавать.
   – Подожди, подожди, – уговаривал Джастин, – Мы еще вот эти не посмотрели!
   В конце концов он подтащил Маркуса к одному из стендов, где изможденные девушки в мини юбках и на каблуках-стилетах предлагали сыграть в лотерею в пользу общества борьбы с раковыми заболеваниями.
   – Кадиллак! – шепотом кричал Джастин, – Кадиллак Эскалейд! В лотерею! Всего сто долларов билет!
   Сладострастно он ощупывал мерцающий руль машины и детали интерьера. Машина была хороша.
   – Знаешь, почему мужчины любят женщин в кожаной одежде? – спросил Джастин, и сам же ответил, – потому что они пахнут как новая машина! Давай купим билет?
   Маркус сидел на пассажирском и вдыхал запах.
   – Я не играю в лотерею. Вернее не выигрываю.
   – Семьдесят, а то и все сто тысяч машинка всего за сто долларов! Они будут разыгрывать прямо сегодня под конец выставки!
   – Ты с ума сошел, отстань. Лучше пошли поедим.
   Джастин купил билет, потом вернулся и купил еще.
   – Маркус, давай отдадим сотню, это же на борьбу с раком! Благородные цели!
   Маркус посмеялся, и вдруг купил билет, думая «Что я делаю?! Только что зарплату получил!»
   По всему периметру выставки стояли столики и располагались разные забегаловки. Они перекусили, и Маркус нашел себе местечко на ковровом покрытии прямо рядом со сценой, изображающей последствия атомной войны, с машиной в камуфляже с пулеметами и надписью «Зомби-Апокалипсис» и заснул. Проснулся от того, что Джастин с огромными круглыми глазами тряс его за плечо.
   – Какой твой номер?
   – Что? – спросил Маркус не понимая.
   – Билет! Лотерейный! Какой твой номер?
   Маркус достал из кармана плотную блестящую карточку, и Джастин чуть ли не на руках потащил его к лотерейному стенду крича как сумасшедший.
   Под грохот музыки и вспышки фотоаппаратов он прыгал с карточкой в руках, но Маркус все еще не мог прийти в себя. Все было как в тумане, и он чувствовал себя как выжатый лимон и думал только о том, где туалет. Его тошнило. Джастин подтаскивал его к каким-то людям и Маркус подписывал какие-то бумаги, при этом чуть согнувшись и стараясь не задевать низ живота, который как ему казалось вот-вот лопнет. Потом Джастин позировал перед камерами, что-то восторженно кричал и размахивал ключами…
   Окончательно Маркус начал приходить в себя только на ночной прохладе где-то на середине пути между Нью-Йорком и Балтимором. Договорившись о площадке отдыха где встретиться они выехали раздельно, Маркус на новой машине, а Джастин вернулся на парковку за джипом и долго и мучительно выбирался из Нью-Йоркских пробок и тоннелей. Маркус приехал первым и сразу заснул, полностью вымотанный приключениями. Джастин подъехал через час, и теперь они сидели вдвоем под звездным небом около небольшой забегаловки и ели горячие сэндвичи запивая кофе. Впереди было как минимум часа три ночной дороги, на которой никто не подменит.
   Джастин все еще не мог справиться с эмоциями и упрашивал «дать порулить». Маркус согласился, но предупредил заранее, что если он будет убегать вперед, то дальше снова покатит на джипе. Джастин согласился, что медленный секс тоже имеет свои прелести, и лицо его расплылось в блаженной улыбке. Он был на вершине счастья. Но он теперь хотел больше.
   – Слушай, – начал он осторожно, – вот если бы я не уговорил тебя поехать на выставку и купить билет, то ты бы никогда не выиграл… То есть получается, что половина все же моя? Ну что-то вроде… ну как бы… ну хоть часть…
   Маркус чувствовал себя так странно-опустошенно, и совсем не ощущал этого выигрыша и этой эйфории. Как будто что-то чужеродное, неправильное…
   – Ну если у тебя есть половина цены, то можешь заплатить и забирать, – ответил Маркус.
   – Что?! – удивился Джастин.
   – Машина конечно роскошная, но если на меня это свалилось, то я буду продавать.
   – Такую красавицу?! – ужаснулся Джастин, – Ты что?! С ума сошел?!
   – Красавица или нет, но мне не по карману. Страховка, налоги, обслуживание, а потом бояться за нее, что поцарапают, украдут… Головная боль одна. А вот если удастся погасить мои долги…
   – А сколько ты должен?
   – Двадцать четыре тысячи. И я еще не закончил учебу.
   – Я тебе дам двадцать четыре, – сказал серьезно Джастин.
   – Нет, это мало. Даже не полцены. Мне еще пару семестров надо, чтобы закончить, это тысяч семь-восемь.
   – Хорошо, а двадцать шесть? У меня просто больше нет, – добавил он тихо, – Больше нет ничего. Восемнадцать в банке. Все мои сбережения. Плюс восемь могу взять в кредит. Шансов купить такой даже за полцены у меня нет.
   Маркус открыл рот, но Джастин добавил торопливо:
   – Ну хорошо, еще пару могу взять в кредит! Двадцать восемь, идет?
   Маркус еще сидел с открытым ртом, чтобы возразить, но промолчал. Слова застряли в горле. Отдать долги прямо и разом! По спине побежали мурашки. Сама возможность вот так на месте освободиться от долгов взорвала его мозг, и он некоторое время сидел осмысливая, и все больше и больше понимая, что он не сможет ждать даже несколько дней в надежде продать машину самому и получить в три раза больше.
   – Хорошо, давай двадцать восемь, – тихо сказал он, сам не особо понимая, что происходит.
   Маркус все еще слушал себя и свои ощущения: согласен ли он? Все внутри него кричало «ДА!»
   Джастин спал с лица и замер, не веря.
   – Чек? Кэш? Картой? – спросил он тихо.
   – Чем угодно, только в банке. Проведут платеж и она твоя.
   – Когда?
   – Хоть завтра.
   – О’кей. Договорились, – еще тише сказал Джастин.
   И замолчал, боясь теперь произнести хоть слово, чтобы не спугнуть свою удачу. И это было хорошо.
   
   Вконец измотанный Маркус подъехал к темному опустелому дому. «Ах, да, конференция», подумал он, и больше думать был не в состоянии. Последнее, что он увидел, это стремительно приближающаяся подушка.
   
   Утром они были в банке. Вдвоем. Причем Джастин пришел неожиданно в отутюженном костюме и белоснежной рубашке. Приятная немолодая дама клерк быстро оформила все необходимые бумаги, заверила подписи, провела платеж по машине, потом по кредиту Маркуса, распечатала баланс на счету, и вскоре они уже стояли на весеннем ветерке на парковке.
   И Маркус был никому ничего не должен! Его немного трясло. Он совершенно не понимал того, что только что меньше чем за тридцатку отдал машину, которая стоит все семьдесят, и ему было не жалко, а вот то, что наконец он ничего не должен, наполняло его странным чувством невесомости. Словно он несколько лет ходил надев гири на ноги, и теперь, когда давящая многолетняя тяжесть упала, он ощущал, что левитирует. Он еще не верил. Он думал, а не сон ли это?
   И еще он думал – и это все? Все?
   – Спасибо, мэ-эн, – сказал Джастин, – Это вообще! Это вообще!
   Он закрыл лицо ладонями и качал головой. У него не было слов. У Маркуса тоже не было, но по другой причине.
   – До встречи, – сказал он опустошенно, – сегодня смена в два, ты помнишь.
   – Да! – Джастин не мог удержать улыбки. И вдруг добавил заговорщицки, – Слушай, а ты не говори, что это ты выиграл. Давай скажем, что я!
   – Говори, что хочешь, – ответил Маркус, – Я не собираюсь трепаться.
   – О мэн, о мэн! О МЭ-ЭН! – воскликнул Джастин и запрыгнул в свое роскошное черное чудовище.
   Мотор гулко и мягко взревел благородным многотысячным басом.
   Маркус стоял и смотрел как машина отъезжает, и не чувствовал ни потери, ни страдания, как будто он выиграл игрушку и подарил ее ребенку. Наконец у него получился глубокий вздох. И еще один. Жизнь кажется налаживается… Долги закончились.
   Он шел по улице мимо маленьких кафе, магазинчиков и деревьев и смотрел по сторонам. Машины неслись по своим делам, сияло солнце и пели птицы. Иногда он видел прохожих и чуть улыбался. И хотел каждому сказать, что он рассчитался со всеми своими долгами. А потом он попытался понять, куда он идет, и не понял. А потом он вспомнил, что он не пришел, а приехал, и потому пришлось возвращаться на парковку банка за своим стареньким джипом. И тут по дороге обратно он увидел ювелирный магазинчик. И подумал, а почему бы нет?
   Он зашел и попросил показать обручальное кольцо с бриллиантом. Клерк, приятная молодая женщина, начала открывать витрины и демонстрировать богатства. И у них как всегда были Очень Большие Скидки. Но все бриллианты, которые были Маркусу по карману, выглядели как крошечные стекляшки. И тут он увидел кольцо с крупным камнем изумительного нежного оттенка, как морская волна. Как глаза Тали. Продавец сказала, что это зеленый аметист и начала нахваливать кольцо, что было совершенно лишним, так как Маркус уже решился.
   Продавец предложила ему также купить два свадебных кольца, которые идут в приложении ну очень дешево, почти бесплатно, и можно подогнать потом по размеру совсем бесплатно. И он купил. И все еще вышел в плюсе.
   Наконец на душе его стало светлее, и теперь он уже был в силах начать думать о том, как же исправить отношения с Тали.
   Тали… он вдруг вспомнил, что она вчера ему не звонила весь день… Конференция? Как она долетела? Где остановилась? Какой сегодня день? И вдруг вспомнил, что на конференцию она должна лететь сегодня, а не вчера! Почему ее не было дома, когда он приехал?
   Его пробил холодный пот, он стал шарить по карманам. Сотового не было, и Маркус испугался, что потерял его на выставке. Бросился искать в машине и увидел свой мобильник завалившимся под сиденье. И несколько пропущенных звонков от нее. Он в спешке начал звонить, но теперь уже не отвечала Тали. Он послал текстовое сообщение. Но ответа не поступило. Аэропорт? Нельзя звонить в полете? Он отругал себя, что не узнал в подробностях информацию про ее рейс и отель.
   С тяжелым сердцем Маркус поехал домой, переоделся в униформу и прождал звонка до самой смены. Время от времени он звонил сам и посылал новые сообщения, но они оставались без ответа. На душе было нехорошо. На душе было очень нехорошо!
   
   Джастин был король. Он заказал пиццу и хвастался всем на станции. И конечно все ужасались, восхищались и ходили смотреть машину. И не верили, и снова восхищались, и просили рассказать еще раз. И даже прокатить – хотя бы по парковке, что он и делал с удовольствием. А Маркус словно отсутствовал, как будто он просто тень на стене.
   Когда приехала их скорая, и Габриель с Крисом вышли, он махнул им рукой издалека и пошел налить себе кофе в термос. Джастин в это время стоял там же у кофеварки и наполнял бумажный стакан. Рядом стояли две практикантки и он в сотый раз за сегодня рассказывал им о вчерашних приключениях.
   Маркус не сразу понял, что происходит, он только увидел, что Габриель направляется к ним какими-то неестественно широкими шагами и лишь в последний момент внезапно ощутил, что кулак Габриэля сейчас полетит прямо ему в лицо. Ноги неожиданно словно сами сделали пару шагов назад, но одновременно Джастин, не заметив Габриеля, увидел кого-то вдалеке и наклонился, салютуя стаканом; его висок оказался как раз на линии, по которой как снаряд летел сначала кулак Габриеля, а потом и сам Габриель. Маркус успел сделать еще пару шагов назад, а дальше он видел все как в замедленной съемке. Джастин упал ему в руки выпустив высокий картонный стакан, который подпрыгнул вверх, кувыркнулся в воздухе и упал прямо на плечо Габриеля, и раскаленный кофе окатил того с головы до ног. Часть брызг попала и на Джастина, и на практиканток. Наступил хаос, полный визгов и криков. Джастин вырвался из рук Маркуса и уже успел ударить Габриеля в бровь, тот же не мог ответить, потому что с криком боли сдирал с себя рубашку, и пуговицы с треском разлетались вокруг. Несколько человек начали растаскивать дерущихся. Прибежала Ванесса.
   Прошло время, пока хаос наконец начал успокаиваться. Кто-то уже помогал Габриелю снять одежду, потом мазать спину, плечо и грудь мазью против ожогов. Кто-то объяснял Ванессе, что случилось.
   – Ты что, парень?! – возмущенно вопил Джастин, – Ты мне разбил бровь!
   Висок и глаз у него действительно уже набухали кровью и небольшая струйка стекала по щеке.
   – Прости, я не хотел, – ответил Габриель, сам уже с распухшим глазом, – я не тебя.
   – А кого?!
   – Вот этого, – Габриель мрачно смотрел на Маркуса, – Ты подлец!
   – Что? – не понял Маркус, – Что случилось?!
   – Ты знаешь, что.
   Эта фраза всегда убивала Маркуса. Ее так часто используют в кино, и он никогда не мог понять, почему нельзя просто сказать, в чем дело. Почему нужна эта драма – «ты знаешь, что»? А если не знаю?
   – Я не знаю, что, – сказал Маркус.
   – «Я не знаю, что!» - передразнил Габриель с ненавистью, – Я вас видел!
   Маркусу не надо было спрашивать с кем; у Габриеля был только один пунктик, это его жена, Жасмин.
   – Где? Когда? Ты что, с ума сошел?
   – Я тебя видел с ней вчера! Ты, гад! Подлец!
   Но тут Джастин будучи еще полон жажды боя начал выкрикивать на высоких нотах отчаянно жестикулируя:
   – Вчера?! Какое вчера?! Мы вчера были в НуЙо-оке! Целый день!
   – Что?! – удивился Габриель, – Где?
   – Ну-у Йо-о-ок! Выставка! Авто-шоу!
   – Когда? – спросил Габриель уже тише.
   – Вчера, тебе говорят! Выехали в шесть утра, вернулись в полночь! Вдвоем! Машину выиграли! – Джастин уже ликовал, – вон иди посмотри!
   – Не может быть! – Габриель еще не верил и смотрел на Маркуса, – Я же видел тебя с ней.
   – Мэ-эн, я тебя понимаю, – Джастин уже расплылся в улыбке и тон его был полон грязных интонаций, – Это никому не приятно. Но это был точно не он. Обознатушки!
   Он выпрямился и изображая судью произнес величественно:
   – Невиновен! Стопроцентное алиби! – и постучал себя в грудь.
   В это время зазвенел зуммер и голос диспетчера в динамике перекрыл все:
   – Борт двести сорок шесть, сердечный приступ, женщина, 58, адрес…
   Маркус быстро пошел к машине. Джастин проходя мимо Габриеля потребовал:
   – Давай очки!
   – Что? – не понял тот.
   – Давай твои темные очки! Которые за полтинник. Ты мне глаз разбил. Как я сейчас на вызов с фингалом поеду?
   Габриель достал модные темные очки из залитой кофе униформы, и остался стоять обнаженный по пояс, ошпаренный и покрытый мазью и позором в растерянности глядя им вслед. Рядом стояли еще несколько человек и Ванесса, а с ней разные грядущие неприятности…
   А Джастин запрыгнул на пассажирское место надевая новые очки и победно сияя. Синяк это такие мелочи! Его жизнь была прекрасна…
   
   Тали не отвечала, и связь с ней полностью оборвалась. И вдруг Маркус понял, что практически не знает ее подруг и родственников. Она не торопилась его знакомить, а он не настаивал. Стеснялась ли она его? Даже сестра была не в курсе. Впрочем от такой сестры и он бы наверное утаивал…
   «Где? Где она?» спрашивал он мысленно между поездками на вызовы. «Что же делать? Как ее найти?»
   Они сидели с Джастином в ночной забегаловке и ужинали пользуясь небольшим перерывом, и Маркус слышал не слушая, как Джастин что-то рассказывает, а сам думал и просил: «Тали, возьми трубку!» набирая ее номер снова и снова.
   И вдруг увидел ее, сидящую в номере отеля. Она была видимо с дороги, усталая и печальная. Нет не просто печальная, у нее был совершенно опустошенный вид. Рядом на столе лежал блокнот, в котором она что-то писала секунду назад, и телефон. Телефон звонил. Играла мелодия из мультфильма про Чипа и Дейла, которые спешат на помощь, которую он сам же ей и настроил, и на экране высвечивалась его фотография. Тали слушала музыку и не делала никакого движения к телефону.
   Маркус несколько мгновений приходил в себя, пытаясь понять, потом вдруг судорожно взахлеб вздохнув выдернулся из видения и отключил вызов, беспомощно моргая глазами. Видение словно оборвалось, но последний кадр его продолжал гаснуть в его глазах какое-то время.
   – Ты что? – спросил Джастин.
   – Так, ничего. Что-то в глаз попало, – ответил Маркус, протирая глаза и пытаясь проморгаться.
   Он сказал себе, что это иллюзия, что он не мог этого видеть. Но все же невольно закрыл глаза и теперь жадно вглядывался, стараясь удержать еще хоть мгновение. Образ Тали, такой отстраненный и потерянный, голубоватый цвет занавесок, полированная мебель, белое покрывало на кровати… Блокнот на столе с двумя деревьями.
   Два дерева! Отель «Дабл-Три»! Вопреки логике в тот же момент он уже набирал название в поисковике на своем телефоне. Он нашел три отеля в Чикаго, и в следующую секунду уже звонил в тот, который расположен в городском центре. Да, конференция, сказала клерк, да, Тали Гиршман въехала сегодня, да, все в порядке. Вас соединить? Не надо? Всего хорошего.
   Маркус отключился. Он больше не набирал ее телефон. Она в отеле, с ней все в порядке. Она не отвечает потому, что не хочет.
   
   Утром он долго бежал по лесу, плутая по новым неизвестным тропам. Дорога вывела его к незнакомому озеру. В раннем сером сумраке на воде лежал туман. Недалеко от берега плавали прозрачные привидения гусей. Мир терял реальность и было ощущение полета. Или скорее невесомости. Ощущение, что ты сам это туман, и медленно плывешь над водой.
   Маркус никогда не уставал смотреть на игру природы. Он стоял пронизанный чувством удивительной красоты и грусти и думал, что же делать дальше. Жизнь его налаживалась и рассыпалась одновременно. И чем больше налаживалась, тем больше рассыпалась.
   Вдруг боковым зрением он уловил какое-то движение. Неподалеку из тумана выбежала миниатюрная смуглая девушка с короткой стрижкой и азиатскими глазами, одетая во что-то спортивное. Она остановилась поодаль, пыталась отдышаться после пробежки и тоже смотрела на воду. Заметила Маркуса и улыбнулась. Он кивнул ей почти машинально, она ответила тем же и убежала. Прозрачная как привидение и как эти птицы на воде. И еще ему показалось, что он где-то ее видел. Может здесь же, на утренних пробежках? И в памяти всплыло имя – Покахонтас.
   

   Глава 30. Х.Ф. Н.Биб.
   Двейн Рейни. 26 Марта
   
– Кого убиваешь на сей раз?
   Бек тронул его за плечо, и Рейни обнаружил, что стоит на кухне с кофейником в руке глядя в пустоту.
   Кухней громко называлась крошечная комната около туалетов, где располагались холодильник, мойка, кофеварка, микроволновка и шкафы с канцелярскими мелочами.
   – Что? – спросил он и вздохнул возвращаясь в земную юдоль, – Алису Кросс. Э… Третья жертва в случае профессора... Бред… Не получается…
   – Тот случай? Семь лет назад?
   – Мгм… – ответил Рейни.
   – Так ты ее уже наверняка убивал, – заметил Бек, забирая у Рейни кофейник, – Лет семь назад, как ты говорил.
   – Да… – ответил тот отрешенно.
   – А это потому, – нравоучительно заметил Бек, наливая себе кофе и вставляя кофейник обратно в руку Рейни, – что говорить про бред это моя работа. Пойдем, все расскажешь и разберешься. К тому же тебя твой ребенок ждет.
   И действительно Немзис Невилл стояла у входа на кухню не решаясь подойти. Ей нужно было отнести в университет подписанную куратором форму, и завтра как раз был крайний срок представления документов. Стивену тоже надо было, но он отвлекся и забыл, и Невилл махнув на него рукой принесла обе формы. Она стояла выпрямившись по стойке смирно и приняв очень официальный вид, а Рейни продолжая пребывать в своих мыслях, поставил кофейник на стол и пошел за Карлом в его кубик. Практикантка озадаченно пошла за ними следом.
   – Рассказывай, – Бек придвинул ему второе кресло.
   – Ну представь себе… – начал Рейни садясь.
   – Да, да, я злобный убийца, и мне надо убить эту милую девушку!
   Бек конечно ерничал по привычке. Поняв, что Рейни даже не заметил Невилл, он жестами показал ей положить бумаги на стол, что та и сделала.
   – Вовсе нет… – ответил Рейни отрешенно, – Тебе это совершенно не нужно…
   – Ну вот, а я только собрался! – картинно удивился Карл, доставая ручку, вручая Рейни и показывая ему на формы.
   – Тебе надо подставить профессора. Зачем не известно, но я пока не думаю об этом, пусть это будет правилом игры.
   Рейни откинулся в кресле, начав крутить ручку между пальцами, поискал взглядом свою яхту, не нашел, и остановился глазами на портрете маленького Саймона, сына Карла.
   – Итак, профессор... Невероятный растяпа, который не сидит в тюрьме только потому, что никогда не имел своих детей и значит не имел шанса забыть их в машине…
   Рейни опять замолчал и похоже забыл, где находится, но Бек многозначительно кашлянул и показал на формы на столе. Двейн очнулся, наконец увидел практикантку, подписал бумаги и продолжил еще более задумчиво, уже глядя ей в глаза:
   – Проблема в том, что если бы тебе надо было подставить профессора, то логично начать с тех, кто уже имел с ним всякие трения… Так ведь?
   – А почему вы думаете, что он с них не начал? – спросила Немзис.
   – Вот именно об этом я и думаю… – ответил Двейн, встал, вручил ей ручку и вышел.
   
   – Ну если честно, он был такой милашка!
   Сюзан на мгновение кокетливо закатила глаза и снова медленно перевела их на Рейни чуть прикрыв ресницами.
   Раньше ее улыбка была некрасивой, теперь она стала просто отвратительной. Тогда ей было двадцать семь, значит сейчас (посчитал он) уже тридцать пять, но она по-прежнему одевалась и вела себя как студентка. Крашеная платиновая блондинка с короткой мальчишеской стрижкой одетая в крошечные шортики и майку в полоску она раскинулась на диване демонстрируя обтянутый бюст и разглядывая кровавый лак то на руках, то на босых ногах. Рейни сидел на стуле напротив дивана.
   Их было трое, тех студенток, которые в свое время подали иск против профессора Хорсшу. Было это года за полтора до серии убийств. Сюзан Вернье была как раз первой. Сразу подключившиеся университетское начальство, многочисленные правоохранительные органы и службы университета, а главное сплетни, выявили еще двоих, которые вскоре выпали из игры и отказались преследовать профессора в судебном порядке. Но Сюзан держалась дольше всех. Проблема была только в том, что ее поведение надо сказать было очень далеким от образцового, как и ее успеваемость, и адвокату Савви было легко свалить эту цель; выплаты даже не потребовалось. Доказательств против Сюзан набралось достаточно, чтобы ее адвокат дал ей добрый совет тихо исчезнуть и не мутить воду, пока на нее саму не подали в суд.
   Помня их всех еще с первого расследования Рейни просто прошел по старым координатам и довольно быстро нашел всех троих, к счастью недалеко. Первые две девушки после долгой задушевной беседы и обещаний, что запись не ведется, никаких последствий разговора не будет, и дело давно закрыто, но просто надо кое-что уточнить, начинали говорить. Профессор к ним не приставал, напротив, они сами немного с ним немного заигрывали.
   «Он хотел, точно хотел, но отказался!» возмутилась одна. «Да кто он такой, старый хрыч!» пожимала плечами вторая, «я королева красоты моего города! (Рейни помнил, что она родом из населенного пункта, в котором проживало от силы семьсот человек.) А он мне от ворот поворот! Ну они меня сначала уговорили подать заявление, я вроде согласилась, но потом… Нехорошо как-то. Неправильно. Он действительно не приставал. И адвокат сказал, что будут всю биографию и связи проверять… Чуть ли не лезть в постель…»
   Третья, Сюзан, наконец была тем, кто принес ему долгожданную информацию.
   – Сейчас я бы на него даже не посмотрела, – сказала она жеманно, – И не знаю, что мне тогда в нем понравилось? Но тогда я на него здорово запала! А он… – Она выпрямилась и подалась вперед, – Ну обидно! Ты же всегда знаешь, что мужик в тебе заинтересован! Всегда! И я же видела, что он у меня из выреза глазами не вылезал!
   И из глубокого дивана она подалась к Рейни словно приглашая в свой вырез. Удержаться было невозможно, и он взглянул. Она удовлетворенно хмыкнула.
   – Да, – понимающе ответил Рейни, – это обидно!
   – Вот именно! – теперь она откинулась назад, закинула одну ногу на другую и начала медленно и ритмично ею покачивать, – Все мужики козлы! – закончила она торжествующе, и было не понятно, то ли она включила собеседника в число козлов, то ли исключила из числа мужчин, чтобы доверить ему эту «страшную тайну».
   – Но в конце концов все успокоилось, – сказал Рейни слегка вопросительно, – Вы ведь в перешли в Балтиморский университет?
   – Да! Целых три курса пришлось брать дополнительно! Девять кредитных часов! Такие деньги!
   Она жестикулировала изломанными жестами растопыривая пальцы. И Рейни всегда удивлялся, почему некоторые женщины считают это таким привлекательным. Для него такие жесты означали только одно – что-то вроде приглашения для плохих парней «приди и сделай со мной все, что хочешь».
   – А где вы тогда работали? В Кинко? – спросил Рейни, – недалеко от кампуса?
   – Ага. Подрабатывала. Так было хорошо, удобно! И потом ездить приходилось из-за этих! Чуть не час на дорогу! Такие пробки! Так ведь и пришлось уйти.
   – Скажите, – Рейни наконец приступил к главному вопросу, – а вы не помните тот день, когда погибла та студентка? Такие страшные события, – добавил он доверительно-эмоционально и немного с ужасом.
   Сюзан поймала его настроение и отреагировала на той же волне:
   – Ужасные! Ужасные! – воскликнула она выпучивая глаза, – Помню конечно! Словно это случилось вчера! И представляете, я чуть было не оказалась в универе почти в тот же самый день!
   – Правда? – удивился Рейни. И добавил потрясенно, – Не может быть!
   – Может! – она перешла на таинственный тон, – я как раз собиралась в библиотеку! А она же прямо рядом с архивом!
   – В том самом месте?! – шепотом спросил Рейни, делая потрясенные глаза, – так она кажется была закрыта на реконструкцию? Там же был ремонт?
   – А? Да нет! Не книжки же читать! Ремонт был в читальных залах и в архиве. А остальные отделы фунциклировали. У меня там приятель был. Тоже по вечерам работал.
   – Да ну? Где?
   – В каталогизации.
   – А, это двести двадцать пятая? – спросил Рейни наудачу.
   – Ну да! – воскликнула она, – Откуда вы знаете?
   – Так я все проверял. Эдгар или Ховард?
   – Да нет, Стив! Стив Кингси.
   – А, Стив! Это такой высокий, худощавый, с темными волосами? Пижон? Бородка, усики, а-ля Джонни Депп? Хорошо одевался.
   – Да… – сказала она чуть разочарованно, – симпатичный, хоть и придурок. Но я что-то не заметила насчет одежды. Так, деним, джинсовочка из Сирс. Фигня.
   – И встреча была назначена на тот самый день? – еще раз «ужаснулся» Рейни.
   – А… Нет… – опять разочарованно протянула она, словно даже в этом ей не повезло, – Накануне. Просил зайти за ним, обещал прокатить в хороший ресторан. Мы с ним ходили несколько раз. Роскошные места, – добавила она мечтательно, – А тут договорились, я прихожу, а все закрыто. И этот козел все забыл!
   – Во сколько?
   – Я заканчиваю в девять. Обычно он был там, но я пришла и ни-ко-го! – последние попытки изобразить очарование исчезли, и теперь лицо ее обезобразила кривая гримаса, – Ни записки, ничего! Даже не позвонил! А я ведь телефон ему давала. Ну не козел ли?! Приперся на следующий день типа «прости-прости, заболел!» Ну заболел так позвони! Это же просто как дважды два!
   – Да, – Рейни озабоченно поцокал языком, – И что, помирились?
   – Хрен ему! – возмутилась Сюзан, – Говорю, катись!
   – И правильно! – жизнеутверждающе воскликнул Рейни, – Он конечно же «прости»?!
   – А то! – возмущенно согласилась она, – А я ему, пошел, говорю, подальше.
   Тут тон ее неожиданно упал с возмущенного до легкой грусти и затих. Рейни не торопил. Она вздохнула и добавила.
   – Принес кольцо. Крутое такое, бриллиант… – она с грустью посмотрела на свой маникюр, вернее на пустой безымянный палец.
   – То есть прямо предложение сделал?! – опять слегка ужаснулся-восхитился Рейни.
   – Ага… – тон ее уже наполнялся сожалением.
   – Но вы устояли!
   – Точно, – еще более разочарованно сказала она.
   – Во сколько он к вам пришел?
   – Так же, в девять, – она как-то сдулась, поникла, – Ждал на улице. Как раз работа кончалась. А тут девчонки вышли, он кольцо в карман и ушел. И ведь даже уговаривать не стал, скотина!
   
   – Нет, нет, ни за что! – сказала Маделейн О’Даффи гордо, – я никогда! Никому! Не доверяла мои ключи. Ни-ког-да! Но может быть кто-то в охране или уборщики. Все может быть!
   Маделейн была рыжей толстушкой. Вернее уже давно не рыжей, а почти седой. Волнистые волосы покрывали ее до пояса; она была одета в зеленую футболку с надписью «Поцелуй меня, я ирландец» и длинную до пола темно-зеленую юбку. Лицо у нее было ярко-красным; судя по всему она еще не закончила праздновать. Она очень старательно держалась прямо, и это ей пока удавалось, хоть и с напряжением.
   Рейни не составило труда найти ее. Маделейн уже вышла на пенсию, но подрабатывала в местной церкви секретарем. По дороге он купил сувенир – гнома в зеленой одежде и шляпе – благо они продавались с хорошей пост-праздничной скидкой, в надежде сделать ее более разговорчивой. Лучше бы он этого не делал, так как Маделейн уже была разговорчивой, и подарок довел ее до состояния, когда Рейни почти не удавалось вставить слово.
   – Однако Мейли говорила, что…
   – Мейли старая врунья! – воскликнула в сердцах Маделейн, – Сплетница и врунья!
   И далее полился поток подробностей о качествах и характере бывшей коллеги.
   – Маделейн! – чуть игриво прервал ее Рейни, – в этом нет ничего страшного! Это было давно и неправда! Просто скажите и все!
   Маделейн сложила могучие руки на груди и воззрилась на него мрачно. Она напоминала уменьшенную копию Джины. Волосатую версию.
   – Маделе-ейн, – еще более игриво протянул Рейни и чарующе улыбнулся.
   – Ну и всего-то было пару раз… – Маделейн стрельнула в него глазами, надула щеки и села за стол. Взгляд ее упал на бутылку виски и там и остался.
   – Ну не пару! – лукаво заметил Рейни.
   Он сам еле удерживался, чтобы не начать гипнотизировать бутылку вслед за хозяйкой. К тому же в присутствии пьяненькой Маделейн он и сам чувствовал себя словно немного навеселе.
   – Ну кто меня осудит? – встряхнула она пухлыми руками, – Они все меня обсуждают, но судить меня нельзя! – она шлепнула ладонью по столу, – Пусть эти твари за моей спиной говорят, что хотят, но я мать! – Она ударила себя кулаком в могучую грудь и снова встала, – Я же должна как-то решать проблему!?
   – Конечно! – воскликнул Рейни, – и это кстати очень хорошее решение. Я как отец вас вполне понимаю!
   Он понятия не имел о чем она говорит, но догадывался, что объяснения скоро последуют.
   – Ну вот, вы понимаете! – воскликнула она, снова села и положила руку на грудь, готовясь высказать что-то наболевшее, – Он был плох, но после этого ему было лучше! И это ему помогло! Его же никто не брал на работу! Он у меня ра-бо-тал! Вернее подрабатывал. Приходил иногда и вносил данные в базу. И все! В чем проблема? Какая разница библиотеке, кто эти данные вносит, я или он? И какая разница, кто ему платит, университет или я, если это его заработанное?!
   – А тот день, – посерьезнел Рейни, – когда произошло убийство, вы не помните, он вносил данные или нет?
   – О! Это я помню прекрасно! Но только из новостей. Я его отвозила в реабилитационный центр в Тускалузу, там очень дешево было. И всего дня три-четыре как мы уехали и бац! Такие новости! Кошмар!
   – Маделейн, можно ли мне с ним встретиться, поговорить? – мягко спросил Рейни, стараясь не выдать нарастающее внутреннее напряжение.
   Та взяла наконец бутылку и налила себе виски.
   – Он умер, – сказала она наконец, выпила залпом и зажмурилась сипло вдыхая, – После курса терапии три месяца держался, а потом… Передозировка…
   
   Вернувшись в свой кубик он позвонил Джине и рассказал новости. Она слушала не перебивая и отвечая спокойными междометиями; явно было, что рядом постороннее ухо. Но Рейни уже знал, что скоро она будет гнать машину обратно в Вашингтон. И это было хорошо.
   Когда он положил трубку, на его стол приземлился смятый комок бумаги, перелетевший через перегородку. Рейни развернул; на листке были нарисованы черная утка с двумя утятами, черным и белым, гуляющими по помойке. Помойка была представлена консервной банкой, старым башмаком, лужей и горами чего-то неидентифицируемого. Это был намек на текущую задачу Рейни, которая состояла в разборке старых чужих «холодных» расследований. Этот архив называли то морозильником, то помойкой. А разбираться в нем поручали обычно тем, у кого были серьезные трения с начальством.
   – Не смешно, – сказал Рейни перегородке, скомкал и бросил бумажку обратно.
   – И не должно быть. Ну что, получилось? – спросил Карл входя в его кубик.
   – Что? – спросил Рейни.
   – Убить Алису.
   – Легко, – ответил он печально, – Только покажи кольцо с бриллиантом, и дело в шляпе. И даже не задаст лишних вопросов. Потом он ей говорит таинственным шепотом что-то вроде «пойдем, я тебе кое-что покажу», может завязать глаза, и она идет хихикая… и ждет пока он надевает перчатки и готовит удавку…
   Рейни помолчал, вздохнул и добавил:
   Освободилось место, и он начал действовать. Но первый вариант провалили свидетели, и ему пришлось работать запасной…
   – Думаешь, он был единственный? – спросил Бек.
   – Возможно нет, но… – Рейни вздохнул, – боюсь мы этого уже не узнаем. И кстати, дня через два эта подруга обещала прийти и поработать с художником, составить портрет. До этого она типа «очень занята», – Двейн передразнил ее жеманную мимику и жесты.
   – О! Ты не мыслишь как преступник! Я бы на твоем месте начинал бояться. По законам жанра она не дойдет. Загадочная смерть, самоубийство или сбита машиной по дороге.
   Рейни наклонился вперед.
   – Типун тебе на язык! – сказал он, потом подумал и добавил, – по законам жанра может быть. Но все же… он бы мог это сделать много лет назад…
   Рейни вдруг подумал про сына Маделейн, и его передозировку. Кто знает, была ли она случайной. И добавил задумчиво:
   – Он ее тогда не убрал, значит она не особо опасна…
   – Тогда не убрал потому, что следствие не дошло до идеи, что кто-то профессора подставляет, – сказал Бек, – Он явно следил за событиями, и решил не делать лишнего. Но сейчас другая ситуация. Живой свидетель всегда опасен!
   – Не всегда… – ответил Рейни задумчиво, – Можно просто оставить все как есть, и следствие само собой затихнет. Новая информация приведет в старый тупик. А убрать свидетеля сейчас это новый импульс, живое расследование по горячим следам. Это показать, что он в курсе следствия, и я начинаю искать новые нити прежде всего здесь в конторе. Подозревать тебя в первую очередь, – улыбнулся он, показал на Карла, и тот рассмеялся в ответ, – Мы садимся на хвост и сидим на нем до самого конца. Нелогично…
   Потом помолчал и добавил:
   – Однако ты прав, и я начинаю бояться.
   И он боялся до тех пор, пока не настал назначенный день и час, в которые она не пришла, и тогда он вообще запаниковал. И пребывал в этом состоянии все то время, пока агенты Дубчек и Вайрус обрывали ее сотовый, который не отвечал, и пока они не дозвонились к ней на работу и не узнали, что она накануне взяла больничный, потом паниковал все то время, пока они мчались к ней домой, где ее тоже не нашли, потом вконец перепуганные активизировали систему поиска местонахождения по сотовому телефону и наконец обнаружили ее в кафе поблизости от дома. Живую и здоровую.
   О назначенной встрече она просто забыла.


   Глава 31. Конференция
   Маркус Левин. 27 Марта

   Маркус вернулся домой и снова позвонил Тали, но телефон перенаправил его сразу в голосовую почту. Маркус отключился. Подумал еще, и позвонил снова. Оставил ей сообщение. Вложил все, что мог в свои слова. Говорил сбивчиво и путано, просто что приходило в голову: «Тали, я был осел, прости меня… Конечно я закончу образование, конечно найду хорошую работу… Просто дай мне немного времени… Да, ты представляешь, я с долгами расплатился, сам не верю! Так странно получилось… В общем, прости меня… Все будет хорошо! Я же из команды спасателей…» Подумал, хотел добавить «Я люблю тебя», но слова застряли в горле, и он отключился.
   «Тали», повторял он. «возьми телефон…»
   И ожидал, и уже хотел увидеть ее. Тот голубоватый свет комнаты отеля, белое одеяло…
   Он увидел. Занавески были золотыми, а одеяло светло-коричневым богатым муаром, и Тали лежала в постели с неизвестным мужчиной…
   Он спал, а она смотрела в потолок.
   Это был словно взрыв, прошедший через мозг. Маркус выдернулся из этого видения со стоном и почти криком.
   «Неправда, неправда, этого не может быть!» твердил он себе, прижимая запястья к вискам. «Это иллюзия, галлюцинация! Я не могу этого видеть и знать!»
   Он набрал телефон отеля и попросил клерка соединить его с комнатой Тали Гиршман. «Здесь шесть утра», сказала клерк. «Вы уверены?...» «Да, уверен, это срочно», ответил Маркус и слушал и считал долгие звонки. Десять… Двенадцать… Пятнадцать… На двадцать пятом он отключился.
   Он долго лежал закрыв глаза, наконец встал, достал свой лаптоп, зашел в интернет и все время до смены искал жилье. Прозвонил все окрестные комнаты в аренду, даже позвонил своему прежнему хозяину, но его старая квартирка была уже занята, а другие были дороже. В конце концов ему удалось найти кое-что и договориться о встрече на следующее утро, но приехав в назначенное время он узнал, что кто-то другой уже перехватил дешевый студио, и опять остались только двух-комнатные. И еще день прошел в безуспешных блужданиях по Крейг-листам и сайтам объявлений. Приближался конец конференции и возвращение Тали…
   
   Он больше не звонил ей. Он боялся даже думать о ней, чтобы ничего не увидеть. Все словно умерло. Он говорил себе только одно, что это может быть просто галлюцинация, и что он не может просто так доверять тому, что он видел; это может быть только плод больного воображения и ничего не доказывает! И тем не менее продолжал искать новое жилье.
   Ночью он проснулся от видения. Но на сей раз это было лицо Шмуэля. Тот дрожал и у него на глазах были слезы. Маркус внезапно сел на кровати и долго слушал свое беспокойство, которое не утихало, не уходило с уходящим сном, а пульсировало в темноте словно живое существо.
   «Шмуэль», подумал он осторожно. И увидел то же видение. Старик лежал в своей кровати, на лбу его была испарина и он не мог подняться. В ту же минуту Маркус уже одевался и бежал к машине.
   Четыре утра. Дом был тихим и темным. Старая королла с инвалидными знаками была припаркована на обочине на обычном месте. Маркус робко постучал, но никто не ответил. Он еще колебался какое-то время, ведь это непросто объяснить даже себе, а тем более другому, почему вдруг среди ночи он решил проведать родственника… И все же решился. «Просто постою около двери и послушаю дыхание», подумал он. «Если все в порядке, то…» Он достал ключ из под камня на газоне, где Шмуэль хранил запасной на случай потери и вошел.
   – Шмуэль, – позвал он негромко, подойдя к двери спальной.
   – Маркус? Это ты? – спросил дрожащий голос, и он вошел в комнату.
   Шмуэль был в своей кровати, и запах был ужасен.
   – Шмуэль, ты в порядке?
   Глупый вопрос конечно. И так понятно, что нет.
   – А… Наверное не совсем… – пробормотал тот, – Что-то не могу подняться…
   – А позвонить в скорую ты не мог? – сказал Маркус с облегчением, что тот жив и в сознании.
   Он подошел и начал осторожно выпутывать старика из-под одеяла.
   – И давно ты лежишь?
   – Не знаю, наверное сутки. Телефон в гостиной.
   – Я уверен, что Рива тебе объясняла про сотовый и про такой брелочек на шее с кнопочкой. Нажмешь и скорая к тебе выезжает. Давай поедем в госпиталь?
   – Нет, нет, нет! Никакого госпиталя! Я в порядке… Только не могу встать и все. Это пройдет.
   – Шмуэль!
   – Нет! Никакой скорой! Помоги мне лучше дойти до ванной комнаты, – сказал тот очень смущаясь, – Я тут все приберу сам… Когда станет получше…
   
   Через некоторое время Маркус на руках перенес и усадил завернутого в банный халат Шмуэля в кресло и принес ему чай и жидкую горячую овсянку. Сам сел рядом верхом на скрипучий стул, положил подбородок на руки и смотрел как старик ест.
   – Шмуэль, ты же понимаешь, что тебе нужна помощь, и ты не можешь оставаться один, – сказал он рассматривая недельную седую щетину на щеках старика.
   – Я просто приболел. Это пройдет. Никому не говори! Рива меня сразу начнет уговаривать переехать или к ним, или в дом престарелых. Она и так меня уже запиливает. Но я не хочу. Не могу. Это как конец. Хуже смерти!
   Маркус улыбнулся понимая.
   – Зря ты так. Нас иногда вызывают в дома престарелых, там приятная обстановка, постоянный надзор, хорошие люди.
   – Надзор! Люди! Ужас! Здесь я свободен! Мне никто не мешает.
   – Там ты тоже будешь свободен, и никто не будет мешать.
   Старик упрямо покачал головой.
   – Ну а приходящая медсестра?
   – Неужели я совсем плох? – он говорил уже раздраженно.
   И Маркус еле удержался, чтобы не сказать, что в общем-то да.
   – Я хожу, я везде езжу сам, – продолжал дребезжать старик, – я готовлю, делаю покупки! Все сам! Просто сегодня плохо себя чувствую, вот и все!
   – Хорошо, хорошо. Ну а просто домохозяйка? Помыть полы, прибрать на кухне?
   – Я сам, – повторял Шмуэль как четырехлетний, – Мне станет лучше, я просто немного приболел.
   Маркус вздохнул и долго молчал, не зная что еще сказать и слушая громкое тиканье и позвякивание ложечки в бокале и грустно рассматривая старинные часы. Шмуэль тоже взглянул на них удивился.
   – А… А что ты так рано пришел?
   Маркус замялся мгновение, и внезапно нашелся.
   – Я не рано, я скорее поздно… – улыбнулся он чуть виновато, – Хотел попроситься переночевать. У меня с жильем того...
   – Что?
   – Сложности, – пожал плечами Маркус, – Потерял квартиру, и теперь просто временно негде жить. Перебиваюсь по знакомым, но больше не могу… Меня попросили… Вроде как…
   – Что ж ты мне не сказал?! У тебя же тут есть комната! Или если хочешь, занимай любую другую! – а потом добавил подозрительно, – а ты не из-за меня?...
   – Откуда же я знал?
   И старик успокоился.
   – С одним условием, – внезапно сказал он, – с двумя… э… с тремя.
   Маркус улыбнулся и ждал продолжения.
   – Во-первых, никакой оплаты!
   – Тогда коммунальные и налоги пополам. И не спорь, я уже большой мальчик. Второе?
   – Ты не будешь стесняться приводить девушку, – сказал Шмуэль и добавил хитро, – А то я подумаю, что ты хочешь быть моей сиделкой.
   Маркус открыл рот и развел руками, чтобы сказать, что это условие скорее всего не понадобится, но вдруг предпочел разрешить ситуацию иначе:
   – Хорошо, но тогда ты позволишь мне все прибрать и помыть, чтобы ей было приятно приходить!
   – Договорились! Я тебе помогу!
   – И третье? – осторожно спросил Маркус, чтобы не вступать в обсуждение второго.
   – И третье, ты мне не сиделка! – Шмуэль потряс указательным пальцем.
   К тому времени, как пришел Яков, который жил неподалеку и которому Маркус тайком послал текстовое сообщение, вопрос был решен.
   
   Ночью после дежурства Маркус вернулся ненадолго в дом Тали забрать остатки своих вещей. Он сидел в прихожей и думал обо всем, что случилось. Достал зеленый перстень и смотрел на игру света в камне, представляя на ее руке.
   «Как глупо все получилось…»
   И вдруг увидел Тали с чемоданом, стоящую на улице перед дверью, словно эта дверь была прозрачной. У него побежали мурашки по спине, и он замер, ожидая звук ключа в двери, но звука все не было. И он увидел, что она стоит закусив нижнюю губу и не решается открыть, потому что она хочет сказать ему «прощай» и не знает, как повернется разговор…
   А позади нее сияет яркий день…
   И она наконец решилась и открыла дверь, огляделась, увидела его пустые вешалки в прихожей и все поняла. И испытала облегчение. И опустошение. И села в прихожей и долго смотрела на его записку на столике. И ключ. И кольцо.
   Вдруг все закончилось, и Маркус снова оказался в пустой темной прихожей на том самом стуле…
   Он нашел листок бумаги и написал на нем: «На память» и положил на тот столик, чтобы Тали увидела сразу как войдет. И положил на записку кольцо и ключ от ее дома. Собрал свои вещи в те же две старые сумки и открыл дверцу шкафа в прихожей, чтобы были видны пустые вешалки. Забросил в машину коробки с книгами, которые так и стояли в гараже, захлопнул за собой дверь и уехал в ночь не оглядываясь.
   

   Глава 32. Брюссель
   Двейн Рейни. 27 – 29 Марта
   
– Моя смерть назначена на послезавтра, – сказал слабый сиплый голос в сотовом.
   Звонок пришел в три часа ночи. Рейни машинально включил телефон и машинально поднес к уху. Потом сел на кровати и огляделся. Он был один в своей спальне, и в доме была тишина. Лора спала в другой половине дома.
   – Что? Какая? Почему? – спросил он растерянно, – В чем вас обвиняют?
   – Вы не поняли, – голос был задыхающимся и слабым, – Эвтаназия… Послезавтра… я собираюсь умереть… И зачем-то решил… посмотреть мою почту… – голос прерывался паузами и сопровождался мучительным сиплым дыханием, – Вы оставили сообщение… Меня зовут Феликс… Баназински…
   – Да, – спохватился Двейн. У него самого перехватило дыхание, – Да, я оставлял сообщение…
   – Вы хотите сказать… – слабо продолжил Феликс и замолчал.
   – Да, – ответил Рейни, когда пауза слишком затянулась, – Мы вышли на след, но пока только на след. Нам очень нужна помощь! Если бы вы могли хоть что-то рассказать! Может быть мы могли бы встретиться!
   – Я не знаю… – голос стал теперь еле слышен, – чем могу помочь… И к тому же память моя стала слабеть. Я живу на медикаментах. Как в тумане…
    – Пожалуйста! Ради вашего друга! – сказал Двейн умоляюще, – Он невиновен. Он был жертвой. Он был похищен и может быть его пытали. Мы еще не знаем, что произошло, но знаем, что преступник жесток и страшен. На его счету уже десяток жертв. Если вы можете сказать хоть что-то, то скажите!
   – Айзек… Его уже давно нет в живых… Я знаю, я чувствую… И все это бессмысленно. И я очень устал… – сказал умирающий голос в трубке, – очень устал…
   – Скажите, где вы находитесь, я попробую выехать к вам немедленно!
   Пауза была такой долгой, что Рейни даже подумал, что связь оборвалась. Но в конце концов Феликс заговорил:
   – Если вы успеете… Я больше не могу терпеть…
   Через несколько минут Рейни уже звонил Грею и объяснял ему ситуацию. Все, что ему нужно было, это придумать ему оправдание для внезапного отсутствия на ближайшие пару-тройку дней.
   – На неделю, – ответил Томас, – Так будет лучше. Что-нибудь придумаю. Когда вылетаешь?
   – Прямо сейчас, - ответил Рейни, – В смысле беру билет. Но ближайший самолет я смотрю… – он одновременно проскальзывал глазами ближайшие рейсы на компьютере, – когда бы ни вылетал, он прилетает в Брюссель завтра в семь-восемь утра…
   – Бери два. Я лечу с тобой.
   – У тебя три тысячи лишние? Департамент не заплатит, поскольку я ему не скажу…
   – Все равно! – ответил Томас, – Я с тобой!
   
   Вот так внезапно в десять утра они уже были в Балтиморском аэропорту, а в полдень уже взлетели. Рейни зарезервировал отель на пару дней, и все вместе обошлось в кругленькую сумму.
   Перелет прошел нудно, мучительно и без приключений. Рейни перелистал список фильмов, предложенных к просмотру, испытал отвращение от выбора, качества и обилия рекламы. И попробовал последовать примеру Грея, который просто заснул.
   Брюссель встретил их утренним мелким и очень холодным дождем. После нудной высадки и символического паспортного контроля они взяли машину с GPS и через пару часов подъезжали к госпиталю. Когда они наконец выполнили бюрократические формальности и прошли все инстанции было уже ближе к обеду. Наконец их провели в палату, где лежал совершенно изможденный и седой человек в прозрачных трубках.
   – Вы предприняли такое путешествие… – сказал он еле слышно, – А я даже не знаю, что вам сказать…
   – Не беспокойтесь о нас, – сказал Рейни, – Давайте, я лучше буду задавать вам вопросы. И вы не возражаете, если я запишу ваши показания на пленку? – спросил он доставая крошечный рекордер. Хоть записи давно уже были цифровые, но он по старинке называл это пленкой.
   – Да, пишите… я не возражаю, – ответил тот слабо, – Но я не думаю, что…
   Он надолго замолчал и Рейни спросил:
   – Скажите, вы были на судебных заседаниях? Это очень важно.
   – Да, я ходил, но… я сидел на задних рядах… чтобы… вы понимаете…
   – Это замечательно! – сказал Рейни с облегчением, – Постарайтесь вспомнить, это очень важно, кто сидел подобно вам на задних рядах? Кто-то, кто старался быть незаметным, но очень интересовался всем происходящим.
   – Это был убийца? – тихо спросил Феликс.
   – Есть очень большая вероятность, что да.
   Тот долго лежал с закрытыми глазами и сипло дышал, и они начали думать, что он заснул. Но вдруг веки его вздрогнули.
   – Я помню… Он тоже спрашивал… – Феликс долго дышал и думал, и Рейни уже хотелось растормошить его и поторопить, – Она приходила на каждое заседание…
   – Она? – воскликнули они оба.
   
   Разговор был мучителен. Его прерывали долгие паузы, визиты обеспокоенной медсестры и тяжелый мучительный кашель Феликса. Медсестру он отправлял обратно показывая, что все в порядке и он не возражает. С огромным трудом они вытягивали информацию по маленьким кусочкам, которые никак не складывались в большую картину.
   Да, женщина, лет тридцати. Нет, не старше. Во время одной из пауз Рейни прокрутил фотографии на своем телефоне, нашел нужную и неловко покосившись на Томаса показал Феликсу фотографию старушки Барби.
   – Посмотрите, это современная фотография. Но тогда двадцать пять лет назад эта женщина могла быть той на суде?
   Феликс недолго смотрел на фотографию и сказал, что нет. У той была славянская внешность. Может она была русская, украинка или полька. Она была очень красива даже при том, что прятала свою внешность под нелепой мешковатой одеждой, иногда косынкой, иногда русым коротким париком. Откуда он знал, что это был парик? Иногда она была в платке и под ним виднелись темные волнистые волосы, немного выбивались. И они выглядели натурально. Густые и темные брови, пухлые яркие губы, натуральный румянец, ямочки на щеках, большие глаза. Никакой косметики. Чуть полноватая, но ее не портило, скорее наоборот.
   – А не приходил ли молодой человек? – спросил Рейни, – темноволосый, мрачный, не старше тридцати?
   Нет, Феликс такого не видел. Он начал кашлять чаще, силы его явно кончались, и Рейни решил затронуть другие темы тоже. Как часто Феликс встречался с Бергом до событий? До романа с миллионершей несколько лет подряд встречи были частыми, а после – редко и тайком, раз в два-три месяца. Что рассказывал? Что происходило? Странные вещи. Он не любил говорить об этом, боялся, что его примут за сумасшедшего. Что странного? Ночные кошмары, галлюцинации, внезапное везение.
   – Только благодаря ему я еще как-то жив, – сказал Феликс, – Он дал мне денег. Вернее он нашел алмазы и часть дал мне; они продлили мне жизнь до этого момента. Но все заканчивается…
   – Вы сказали, что «он тоже спрашивал», – заметил Рейни, – Кто спрашивал? О чем?
   Феликс закашлялся.
   – Сыщик… Я нанимал сыщика, – начал он сипло и прерывисто, – Он погиб! Чак Ул... Он иска… он спра…
   В этот момент его начал сотрясать особо сильный приступ кашля, и вдруг словно почувствовав что-то Феликс вдруг приподнял руку и протянул к Рейни.
   – Я знаю, вы не пове… – сказал он хрипло и продолжил через силу, – это не просто… убийца... Это дьяво… си.. Что-то потусто...
   Феликс попытался приподняться и схватил Рейни за руку, но ни слова произнести уже не мог.
   – См… ст… – губы умирающего намечали первый звук, но он не мог выдохнуть, – См… ст…
   И вдруг Феликс откинулся назад и у него начались конвульсии. Хриплые страшные вдохи превращались в судороги, глаза наливались кровью, и он уже не мог говорить. Вбежала медсестра, еще одна; и визитеров выдворили из комнаты. Вскоре туда вбежал доктор, а минут через двадцать он вышел к ним и объявил, что пациент скончался.
   – Как?! Вы что, не сделали никаких попыток его спасти?! – возмутился Рейни, перемешивая английские слова с французскими. На что доктор высокомерно заявил, что нет, не сделали, потому что пациент приехал сюда, чтобы скончаться мирно и без боли, в чем гости ему активно помешали. В документах пациента проставлено, что он не желает реанимации.
   Грей предъявил свое удостоверение и сказал, что он требует реанимации, что Рейни с трудом перевел на французский, чувствуя, как утекают бесценные секунды, на что доктор не торопясь ответил, что во-первых американские удостоверения не имеют никакой силы в Бельгии, а во-вторых, именно поэтому доктор и ждал в палате пятнадцать минут после остановки сердца и дыхания больного. Что он не хочет продления страданий несчастного и давно обреченного пациента. Что в данный момент всякая реанимация уже бессмысленна, так как мозг больного уже умер.
   Это не надо было доказывать, они уже и сами это понимали. Возмущались просто от бессилия. Все было кончено.
   
   Измученные и опустошенные они вернулись в отель. Разговаривать ни о чем не хотелось, настроение было гадкое. Ресторана в отеле не было, и они пошли искать кафе чтобы пообедать. Моросил ледяной мартовский дождь со снегом, а они были в летних скользких ботинках и без теплой одежды, и на душе была пакость.
   Сделав заказ в кафе, Рейни стал набирать какой-то номер на телефоне. Он спросил что-то сначала по-французски, потом по-немецки, потом с облегчением заговорил по-английски. Грей сосредоточенно жуя не вмешивался, а только поднимал на него глаза время от времени и ждал, пока тот закончит разговор и поделится информацией.
   – Да, замечательно, спасибо! Из Америки… Да… Нам очень хотелось бы встретиться… Да… Нет… Почему?... О… Как давно?... Полгода… А когда они собираются возвращаться?... Через три-четыре ме… – голос его постепенно затухал в разочаровании, – Нет, это относится к проблемам многолетней давности… Адвокат?... Хорошая идея! Как давно он у нее работает? А, всего два года… Нет, не заинтересованы. Все же, дайте телефон… Да, записываю, – сказал Рейни без малейшей попытки найти листок и ручку, – Спасибо. Собирается ли она в штаты?… Нет? А есть ли возможность связаться с ней сейчас и поговорить?... Нет?... Никак?... Спасибо.
   Он отключился, посидел разочарованно глядя в окно и наконец ответил на вопросительный взгляд:
   – Миллионерша. Экс любовница Берга. Путешествует с мужем на яхте. Сейчас где-то в Австралии; связи с ней нет, персонал информацию не дает.
   Закончив обед Рейни снова набрал телефон и сделал попытку пообщаться по-английски, но затем перешел на свой плохой французский. Разговор был явно мучителен для обеих сторон, а результаты явно неутешительны. Он подытожил результат Грею:
   Ее адвокат. Полностью отказывается общаться без команды клиента…
   Он вздохнул и заказал еще кофе.
   Погода была не для прогулок, и после обеда делать было больше нечего. Рейни позвонил в аэропорт и с согласия Грея переоформил билеты на ближайший рейс. Свободные места были только на утро. Они вернулись в отель и немедленно заснули, чтобы проснуться среди ночи по местному времени. До самолета еще было время. Они оделись и Рейни начал собираться, а Грей ушел искать где покурить, но через несколько секунд вошел обратно в комнату несколько озадаченный и остановился на пороге.
   – Что? – спросил Рейни.
   Грей пожал плечами и сказал:
   – Может показалось… Было ощущение, что за нами следят…
   – Кто?
   Они вышли в коридор. Там никого не было.
   – Там, – сказал Томас, указывая направление, – Кто-то был там в конце коридора, но быстро зашел за угол, когда я выглянул. Я прошел до угла, но там уже никого не было, только слышал, что где-то тихо стукнула дверь.
   Они оба прошли по коридору. Там были несколько комнат по обеим сторонам коридора и в конце дверь на лестницу вниз. Они спустились в фойе, но кроме пожилой дамы в качестве дежурного клерка там никого не было. Рейни спросил, не спускался ли кто-то в фойе пару минут назад. Та ответила, что нет. Они вышли на пустую ночную улицу, огляделись и вернулись обратно.
   Рейни на всякий случай спросил, как выглядел незнакомец, Грей ответил, что худой, высокий, пышная темная шевелюра, одет во что-то темное и в очках. Больше ничего не разглядел, слишком быстро тот зашел за угол. Рейни кивнул и ушел в номер, а Грей вышел искать место, где покурить.
   Рейни уложил вещи, лег поверх одеяла и в тусклом свете лампы на тумбочке у кровати просматривал поисковик на своем планшете.
   Наконец Грей вернулся распространяя запах дыма и сказал:
   – Звук двери другой. Той, которая ведет на лестницу. Я проверил. Если кто-то был, то зашел в одну из комнат за углом.
   Оба снова вышли в коридор и прошлись по нему. Ковер поглощал звуки, и из комнат тоже ничего не было слышно. Казалось, что тишина была несколько напряженная, пугающая, какая бывает когда кто-то затаил дыхание. Однако было не ясно, что в такой ситуации они могли сделать, и они вернулись в комнату. Рейни улегся на кровать не раздеваясь и не разуваясь. Грей тоже. Он какое-то время молча наблюдал за Рейни, а тот бороздил интернет, и блики от экрана отражались в его очках. Наконец Грей не выдержал:
   – Ты же понимаешь, я не могу делать вид, что не заметил, чью фотографию ты показал этому парню.
   Рейни кивнул не поворачиваясь и сказал «мгм». Он понимал, что до этого дойдет. А Грей продолжил.
   – Ты мне сказал не все.
   – Я сказал не все, – ответил Рейни не отрываясь от интернета, – Но есть вещи, которые я не могу говорить по некоторым причинам. И к сожалению их расследовать мы уже тоже не можем по некоторым причинам. Главная, что дело утеряно и прошло очень много лет.
   В комнате воцарилось долгое молчание. Наконец Грей произнес:
   – Угу, понятно.
   – Что? – поднял глаза Рейни.
   – Ты обещал ему молчать и не расследовать. И поскольку вы друзья…
   – Это так очевидно? – Рейни даже не особенно удивился.
   – Эта информация, – начал Грей, – скорее всего пришла после заседания, и я вспомнил, с кем ты после этого ездил на рыбалку, а этот кто-то работал в том же офисе, что и она. И даже под ее началом.
   – Понятно, – сказал Рейни. Он помолчал, подумал и добавил, – Я не обещал. Но просто он просил. И он единственный источник информации. И документы уничтожены, следов не осталось.
   – Он сказал, или ты узнавал?
   – Он сказал, что ему сказали.
   – А, понятно. И ты веришь?
   Рейни оторвался от экрана, подумал и заметил:
   – Думаю, у него нет особых причин говорить неправду. Проще было бы не затевать этот разговор вообще. Значит есть большая вероятность, что все было как он рассказал, и дело действительно уничтожено.
   – Понятно. Так все серьезно?
   – Дьявольская сила, – усмехнулся Рейни пожав плечами и снова погрузился в поиск.
   – Ну хорошо, – сказал Грей и поднялся на локте, – Если не давал обещания, то расскажи. Я даю обещание, что не буду мутить воду, но может быть немного покопаю. Постараюсь сделать это незаметно, чтобы никому не повредить. И всегда могу сослаться на мои источники информации. Я достаточно стар, чтобы их иметь.
   Рейни помолчал, прикинув за и против, и решил, что вреда не будет.
   
   – Хм, дьявольская сила в действии… – пробормотал Грей, когда Рейни завершил рассказ, добавив к истории свои находки.
   – Не иначе, – ответил Рейни, снова погружаясь в поиск.
   Они долго молчали, наконец Рейни оторвался от планшета и поднял глаза на Грея:
   – «Чак Ул» Помнишь Феликс сказал «Чак Ул»?
   – Да, – ответил Грей.
   – Был такой частный сыщик Чак Улкис. Он погиб в автокатастрофе. Почти четверть века назад…


   Глава 33. Представь
   Маркус Левин. 3 Апреля

   – Ну ты только представь! Я и она! – мечтательно закатил глаза Джастин, откидываясь далеко назад на сиденье, указывая на себя растопыренными пальцами и пританцовывая под дешевую попсу, которая лилась из динамика, – О, Бренда! Бейби!
   – Не буду, – решительно сказал Маркус, вглядываясь в ночную дорогу.
   – Почему? – Джастин даже опешил.
   – Потому что я не желаю тебе зла. У нее генитальный герпес.
   – Что?! – Джастин даже опешил, – С чего ты взял?!
   – Не знаю, где-то слышал… – Маркус смутился, пытаясь понять, откуда в его голове появилась эта странная информация, но не показал виду, – Может быть в TMZ… И вообще я не люблю всяких этих звезд.
   – Ну ладно врать!
   – Не ладно. И не вру.
   – Да ладно! Прямо никогда не фантазировал?! – Джастин даже обиделся, – Вот никогда-никогда? Вот не представлял, что вот она, девочка твоей мечты, приехала в город на концерт, и вдруг оп! упала, вывихнула…
   – Хвост… – подхватил Маркус.
   – Ногу!
   – Девственность потеряла… Еще раз…
   – Да хоть каблук сломала! Какая разница!? Ей вызвали скорую, и тут ты на белом коне… – продолжил Джастин пританцовывая.
   – На бледном… – сказал Маркус подвывая, – И имя ему сме-ерть…
   – И она взглянула на тебя…
   – Скривилась и отвернулась…
   – Тьфу ты, ну что за человек! Святой что-ли?
   – Нет, я просто не хочу заполучить всякие венери…
   – Они звезды! – возмутился Джастин отчаянно жестикулируя, – У них их не бывает, у них все лечат, даже то, чего у них нет!
   – Ага, Майклу Джексону это расскажи! Или Принцу. У них нет докторов и друзей, у них только пиявки. Рядом с ними все живут в полусогнутом виде, чтобы было ближе к карману.
   Он посмотрел на Джастина, который подпрыгивал на своем сиденье под ритм подпевая «тумба-тумба-тум, чин-чин-чин…»
   – Они забыли, что такое здоровый образ жизни! – продолжил Маркус покачав головой и чувствуя себя слишком старым, – И вообще здоровье как таковое. Они думают, что им все позволено и все можно купить. А потом упс! Передозировка! И тебя вызвали к ней, а она липкая, холодная и вся в соплях…
   Джастин перестал дергаться и мрачно сник. Потом сказал жалобно:
   – Ну нравится она мне!
   – Что там может нравиться?! Там только силикон и косметика! И еще блестки.
   – Ну и что!?
   – Как ну и что?! Если тебе все равно, то купи резиновую куклу! И то интеллектуальнее!
   – Зачем звезде интеллект?! Она звезда!
   – Да, она задом вертит и по сцене прыгает. Иногда открывает рот под фонограмму.
   – У тебя негативное мышление! – сказал Джастин картинно обижаясь.
   – А ты думаешь, почему Габриель от меня сбежал! – сказал Маркус поворачиваясь к Джастину, делая страшное лицо и показывая зубы, – И кстати, герпес не лечится как ты знаешь.
   – Свинья ты все-таки!
   – Я голос ра-азума! – сказал Маркус с замогильным подвыванием, – Никому не нужный…
   
   Небольшой семейный катаклизм закончился относительно спокойно, и через несколько дней Шмуэль начал уже делать попытки подняться. Яков прописал массу медикаментов и рекомендовал массаж. Старик конечно поначалу отказался от всего, и Маркусу пришлось проявлять чудеса дипломатии, чтобы его уговорить. И странным образом ему это удавалось. Он даже сумел уговорить примерить памперсы для взрослых («даже космонавты надевают!»). Только с условием, что тот будет делать это сам. Ну хотя бы попробует.
   Старик стеснялся всех, кроме Маркуса, а тот уже имел достаточно хороший опыт общения с пациентами всех возрастов. И к тому времени, как из Нью Йорка прилетела Рива, все было уже более или менее под контролем: Маркус заказал инвалидное кресло, брелок с кнопкой вызова и зарегистрировал его в сервисе скорой помощи. Пользуясь тем, что старик временно переехал в другую комнату, Маркус втихую выбросил старый матрас Шмуэля, купил новый и привел комнату в полный порядок. Купил новое постельное белье.
   – Вот видишь, – гордо сказал Шмуэль дочери, – у меня все хорошо! И никаких домов престарелых! И к тебе я тоже не поеду!
   – Если согласишься на сотовый телефон, – ответила Рива.
   – Зачем он мне нужен? – возмущался Шмуэль.
   – Чтобы я могла с тобой беседовать иногда. Мне нужны твои ценные советы!
   Когда Маркус уходил на дежурство, Рива поймала его за рукав:
   – Тебе действительно не проблема за ним присматривать? – тон ее был мягким и немного смущенным.
   Маркус боялся, что она будет подозревать его в корыстных интересах, но она даже не поднимала этот вопрос.
   – Все в порядке, – успокоил он, – все будет хорошо.
   – Спасибо тебе, – ответила она вздыхая, – Я знаю, папа иногда бывает… С ним непросто. А ко мне он ехать не хочет…
   – Нет, ничего страшного, у нас взаимопонимание. Не переживай.
   
   Рива провела у них несколько дней, пытаясь быть заботливой дочерью. Она вычистила дом, выбросила газеты, которых накопились горы, купила новую стиральную машину взамен старой развалины, перебрала и перестирала вещи, тайком выбрасывая обветшалые, накупила утвари в дом и одежды отцу, но поскольку Шмуэль действительно пошел на поправку и только брюзжал на ее вмешательство и покупки и настаивал на возвращении покоя, то она немного умерила свой пыл.
   Через день уходя на работу Маркус оставил их в шутливой перепалке насчет сотового телефона. Рива ставила отцу ультиматум, либо она останется жить с ним, либо он согласится принять в подарок сотовый. Придя с дежурства Маркус наконец узнал, что ультиматум сработал, и Шмуэль наконец согласился на «эту штучку» с условием, что Рива наконец уедет. Маркус знал, что старик кривит душой, и что на самом деле ему приятны и визит дочери, и ее забота. Он иронически возмущался на все, что она делает, но на щеках его играл румянец, а в глазах сияла счастливая улыбка.
   В тот же вечер между вызовами Маркус получил неопознанный телефонный звонок. Это был Шмуэль. Он сказал «привет», потом трубку взяла Рива и похвасталась своим успехом. И сказала, что завтра она вылетает домой.
   
   Ночью Маркус лежал в своей старой продавленной постели, в которой лежал еще подростком, и в свете уличного фонаря рассматривал знакомые обои, вышивки в рамочках, детские картинки и трещины на стенах, а в голове мельтешили события дня. Надо всем как облако витала Тали и звучало: Lady in red is dancing with me... И он не хотел о ней думать, потому старался отвлекаться на текущие или прошедшие дела. Надо купить себе новый матрас со следующей зарплаты… полки для книг, которые он выгрузил кучей на полу и спотыкался через них… Что еще? Занавески в комнату, чтобы не видеть этот чертов фонарь. Шампунь, полотенца…
   Перед глазами плыла ночная дорога и огни машин. «Ну ладно врать! Прямо никогда не фантазировал?!» говорил Джастин. А фантазировал ли он? Он вспомнил, как он был влюблен в одну молодую кинозвезду, потом в телеведущую новостей, но стоило ему начать думать на эту тему, и сразу все заслоняло лицо Тали на подушке и ее волосы ореолом, словно золотое море. И его переворачивала боль, и он не хотел больше думать об этом.
   «Ну ты только представь – я и она!» опять возник Джастин в его памяти. «Ну да, да, представил!» ответил Маркус улыбаясь. Пара в его воображении картинно обнималась, а Бренда в своем розовом парике с блестками и в ярко-розовой губной помаде выпучивала глаза и была похожа на куклу. Потом действие покатилось дальше, и они вдруг начали ссориться.
   У Маркуса всегда было странное воображение. В детстве он очень мучился бессонницей, и Михаэль как-то посоветовал ему считать овечек.
   – Вот закрой глаза и представь, – говорил он, – идет одна овечка, другая, третья, а ты их считаешь.
   Я запутываюсь, когда их много, – ныл Маркус, – и не помню, какую посчитал, а какую еще нет.
   – Хорошо, – терпеливо говорил Михаэль, – представь себе маленький заборчик, овечка подходит, перепрыгивает, и ты ее считаешь.
   Маркус начинал представлять эту картинку в виде мультика, и сначала все шло хорошо, но уже четвертая или пятая овечка умудрялась споткнуться об забор и упасть носом в землю.
   – Ну хорошо, пусть это будет не заборчик, а просто полоска на земле, – терпеливо настаивал Михаэль.
   Очередная овечка останавливалась и начинала из любопытства ковырять полоску и другая на нее натыкалась…
   Ты воображаешь одно, но получается то, что получается.
   Да, почему бы и нет? Интересно, какая бы это была пара – Бренда и Джастин? Комедия или трагедия? Маркус заснул улыбаясь.


   Глава 34. Покойник
   Двейн Рейни. 5 – 7 Апреля

   – Ты действительно ходишь по казино! – Рейни поймал Спенсера в коридоре, – Я тебя выследил!
   Он блефовал, но делал это радостно и жизнеутверждающе. Обычно это работало.
   – Что, отрапортуешь по начальству? – спросил тот угрюмо.
   – Нет, конечно, но буду с удовольствием шантажировать! – Рейни свел все на шутку, – Слушай, расскажи мне про того человека, который выигрывает в рулетку!
   – Про кого?! Зачем?!
   – Надо. Кто? Где ты его видел?
   – Да не знаю я! Не помню.
   – Помнишь, конечно. И не скажу я никому. Мне правда надо. Мне надо проверить одну гипотезу.
   – Какую гипотезу?
   – Ну не важно. Но надо.
   – Что, ищешь волшебные бобы?
   – Ты меня раскусил! Да, именно их, – заговорщицки весело прошептал Рейни.
   – Ну не знаю… – все еще сопротивлялся Спенсер.
   – Знаешь-знаешь! Где?
   – Да мне показали… – не выдержал Спенсер переходя на тот же заговорщицкий шепот, – Дядька один. Говорят, что он в казино как за зарплатой ходит. Выигрывает пару тысяч и уходит. Его дирекция ненавидит, – он оглянулся по сторонам и добавил на всякий случай, – так рассказывают.
   – За что? За пару тысяч?
   – Да нет. Они бы не возражали, он не наглеет. Но его просто завсегдатаи уже знают, и к нему пристраиваются. Куда он поставит, туда и они… Правда он подлец иногда шутит и как бы ошибается. И они все вылетают в ноль. Но сам всегда уходит в плюсе…
   – Помоги мне его найти!
   – Слушай, Рейни, это так не ко времени… И тебе видишь тоже скомандовали «к ноге», – начал тот, но Рейни держал крепко и смотрел прямо в глаза, – ну хорошо, давай через неделю в выходные…
   – Раньше. Мне надо срочно, пока меня не приковали к веслу.
   – Ну тогда в воскресенье…
   – А если завтра?
   Рейни не знал, зачем он это затеял. Что-то связанное с чертовщиной этого дела. Но иногда он не мог отвязаться от какой-то странной идеи, которая не содержала логики и объяснения; иногда это приносило плоды.
   В субботу лениво собравшись в полдень они ехали в нужном направлении, а Спенсер за рулем объяснял, почему он оказался в том казино в то время. Его можно было снимать в качестве пособия, как выглядит дача ложных показаний. Рейни ему об этом сказал, и Спенсер замолчал.
   – Ты не волнуйся, – сказал Двейн, – У всех есть проблемы, и мне все это до фонаря. Лучше скажи, как часто тот парень посещает казино?
   – Приятель говорит, что его видели в Филадельфии, но недавно открылось тут, и его уже видели пару раз. Видимо ему сюда ближе…
   – Понятно… Значит местный…
   Для казино это было как бы раннее утро, и оно практически пустовало; основной наплыв посетителей начинается к четырем и взлетает до максимума около восьми. А пока только одинокие больные тени скользили между однорукими бандитами или слонялись из зала в зал.
   Спенсер уверенно прошел по залам, заглянул в бар, в один зал, в другой, пока не заметил кого-то. Рейни следовал за ним тенью.
   – Привет, Арчи, – окликнул Спенсер молодого охранника, – ты не скажешь, кто сегодня работает, Лусия или Аманда?
   – Аманда.
   – О! Отлично. Она где сейчас?
   – В служебном помещении.
   – Позови ее. Я по работе.
   Аманда появилась через несколько минут, и Спенсер приветствовал ее как доброго друга. Она выглядела так, как будто собиралась позировать для журнала вроде Эбони. Элегантна, в безупречной косметике и темном костюме. Они перекинулись несколькими словами и Спенсер представил Рейни, объяснил, что у них есть важное дело, касающееся… и так далее. Как по сценарию она объяснила, что не может рассказывать о клиентах, как по сценарию они объяснили ей, почему она все же должна о них рассказать, и несколько минут потратили на эти реверансы, пока она не начала наконец давать информацию.
   Да, она помнит этого клиента. Странный, некрасивый, неопрятный, со сломанным носом, ни с кем не общается; нет, она не знает ни его имени, ни где он живет. Последний раз? Кажется был несколько месяцев назад. Да, сможет опознать в лицо; нет, он не платит карточкой, это всегда наличные; никаких документов. Тупик.
   Рейни попросил видеонаблюдение. Она попросила ордер. Рейни попросил менеджера, и Аманда провела его в необъятный кабинет – царство хрусталя и золота.
   Менеджер была пожилая дама в еще более дорогом костюме и золотых кольцах и с очень сладким выражением на густо накрашенном лице. Когда ей объяснили ситуацию и показали удостоверения, она не стала затевать конфронтацию с органами, а сразу согласилась сотрудничать и даже дать любые видео, касающиеся клиента. «Нежелательного клиента», подумал Рейни. Их провели в темное глухое подсобное помещение с десятком экранов и одним оператором, и через несколько часов смотрения на очень быстро дергающихся людей, они выползли на вечернюю улицу с красными глазами и заветным диском в руках.
   Входная камера выдала портрет, достаточно хороший, чтобы найти водительское удостоверение, если таковое было хоть когда-то выдано, и Рейни придя домой запустил поисковик в работу. Результат пришел довольно быстро, имя, фотография – очень похожая на снимок с камеры наблюдения.
   Рейни смотрел на распечатку со сложными чувствами. Тихон Загоров… адрес… скончался 13 февраля этого года. Всего несколько недель назад…
   Это было не трудно узнать, кто составлял протоколы и констатировал смерть. Даже найти самого покойника; он еще находился в городском морге ожидая вторичной аутопсии и родственников, которые хоть и были проинформированы, но не торопились забирать тело. И в понедельник Рейни уже приехал в городской морг и нашел патологоанатома.
   Предварительная аутопсия, которая была сделана по горячим следам еще месяц назад, не обнаружила ничего криминального в смерти. Возраст 74. В качестве причины смерти было записано какое-то осложнение при воспалении легких. Так же констатирован целый набор проблем – рак простаты, язва желудка, хронический бронхит и тому подобное. Более детальная аутопсия, которая по непонятным причинам откладывалась несколько раз, была проведена только пару дней назад, и она тоже ничего особенного не обнаружила. Подтвердилось, что смерть была естественной, причин подозревать обратное на нашлось.
   Рейни смотрел на голубоватый замороженный труп, разрезанный и зашитый, на восковое лицо покрытое морщинами и с неестественно скошенным набок носом, на седую щетину, и думал, какого черта ему это надо? Что он хотел увидеть? Инопланетянина? Дамблдора? Парня из преисподней?
   Он закрыл холодильник, распрощался с персоналом морга и вышел на улицу. Вовсю бушевала весна, деревья покрывались молодой листвой, пели птицы, а он стоял засунув руки в карманы и думал о том, что же теперь делать и куда двигаться. И решил-таки закончить с этим случаем основательно. «Да, да, мы трясем каждое дерево», сказал он кому-то неизвестному. И этот некто добавил басом: «А потом долго отмываемся».


   Глава 35. Выходной
   Маркус Левин. 6 Апреля

   «С чего ты это взял?» спросил его внутренний демон.
   Нет, он не слышал голос, он просто проснулся утром и лежал глядя в то же окно. Старые узловатые деревья на улице покрывались белоснежными цветами, раньше чем листьями. Мир светился оттенками голубого и белого. Звенели птицы.
   У каждого есть внутренний демон, который начинает ковырять неокрепшие решения. Например вставать на час раньше, больше упражняться, меньше есть… Ты поставишь себе цель и набираешь силу, чтобы быть твердым, а он тут как тут, и начинает пробовать слабые места. И через короткое время обнаруживаешь себя в исходной точке…
   «С чего я это взял?» подумал Маркус снова. «Почему я решил, что это больше, чем обычная простая ссора? Может быть все еще можно исправить? Ну что я на самом деле знаю? Только то, что Тали не отвечает на звонки. Как я мог знать где и с кем она там была в отеле? Чушь! Придумал невесть что. Не провидец же я в самом деле!»
   Другой голос внутри отвечал, что он же угадал название отеля, а первый голос сразу ответил, что скорее всего перед отъездом Тали сказала ему где остановится, а он просто забыл и «поместил» это в свою фантазию. Он не видел этого на самом деле. Он не мог этого видеть! Это иллюзия!
   Маркус лежал и смотрел в потолок. А демон внутри раскачивал его лодку: «Вы ссорились и раньше, разбегались на недели. А потом мирились, начинали встречаться снова. И все еще может быть. И ничего не потеряно. Временные трудности так сказать…»
   «Она с кем-то встречается», думал он. И сразу отвечал себе: «Ну и что? Если даже и так? Мы поссорились, мы помиримся, и она вернется ко мне…» И не верил. Но демон продолжал шептать.
   
   И тот же демон привел его ночью после дежурства к дому Тали, и Маркус притормозил на ее улице и не выходя из джипа смотрел на черные окна. Ее машины рядом не было. Дом был печален и одинок, и странным образом Маркус вдруг почувствовал наконец, что этот дом его принял. Тихо вошел в его память и показал свои заветные уголки, словно робко приглашал обратно. Зазывал уютом, которого так не хватало раньше. Словно говорил: вот посмотри, местечко у окна, а вот в саду, где можно сидеть с книгой долгие вечера, долгие годы… а вот здесь могла бы быть детская… «Возвращайся», беззвучно и жалобно шептал дом, словно чувствуя, что он обречен. А Маркус уже не мог помочь, как нельзя помочь старой чужой собаке с неоперабельной опухолью. И он сказал дому «прости», нажал на газ и уехал, чувствуя себя предателем.
   
   Утром проходя через обычную рутину с собиранием Шмуэля и завтраком, он все размышлял о том, почему же они разбежались с Тали, вернее почему он убежал. И нельзя ли все вернуть? И если можно, то как? Хотел заехать в университет, но так и протянул до самого дежурства. И на следующий день, и еще на следующий. Время пролетало незаметно.
   «Завтра… Завтра я съезжу в университет…» говорил он себе, выезжая на работу. «Или послезавтра…»
   
   – Борт 246, борт 246… – рация опять давала перебои и хрипела, – …Медисон Роуд… без сознания, возможно передозировка…
   До конца смены оставалось 15 минут.
   – О! твоя Бренда, – улыбнулся Маркус.
   Может быть это и было цинично – улыбаться, когда тебя вызывают к пациенту без сознания. Но ко всему привыкаешь.
   – Я борт 246, вас не слышу, повторите! – отозвался Джастин.
   – Борт 246! Отель Шаратон, номер 718... мужчина, черный, 36, без сознания… – продолжала рация.
   – Я, борт 246, вас слышим, выезжаем! – ответил Джастин, и победно повернулся к Маркусу, – Это не моя Бренда!
   
   Это была Бренда. Она стояла в прозрачном пеньюаре, белом кружевном бюстгальтере и стрингах посреди шикарного номера отеля и кричала в телефон:
   – Где эта чертова скорая?! Когда они приедут?!
   – Здесь, – сказал Маркус входя в номер через небольшой строй из встревоженных охранников и менеджера отеля, – Где пациент?
   – Вот она, эта тварь! – закричала она, показывая на худого обнаженного темнокожего мужчину, который лежал раскинувшись как модель для Леонардо да Винчи по диагонали огромной кровати поверх богатого шелкового халата. Рядом с ним на серебряном подносе лежали все атрибуты его состояния: шприц, жгут, пластиковый пакетик и еще какие-то мелочи.
   – Быстро ставьте его на ноги, этого ублюдка, а то я его сама удавлю! – кричала Бренда, хватая «пациента» за плечи и тряся изо всех сил, изрыгая такие проклятия, которые и в порту не услышишь. Ее шарообразные груди болтались из стороны в сторону почти ничем не сдерживаемые в движениях. Она была без косметики и без парика, у нее была короткая стрижка и кожа цвета темного молочного шоколада.
   – Стоп-стоп-стоп! – воскликнул Джастин, бросив сложенные носилки, которые он нес, и пытаясь остановить ее от исполнения намерений, – Можете сказать, что он принимал?
   – Кто его знает?! – кричала Бренда полная гнева, – Поставьте его на ноги срочно! Нам уже давно надо ехать!
   Она махала руками и кричала что-то еще, но Маркус отключился. Он проверил зрачки; они были сужены в точки. Пульс был очень слабый, давление низкое. Маркус достал антидот и начал вводить мужчине. Тот продолжал пребывать в нирване.
   – Уверяю вас, – громко настаивал Джастин, – что пациент никуда ни на какой вечер сегодня не поедет!
    – Да как он не поедет! – истерически кричала Бренда, – когда он должен присутствовать! Он обязан, чтоб он сдох!
   – Дело плохо, – сказал Маркус, – Давай переносить в машину.
   – Какая машина?! – кричала Бренда, – Какая машина, он мне нужен сейчас и живым!
   Она бросилась с кулаками на Маркуса, но Джастин снова перехватил ее руки и держал крепко, стараясь говорить что-то успокаивающее.
   Внезапно гнев Бренды исчез, когда она заметила наконец самого Джастина.
   – Ты! – выпалила она резко, – Ты того же роста и размера. Ты поедешь вместо него.
   – Что?! Куда? – остолбенел Джастин.
   – На встречу! Ты поедешь вместо него и будешь улыбаться тем, кому я скажу. Никто не заметит, что это не он! Быстро! Оденешь темные очки. Все равно все будут смотреть только на меня! Я об этом позабочусь!
   Она резко повернулась, разыскивая глазами кого-то, и Маркус увидел, что в номере присутствует еще один человек. Это была темнокожая девушка с коротко стрижкой. И не просто темнокожая, а с невероятно черной кожей.
   – Быстро собирай его! – крикнула Бренда девушке, – Токсидо, галстук! Все! Чтобы он выглядел как принц!
   Девушка распахнула шкаф и начала сосредоточенно выхватывать оттуда вещи.
   – Одевай меня! Срочно! – крикнула Бренда вторую команду, словно внезапно забыв, что только что приказала делать совсем другое, – Дура! Ничего тебе нельзя поручить!
   Девушка собирала вещи с сосредоточенностью не отвлекаясь на ответные эмоции.
   – Надевай, – крикнула Бренда Джастину, швыряя ему рубашку.
   – Джастин, нам надо его транспортировать! – попытался пробиться Маркус.
   Джастин поймал рубашку и стоял, разрываемый ураганом событий и чувств.
   – Слушай, ведь конец смены… Если я съезжу…
   – Очнись, – крикнул Маркус, – если он умрет в скорой, что будет дальше? Ты представляешь? Он в коме!
   И тут Маркус понял, что нужны более решительные меры. Он поймал Бренду за руки и решительно сказал:
   – Мы едем в госпиталь. Сейчас! Срочно! И везем пациента, который умирает! Носилки! – последнее было адресовано уже Джастину.
   Тот бросился раскладывать каталку и вдвоем они переложили мужчину на носилки.
   Бренда одевалась продолжая осыпать руганью то Маркуса, то безжизненное тело, которое они укрыли и пристегивали к носилкам, то девушку. Та помогла ей натянуть туго облегающее блестящее платье с огромным декольте сверху и разрезом до трусов снизу, и уже одевала ей гирлянды звенящих бус и серег.
   – Если хоть что-то забудешь, я тебе устрою! – кричала Бренда, пересыпая речь грязной руганью. Девушка с сосредоточенным лицом летчика, выполняющего фигуру высшего пилотажа, работала стремительно и четко, накладывая Бренде макияж, ярко-розовый парик и потом собирая какие-то аксессуары в сумку.
   Бренда все еще ругалась упершись гневным взглядом в зеркало и изучая себя с пристрастием.
   – Что это такое?! – кричала она показывая на свою щеку.
   – Сейчас! – сказала девушка, и снова замахала кисточкой по щеке Бренды.
   Когда они наконец выкатили пациента в коридор, Бренда стремительно вышла следом в черном плаще, в огромных темных очках и на чудовищной высоты каблуках.
   – Чертова дыра! – ругалась она, – Где мы вообще? Даже папарацци нет! Где этот его эскорт? Где лимузин? Никакой охраны! Он все забыл! Звони Мигелю! – кричала она девушке, которая с кипой одежды и с ботинками в руках бежала следом.
   Пока парамедики закатывали пациента в машину, девушка швырнула пеструю лохматую стопку одежды на заднее сидение черного бентли мулсанн и запрыгнула туда же, в то время как за руль сел мощный парень, судя по всему телохранитель. Бренда села на пассажирское сиденье рядом с ним гневно жестикулируя и видимо ругаясь. Маркус уже не слышал и был этому рад.
   Под сирену он мчался по ночным улицам, слушая как Джастин эмоционально общается со станцией о состоянии больного и в зеркало заднего вида замечал следующий за ними бентли. Они подъехали к госпиталю за восемь минут, и там их уже ждали. И едва санитары запрыгнули в машину и начали выкатывать пациента, как в это время в дверях скорой помощи возникла Бренда, нетерпеливо машущая рукой Джастину и крича тоном, не терпящим возражений:
   – Скорей, скорей! Сюда!
   – Я пойду, а?! – возбужденно и тяжело дыша выкрикнул Джастин Маркусу, – Я пойду? Ты справишься? Смена уже закончилась! А?
   – Иди, иди! – сказал Маркус и махнул рукой, – Закончилась.
   Джастин выскочил из машины и запрыгнул на заднее сиденье бентли, где темнокожая девушка уже держала костюм наготове. Последнее, что Маркус видел, это то, что Джастин сдирает с себя рубашку униформы. Телохранитель захлопнул за ним дверь, и сел на свое место, Бренда вскочила на свое, и машина взревев на огромной скорости вылетела с парковки.
   – Вот тебе и девушка твоей мечты… – подумал Маркус глядя им вслед, – Лучше, когда этих звезд видишь только на экранах. Какая мерзость!
   И вспоминал сосредоточенное лицо безымянной чернокожей девушки. И ему хотелось встряхнуть ее и крикнуть: зачем ты позволяешь с собой так обращаться?
   И еще хотелось врезать Бренде пощечину.


    Глава 36. Открытка
   Двейн Рейни. 8 – 9 Апреля

   – Подозрительного? – воскликнул сержант Сэм Андерсон возвышаясь на инвалидном кресле как гора, – Ты мне скажи, что там не было подозрительным! Я такого вызова не помню за всю мою жизнь! А я в полиции провел не год и не десять!
   Он внезапно разнервничался, и сначала начал махать руками, а потом засунул их подмышки и съежился.
   – А ведь спроси, что такого было страшного, и я не скажу. Ну гроза среди зимы, ну нашли покойника, ну собака там. И все! Мало ли я покойников находил?! А вот поди ж ты… У меня кошмары после этого были жуткие. Мы года два назад банду накрыли и по нам стреляли как в кино не увидишь, но таких кошмаров тогда не было!
   Он вздохнул и остановился долгим взглядом за окном и продолжил:
   – А с другой стороны, если этот стифф был мертв уже несколько часов, то кто завывал-то? Мы все слышали, – сержант опять поежился, – А тот парнишка парамедик даже кричал, что он его схватил!
   – Схватил? То есть, может быть он был еще живой? – спросил Рейни.
   Сэм только махнул рукой:
   – Я потрогал, а он холодный что твоя дверная ручка. Ни пульса, ни дыхания. И аутопсия подтвердила, что он несколько часов как помер. А парнишка тот навернулся об балку, и ему весь лоб разворотило. Я его тогда отводил к его скорой. Весь в крови был. А кто кричал тогда? Вот это меня и мучает с тех пор. Сосед тоже слышал. И полицию вызвал из-за крика.
   – То есть там мог кто-то быть еще? Подвалы проверили?
   – Спроси что попроще! – опять поежился сержант, – не знаю я. Знаю, что страшно было до чертиков! И напарница моя струхнула, и парамедик второй. И про подвалы мы не подумали вообще! Рады были оттуда ноги сделать. И проверять снова я не пойду ни за что!
   – Машин подозрительных рядом не наблюдалось?
   – О! Машина! Вот про машину как раз ты мне и разузнай! Черный внедорожник! Тут такая история… – начал сержант.
   
   – Ликуйте! Вам предстоит настоящая работа!
   Рейни вошел достаточно неслышно, чтобы заметить, как его подопечные играют друг против друга на компьютерах. Вероятно они покраснели оба, но заметно это было только у Стивена. Зато уж он-то покраснел за двоих.
   Он отвел их вниз в подземный гараж ФБР, где стояли машины, являющиеся вещественными доказательствами. Одна из них – большой черный внедорожник с номером ХОТ 128, выданным в Южной Каролине, с помятым правым бортом – была привезена только что. Рейни заехал перед работой к хозяевам машины, чтобы узнать состояние дел, и выяснил, что машина, хоть и на ходу, но в плачевном состоянии. Она была уже возмещена страховкой, потому за ремонт найденной страховая контора платить не собиралась, и машина стояла в виде металлолома во дворе. Хозяину уже пришлось оплатить доставку и стоянку и всякие другие издержки, а стоимость ремонта превышала стоимость самой машины, потому хозяин был не против отдать ее чуть ли не насовсем, лишь бы не платить больше ничего. Рейни вызвал эвакуатора, и вскоре машину припарковали в гараже конторы.
   – Вот вам на растерзанье! – сказал Рейни весело, – Некто украл машину, сбил на ней двоих полицейских и причинил им серьезные увечья. Полиция проводила расследование, но ничего не нашла. Потому советую приложить все усилия, чтобы найти вещественные доказательства, которые могут помочь отыскать и осудить злодея или злодеев. Материалы дела в коробке в моем кабинете, а вот здесь адрес, – Рейни протянул бумажку, – и телефон хозяев машины, у них вы можете взять контрольные образцы отпечатков пальцев и ДНК для исключения. Я уже обо всем договорился. Можете приступать.
   Загрузив подопечных работой он отправился в офис, помельтешил перед начальством и под уважительным предлогом «расследование на местах» уехал по тому самому адресу.
   Забор был незыблем как скала. Ограждения на участках справа и слева были повреждены ураганом и упавшими деревьями и еще не везде починены. Стволы, напиленные ровными цилиндрами и еще не вывезенные, лежали на обочинах. Мелкие ветви были перемолоты в опилки, и эти пахучие горки виднелись вдоль всей улицы; люди уже начали разбирать их на садовые нужды. Серые железные ворота в заборе и дверь рядом с ними были тоже обвешаны желтой лентой, концы ее болтались на ветру. Черная бронзовая щель для почты в двери была как пасть, которая подавилась рекламной газетой. Кто-то поставил над щелью две черных кляксы как глаза, один из них протек черной слезой. Впечатление то ли депрессии, то ли унылого отвращения.
   Что-то было магическое и темное в этой двери с глазами, как будто весь дом и двор – это живое чудовище, которое смотрит на Рейни угрожающе, в то время как тот изучает эту серую дверь. Это было иррациональное и неприятное чувство. Двейн ощутил, как по спине и затылку побежали мурашки.
   Не спуская глаз с калитки, он толкнул пальцем ворота, те чуть качнулись звякнув металлом, но не поддались. В то же мгновение налетевший порыв ветра шевельнул газеты в пасти двери, они тревожно зашелестели, и солнце начало заплывать за тучу.
   Рейни осмотрелся с тяжелым чувством. Улица была пыльной и пустой, ничего не должно было вызвать такое чувство, но… Он с детства был впечатлительным и с очень живым воображением. Ему вдруг показалось, как огромный черный зверь поднимается с земли с глухим тяжелым рыком. Пришлось потрясти головой, чтобы сбросить это ощущение. Когда реальность происходящего вернулась и Рейни снова «оказался» перед серой дверью, он протянул руку к калитке и почувствовал внутреннее сопротивление. С трудом превозмог это чувство, и так же пальцем нажал на дверь калитки.
   Она открылась без особого сопротивления, но с противным металлическим скрежетом, похожим на стон, и это испугало еще больше. Словно переступить эту линию значило совершить что-то очень страшное. Потребовалось значительное усилие, чтобы заставить себя сделать этот шаг. В конце концов он решился, снял желтую ленту, вошел, и вдруг ощутил, что что-то огромное и невидимое как гора резко дернулось к нему, и он даже от испуга сделал шаг назад, озираясь.
   Ни на улице, ни на территории внутри никого не было. И никакого зверя, который всего несколько мгновений назад ощущался как реальность. В животе вдруг заурчало и в глазах замелькали огни. Рейни сделал несколько медленных глубоких вдохов и постепенно впечатление исчезло. И вдруг появилось ощущение, что это нечто подалось назад, словно от хозяйского окрика.
   Рейни отдышался успокаиваясь, вошел, огляделся и сморщился.
   На дорожке около дома лежал растерзанный скелет огромной собаки. Обглоданные стервятниками и койотами ребра торчали гигантской изогнутой расческой. Кое-где в траве виднелись клочки черной шерсти. Высыхающий череп валялся в нескольких метрах в стороне.
   Рейни оглядел ворота, они были заперты изнутри на засов. Рядом с воротами стоял зеленый внедорожник субару в хорошем состоянии. Рейни подергал ручку машины, она открылась. Связка ключей лежала под водительским сиденьем. Он положил ее в карман.
   Осмотр кабины и багажника не дали ничего интересного. Рейни вернулся к калитке, осмотрел ее и не нашел следов взлома. Ящик для почты на двери был полон. В ящике были в основном лохмотья рекламы, но среди них виднелись и конверты. Рейни взял всю эту лохматую стопку и пошел по дорожке, аккуратно переступил через останки несчастного животного и осмотрел территорию.
   За домом открывался большой участок с сараем; огород, который уже начинал зеленеть молодой травой. Несколько фруктовых деревьев и ягодных кустов покрывались цветами. Вот тот сарай, где покойный был найден. У него была разрушена крыша, балки провисали вниз, внутри стояла тухлая вода и летали мошки. И ничего интересного не наблюдалось. Никаких следов подвала или секретного помещения.
   Рейни вошел на веранду дома и потрогал дверь. Она тоже легко поддалась. Это было странно. Неужели никто не запер? Или уже кто-то побывал? При осмотре оказалось, что дверь поставлена на предохранитель; никаких царапин, свежих щепок и трещин не наблюдалось. Действительно было открыто? Или так оставила и забыла полиция?
   Дом встретил его запахом, который нельзя спутать ни с чем – многих тысяч выкуренных сигарет. Он покрывал все остальные запахи и въелся в стены и мебель похоже на века. К нему добавились вонь гнилой картошки и испорченных продуктов в холодильнике. Наверное отключено электричество.
   Все было как-то буднично и просто. Прихожая сразу переходила в кухню со скупым набором тарелок и кастрюль. Около входа на столике стоял старый телефон; в трубке было полное молчание. Посреди кухни стоял небольшой стол, явно обеденный. На нем была расстелена газета, покрытая жирными пятнами, стояла тарелка в качестве пепельницы и лежали начатая пачка Лаки Страйк и несколько зажигалок. Перед столом у окна стоял небольшой телевизор.
   Рейни положил стопку газет и почты на стол и стал перебирать. Счета за телефон, за свет, за воду… Одна открытка была валентинкой: «Дорогой дедушка…» и написана корявым подростковым почерком по-английски. Обратный адрес: Сопчоппи, Флорида. Рейни положил открытку в карман и осмотрелся.
   «Что я вообще ищу?» спросил он себя. Явно не вторжения… Книг по математике? По черной магии?
   Он переходил из комнаты в комнату.
   Книги нашлись в гостиной на столике и на полке около камина, где стояли еще диван, два кресла и комод. Дешевые издания на другом языке – тоже понятно кириллица. Несколько учебников английского и словарей. Несколько книг было и на английском с карандашными пометками, в основном рассказы о природе. Еще стопкой около камина лежали журналы: охота, рыбалка, путешествия. Некоторые служили для растопки, как заметил Двейн бросив взгляд в камин. Также заметил мелкие обгорелые обрывки каких-то бумаг и похоже конвертов.
   Три другие комнаты и подвал со стиральной машиной были практически необитаемыми судя по слою пыли на всем. В кладовой нашелся богатый запас удочек и хорошо поношенной одежды и обуви для путешествий по лесу. Выходные хозяин явно проводил на природе. Никаких секретных помещений, скрытых подвалов и никаких сейфов. Спальная по простоте соревновалась со стилем дзен – тумбочка с лампой и пепельницей, тапки, серая фланелевая пижама на кровати.
   «Контакт! Я ищу контакта», сказал себе Рейни и стал оглядываться в поисках корреспонденции. Не найдя на виду, он снова вышел на кухню, как самое обжитое помещение, и начал открывать дверцы и выдвигать ящики кухонного комплекса, привычно вооружившись салфеткой, чтобы не оставлять отпечатков. В этом не было необходимости, но привычку не победить.
   Счета, батарейки, лампочки, начатый блок сигарет, зажигалки и спички, пробки от вина и наконец деньги. Перевязанная резинкой лохматая толстая стопка состояла из пятерок, десяток, пятидесяток и сотен. На глаз в пачке наверное было тысячи три, не меньше. Еще в ящике лежал газетный сверток с надписью кириллицей от руки, это было одно слово, начинающееся на «пай». Любопытство победило; Рейни достал сотовый, инсталлировал кириллицу и набрал это слово в авто-переводчике, радуясь, что это не китайский. Слово означало «Похороны». Сверток тоже оказался наполнен деньгами. На сей раз только сотни. На вид около десяти тысяч. Очевидно гражданин не был знаком с банковской системой и явно не боялся грабителей.
   «Странно», подумал Рейни, «неужели за все это время никто даже не забрался в совершенно открытый дом? Если забирался, то почему не взял деньги?» И тут же вспомнил свои ощущения перед входом в дом и поежился.
   Открытие ждало его в гостиной, где в верхнем ящике комода среди мелочей обнаружилась толстая папка с бумагами и коробка из под обуви с письмами. Двейн опять по привычке извлек из кармана маленький пинцет и начал перебирать бумаги. Документы были банковские месячные отчеты (ага, все-таки банк!), которые показали, что гражданин Загоров имел на счету пятьдесят пять тысяч долларов, квитанции на зарплату (работал водителем автобуса, пять лет назад вышел на пенсию). Расходы были минимальные, а время от времени появлялись еще вложения чеками и переводами. Еще в папке были налоговые декларации, иммиграционные бумаги, согласно которым Тихон стал гражданином США лет этак двадцать назад как беженец, договор купли-продажи дома, согласно которому он купил этот дом семнадцать лет назад, выплатил полностью пять лет назад. Неплохо для водителя автобуса!
   В коробке без крышки стопкой лежали конверты и открытки. На сей раз это были личные письма. Один и тот же адрес во Флориде, и еще несколько писем из России. Самый верхний конверт был датирован январем этого года; рождественская открытка лежала рядом. Предыдущая была оттуда же и поздравляла с днем Благодарения и дальше открытка на Хеллоуин без конверта.
   Рейни аккуратно откинул стопку на начало; самое первое письмо было тридцатилетней давности. Пинцетом он пролистывал конверты, двигаясь через десятилетия. Было видно, что хозяин складывал их в коробку по мере получения, так что определенный порядок в этой стопке присутствовал. Конверты лежали рядом с содержимым. Писем было мало. Целая жизнь помещалась в одной коробке.
   И тут он увидел карточку. Она была желтая, плотного картона, и это была именно карточка как для каталога, без адреса, без почтового штампа и марки, видимо ее просто просунули в щель в двери. На ней было написано: «Нам надо поговорить. Э.А.»
   «Эдгар Аллен» улыбнулся Рейни. И тут же осознал, что он сейчас подумал.
   Его прошиб пот. И он внимательно прочел карточку снова. Край ее был испачкан ржавчиной, с правой стороны на ней красовался грязный отпечаток пальца, такие же грязные «пальцы» на другой стороне, но скорее всего они принадлежали получателю. Рейни обратил внимание на дату предыдущего и последующих писем. День отца, девять лет назад и день благодарения того же года. Невольно отметил – до дела профессора.
   Медленно и очень внимательно продолжил листать письма, пока не нашел помятый и чуть подмокший листок из блокнота с тем же почерком: «Давай поговорим. У меня есть предложение. Эдгар», зажатое между двумя рождественскими открытками из Флориды и России, пять лет назад. «У тебя нет выбора. Я жду» – тем же почерком на обрезке карты из путеводителя между письмами трехлетней давности. Карта показывала кусок Вашингтона ДС, где перекресток улиц F и 12 был помечен стрелкой. Тогда там был магазин Барнс и Нобль, вспомнил Двейн. Ни даты, ни времени. Интересный способ назначать встречу!
   И всего через несколько неоткрытых конвертов последнее – это уже не листок и не картон, это была настоящая открытка с черепом и пауками «Счастливый Хэллоуин!», на которой было написано тем же почерком «Я буду рядом, не сомневайся» лежала как раз перед открыткой из Флориды на день Благодарения. Несколько месяцев назад!
   Рейни вытащил из кухонного ящика чистый пластиковый мешок для мусора, аккуратно запаковал коробку и пристроил подмышкой. На всякий случай упаковал пару окурков в пакетик для вещдоков, и банку из под пива из мусорного ведра в другой. Огляделся, подумал еще, но решил больше ничего не трогать.
   Уходя он запер дверь на все обороты, запер машину и дверь калитки, а поскольку отдавать ключи было некому, взял их с собой.
   Вспомнил воображаемое чудовище и почему-то сказал ему «привет». Хотя может он сказал это своему страху? Чудовище в его воображении положило голову на лапы продолжая внимательно за ним наблюдать, и возникло ощущение, что ему разрешили.


   Глава 37. Аэша
   Маркус Левин. 9 Апреля

   – Э… Ты не подхватишь меня? – робко спросил Джастин.
   Звонок пришел с незнакомого телефона, и у Маркуса сначала екнуло сердце. Он понял, что ожидал услышать голос Тали.
   – Что, машина сломалась?
   – Да не… Тут… проблемочка вышла…
   Так всегда и получается – ждешь этих выходных как подарка, чтобы сделать какое-то Великое Дело, а потом они приходят, и… Конечно Маркус не потратил их за книгой, как иногда бывало, он честно был занят домашними хлопотами и ремонтом: поменять лампочки, которые надо было сначала купить, вкрутить розетки, висящие из стен на проводах, прикрепить покосившиеся полки, почистить стоковые дождевые трубы, забитые сухими листьями… Три спальные комнаты, две ванные, гостиная, подвал, чердак, сад… Дом был старый и неухоженный, протекающий, заросший бурьяном, и Маркус корил себя за то, что так редко приходил навещать старика. И теперь погрузился в бытовые проблемы, потому что так было легче. И весь день куда-то испарился. Потом туда же испарился и второй. На следующий день часа за три до смены раздался этот странный звонок…
   – Ну хорошо, куда ехать-то?
   Джастин назвал какой-то совершенно незнакомый адрес судя по всему в центре Вашингтона, и Маркус даже опешил:
   – Стой-стой-стой, я не могу так, мне записать надо. Где это? Я даже не знаю!
   – Э… Я тоже не знаю. Но у тебя же GPS? Да?
   – Да, да… Подожди, бумажку найду.
   – Э… Ты побыстрее только, а то я с чужого телефона, – сказал Джастин сквозь уличный шум.
   – О’кей, – сказал Маркус, отложив удивление на потом, – диктуй.
   Он записал адрес, и услышал опять робкое:
   – А ты… это… не прихватишь… Ну какая-нибудь старая униформа у тебя есть? Ну хотя бы что-то, что надеть, у меня на базе кажется есть что-то запасное…
   И в ответ на изумленное молчание Маркуса в трубке Джастин добавил:
   – И ботинки… Ну хоть шлепанцы…
   
   Он бегал трусцой от одного угла квартала до другого мимо нескольких бездомных с картонками и стаканами. Джастин был босиком и в одних шортах, которые при ближайшем рассмотрении оказались трусами. Вокруг шли люди по своим делам, и никто не обращал на него внимания. Жители столицы привыкли к чудакам, даже полуголым. Так что ему вполне удавалось имитировать праздного физкультурника, что на холодном весеннем ветру было непросто.
   Маркус подъезжая дал короткий сигнал, и Джастин счастливый запрыгнул в джип трясясь от холода.
   – Что-нибудь надеть! Скорее!
   Маркус показал ему на сумку с вещами, которая стояла под ногами, и тот стал стремительно вытаскивать содержимое и натягивать на себя. Маркус принес чистую майку со спортивной курткой, нашел свою старую униформу, ту самую, в которой он тогда упал в лужу и не стирал после этого, и она теперь пахла грязным бельем. И все это Джастин теперь поспешно на себя натягивал. Форма оказалась предсказуемо коротковата, а обувь тесна.
   – Ты уж прости, униформа того, грязновата, - сказал Маркус, – Другой не было.
   – Ничего, – заметил Джастин стуча зубами, – это только до базы доехать.
   Маркус ничего не спрашивал. И хотя ему было очень любопытно, что же случилось, он знал, что лучший способ вытянуть информацию это молчание. Он только время от времени поглядывал на Джастина, когда останавливался на светофорах, и улыбался. Сначала тот убегал глазами и выглядел как побитая собака. Потом начал встречать взгляд Маркуса и смущенно улыбался в ответ. Через несколько секунд они уже оба смеялись.
   – Ну ты представляешь, какие бывают люди! – взорвался наконец Джастин, – Нет, это даже не люди, это свиньи какие-то!
   И теперь он уже не мог остановиться и говорил всю дорогу до станции. Про два диких дня, наполненных каким-то дурманом и слепившиеся в одну безумную вечеринку с алкоголем, кокаином, марихуаной и еще какой-то дрянью, толпой богато одетых уродов и девиц, где Бренда была приглашенной звездой и вела себя как будто хотела стать чемпионом по мерзкому поведению.
   Джастин не помнил, где они ночевали, в каких отелях останавливались, с кем общались и где гуляли. Все напоминало безумие. И закончилось именно сегодня, когда он с трудом проснулся и обнаружил себя лежащим в каком-то номере в отеле на ковре возле кровати все в том же костюме от Армани, когда Бренда начала тормошить его, чтобы затащить в постель и заняться с ней сексом. Тут его наконец пробило, и он в ужасе попытался вспомнить, что происходило.
   – Представляешь! Она меня тащит на себя, как будто я шлюха и обязан ее того! Говорю отвали! А она мне, что я, сама себя что ли буду? А я говорю, мне-то какое дело? Она ругаться! Представляешь?!
   Маркус уже смеялся в голос, а Джастин продолжал:
   – У нас говорю рабство отменили сто лет назад! – кричал он, – А она на меня орать, что она сама в Гарлеме выросла. Я ей говорю, зачем себя вести как тварь последняя?! Ну и так далее. Она кричит «кто ты такой?! Кто ты такой?! Ничтожество!» Я говорю, я спасатель! Я, говорю, людей спасаю. А кто ты такая?! Обезьяна крашенная! Чучело силиконовое!
   Джастин взвизгивал от возмущения на высоких нотах, а Маркус от слез уже почти не видел дорогу, и вынужден был притормозить под нетерпеливые сигналы сзади. Он сдал к обочине, остановился и включил аварийные огни.
   – Она мне кричит «я тебя посажу»! – продолжал выкрикивать Джастин, – Я ей «только попробуй! Я всем расскажу про твои медицинские проблемы!» «Какие проблемы?!» я говорю «Венерические, млин!» Она тут вопить на девчонку: «Это ты все ему разболтала!» и лупит ее туфлей. Я ей «Меньше надо с голой задницей шляться! Я медик, говорю, профессионал!» Ну вот тут она и развизжалась как свинья. «Пошел вон! Пошел вон!»
   – Так ты с ней спал?
   – Я?! С нею?! Ни за что! – возмутился Джастин и вдруг помрачнел еще больше, – А вообще не знаю… Черт! Что мы там делали? Я не помню!
   Он схватился руками за виски и начал раскачиваться вперед-назад. Потом повернулся к Маркусу и в глазах его стоял неподдельный ужас.
   – Так кто тебя раздел-то? – наконец удалось спросить Маркусу. Веселье стало уходить.
   – Да я сам, – ответил Джастин опять смущаясь и шмыгая носом, – Как она на меня с кулаками полезла, я оттуда. А это оказалось отель какой-то. Она выскочила в коридор и орать благим матом типа «Вор! Костюм украл!» Ну там секьюрити не вмешивались… Мы вместе приехали, в обнимку… А я психанул, ну и снял костюм этот и швырнул в нее. Пиджак, штаны… Рубашку… Ботинком ей заехал по щеке…
   Маркус кивнул и тронул машину, снова вливаясь в дорожный поток.
   – Сколько там до смены? – вдруг спросил Джастин, утираясь и успокаиваясь.
   – Еще полчаса. Вроде успеваем. А где твои вещи?
   – Вот это самое гадкое! – воскликнул тот треснув ладонью по панели машины, – Психануть-то я психанул, а потом до меня дошло, что вещи-то мои у нее где-то в бентли остались!
   – Ауч! – воскликнул Маркус, – А как же…
   – Я на парковку отеля вышел, а там той машины нет. На чем мы приехали я не помню. Откуда тоже.
   – Может вернемся, спросим?
   – Куда? Типа, «ой, дорогая, давай помиримся! Где мой кошелек?» Дьявол! Меня уже в отель больше не пустили. А тут и она со своей шоблой собралась и уехала. Только пыль столбом.
   – Позвони в банк, закрой карточку.
   – Да, млин, тут везде надо звонить! Водительские права, банк, сотовый, страховка! Черт! Я влип по крупному! – Джастин уперся руками в панель и начал стукаться об нее лбом, – Права, удостоверение! Черт! Черт! Черт!
   Он закрыл лицо руками, приходя в себя и ругаясь.
   – Ты только пока не говори Ванессе, ладно? – сказал он наконец, – Никому не говори!
   
   На станции их встретил парад. Две уборщицы, диспетчер, охранник и сама Ванесса вышли их встречать с изумленными глазами.
   – Что? – спросил Маркус удивленно, но все они смотрели на Джастина, который с трудом ковылял в тесных ботинках, стараясь к тому же сутулиться, чтобы не было заметно, что форма не по размеру. Оказалось, что пронырливые папарацци успели заснять фрагменты вечеринок, и кто-то из персонала опознал Джастина в объятиях Бренды на последнем выпуске TMZ, и это теперь была тема номер один для обсуждения.
   – Нет, нет, это был не я! Меня уже спрашивали, – воскликнул он отмахиваясь, и был очень рад, что первый же вызов пришел почти сразу, он только успел переодеться в свое.
   Смена прошла относительно спокойно: падение с вывихом, сердечный приступ, авария с небольшими повреждениями и ранениями, потом была какая-то пустая поездка с долгим стоянием в оцеплении для подстраховки какого-то городского митинга… И весь вечер Джастин еще переживал о том, какое количество хлопот он себе нажил. А Маркус, который и сам терял документы и ключи, понимая, сколько предстоит мучений, вдруг подумал, что хорошо бы, чтобы как-то все нашлось и разрешилось. Он пытался придумать, как разыскать Бренду и выудить у нее вещи Джастина. И вспомнил ту темнокожую девушку-служанку. Он вдруг подумал, что она может помочь.
   «Где же их искать?» думал он. «Как их найти?» «Надо найти, найти, вернуть…» твердил он мысленно целый вечер…
   
   – Джастин, тебя тут ждут! – сказал охранник, когда они возвращались с последнего вызова на базу.
   В дверях станции стояла та самая девушка. На плече у нее висела одна спортивная сумка, а в руках была другая.
   – Привет, – сказала она глядя на Джастина как на героя и робко улыбаясь.
   – Привет, – ответил Джастин, тоже почему-то робея.
   – Я вот тебе принесла… Твои вещи, документы… – она говорила с сильным незнакомым акцентом.
   – А?! – воскликнул Джастин не веря, – Документы?! Мои документы?!
   Он схватил сумку, распахнул и не успокоился, пока не достал кошелек и не вытащил все содержимое, сопровождая восклицанием каждую карточку. Прошло время прежде чем он начал испытывать облегчение, и чуть не полез обниматься, но внезапно остановился, – Спасибо! Вот это да! Вот спасибо! Как ты нас нашла?
   – У тебя на правах домашний адрес, – улыбнулась девушка, – Но тебя дома не было, тогда я позвонила в полицию и спросила, какая станция скорой помощи обслуживает отель Шаратон.
   – Спасибо! У меня слов нет! Какое спасибо! Но она же тебя уволит!
   – Я ушла. Сама, – сказала девушка кротко.
   – Как?! – удивился Джастин, – Куда?
   – Не знаю, – пожала плечами она, – еще не знаю.
   – А где ты живешь?
   – Пока нигде. Но это ничего, я найду, – улыбнулась она и протянула руку, – Меня зовут Аэша.


   Глава 38. Хлорка
   Двейн Рейни. 10 Апреля

   – Я нечаянно! Я не хотела! – еле смогла вымолвить Невилл трясущимися губами.
   Она смотрела в ужасе на пол, на котором покоилась пустая коробка из под писем, а сами письма рассыпались веером и лежали в большой медленно растекающейся луже; от запаха хлорки уже щипало в носу и першило в горле.
   – Я не знаю, как это случилось!
   На ее костюме уже появлялись белеющие пятна; одна нога ее была в туфле, другая в одном только чулке, сама Немзис стояла прямо посреди этой лужи, держа пластиковую галлонную бутылку хлорного раствора в одной руке, а несколько мокрых писем в другой; все это она только что подняла с пола и теперь не знала, что делать. Потому что все делать уже было поздно.
   – Так, – сказал Рейни невозмутимо, – Срочно ставишь бутылку, бросаешь эти бумажки и идешь мыть руки и лицо. И ноги. Долго и тщательно. Потом надеваете резиновые перчатки и маски, – это уже было адресовано и Стивену тоже, который вбежал вместе с ним и в шоке обозревал катастрофу, – тщательно собираете и моете артефакты, хлорку в ведро, ведро выносите. Быстро!
   Последнее приказание сделанное резко как выстрел вывело его подопечных из этого состояния и они бросились выполнять. Невилл правда сразу хотела надеть перчатки и начать приборку, но Рейни ее выгнал отмываться.
   Дебора Флетчер и ее практикант стояли рядом остолбенев от происходящего, но Двейн рекомендовал им покинуть помещение на время уборки, что они и сделали.
   Он постоял, посмотрел еще на зловонную лужу на полу, как вдруг вбежал перепуганный Стивен. Он надел голубые резиновые перчатки и защитные очки миньонов! С уха свисала магазинная этикетка. Рейни посмотрел на него, и вдруг понял, что уже ничего не спасти. Глаза горели, в носу и горле першило. Он покачал головой, взял этого мутанта за рукав, вывел из лаборатории, захлопнул за собой дверь, позвонил в охрану и объяснил ситуацию.
   Охрана задействовала систему аварийного предупреждения и на всякий случай эвакуировала этаж. Потом решили что лучше перебдеть, чем недобдеть, и очистили все здание; и вскоре весь персонал стоял на улице под окнами на весеннем солнце и обсуждал происходящее.
   В конце концов лабораторию почистили, тревогу отменили, но запах отменить было непросто, потому начальство подумало и разрешило всем кто хочет и может (кроме критически необходимого персонала) расходиться и сегодня работать из дома. Во избежание. И коридоры разом опустели. А письма и карточки, на которых уже не было ни ДНК Призрака, ни может быть даже текста, теперь плавали где-то в ведре с грязной водой. Оттуда рыдая в защитную маску их доставала Немзис, промывала чистой водой и раскладывала на металлическом столе, чтобы потом сушить феном для волос…
   
   Случайности бывают разные. Например шел человек по улице… Да что там шел, сидел себе на автобусной остановке или даже в кафе читая газету или почту на своем телефоне, как вдруг мимо проезжающая машина по каким-то причинам сделала резкий зигзаг и… В мире вероятностей бывают самые странные события, за которые иногда выдают Нобелевскую премию, а иногда премию Дарвина – все зависит от массы разных мелочей, из которых складываются цепочки событий. «Аннушка не только купила масло, но уже его и пролила», как сказал один герой в иностранной книге, которую Рейни как-то прочитал. И эта цепочка тоже выстроилась не в один момент, а шаг за шагом, медленно, как эта лужа хлорки на полу, уничтожая на своем пути ДНК Призрака на письмах.
   Сначала дня три назад уборщик лениво прошел по лаборатории, и в процессе поставил небрежно закрытую бутылку хлорки на нижний этаж металлического стола и забыл ее. Потом Стивен решил не дожидаться «своего» машинного времени, а залезть быстренько, «может успеем?!», потому что очень хотелось сразу получить результат. Он успел, но убежал к Рейни с криком «Эврика!», а в это время пришла Дебора Флетчер со своим практикантом, когда началось их машинное время. Она увидела, что компьютер и машина включены, но поскольку у Стивена это бывало часто и у них уже были беседы на эту тему и твердый уговор, она недрогнувшей рукой закрыла его файл, который Стивен и не подумал сохранить, вынула трей с его образцом из машины и отдала практиканту. Тот тщательно вымыл и вернул Деборе. Та в это время отодвинула коробку с письмами на дальний край стола, чтобы разместить свои лабораторные образцы и начала объяснять практиканту все подробности процесса. В это время в лабораторию заглянула Невилл. Она никогда не упускала возможности послушать разных специалистов – всегда поймаешь что-то интересное. Дебора не возражала и стала объяснять на двоих. И когда Немзис встала позади Деборы и была как раз между столом и прибором, ее каблук внезапно подломился, она покачнулась и упала спиной на край стола, от чего тот резко дернулся и с него слетели и коробка с письмами, рассыпав содержимое по полу мелким слоем, и не очень хорошо закрытая бутылка хлорки, о наличии которой они даже и не подозревали. И пока Немзис рассматривала свой сломанный каблук и потирала спину, которую ушибла достаточно сильно, и пока Дебора и ее практикант пытались проявить сочувствие и выяснить, чем помочь, и пока они наконец заметили запах, который наполнил комнату как вражеская армия, было уже слишком-слишком поздно…
   
   – Я ухожу, – ее голос был печален и тих.
   Она сидела на краешке кресла в кубике Рейни одетая в серый худи, спортивные штаны и кроссовки и переминала в руках скомканную салфетку, которой иногда вытирала нос. Стивен стоял позади нее и от перевозбуждения не мог говорить, только произносить отдельные звуки, которые складывались во что-то вроде «Это моя вина!»
   – Это моя вина. Я все провалила, – ответила Невилл обреченно.
   Рейни стало ее немного жаль, но он не подал виду. Зато он сказал оптимистично:
   – В жизни всегда есть повод для радости! Например, представьте, что вы могли быть начинающими докторами, и тогда у вас на руках был бы мертвый пациент. Так что поздравляю, это то, что не стало вашим первым трупом.
   Практиканты помрачнели еще больше и замолчали.
   – Расскажи мне, каков был результат, – сказал Рейни Трешеру.
   – Это был он, – сумел сказать Стивен.
   – Ты уверен?
   – Абс… абс…
   – Хорошо, – сказал Рейни.
   Он вздохнул, подумал и сказал поймав взгляд Невилл:
   – Вкус пыли не очень приятен. Но поверь, каждый здесь, – он провел пальцем вокруг как антенной, – его знает. Если бы все уходили с работы после первой неудачи, то профессионалов бы не было. Каждый следователь может припомнить ряд ошибок, за которые ему лично очень стыдно. Я в их числе. Иногда из-за этого какой-нибудь плохой парень оказывается на свободе. И это очень гадкое чувство, смотреть в его спину, когда он покидает суд без наручников и ухмыляясь… – Он помолчал, посмотрел в свой компьютер, вернее в свою память и добавил с чувством: – И ты знаешь, что это твоя вина. К счастью в данном случае все не так драматично.
   – Но это был он, Призрак, – сказала Невилл тихо, – это было важно…
   – Важно только тем, что интересующая нас персона активна и действует. Более того, действует именно в нашей округе. Но поскольку преступления не наблюдается, то… – он помолчал, – Я все равно не собирался пускать эту информацию дальше. Это просто проверка хода мысли, логики поступков, событий…
   Он снова задумался, начиная крутить карандаш между пальцев. Потом вздохнул и вспомнил о существовании практикантов.
   – Знаешь, почему я не люблю лучших на курсе? – спросил он Невилл.
   Она не ответила, чуть собравшись и набычившись.
   – Они слишком уверены в себе, – ответил Рейни, – Они теряют осторожность. И поэтому это всегда несчастье, готовое случиться.
   Невилл опустила взгляд. Рейни продолжил.
   – В общем я думаю сделать так. Ты, – он показал пальцем на Немзис, – теперь будешь старшей в группе, и спрашивать я буду с тебя. И ты отвечаешь за порядок и процедуры.
   – Я?! – удивленно и испуганно сказала Немзис, – Я все испортила!
   – Именно поэтому. И я надеюсь, ни одной бутылки с хлоркой в лаборатории теперь не будет. И каждый образец будет обработан, сфотографирован в соответствии с порядком и сохранен в соответствии с правилами, – Рейни посмотрел на Стивена, потом снова на Немзис и вздохнул, – Теперь я надеюсь, что если ты будешь полностью контролировать ситуацию, то больше такого не случится. Иногда даже неправильно выполненный порядок может стать зацепкой для адвоката какого-то мерзавца. Я хочу, чтобы с этой минуты все было под контролем и пристальным надзором.
   Немзис сглотнула. Двейн посмотрел на Стивена, и тот закивал головой выражая согласие.
   – Так что ты теперь старшая. Ты можешь конечно уйти, если захочешь, но я бы рекомендовал сделать это после того, как дело завершится. Успехом. Понятно?
   – Понятно, – ответила она и подумав добавила: – но мы не знаем, завершится ли оно успехом.
   – Конечно! – отреагировал Рейни, – Мы не можем этого знать. Мы только можем приложить все силы, чтобы это случилось, – Он замолчал и задумался, потом вспомнив, что он не один, вздохнул и добавил: – Ну ладно, давайте работать.
   Он достал маленький пластиковый мешочек с парой окурков и другой побольше с пивной банкой.
   – Вот попробуйте снять ДНК и отпечатки пальцев с этого. Официально у человека судимостей нет. Но просто проверьте, нет ли на него чего-то в системе. И второго экземпляра у меня нет.


   Глава 39. Алберт
   Маркус Левин. 12 Апреля

   – Ты понимаешь, я думаю, что Вавилонская башня это не единичное явление, это скорее типовое, – Шмуэль скорее разговаривал с собой, чем с ним, и Маркус чувствовал словно время откатилось на все тринадцать лет назад, – Когда цивилизация достигает каких-то высот, она впадает в хаос. Физики говорят, что энтропия системы растет, можно сказать дезорганизация, и это неизбежность…
   – Да, да, еще Платон об этом говорил, – Маркус был настолько погружен в свои мысли, что едва слышал, – Идеальное государство долго не протягивает…
   «Да, сколько можно тянуть?!» подумал он. «И главное почему? Чего я жду? Ведь ничего не изменится, если я буду просто сидеть и ничего не делать!»
   Еще неделя пролетела незаметно, и когда он снова сказал себе «завтра схожу», то сразу добавил, «почему завтра?» Завтра помешает что-то еще. Почему не сейчас? И правда почему? Он взглянул на часы. До смены было еще три часа, а до университета двадцать минут езды.
   «Не ходи,» сказал ему внутренний голос. Но он уже не выдержал. Надел пиджак, тот самый, «счастливый», в котором когда-то встретил Тали впервые, закинул униформу в машину и поехал в университет.
   Он долго бродил по аллейкам возле ее корпуса, не замечая прохожих, все собираясь с духом и придумывая, что он скажет, но не придумал. Мучаясь от бессилия и глупости ситуации он уже хотел поехать назад, как вдруг увидел вдали знакомый силуэт между деревьями. Солнце сквозь листву золотило ее волосы и играло на голубом платье. Маркус задохнулся. Он стоял снова как шестиклассник и боялся подойти.
   Тали пришла в парк с пакетиком и бутылкой воды в руке и теперь искала свободный столик чтобы пообедать. Большинство столиков уже были заняты, но она нашла один в отдалении в тени деревьев и теперь неторопливо располагалась на обед.
   Маркус оглянулся вокруг и вдруг увидел рядом небольшую клумбу с садовыми ромашками, глубоко вздохнул и сорвал первый попавшийся цветок. И медленно пошел в ее сторону.
   Она сидела задумчиво и смотрела на ветви деревьев. Потом ее телефон зазвонил, она ответила и начала оглядываться, скользнула по нему глазами, но «проскочила» мимо, увидела кого-то вдалеке и помахала ему, лицо ее было буднично и немного грустно. И в тот же момент она снова повернулась к Маркусу и глаза ее наполнились удивлением и болью. А он от неожиданности хотел спрятаться за каким-нибудь деревом, но было уже поздно, и теперь стоял, словно застигнутый на месте преступления.
   И словно магнитом его взгляд притянулся к тому мужчине, который появился на входе в парк и держал в одной руке пластиковый стакан и пакет, а в другой – сотовый телефон. Тот самый мужчина, который был в видении в отеле…
   Он подошел к Тали, и та повернулась к нему. Он поцеловал ее в щеку, и она улыбнулась. И больше не смотрела на Маркуса. Зато мужчина вдруг заметил его. Он поставил свой пакет и стакан на столик и теперь уже решительно направлялся в его сторону. Он был высокий, статный и темноволосый. Да что греха таить? Он был чертовски красив. И похоже намерения его были самые нехорошие.
   Маркус бросил ромашки в куст и повернулся к выходу их парка, в то время как мужчина, который уже был недалеко, воскликнул: «Эй, ты…», но в тот же момент споткнулся об корень дерева и растянулся на пыльной земле в своем дорогом костюме и белоснежной рубашке. Маркус оглянулся и увидел, как Тали вскрикнула, вскочила и бросилась к упавшему. И ушел еще слыша краем уха ту суету, которая возникла позади.
   На краю дорожки сидел знакомый койот и по-собачьи улыбался высунув язык. Маркус сказал ему «молодец!» и удивился, почему он это сказал. И при чем здесь койот. Может быть ему просто не хотелось больше думать о Тали. Все было кончено.
   
   Выходя из машины Маркус увидел Джастина, который въезжал на парковку станции, но теперь он вел не черный кадиллак, а темно-красный субару форестер. Заметив Маркуса он внезапно отдернулся вглубь машины, надеясь, что тот его не увидит или не узнает, и уехал на самый дальний край парковки.
   Маркус улыбнулся и пошел в здание. Вскоре вошел и Джастин делая вид, что ничего не случилось. Они приняли машину у Криса, и почти сразу же пришел первый вызов, женщина, тридцать шесть, сердечный приступ, адрес…
   Она была невысокой, но очень полной. Такой полной, что к ним впридачу понадобилось несколько полицейских, чтобы переложить ее на каталку, а потом в машину. День был жаркий, и они изрядно взмокли и измучались. По дороге обратно на станцию Маркус не выдержал:
   – И где же твой эскалейд? – спросил он улыбаясь.
   – А… типа того… – смутился Джастин, – Ты был прав. Такие большие налоги и страховка! И проценты просто ужас! А денег не осталось. Я подумал-подумал и продал. Купил подешевле, бэ-у, но очень хороший.
   – А как насчет поделиться? – спросил Маркус в шутку. Он не рассчитывал, скорее просто подкалывал.
   – Я… это… я хотел. Честно, – ответил тот еще больше смущаясь, – Я просто нечаянно в казино зашел, решил может удача… типа… волна пошла…
   – Ты что, все проиграл? Семьдесят? Шестьдесят?
   – Ну нет, что ты! Я продал дешевле, потом свои деньги на счет вернул. Это от отца осталось… вроде как святое! Долги по кредиту отдал. А то знаешь, проценты такие… Машину купил. Налоги-страховка там… А вот остальное да… Как слизнуло…
   – Ну ты даешь! Хоть скажи сколько?
   – Да ладно тебе! Не ерничай! Самому тошно. Но понимаешь, – сказал он внезапно философским тоном, – Бог дает, он же и забирает… Типа… Так что, все равно при наваре. Вроде как машину-то все равно как выиграл. А ты долги закрыл. Ведь так?
   – Так, – улыбался Маркус, – правильно мыслишь! Тебе надо стать психологом или пастором. Хорошо получается.
   – Не… я это не люблю, – ответил тот. И внезапно добавил с энтузиазмом, – Слушай, а пошли в казино сходим!
   – Что?
   – В казино! Пошли? А? Хорошая развлекуха такая! Адреналинчик! Расслабиться, побалдеть! На выходные.
   – Нет, ты что! Я не играю в казино, – ответил Маркус и добавил на автомате, – вернее не выигрываю.
   – Ага… – сказал Джастин расплываясь в улыбке, – Я это недавно уже слышал!
   Маркус открыл рот, чтобы ответить, но промолчал от удивления, посмотрел на Джастина, потом снова на дорогу. Мир словно терял реальность. Он остановился на светофоре, посидел задумавшись, тронулся вслед за потоком машин, а потом вдруг сказал:
   – Хорошо, как-нибудь… Может быть и сходим.
   Теперь Джастин открыл рот и замер. Он приготовился к длительной осаде, осторожным уговорам, а Маркус даже не стал сопротивляться. И получилось, что Джастин словно вломился в открытую дверь, и ему теперь было очень дискомфортно.
   – Ну хорошо… Когда? В выходной? – спросил он осторожно.
   – Нет, не в этот. Я занят, – ответил Маркус, хотя делать ему было откровенно говоря нечего, но он просто был не готов к развлечениям такого рода, – Как-нибудь…
   
   Вечером после смены, когда он уже собирался домой, Джастин окликнул его:
   – Да, слышь, ты возьми свою старую униформу! – он протянул сверток из своего шкафчика, – ты мне давал, помнишь? И постирай. А то пахнет.
   – Еще бы она не пахла, – ответил Маркус, вспоминая тот страшный ливень и падение в лужу и ползание по грязному сараю и кровь на рукавах и груди, к счастью мало заметную на темно-синей ткани, – Я ее с тех пор и не стирал. Думал выбросить.
   – Ну так и выброси! – ответил Джастин пожимая плечами.
   – И то верно, – Маркус развернул униформу, достал перочинный ножик, срезал свое имя, проверил карманы, вытаскивая смятые чеки, пару долларов, несколько монет, и вдруг его голова закружилась, и он увидел себя в лесу.
   
   Лес был глубокий, зеленый и завораживающий. Он был совершенно волшебный и теплый. И вверху между листьями сверкало синее полуденное небо. А Маркус… впрочем нет, он был не Маркус, а просто маленький мальчик, бежал за высоким человеком, который шел впереди. И была такая сверкающая радость в этом видении, что у него перехватило дыхание. И человек впереди оборачивался и улыбался.
   – Вот смотри, – наконец сказал он останавливаясь и поднимая его на руки.
   Мужчина был большой с короткой черной бородой и смеющимися добрыми глазами. Он осторожно отодвинул ветви куста, и показал крошечное гнездышко, в котором сидело три желторотых птенца. Над головой из ветвей тревожно вскрикивала какая-то серая птичка.
   – Видишь? – спросил мужчина улыбаясь.
   
   – Маркус, – позвал Джастин и тронул его за плечо, – Ты в порядке?
   – Что? – спросил тот вздрогнув и приходя в себя, еще полный того теплого лесного счастья, – Да, я в порядке.
   Он посмотрел на униформу, собрал ее снова в пакет, положил пакет в сумку и пошел домой.


   Глава 40. Сопчоппи
   Двейн Рейни. 19 – 20 Апреля

   Рейни не ожидал никаких результатов, потому не был разочарован. Первое, никаких следов старика Загорова в системе не оказалось. Второе, несколько дней ковыряний в черном внедорожнике дали отпечатки пальцев нескольких человек, в основном членов семьи, одного неизвестного, которого не было в системе и одного которого удалось идентифицировать. Это как выяснилось был водитель, который эвакуировал машину и имел некоторые проблемы с законом, потому засветился в системе. Что-то говорило Рейни, что и вторые отпечатки никуда не приведут.
   Из всех мелких деталей, которые удалось обнаружить, интерес представляли только пара черных длинных волнистых волос.
   – Парик, японское синтетическое волокно, – сказала Немзис и назвала какое-то длинное заковыристое химическое название, – часто используется. Парики продаются везде, в том числе на амазоне и еще на десятке сайтов.
   Грунт тоже был обычным и не содержал никаких особенностей. Характерный для ДиСи, Бефезды, Силвер Спринг и еще десятка густонаселенных районов вокруг.
   – Понятно, – сказал Рейни, и больше сказать ему было нечего.
   
   Вечером к нему зашел угрюмый Томас Грей. Сел на второе кресло и долго молчал. Рейни кивнул ему, продолжая работу: он заканчивал подготовку материалов для очередного отчета. Отправив последний документ на печать и прогулявшись до принтера он собрал все документы в одну большую подшивку и отнес секретарю. Томас терпеливо ждал.
   – Она его выжила наконец, – сказал он мрачно, когда Рейни сел напротив, – Дрю ушел. Будет конечно вечеринка, проводы на пенсию и все такое. Но все это так, мусор. Он с ней поругался и отчалил в отпуск с последующим. А я остаюсь один.
   Рейни промолчал. Что ответишь?
   – Мне тоже тихо намекают, что пора освобождать место молодежи, – Томас опять помолчал, – А что я буду делать на пенсии? Охранником в банк? Блин…
   – Почему? Есть частные конторы, сыщики. С твоим-то опытом!
   – Эх… – протянул тот. Потом помолчал и добавил: – с одной стороны хорошо, можно заняться вплотную расследованием. С другой… Меня опять пинают, не дают никакой информации. А тебе?
   – То же самое, – ответил Рейни.
   И это было правдой. Не смотря на то, что именно он вытащил новые нити старого расследования, его опять отсекли от дела и закрыли всю информацию на пароль. Это было иррационально и неприятно, но никаких объяснений ему не давали, занимая его время пустой бюрократией. За Дубчек похоже присматривали и видимо даже контролировали ее телефонные звонки под угрозой полного отстранения ее от дела. Все дальнейшие беседы с Сюзан проходили для Рейни за закрытыми дверями.
   – Ты как, пока один? – спросил Томас и когда Двейн кивнул добавил, – Может давай пока работать вместе?
   – Тебе хочется на мою «помойку»? – улыбнулся Рейни, показывая коллекцию ящиков по стенам кубика и под столом.
   – Лучше на твою помойку, чем на мою пенсию…
   – У тебя есть незакрытые дела? – спросил Рейни.
   – Заканчиваю последнее. Только надо в Майами смотаться за документами, и как только вернусь, мне надо куда-то определяться.
   – Майами? – спросил Рейни внезапно, – На самолете или как обычно на машине?
   – Мне лучше за рулем, чем на этих летающих болванках, которые падают…
   – В автокатастрофах гибнет больше.
   – Зато сам себе пилот. Если попал, сам дурак.
   – Напарник не нужен? А то мне кое-куда по дороге заскочить надо.
   – По тому делу? – подозрительно спросил Грей.
   Рейни пожал плечами и издал неопределенный звук.
   – Ты мне рассказал не все, – с упреком заметил Томас.
   Двейн опять пожал плечами:
   – Ну знаешь… Просто появляется кое-какая новая информация. Они меня отключают от старого крана, я нахожу новый. Вот и все.
   – Где ты его находишь?! – возмутился Томас с завистью голосе, – В общем ты мне все расскажешь.
   
   Вот так внезапно и неожиданно они оба пришли к Барби с заявлением, и та по привычке испытала все возможные страхи и подозрения, потом выдала все возможные возражения, попыталась отложить, перенести и так далее. Полчаса она кудахтала, но в конце концов сдалась. Да, временно, да, будут возможности все переиграть и поменять… Да, просто посмотрим и попробуем, как работать вместе… Да, архивных дел очень много, и ему одному не справиться, и Грею нужен сопровождающий, во избежание…
   Они получили разрешение выехать.
   
   – И когда его брали в полицейскую академию, – рассказывал Грей очередной анекдот, не отрывая глаз от дороги, – ему задали вопрос: «Представь, что тебя послали арестовать твою мать, что будешь делать?» Он ответил: «Вызову подкрепление!»
   Южные дороги… Кто по ним не путешествовал, тот все равно не поймет то ощущение простора, покоя и бесконечного леса или полей вокруг. Взяв небольшой служебный минивэн они по очереди вели машину, по очереди дремали, проголодавшись заезжали в забегаловки, закупали еду, но не оставались в этом ресторанчике, а ехали дальше и находили площадку для отдыха, на которой не было ничего кроме просторной парковки и хорошего чистого туалета около ручья или озера. Здесь в тени деревьев обычно были расставлены деревянные столики, где можно было расположиться, отдохнуть и насладиться едой и приятным видом и размяться после долгого сидения за рулем. Иногда по соседству оказывались пара водителей-дальнобойщиков и многодетное семейство едущее в Диснейленд Орландо или обратно. Было ощущение отпуска. Грей травил анекдоты, рассказывал байки и случаи из своей жизни, а Рейни в основном улыбался и молчал. Томас впрочем тоже не ждал его большого участия в беседе. Однако он расспросил про новую «нить» в расследовании и явно отнесся к рассказу очень скептически, хотя постарался этого не показать. В ДНК на письмах он не особо поверил, так как в принципе не верил ни во что полезное, что способен сделать Стивен. Потому просто из вежливости не стал возражать и переключил разговор на другие темы. Или скорее на дорожный треп.
   Майами встретил их чудовищной влажной жарой. Казалось, что температура на улице близка к точке кипения. На крышках люков можно было жарить яичницу. А в офисах температура была скорее ближе к точке замерзания.
   Быстро завершив формальности и забрав коробки, Грей и Рейни провели хороший вечер на диком пляже в кампании троих старых друзей Томаса, а ночь в отеле и утром взяли обратный курс с заездом в Сопчоппи.
   
   Навигатор долго вел их по грунтовым разбитым дорогам, пока наконец не известил о прибытии на место. Это был крошечный жилой комплекс в лесу, где была расчищена небольшая площадка и по сторонам дороги стояли пара дюжин даже не домов, а вагончиков разной степени разрушенности – вероятно самое дешевое жилье, которое можно снять в округе. Позади этих строений стеной стоял лес; высокие кроны создавали приятную тень – единственное, что радовало глаз в этом диком углу. Деревья поднимались под самое небо и были увиты густой вистерией. Ранней весной здесь наверное было все в гирляндах лиловых цветов, но сейчас это была просто густая зеленая беспорядочная кудель, свисающая с крон. Автомобильный скелет, песочница и качели были детской игровой площадкой. Один темнокожий местный житель неопределенного возраста сидел на пороге своего «дома» с большой самокруткой и философски-отрешенным выражением лица, две темнокожие и одна мексиканская женщины наблюдали детей в песочнице из тени акаций. Все провожали их машину подозрительными взглядами.
   По указанному адресу они увидели серый обшарпанный вагончик со старым минивэном тойотой рядом. Под машиной виднелись ноги водителя. Томас проехал до конца «жилого комплекса», где дорога заканчивалась тупиком и лесом, запарковался в тени и они какое-то время наблюдали.
   Окна «дома» были открыты и завешены сеткой. Внутри слышались раздраженные женские голоса, звон посуды и крик младенца. Водитель под машиной тоже подавал признаки жизни; ноги подергивались и раздавался звук металлического постукивания.
   Они вышли из машины и окунулись в жуткую полуденную южную жару. Темные очки не спасали от ослепительного света. Пекло было везде, даже в тени. Оно проникало в легкие, било по голове и влезало под одежду. Скорчившись и внезапно источая влагу из каждой поры тела они подошли к машине.
   – Мистер Загоров? – спросил Рейни.
   Водитель выбрался из под машины и испуганно посмотрел на них с земли.
   – Да, – сказал он и начал подниматься.
   Они достали удостоверения. Водитель испуганно смотрел то на них самих, то на документы. Он был среднего роста, коренастый и плохо выбритый, красный и мокрый от пота и одет в грязную майку и джинсы. Ему было около сорока, волосы цвета старой соломы явно нуждались в стрижке. Мешки под глазами и руки в машинном масле дополняли картину.
   – Что? Что случилось? – спросил он явно перепугано и оглядываясь на дом.
   Рейни тут же подумал, что ордер на обыск обязательно принес бы какой-нибудь урожай. Скорее всего коноплю и мелкую контрабанду.
   – Мы по поводу… – сказал Рейни и замолчал, увидев как из вагончика вышла полнеющая женщина среднего возраста в грязном халате и с младенцем на руках. Она решительно направилась к ним.
   – Алекс Загоров? – спросил Рейни, – Тихон Загоров это ваш родственник?
   – А! – лицо водителя явно просветлело, – Да! Мы все не можем выбраться, – сказал он с сильным славянским акцентом, нервно почесывая живот и оставляя грязные следы на майке, потом вытирая пот со лба, – Финансы! Нет у нас денег на поездку! – и он повернулся к жене, – Это по поводу отца.
   – И долги его мы платить не можем! – решительно заявила женщина. Она тоже говорила с сильным акцентом, только это был чистый техасский, классический реднек, – и это его долги, а не наши!
   – Какие долги? – спросил Рейни.
   – Ну… какие… – удивилась женщина, – Какие есть! Медицинские или другие там. Это не наши! И за похороны. Нет у нас ничего! – и показала на вагончик.
   – Похоже наоборот, – сказал Рейни, – у него были деньги, а не долги.
   – Какие деньги? – хором спросили те.
   
   Вентилятор гнал горячий воздух почти не принося облегчения; одежда насквозь пропиталась потом. В вагончике было тесно и невероятно душно.
   – Пива? – спросила женщина?
   Грей кивнул.
   – Воды, если можно, – ответил Рейни.
   – Воды? – удивилась она, словно ей никогда не приходило в голову утолять жажду просто водой.
   – Кейт! – крикнула она уходя в другую комнату, – У тебя вода есть?
   Она вернулась уже без младенца и с полупустой литровой бутылкой, которую поставила перед Рейни. Кисло и фальшиво улыбаясь пожаловалась, что обед еще не готов, но можно заказать пиццу, только у них сейчас нет денег, на что они сказали спасибо, они не голодны. Она поставила на стол какое-то печенье в не очень чистой тарелке и четыре банки запотевшего пива из холодильника. На это у них очевидно деньги были.
   Рейни отодвинул бутылку воды и банку пива не делая попыток отведать ни того, ни другого. Последнее ему далось с трудом. Баночка стояла сверкая испариной, и он с усилием поборол в себе желание открыть. Грей из солидарности тоже не стал пить, и Рейни оценил его героизм. А хозяева с удовольствием выпили. Рейни поймал себя на том, что провожает каждый глоток Алекса ощущая ледяной напиток в горле и с трудом отвел взгляд.
   Хозяева были полны внимания. Нет, они ничего не знали, чем он там занимался последнее время. Да, приезжали к нему когда… (оба пережили приступ мучений, пытаясь посчитать в уме) сыну исполнилось два, а дочери четыре года… Лет тринадцать назад в последний раз, когда Алекс хотел познакомить с женой и детьми. Как попали в штаты? Сначала приехал брат отца, когда женился на американке. Она приезжала стажироваться в Союз по какой-то программе, изучать языки, традиции и обычаи, поселилась в их поселке где-то в семидесятых. Они поженились, и она вытянула его в штаты. Потом уехал отец, а Алекс тогда остался с матерью. Когда мать умерла, отец за ним вернулся. Сколько ему было лет? Четырнадцать когда забрал в штаты. Когда Алекс закончил школу он уехал учиться во Флориду, тут и остался; с тех пор виделись может быть пару раз. Нет, других детей у отца не было. Других родственников тоже. Нет, у отца давно не были. Не звал, не хотел. Звонили, приглашали, хотели приехать к нему, но он был все занят, отказывался, говорил, что негде остановиться.
   – Негде остановиться? – переспросил Рейни.
   – Да, снимал маленькую квартирку, – сказал Алекс.
   – Когда? Тринадцать лет назад, когда вы были у него в последний раз?
   – Ну да. Мы даже останавливались в мотеле, он к нам в мотель приезжал повидаться.
   – А последний его адрес, куда вы открытки посылали, вы там были?
   – Нет, не были, он просто сообщил, что снимает комнату, дал адрес и телефон, – сказал Алекс, – Мы тогда еще звонили ему, а потом у него вообще и телефон отключили. И на письма он больше не отвечал.
   – Мы и не знали, что он еще жив, – добавила хозяйка, – пока не пришло извещение. Мы старались поддерживать контакт, писали письма, но он несколько лет уже не отвечал…
   – Хорошо, – сказал Рейни, понимая, что пора приступать собственно к главному, – Я должен сказать, что то, о чем я хочу расспросить, ни коим образом не повлияет на ваши дела, и никто не будет возлагать на вас ответственность. Но нам нужно знать, не занимался ли ваш отец, – он повернулся к Алексу, – какой-нибудь странной… э… деятельностью?
   – Странной в каком смысле? – спросил тот медленно набычиваясь, и Рейни показалось, что он прекрасно понимает, о чем речь.
   – А, вы про это! – воскликнула за него хозяйка, – ну так это же не преступление!
   – Конечно! – откликнулся ее муж, – это тоже бизнес! Чисто добровольно. Люди платят, значит все о’кей.
   – Понятно, – ответил Рейни, хотя ничего пока еще не понимал, – И сколько у него было клиентов? И каков перечень услуг?
   – Ну, – Алекс явно смутился, – я в общем не знаю сколько. Бывало приходили разные с заказами…
   – Он же никого не грабил! – воскликнула хозяйка.
   – Что заказывали? – спросил Рейни.
   – Ну это! – замялась она, – порчу там снять, погадать… Мы-то религиозные, мы против этого, но у нас свободное общество. И люди платят!
   – Да. Если платят, – подхватил муж, – наверное без лицензии… Мы не знаем. И по поводу налогов тоже не знаем. За это ничего не будет?
   Рейни успокоил их, что налоги тот платил. И спросил:
   – Скажите, он занимался этой «активностью» еще в России?
   – Да, они всей семьей этим промышляли, – ответил Алекс.
   И Рейни обратил внимание на слово «они», словно Алекс и семья его отца были разные семьи.
   – А брат отца где сейчас?
   – Помер давно. Лет наверное тридцать назад.
   – Как его звали? Фамилия тоже Загоров?
   – Была, но он кажется поменял когда женился и получил гражданство, и мы не знаем на какую фамилию. Звали Николай. Николай Иванович Загоров.
   – А не известна ли им знакомая или родственница, которой сейчас наверное лет пятьдесят-шестьдесят, а в молодости была красавица, темные волнистые волосы, темные глаза? Ямочки на щеках, темные брови. Предположительно жила в штате Мериленд, – спросил Рейни наугад не ожидая в принципе никаких результатов.
   – А? Здесь в штатах? Нет, не знаем, – ответил Алекс смущенно, закусил губу и бросил короткий взгляд на жену и Рейни увидел прямое попадание. В то время как жена никак не отреагировала.
   Двейн осторожно переспросил:
   – И все-таки, если постараться вспомнить?
   – Нет, – на сей раз ответ был решительным и бесповоротным.
   От жары казалось мозги спекаются в липкую крошечную массу и Рейни понял, что скоро не выдержит. Не видя никаких причин скрывать ситуацию с собственностью старика он рассказал в двух словах о доме, машине и счете в банке к полному потрясению хозяев. Сказал, что дом стоит без охраны и присмотра. Выложил перед ними связку ключей. Добавил, что расследование вызвано некоторыми проблемами и подозрительными моментами смерти, которые никак не относятся к родственникам, и что он очень был бы благодарен за любую информацию относящуюся… и так далее. Дал свою визитную карточку и упомянул возможное вознаграждение, при этом особенно отметил взглядом Алекса.
   
   – И каков собственно результат? – разочарованно спросил Рейни, сев в раскаленную машину.
   Грей включил кондиционер на полную и принес несколько бутылок воды из багажника, посетовал, что забыл купить емкость для льда и решил сделать это на ближайшей заправке.
   Они выпили по бутылке; вода была горячей и противной, но пить очень хотелось. И сейчас ожидая пока пекло машины сменится прохладой они наблюдали за семейной реакцией. Из окна доносились резкие крики семейной ссоры.
   – По крайней мере ты знаешь, где они будут в ближайшие пару месяцев, – неопределенно протянул Грей, – если они еще будут нужны.
   – Не пару месяцев, а год как минимум, – ответил Рейни, – Учитывая скорость работы Мерилендской бюрократии. Оформление наследства, оформление собственности…
   – Да, точно… Я забыл… Может даже года полтора-два на все…
   – Вот только зачем это было нужно? – с досадой на самого себя сказал Двейн.
   Ему было неловко перед Томасом, который напротив приободрился:
   – Мне вообще было не понятно, почему ты это затеял. Как это могло быть связано? Волшебных бобов не бывает.
   – Дело не в том, бывают они или нет. Дело в том, что Призрак мог верить в то, что они бывают. И подбирать тех, кто… как ему кажется…
   Рейни не знал, как объяснить.
   – А… Понял! Это интересная идея, – ответил Томас, – Но этот был видимо банальный жулик, шарлатан.
   – Это не важно. Важно, что Призрак так не считал. Он же пытался выйти с ним на связь.
   – Ну это на самом деле не известно… – протянул Грей скептически.
   Рейни не стал его убеждать. Он только задумчиво заметил:
   – Интересно, где все же он набрал денег на дом?
   – Да, действительно… Неужели ворожбой? Сколько на этом можно заработать? – задумчиво покачал головой Грей.
   – Полтинник за визит, наверное. Может сто… Не знаю, никогда не узнавал.
   – Не густо, – ответил Грей и добавил бодро, – ну что, поехали?
   – Нет, подожди, – ответил Рейни, гипнотизируя вагон, – Давай посидим немного.
   – Зачем?
   – Просто, – ответил Рейни, продолжая наблюдать, – Есть мысли.
   Они увидели, как Алекс подошел к окну и посмотрел изнутри на их машину, потом снова исчез. Подождали еще пять минут.
   – Ну что? – спросил Грей.
   – Еще немного, – ответил Рейни.
   – Тогда я покурю, – Грей снял пиджак, обнажив кобуру на промокшей рубашке, и вышел в пекло.
   Тень уже отползала, вернее сказать, яростное солнце уже почти надвинулось на них. Рейни присоединился, и какое-то время они пускали клубы дыма рассматривая высокие увитые зеленью деревья и двух змей, лежащих неподалеку в тени кустов, слушая нервные резкие крики соек и обсуждая дальнейший маршрут. Наконец их ожидания принесли желаемое. Они увидели как Алекс еще раз выглянул из вагончика, а затем вышел и направился к ним, держа в руке толстую книгу.
   – Э… Можно спросить? – промямлил он.
   – Да, конечно, – ответил Рейни дружелюбно.
   – Вы говорили, что… это… вознаграждение…
   – Если информация будет полезной в установлении местонахождения персоны, – ответил Рейни спокойно и обещающе, – Или установлении ее личности.
   – Она что-то сделала? – спросил Алекс, но интонации его были скорее утвердительные.
   – Боюсь, что да. Присаживайтесь, – ответил Рейни, открывая машину.
   – Э… – он замялся агонизируя, но все же решился, – А сигареты не найдется?
   Грей протянул ему пачку, и Алекс отдал Рейни книгу, вытащил одну сигарету и совсем задохнувшись от собственной смелости спросил разрешения взять еще одну. Томас отдал ему всю пачку, за что тот стал торопливо благодарить, и сунул ее в карман.
   Рейни открыл книгу, и это оказался семейный фотоальбом.
   – Не знаю, как это вам поможет, – сказал Алекс показывая на этот альбом, сам торопливо закуривая.
   Старые пожелтевшие фотографии другой страны и другой эпохи и словно даже другой планеты. Планеты мрачных усталых людей, где даже дети не улыбались. Рейни листал страницу за страницей, пытаясь угадать, зачем Алекс это принес. Он не нашел.
   – Вот, – сказал Алекс, находя и открывая нужную.
   На развороте было несколько пожелтевших фотографий. Две были крошечные, обветшалые по краям и почти выцветшие: три молодые женщины в военной униформе стояли в обнимку (вторая мировая, подумал Рейни), мужчина и женщина тоже в униформе. Остальные фото были крупнее. На одном была семейная пара: мужчина в черном пиджаке и с черной короткой бородой и женщина в темном платье и белом платке, рядом с ними два сына, лет пятнадцати и тринадцати. Младший сын был похож на отца, а старший ни на кого, словно цыган с бровями вразлет и дикими глазами. На другой фотографии те же двое юношей вместе с одной только матерью уже старше года на три-четыре. И еще один семейный снимок – муж, жена, ребенок. На этой фотографии с трудом можно было опознать Тихона. Ему было около тридцати; он сидел с сыном на коленях, у его жены было напряженное испуганное лицо.
   Присмотревшись Рейни увидел, что Тихон это младший из двоих братьев на двух других фотографиях, причем на снимке с одной только матерью у него был сломанный нос, а на более раннем нос был еще прямой. На всех фото он был словно с похорон, а его цыганский старший брат… Рейни редко видел людей, которые бы настолько откровенно обозначали своим взглядом: «Я тебя убью и не задумаюсь», и это была не поза, это была суть. Ни одно из лиц на развороте не улыбалось, и ни одно не напоминало описание. Рейни взглянул на Алекса удивленно.
   – Нет, не эти, – объяснил тот и показал, – Вот эта.
   Из под семейного снимка торчал крошечный уголок еще одной фотографии.
   – Вы говорили знакомая… В штатах не знаю, а в Союзе была такая. И были слухи, что может смогла уехать. Но я ее тут не видел. Никогда.
   Рейни аккуратно за краешек достал этот снимок и поежился. Это была старая черно-белая тонированная сепией фотография молодой девушки, совсем еще подростка, может быть лет пятнадцати. Она была похожа на описание Феликса: пухлые губы, ямочки на щеках, темные густые брови, скромная улыбка (наконец-то улыбка!) не открывающая зубы, темные волнистые волосы колечками обрамляющие лицо и собранные в косу. Только оценить красоту глаз было невозможно, потому что вместо глаз на фото зияли страшные дыры, окруженные махрами и клочьями картона. Словно кто-то бил острием ножа много-много раз в каждый зрачок со страстной ненавистью.


    Глава 41. Казино
   Маркус Левин. 14 – 22 Апреля

   – Орел или решка? – Джастин подбросил монетку, поймал на лету правой рукой и шлепнул на тыльную сторону левой ладони.
   – Решка, – ответил Маркус устремив все внимание на светофор, на котором загорелся желтый.
   Джастин открыл ладонь, и лицо его вытянулось. Это продолжалось уже неделю. Иногда Маркус не отвечал, иногда беззлобно ругался или требовал отстать, но Джастин начинал приставать и уговаривать. И поскольку он всегда делал это с юмором и имел массу шуток в запасе, Маркус сдавался и снова включался в игру.
   – А сейчас? – спросил Джастин повторив.
   – Орел, – ответил Маркус со вздохом и тронулся под зеленый.
   – Черт, – пробормотал Джастин себе под нос, – как он это делает?
   Несколько минут он играл сам с собой. Он подбрасывал и ловил монетку молча, закрывая глаза и шевеля губами, явно пытался отгадать, открывал, разочаровывался, ругался шепотом. На третий раз он разразился возгласами восторга. На пятый еще раз. Потом пару раз тихо ругнулся.
   – Ну хорошо, – сказал он наконец, разочарованно убирая монетку и доставая бумажку, – Скажи мне шесть номеров от одного до ста.
   – Не хочу.
   – Ну ладно тебе, ну просто так, ну скажи?!
   Маркус покачал головой и назвал несколько номеров. Джастин тщательно записал.
   – Хорошо, – сказал он убирая бумажку в карман, – Ну а какой будет следующий вызов?
   Маркус задумался, и у него вдруг возникло ощущение, словно картинка встала в памяти, как они укладывают на носилки старушку.
   Маркус промолчал и покачал головой, и Джастин начал предполагать:
   – Вот я думаю, что это будет авария на Гуд Лак Роуд, где-нибудь в районе школы. И это будут множественные переломы…
   – Перелом шейки бедра, – не выдержал Маркус, – И это будет дом престарелых в Гринбелте. Пожилая леди споткнется и упадет.
   И вместо того, чтобы повернуть в сторону базы, он свернул в сторону Гринбелта. Через несколько секунд сработал зуммер диспетчерской.
   – Но я угадал, что будет перелом! – воскликнул Джастин гордо, когда принял вызов.
   Через два дня Джастин показал Маркусу карточку, которая оказалась лотереей, и сказал с упреком:
   – Ни один номер не выиграл.
   – Почему он должен выиграть? – спросил Маркус тоже с некоторым упреком, – я не выигрываю, я же тебе сказал.
   И Джастин от него отстал на какое-то время, но вскоре принес два лотерейных билета.
   – Вот, – сказал он, – вот это тебе, а это мне. Давай, диктуй номера.
   – Зачем мне?
   – Ну просто. Я тебе дарю. Диктуй.
   – Знаешь кто такой зануда? – спросил Маркус покачав головой.
   – Знаю, знаю, это тот, кому проще отдаться, чем объяснить, почему этого не хочется. Потому тебе лучше просто отдаться. Шансов нет, я все равно не отстану.
   Маркус сдался. Когда через несколько дней пришли результаты, то и эти номера не выиграли, Джастин снова задумался. Перед выходными он напомнил Маркусу, что они собирались в казино. Тот вздохнул, но перспектива одиноких выходных его тоже пугала.
   – Ладно, – согласился он, – Только твоя машина, твой бензин, и ты за рулем.
   Вечером, когда Маркус лежал в своей постели, он думал про тот лесной мир. Никогда в своей жизни он не видел такого леса, как в этом сне или видении. Да впрочем они никогда и не были с отцом в настоящем лесу, хотя любили парки и тропы для утренних пробежек, особенно у воды, часто гуляли втроем. Но они были типичные жители американского пригорода и ходили только по протоптанным и утрамбованным дорожкам по лесу, который больше похож на парк. А тут был совсем другой мир, словно ты лесной житель, словно ты и лес – это одно целое.
   Иногда по ночам этот лес к нему возвращался, и он слышал звуки словно через трубу или через колодец. Птичье пение и речь того мужчины. Она была на другом языке, но Маркус понимал смысл. И он шел за ним по этому волшебному нескончаемому лесу…
   
   – Вечером! Поедем вечером, – сказал Джастин, – Вечером там самое веселье.
   Но никакого веселья Маркус не заметил.
   Новое казино располагалось совсем близко – всего в получасе езды по хорошему хайвею. Огромные парковки были рассчитаны на куда большее количество народа. Большой молл был зданием, построенным в виде морской звезды-мутанта – с нелепыми длинными неровными щупальцами и множественными входами. Он сверкал чистотой и яркими витринами внутри. Как и любой другой американский молл этот представлял собой целый городок, в котором можно было гулять как по улице, когда на настоящей улице или слишком жарко, или слишком холодно. Шикарные и очень шикарные магазины справа и слева; разноцветные витрины и панно, манекены и украшения, сверху был застекленный потолок, а внутри приятная прохлада. Километры улиц-коридоров, где магазины справа и слева в два или даже три этажа. И толпы праздношатающихся. Здесь плавали сказочные ароматы – шоколад, парфюмерия, сдобные горячие булочки, кофе, душистые палочки и масла, самодельное мыло, специи… Хотелось погулять подольше среди всего этого великолепия, которое так и кричало: «Купи меня! Купи меня!», но Джастин тянул его в дальнее крыло, где располагалось казино.
   Мериленд только недавно одобрил игорный бизнес, мотивируя это тем, что люди все равно тратят деньги на игру но только в других штатах. А теперь они будут оставлять эти средства в родном, и налоги пойдут якобы на школы. Маркусу эта мотивация казалась просто удручающе мерзкой – раньше если у человека возникало искушение, то необходимость гнать куда-то два-три часа могла его сдержать, и он имел шанс отказаться от этой авантюры и потратить эти деньги лучше на нужды своих детей. А теперь можно было просто «заскочить на часок» после работы и вернуться без денег. Это как если бы наркоману доставили полный набор наркотиков прямо поближе к дому. «Спасибо» губернатору, он явно «заботился» о своих жителях... «Теперь в президенты подался», подумал Маркус, «заботиться обо всем народе».
   Казино встретило их оглушающей музыкой и мелькающими огнями на шеренге «одноруких бандитов». Все они сверкали и мигали как новогодние елки, и издавали массу звуков, главная задача, которых была отвлекать от размышлений и просто заставить людей тратить деньги. Словно все они кричали «Вот-вот, еще чуть-чуть, и будет полное счастье! Торопись!» Однако желающих поиграть было не так много.
   Маркус бросил монетку и нажал кнопку, понаблюдал мелькание огоньков и картинок, послушал какофонию звуков и проиграл. Он попробовал еще раз, потом еще несколько раз – с тем же результатом. Надо сказать он действительно чего-то ждал – может быть Джастин заразил его чувством чего-то необычного, ожиданием чуда. Тот тоже ходил и дергал за ручки, но ему аппараты тоже не выдали никаких чудес.
   Маркус оставил «бандитов» и пошел в другой зал. Они подошли к кассиру и Маркус купил четыре фишки по пять долларов; Джастин запасся двумя десятками.
   – Бери сразу больше, – сказал он.
   – Зачем? Я не выигрываю, – ответил Маркус.
   Они постояли около покерных столов, не заинтересовались и пошли к рулетке.
   – Как тут играют? – спросил Маркус.
   – Вот как, – ответил Джастин, – Надо ставить на цвет или на номер, и если выигрывает цвет, то ты получаешь немного, а если цвет и номер, то гораздо больше.
   – Понятно, – сказал Маркус и положил на номер.
   Джастин положил одну фишку на поле, которое занял Маркус, и несколько других фишек на разные поля. Ни один номер не выиграл. Маркус положил вторую фишку, она тоже проиграла. Туда же пошла и третья. Джастину удача тоже не улыбалась.
   – Вот видишь, – сказал Маркус, – я не выигрываю.
   И стал просто наблюдать за игрой и за людьми, крутя последнюю фишку в ладонях.
   Когда показывают казино в фильмах, то посетители это обычно богато одетые господа в вечерних нарядах и драгоценностях. Как правило игра сопровождается накалом страстей и морем шампанского. Но в этом казино все было проще и банальнее. Это было очень демократичное казино, где были люди в джинсах и чем-то ношеном и тертом. И эмоции тоже были такие же потертые. Даже горячительных напитков здесь не было, по той простой причине, что все за рулем. Понятно дирекция не хочет получать вызов в суд за то, что водитель напился в казино пьяным и устроил аварию.
   Публика вокруг завороженно смотрела на шарик, и Маркус чувствовал этот странный адреналиновый драйв окружающих, но самого его это почему-то не задевало. Он себя чувствовал спокойно как сторонний наблюдатель. Как человек, которому надо что-то понять, но он не знал, что именно.
   «Хочу ли я выиграть?» спросил он себя. «Наверное хочу. Ведь деньги нужны всем и их всегда не хватает… Но хочу ли я на самом деле?» И ему казалось странным, что он испытывал не очень сильное желание. Скорее просто понимание, что деньги это… Ну да, да, это то, чего все хотят, потому принято этого хотеть. Но после того как острота его долгового накала ушла, он не мог собраться. Он скорее чувствовал, что на самом деле оттуда из глубины и сути этого явления на него смотрело какое-то гадкое животное… Даже не животное, а какая-то мразь, готовая вцепиться в тебя и поглотить. Или хотя бы поймать тебя на крючок.
   «А нужны ли мне деньги?» вдруг подумал он. «Нужны ли мне они как сами по себе или как средство, как способ решить проблему?» И вдруг от этой постановки вопроса что-то чуть изменилось. И он вдруг понял, что да, ему нужны средства. Потому что он стоит на пороге чего-то… Хотя он еще не знает чего…
   Это было странное ощущение, скорее предчувствие чего-то нехорошего. Тяжелого и черного, что надвигается на него. Словно он проваливается в то подземелье с мумиями… Он смотрел на шарик, прыгающий по номерам, и в его душе все отчетливее начинало складываться ощущение тревоги и тяжёлого ожидания.
   Джастин проигрывал, запасы его фишек становились все меньше и меньше. Люди начали делать новые ставки. И тут Маркус увидел, что одно из полей, черная четверка, вдруг начало светиться слабым мерцающим светом. Он удивился и долго смотрел на номер. Тот все еще мерцал, а букмекер заканчивал принимать ставки. Тогда Маркус медленно и нерешительно поставил свою последнюю фишку на загадочное поле. Джастин посмотрел на него каким-то посоловевшим взглядом и взгромоздил туда же все свои оставшиеся.
   Четверка выиграла…
   Теперь перед Маркусом лежала небольшая стопка фишек, и все они умещались в одной ладони. Горка перед Джастином была куда больше.
   Маркус опять замер, не желая ставить своих фишек никуда, просто пребывал в некотором оцепенении, и наблюдал за игрой. У него кружилась голова и его тошнило. Он еле удерживался, чтобы не броситься в туалет. Джастин воодушевленно начал опять ставить – и опять проигрывать.
   Постепенно Маркусу стало легче, он снова начал глубоко дышать, и немного постоял с закрытыми глазами слушая суету и восклицания дам. Розыгрыш снова закончился, шарик запрыгнул в лунку, крупье раздал выигрыши… И тут возникло неприятное ощущение, источник которого он не мог понять.
   Он открыл глаза и увидел, что слева стоят две полных темнокожих женщины, которые ставят одну фишку за другой, и было в этом что-то удручающее и тревожное. Наконец он не выдержал и тихо сказал ближней:
   – Тебя арестуют.
   – Что?! – отпрянула она, – За что?!
   – Кто ты такой?! – возмутилась ее соседка, – Что тебе надо?!
   – Мне надо, чтобы вы отвезли детей домой и накормили их, – ответил Маркус мрачно, – И почитали им книжки. А не оставляли их запертыми в машине, пока вы тут развлекаетесь, прожигая деньги, которые вам даны на еду для детей.
   – Да иди ты! Мы зашли только на минуту! – возмутилась дама в черном.
   – Если ты этого не сделаешь прямо сейчас, – ответил Маркус еще более мрачно, – то я скажу охраннику, и тебя арестуют. А детей у тебя заберут.
   Женщина грязно выругалась, схватила свои фишки, одну из которых она уже поставила, и бросилась к выходу испуганно оглядываясь. Другая поспешила за ней, показав ему неприличный жест. Настроение было отвратительное.
   Маркус отвернулся и снова стал смотреть на цифры, но желания играть уже не было совсем.
   – Пошли домой, – дернул он Джастина.
   – Погоди-погоди, – весь в запале отмахнулся тот, – последний разок!
   Маркусу стало хуже. Цифры были очень контрастные, красные и черные, от этого рябило в глазах, и тошнота подкатывала к горлу и он уже хотел отвернуться, но тут красный номер девятнадцать тоже начал светиться, словно под ним зажгли слабую лампочку. Маркус судорожно сглотнул, поставил на номер всю свою стопку, сказал Джастину, что ему надо в туалет и вышел, заметив, что тот стал составлять все свои оставшиеся фишки башенкой на тот же номер.
   Он все еще стоял над раковиной приходя в себя, когда его нашел Джастин. В лице его было ликование.
   – Все пополам, – сказал Маркус тяжело дыша, – И не спорь, а то я больше с тобой не пойду.
   – О-о-кей! – медленно и осторожно сказал Джастин, подсчитывая в уме. Подсчет его явно удовлетворил.
   Они вышли к кассе, и местный менеджер начал фальшиво-жизнерадостно спрашивать, не хотят ли они сыграть еще, ведь у них так много замечательных развлечений… Но Маркус перебил и сказал, что он плохо себя чувствует, ему надо домой. Толстяк посочувствовал и предложил аспирин, членство в клубе и свою визитку, попытался что-то еще сказать, но Маркус сказал, что больше не может. У него были действительно красные больные глаза, и он перестал замечать, что делает или о чем разговаривает Джастин. Тот же купил золотую карту клуба, и теперь получал платеж, о чем-то беседовал с менеджером, перебрасывался шуточками с кассиршей, но Маркус его время от времени торопил, и тот наконец вырвался.
   Они медленно ползли обратно по 295-му хайвею, зависнув в длинной пробке. Тронулись, остановились, тронулись, остановились. Движение выматывало.
   – Как секс бегемотов! – воскликнул наконец Джастин, – давай попробуем куда-нибудь съехать! Я больше не могу!
   – Не выйдет, – сказал Маркус выкусывая заусенец, – здесь нет приличных дорог. Балтимор авеню это дыра еще хуже, пробка на пробке.
   – Хуже не бывает! Я так больше не могу.
   – Не получится. Ты все равно приедешь обратно.
   – А вот поспорим!
   – Запросто.
   Он устремился на ближайший съезд с хайвея, и начал выруливать по ночным окраинам, но вскоре движение и здесь встало. Где-то вдали мигали полицейские машины, наверное авария. Джастин проехал несколько десятков метров по обочине и съехал на улочку поселка, попетлял, покружился в темноте, нашел выход на какой-то хайвей, но вскоре оказалось, что дорога выводит его обратно на ту же 295-тую.
   – Откуда ты все знаешь?! – возмущался он, – Ну откуда ты все знаешь?!
   Однако хайвей уже слегка разрядился, скорость была терпимой, и Джастин даже повеселел.
   – В лотерею выигрываешь, в казино выигрываешь, монетки угадываешь, диагнозы ставишь без приборов!
   Маркус молчал, сам осознавая все, что говорит напарник. Он опять начал выкусывать заусенец.
   – У тебя друзья где-то там высоко? – Джастин взглянул на него наклонив голову вперед и вдруг добавил, – слушай, а давай поженимся!
   Маркус, выбитый из своих мыслей этим пассажем, воззрился на него в потрясении.
   – Ну просто возьмем и поженимся! – продолжил Джастин.
   – Ты накурился? – спросил Маркус, но наконец очнулся и перешел в режим их будничного трепа, – Ты не в моем вкусе.
   – Ну ты тоже не девушка моей мечты, – сказал Джастин снова мельком бросив на него взгляд, – Но это же ничего не значит!
   – Как это ничего? А любовь-морковь?
   – При чем здесь любовь? Это бра-а-ак! Это… Сейчас можно кому угодно с кем угодно! Будет у нас открытый брак как говорят; ты мне можешь изменять, я тебе тоже… Типа верность не обязательна. В смысле спать я с тобой точно не собираюсь…
   – Идиот, – сказал Маркус внезапно прозревая, – Что, догнала любовная карма? Кто-то требует кольцо и пышную церемонию?
   – Эх… – на сей раз Джастин не был настроен откровенничать, – Но ведь смотри какое блестящее решение проблемы! Свободная жизнь двух свободных людей! Никаких обязательств, и в то же время никто больше не пристает. Говоришь, я женат!
   Он показал кому-то воображаемому палец, который при ближайшем рассмотрении оказался безымянным, и начал припевать «no woman, no cry».
   И вдруг Маркус вспомнил.
   – А ты не знаешь, что стало с той девушкой? Как ее? Аэша…
   – А, да… Кажется… – Джастин неожиданно смутился и уперся глазами в дорогу, и Маркус начал всматриваться в его профиль. Тот поймал взгляд и быстро отвел глаза, – Ну знаю… Только ты не говори никому. Она визу просрочила. То есть как бы нелегал…
   – Я знаю.
   – Все-то ты знаешь! – возмутился тот, – Ну что ты знаешь?! Где она сейчас?!
   – Живет у твоей сестры, – улыбнулся Маркус.

   Глава 42. Рассказ
   Двейн Рейни. 22 Апреля

   – А ты что думаешь? Кто убийца? – спросил Алан чуть приподнявшись на стуле от плохо скрываемого возбуждения.
   Алану было чуть больше тридцати, и недавно он начал самостоятельно вести свое первое дело в местном отделе по расследованию убийств. Он был высокий, плотный и румяный, с короткой стрижкой, одетый в армейскую футболку и джинсы. Он был сыном Майкла, одного из старых друзей Грея, к которому они заехали по дороге. И теперь они сидели вчетвером в гостиной, ели пиццу и пили лимонад домашнего приготовления, причем Рейни подозревал, что Грей что-то сказал хозяину за его спиной, потому что вопрос «пивка?» даже не вставал, и это было хорошо. И сын расправив плечи под гордым взглядом отца рассказывал о своем расследовании двум крутым столичным «профи». Рейни слушал вполуха, пролистывая информацию на своем планшете и иногда кивал и издавал одобрительный звук, когда это делали все остальные. Потом отец отпускал Важные Комментарии, потом Грей давал Серьезные Наставления.
   Внезапно Алан выдернул Рейни из другого мира своим вопросом.
   – Да, что ты думаешь? – подхватил Грей, и добавил, обращаясь к хозяевам и кивая на Двейна, – Рейни вообще крут, он у нас один из самых. Ты его слушай.
   Рейни заморгал от такого представления и не сразу нашелся, что сказать, на скорости перекапывая память, почесал бровь, издал несколько звуков, что обычно делается для того, чтобы дать себе немного времени, потом наконец сказал первое, что пришло в голову:
   – Ты старался убедить в своей версии. Это значит, что ты сам в ней еще сомневаешься. Когда фактов достаточно, то убеждать не требуется. Значит тебя самого что-то тревожит. Вот это и найди.
   В комнате повисло напряженное молчание, как будто у них было отменное веселье, а он в один момент все испортил. Он почувствовал неловкость.
   – Ну в общем… – ответил Алан неуверенно, – Да нет, фактов… э… достаточно…
   – А ты посмотри с точки зрения защиты, – Рейни уже приходил в рабочее состояние, – Они должны построить убедительную версию. Они найдут каждую твою ошибку и недоделанную работу. Потому сам будь лучшим защитником этого парня.
   – Ну а что недоделанного? Классический треугольник, муж, жена, любовник; у любовника алиби, у мужа нет, зато есть ревность как мотив. Пистолет мужа, остался на месте преступления, отпечатки только мужа. Следы пороха у него на руках. Дверь не взломана. В общем… вроде ясно как день… Если только будут подавать, – в его тоне появилась язвительная насмешка, – что проходил случайный прохожий, решил ограбить, нашел ключ, надел перчатки, нашел пистолет в доме…
   – Тоже версия, хоть и мало реальная. Но для мужа использовать свой пистолет и бросить на месте очень глупо. Обычно в такой ситуации пистолет выбрасывают и говорят, что украли-потеряли. Месяц назад. Еще не заявил.
   Томас и Майкл синхронно кивнули.
   – В состоянии аффекта… – промямлил Алан.
   – Может быть, – Рейни наконец выкопал из памяти моменты, которые зацепили его внимание, встал и начал ходить из угла в угол, а все следовали за ним глазами, – Хорошо, представь себе суд, и я защищаю этого парня. Во-первых, следы пороха на руках это не проблема, если учесть, что он часто ходит в тир и на стрельбище, и это его хобби. Так?
   – Та-а-к… – протянул Алан медленно. Он напряженно ожидал подвоха.
   – Потом насколько я понял, это не один, а два треугольника. Любовник это парень, который гулял налево от своей девушки.
   – Да нет, не гулял. Они разорвали отношения! Мирно разошлись. Но в тот вечер были вместе, по делу. Разговаривали… Она подтвердила.
   – Мгм, разговаривали… – кивнул Рейни и увидел, что Алан чуть выпрямился и действительно почувствовал себя как на свидетельском месте, – Сейчас они будут говорить что угодно. Она его алиби, а он ее. Кстати, а ее в качестве кандидата кто-нибудь рассматривал? Например, что она ревновала, пыталась спасти отношения и вернуть парня себе?
   – Да нет, она… Не думаю… – снова неуверенно сказал Алан, – У меня н-н-не… сложилось впечатления, что она может быть каким-то образом вовлечена.
   – Почему?
   Вопрос поставил Алана в тупик, и можно было поспорить, что он впервые появился в поле зрения молодого следователя.
   – Во-первых…– протянул тот, – во-первых, алиби…
   – И тогда, – перебил гордый отец, – «во-вторых» уже и не нужно.
   Но сын нахмурился и не пошел предложенным путем.
   – Во-вторых… – начал он, – Она не тот человек, который способен… Как мне показалось… Слабая, болезненная, нерешительная…
   – А-а-а, вот как! – Рейни все больше входил в роль адвоката, – Она показалась тебе слабой. Показалась, значит показала себя. И ты поверил? Когда парень показывает себя крутым мачо, ты ему веришь?
   Алан издал какой-то звук, но не захотел отвечать, потому что ответ был очевиден.
   – Правильно, – продолжил Рейни, – такие первыми убегают, когда начинается драка. Так вот если девушка показывает себя слабой, то очень может быть она горло перекусит при случае. Всегда смотри, что человек показывает, это тоже информация, она обозначает то, что он хочет скрыть. Нам, мужчинам, просто проще раскусить позера-мужчину, чем женщину, потому что игра женщины как раз и рассчитана на мужчин. Женщина-следователь не так легко поверила бы в «слабость» этой дамы.
   Рейни опять прошелся по комнате, провожаемый взглядами всех троих и продолжил:
   – Если я представляю защиту мужа, то могу сделать на ней версию. У нее уходит парень, а она некрасивая… – Двейн сверился с реакцией Алана, и заметил, что тот внутренне не протестует против этого определения, – и неудачливая… хочет вернуть единственное, что у нее есть. Ее последний шанс. Я их вытащу в качестве свидетелей, буду ловить на нестыковках в описании того вечера, разобью их алиби вдребезги и так закидаю грязными вопросами, что она может быть взорвется и выпустит свои клыки наружу. И ты увидишь, что они у нее есть. Присяжные это тоже увидят, получат свои обоснованные сомнения и отпустят мужа. Так ты проработал эту парочку на случай отсутствия алиби у них обоих?
   – Да, – подхватил Томас, – И ты еще говорил, что есть пара волос, которые не принадлежат членам семьи. Вы сверяли с ее волосами? Бывала ли она в том доме? Знала ли об оружии? Если знала и пришла в перчатках, значит предумышленное.
   – Хорошая идея, – подхватил хозяин дома, – Я бы их с любовником пригласил на как бы дружескую беседу, подопрашивал в разных комнатах. Пусть расскажут про тот вечер, когда произошло убийство. Во всех подробностях. Лови на мелочах: что делали, что ели, какие шоу смотрели, о чем говорили. Ну ты и сам знаешь. Если показания не совпадают, значит врут про алиби. И тогда у тебя еще целых два подозреваемых на руках!
   – Да, – снова перехватил Томас, – и веди себя так, словно ты уже все давно и так знаешь, и что «а другой говорит, что…» И если поведутся, то раскручивай на признание. Первому, кто начал признаваться, как бы скидка и сделка…
   – Но помни, что все врут, – добавил отец смеясь.
   И беседа опять покатилась в русле профессиональных наставлений и Рейни погрузился снова в свои мысли.
   
   А мысли были об Алексе и его истории. Она была странной. Более чем странной, она была какой-то безумной. Они просидели в машине около часа, а может и больше. Время от времени Томас перегонял машину с наползающего солнца дальше в тень и слушали.
   История эта началась в Советском Союзе, в селе с трудно произносимым названием неподалеку от города Куйбышева, который Алекс упорно называл Самарой. Начало этой истории Алекс и сам знал только из рассказов родни и односельчан.
   Однажды в село приехали погорельцы с Урала – два брата Николай и Тихон с пожилой матерью. Их поселили в местном бараке; мать устроилась на птицеферму, а братья стали работать шоферами. Старший вскоре женился, и он с матерью переехал в дом жены. Через год его жена умерла при родах, ребенок тоже не выжил. Николай женился снова, но со второй женой произошел несчастный случай, и он снова овдовел. Младший сын тоже женился, но у них все складывалось более благополучно, родился сын Алексей, Алеша. Имя Алекс он взял уже в Америке.
   Однажды вся деревня начала шушукаться, что старший брат тайно сошелся с девчонкой, которой не было и пятнадцати. Звали ее Ольга Коваленко, была она разбитная и красивая, и кто кого соблазнил, и сколько времени длился их тайный роман не известно, и связываться с семейством никто не решался – про них уже в то время прошла дурная слава. Враждовать с ними было просто опасно.
   – Опасно? – спросил Рейни, – Что значит опасно?
   – Погибали… – нерешительно пожал плечами Алекс, опуская глаза и часто моргая.
   – Вы хотите сказать, что ваши отец и дядя могли кого-то убить?
   Тот вздохнул и долго смотрел на Рейни непонимающим взглядом. Потом наконец сказал:
   – Нет, просто погибали.
   – Так просто не бывает. Если у вас есть подозрения… – вставил Грей.
   – Ну я еще пацан был… – Алекс снова опустил глаза; ему было неловко, – я только передаю, что люди говорили. Соседка с матерью шушукались, что мужики собрались избить Николая. У Ольги случился выкидыш, и люди об этом… стали говорить… Ее отец собрал парней, хотели… у нас называется устроить темную, – еще более смутившись промямлил Алекс, – выследить, поймать толпой, накрыть одеялом и бить.
   – А зачем одеялом? – спросил Томас.
   – Чтобы не видел, кто бьет…
   – А, понятно, – кивнул Грей, – Получилось?
   – Нет, – покачал головой тот, – Выслеживали несколько ночей, но не вышло. А через несколько дней ее отец погиб в пожаре. Еще один потом попал под поезд, другого деревом падающим придавило. Говорили всякое. Но точно я не знаю. Мне тогда и десяти не было.
   – Понятно, – сказал Рейни, хотя на самом деле ничего понятно ему не стало, – А что дальше?
   Дальше было то, что через время в деревню на волне кратковременного потепления отношений между странами на месяц приехала молодая американка делать дипломную работу, изучать обряды, традиции и местные наречия и фольклор, и на глазах у всего поселка закрутила роман с Николаем, которому было уже под сорок. В тот месяц сгорел его дом, и мать, бабушка Алексея, погибла в пожаре. Сам Николай в это время отвозил американку в город по каким-то делам и вернулся на пепелище. После похорон он уехал совсем, хотя в те времена уволиться из совхоза было почти невозможно, но ему каким-то чудом это все удалось. Ольга, которой тогда было уже лет шестнадцать, вдруг перекинула свою страсть на младшего брата, о чем Алекс рассказывал явно смущаясь. Было видно, что уход отца его сильно задел. Через какое-то время и отец, и Ольга вообще исчезли из села, куда и как никто не знал доподлинно.
   Вскоре умерла мать Алексея, которая давно и тяжело болела, заботу о нем взяла на себя сестра матери, которая жила в соседнем селе. Когда Алексею исполнилось четырнадцать, вдруг откуда-то проявился Тихон и забрал сына. Сначала на несколько месяцев обустроились в Самаре пока делали документы, потом вылетели в Москву, потом в Израиль, потом в Штаты. Каким чудом отец сумел это все сделать – сыну было не известно до сих пор. Отец устроил его в частную закрытую школу с полным содержанием, и сколько это стоило и где отец взял деньги Алексей тоже не знал. Отец навещал его нечасто, и видно было, что чувствовал себя плохо, выглядел больным. Как отец получил вид на жительство Алексей тоже не знал; сам он получил документы через отца. А когда он закончил школу отец дал ему денег и велел ехать учиться, где захочет. Велел открыть счет в банке и иногда переводил ему деньги. На прощанье сказал: «Тебе чем дальше от меня, тем безопаснее». Алекс уехал во Флориду, начал учиться, бросил, устроился работать в автомастерскую, женился, получил гражданство, обзавелся детьми. Дочери семнадцать, сыну пятнадцать.
   – И все бы неплохо, – закончил он, – но только вот дочь нагуляла младенца, а жена религиозная, запретила делать аборт! Ну вот и цацкайся теперь! И так еле тянем, а тут совсем разбило!
   Алекс разнервничался и начал жестикулировать все более и более раздраженно.
   – Ну если богу так это дите нужно, почему бы ему и не помочь? Так нет же! Ему надо, а ты тяни на своей шее!
   – Так он и помог, – усмехнулся Двейн, – у вас теперь есть дом!
   Алекс воззрился на него удивленно открыв рот и не нашел, что сказать. Потом опустил глаза и сказал:
   – До дома еще доехать надо со всеми этими, – и он махнул рукой на вагон, – А я вот тут… в ноль!
   – Скажи «Харе Кришна», - улыбнулся Двейн.
   – Харе Кришна, – ответил Алекс, – А зачем?
   – Обычно люди спрашивают «зачем» сначала, – ответил Двейн, открывая кошелек и вынимая всю наличность, которую приготовил в дорогу, – Это вам за информацию. Я думаю вы найдете перевозку, которая вас доставит недорого.
   – Это не проблема, ребята подвезут со скидкой, – растерянно ответил Алекс, держа в руке неожиданную, хоть и не очень толстую стопку, – А…
   – Возвращать не надо. Вот видите, бог иногда помогает. Хотя может быть и не тот бог… – ответил Двейн и в ответ на стеклянный взгляд Алекса грустно вздохнул, – Расслабьтесь, это была шутка.


    Глава 43. Клиника
   Маркус Левин. 24 Апреля

   – Нет! Остановись! – крикнуло что-то внутри, и Маркус проснулся.
   – Остановись! – крик отражался эхом где-то во внутреннем пространстве словно в каменном тоннеле, затихая, но все же еще ясно различимый.
   Он резко сел и сначала долго прислушивался к активности за стенкой, но там все было в порядке. Это было что-то другое. И что-то страшное.
   Он лег снова и долго смотрел в потолок, который уже был подсвечен утренним солнцем. Сон ушел безвозвратно. Было раннее утро, просыпались птицы. Но что-то случилось. Вернее происходило, чего он не мог понять. Маркус слушал пространство, и не мог разобраться в себе и своих чувствах. Куда бежать и что делать?
   «Что? Что случилось?» мысль билась в голове. «Что происходит?»
   И увидел остаток сна. Это была Тали и она бежала к нему. Вокруг были скалы, а она бежала не глядя под ноги. И уже заносила ногу, а перед ней была пропасть…
   – Остановись! – кричал ей Маркус в том сне.
   Ощущение тревоги пульсировало в горле, нарастая и заставляя дышать глубже и глубже, словно он плыл через стремнину, и ему не хватало воздуха.
   «Где?!» билось внутри. «Что это?! Что, что происходит?!»
   И вдруг что-то случилось с ним. Сознание разорвалось, и он одновременно осознавал, что он дома, и понимал, что несется притягиваемый словно магнитом туда, где происходило что-то, что не должно происходить.
   Он не мог ничего с собой поделать, он летел куда-то над улицами не разбирая и не запоминая дороги, проскакивая над машинами и домами. Он не понял, что гонит его вперед, это была напряженная как струна тревога. Струна, готовая оборваться… Она вела его как запах ведет собаку, пока наконец он не оказался на каком-то перекрестке. Он огляделся, не понимая, что привело его туда, чтобы увидеть в последний момент знакомую фигуру в светлом и с копной рыжих волос.
   – Тали! – крикнул он.
   Но она не услышала. Он был просто призрак…
   Она уже вошла в здание, дверь захлопнулась, и он замедлив приблизился к этой двери. Момент узнавания вызвал у него ужас. Вывеска говорила о центре планирования семьи, но все знали, что неофициально это была клиника абортов.
   Он стоял рядом с дверью и боялся войти.
   «Тали беременна», возникла мысль. «Тали ждет ребенка? Мой? Его?»
   Он не мог понять. Не хотел. Потом до него начал доходить смысл и ужас.
   Нет, не то… Она ждет ребенка, и хочет от него избавиться…
   Он стоял и не знал, что делать.
   И вдруг словно импульс возникло желание, и оно втолкнуло его внутрь. Это было просто – пройти сквозь стену, когда ты не что иное как привидение.
   Он стоял в приемной и видел, как медсестра дает ей разные бланки и показывает, что заполнить, и где расписаться.
   Невидимый Маркус стоял теперь напротив Тали и смотрел на нее. Она села на кресло и начала заполнять формы. Их было много, и она не торопилась. Читала, подписывалась, ставила многочисленные галочки в бесконечных пунктах анкеты. Сознание ее было намеренно пусто – она не хотела думать о том, что делает. Это было просто как… удаление какой-то небольшой и неопасной опухоли.
   «Нет, это не главное», одернул себя Маркус. «Главное не это. А что?»
   Он почти забыл, так не хотелось ему думать об этом. О чем? О маленьком зародыше, который только-только появился и пока еще похож на маленькую рыбку.
   Нет, жизнь! Человек, который…
   …который похож на Тали…
   Маркус стоял и смотрел на нее и больше всего на свете хотел обнять и больше никогда не отпускать, кричать, что он любит ее… Когда вдруг он увидел девочку, сидящую рядом с ней. Странно, что он не видел ее буквально несколько мгновений назад.
   «Кто пустил ребенка в эту клинику?» возмутился он.
   И вдруг понял.
   Девочка лет четырех сидела и смотрела на него огромными грустными глазами. Она была необыкновенно красива и действительно похожа на Тали, только глаза были карие и волосы цвета каштана.
   «Не делай этого», хотел сказать сам себе Маркус, но не выдержал.
   – Как тебя зовут? – спросил он ее.
   – Абигейл, – робко ответила девочка. И спросила, – Мама меня не любит?
   Его обожгло от этих слов и весь его мир зашатался и рухнул в один момент. Он сел на корточки перед ней, впитывая глазами весь ее милый облик, взял ее ладони в свои и долго не мог ничего сказать из-за спазма, который встал в горле. Наконец он тихо произнес:
   – Любит. Она любит тебя больше всего на свете. Только она еще этого не знает…
   – Что делать?! – кричало все внутри него, – Как остановить?!
   Тали сидела и заполняла бесконечную анкету.
   – Как остановить?! – кричал Маркус, неслышимый для Тали.
   – Остановить! – вдруг приказал он властно.
   И что-то произошло. Сам мир вокруг него изменился. Пространство раздвинулось, и Маркус увидел серые скалы. Те самые серые скалы из сна. Каменистые мертвые острые вершины повсюду, куда ни бросить взор. И Тали стояла на одной из них застыв и закрыв руками глаза. Над ней простиралось огромное низкое небо, затянутое тучами, которые кружились вокруг подобно водовороту, и беззвучные молнии перескакивали из одной в другую. Сильный ветер развевал ее волосы и рвал одежду, а она боялась открыть свое лицо, боялась увидеть что-то очень страшное. А перед нею была бездна.
   Маркус испугался, что она может ступить вниз…
   Но картина постепенно дополнялась, расширялась в стороны, словно увеличивался угол зрения или он словно отодвигался, и Маркус начинал видеть больше и больше.
   И тут он увидел.
   Через пропасть, которая начиналась у ног Тали, был переброшен хлипкий веревочный мост. Он вел на другую голую скалу, где стоял… он, Маркус. Он был в том самом костюме и с ромашкой в руке. Но в ее видении это был не живой человек, а картонная фигура в рост, какие выставляют в витрины магазинов. И фигура эта тоже раскачивалась на ветру и грозила вот-вот упасть. И с той вершины не было ни спуска, ни выхода… Никуда…
   Медленно, медленно поворачивалось поле зрения, и вдруг Маркус увидел второй мост. Он вел на другую скалу, даже нет, на плато, в долину, которая утопала в тумане. И там был картинный мир с красивыми домиками и деревьями в цветах, словно рекламный буклет.
   А посередине этого второго моста над пропастью стояла живая испуганная девочка. Ветер усиливался, и мосты шатались. И девочка с трудом держалась.
   На это было страшно смотреть. Маркус чувствовал, что вот-вот Тали сделает шаг по одному мосту и тем самым разрушит другой.
   Абигейл стояла над пропастью…
   – Тали! – закричал он, – не делай этого! Я люблю тебя, и мне все равно, чья это дочь!
   Но вдруг он с ужасом понял, что его слова произвели обратный эффект. Медленно как минутная стрелка, в том страшном скалистом мире Тали поворачивалась в сторону деревянного Маркуса, и мост с девочкой зашатался под ударами ураганного ветра. Абигейл тонко и пронзительно закричала.
   Маркус метнулся к девочке, но промелькнул насквозь словно привидение.
   – Как остановить?! – снова кричал Маркус, бросившись к другому мосту.
   И вдруг почувствовал, что «его» мост качнулся от его прикосновения. Он тронул снова – и мост снова качнулся в том мире Тали, где не было других путей.
   И он вдруг понял. Он пнул «свой» мост, ведущий туда, где стоял его манекен. И мост поддался, зашатался, и Маркус начал его пинать изо всех сил, разламывая доски и выдирая веревки.
   – Я не люблю тебя! – кричал он теперь Тали, – Уходи!
   Она не видела и не слышала его, но что-то чувствовала. Что-то происходило там в ее мире, который начал содрогаться. И она убрала ладони от глаз, все еще прижимая их к лицу и увидела как мост обрывается, как доски, щепки и канаты летят в пропасть – вниз, в черную бездну, чуть прикрытую сизым туманом.
   – Оставь меня в покое! – кричал Маркус, – Я не хочу тебя больше видеть!
   И вдруг ему вспомнились слова «сжигать мосты», и он приказал: «Сжечь!» И мост вспыхнул, пламя языком взметнулось вверх, а потом вместе с оборвавшимися канатами и деревянной трухой полетело вниз.
   И через несколько мгновений моста больше не было. И тогда последним пинком он столкнул картонную фигуру туда же в пропасть. И где-то в том мире, он взял Тали сзади за плечи и повернул к девочке. И тихо сказал:
   – Посмотри! Ее зовут Абигейл.
   И от этого прикосновения мир снова вернулся в приемную клиники.
   Тали сопротивлялась, она все еще не хотела смотреть, в ее мире был только горящий мост, летящий в пропасть. Она сидела, уронив руки перед собой на бланки, и невидящие глаза ее смотрели куда-то в пространство. И тогда Маркус взял девочку на руки, и теперь она была крошечной, месяц или даже меньше, и положил Тали на грудь.
   – Пусть она увидит! – кричал Маркус в своих мыслях, – Пусть она увидит, узнает! Я хочу, чтобы она увидела!
   И что-то случилось, и они все трое почувствовали это. Завеса разорвалась, и девочка вошла в тот мир. Она лежала у Тали на руках в белом одеяле и розовой кофточке, темные волосы топорщились смешным ежиком на голове, она то растопыривала пальчики, то собирала в кулачки и медленно моргала… И Тали не верила этому чуду и все еще была словно в оцепенении.
   – Ее зовут Абигейл, – снова сказал он ей на ухо, – Абигейл!
   И увидел как ее невидимые руки непроизвольно поднялись и обняли ребенка.
   – Абигейл, – прошептала она вдруг, и женщина, сидящая рядом в приемной клиники подняла на нее взгляд.
   И Маркус уже видел госпиталь и Тали тяжело дышащую с прилипшими ко лбу прядями волос, и медсестру, которая кладет ей мокрую девочку на грудь, и как Тали нежно прикасается к ней и счастливо улыбается. И в глазах у нее слезы. И она тихо говорит: «Абигейл, девочка моя»…
   И он увидел, как осознавание стало проникать все ее существо, как она посмотрела на бланки и анкеты словно в первый раз и прошептала: «Боже, что я делаю?!»
   И она встала, смяла бумаги, бросила в урну и стремительно вышла из клиники. Туда, к тому мужчине, чтобы скорее сказать, чтобы может быть сделать его самым счастливым на свете, и чтобы прочувствовать, что случилось, через его счастье, и чтобы больше и мысли не возникло о том, что чуть было не случилось…
   Чтобы скорее забыть, что это могло случиться…
   И Маркус видел, что они теперь вместе, что невидимая Абигейл приникла к ее плечу, а Тали даже шла склонив голову куда-то, где она ощущала маленькую головку дочери. Она вдруг впервые ощутила себя… Матерью…
   Маркус стоял на улице и провожал их глазами, и в них зияла та черная пропасть, в которую улетел его горящий мост.
   «Если хоть раз в месяц мы спасли чью-то жизнь…» вспомнил он.
   Даже ценой…
   Нет, ему не хотелось об этом думать. У жизни нет цены.


   Глава 44. Кицунэ
   Маркус Левин. 25 Апреля

   После смены Маркус шел по ночной улице. Ему особо некуда было идти, и потому он просто брел не разбирая дороги и ни о чем не думая. Думать больше было не о чем, все было кончено. Для него по крайней мере. Он шел чуть пританцовывая; где-то в затылке его играл какой-то тихий ритм, который он никак не мог поймать и вспомнить, но ритм был завораживающий и влекущий, словно шарик, прыгающий по стеклу: тум, та-та-там, там-там… тум, та-та-там, там-там… И он повторялся и повторялся на разных нотах, к ритму добавились тихие скрипочки и вместе с ритмом начали заполнять все пространство его сознания. Это было мучительно сладко, мелодия никак не начиналась, и введение длилось и длилось, усиливаясь и расплавляя все чувства, и не было больше ничего, кроме этого завораживающего ритма, и он наконец услышал его не только в голове, но и где-то на улице и вспомнил…
   В детстве он прочитал сказку, которую почти забыл – что-то про нашествие крыс на город, и про мальчика, который играя на волшебной дудочке выманил их и увел в пропасть. Если бы вместо мальчика была Грейс Джонс поющая либертанго, то Маркус пошел бы в какую угодно пропасть. И если бы он превратился в тысячи мышей, то все они так же синхронно пошли бы за этой мелодией, чуть приподняв плечи и сложив лапки перед грудью, чуть пританцовывая и отдаваясь ритму как наваждению.
   Strange, I’ve seen this face before… Seen him hanging 'round my door , – пела Грейс.
   Он стоял около бара, из которого лился этот чарующий голос и ритм, и вдруг подумал, а почему бы нет?
   Like a hawk stealing for the prey,
   Like the night waiting for the day… 
   В баре был приятный полумрак. Маркус все еще пританцовывая подошел к стойке, дождался, пока бармен заметит его и заказал двойной VO.
   Strange, he shadows me back home… – продолжала Грейс, и в мире больше ничего не имело значения, – Footsteps echo on the stones…
   Да, да, странные тени ходят за тобой следом, и шаги отдаются эхом по мостовой… Да, ты ищешь смерти и тоже ненавидишь жизнь…
   Мелодия закончилась, заиграла какая-то ретро-попса, очарование прошло, но к тому времени начало действовать виски, и приятное тепло разлилось по телу. Маркус стал замечать происходящее.
   Пришла группа студентов громко переговариваясь и смеясь. Три девушки заказали поесть и устроились за столиком неподалеку, а двое молодых людей сели рядом с Маркусом за стойку в баре и заказали пиво. Маркус для себя назвал их белый и черный. Белый был толстый в белой футболке и в широких шортах. Черный был худой, смуглый, с азиатскими чертами лица и черными растрепанными волосами до плеч и одет во все черное. Он говорил с сильным славянским акцентом и явно продолжал что-то рассказывать:
   – И на первой лекции наш профессор рассказал нам анекдот о том, как мужик поймал золотую рыбку, это вроде вашего джинни, и она согласилась выполнить любое его желание. И тот попросил член до земли. Очнулся без ног.
   – Ауч! – сказал «белый».
   – О, йе! – согласился «черный» студент, – Профессор сказал, что это чтобы мы поняли, что такое неконкретно поставленная задача.
   Они посмеялись и «белый» спросил:
   – И вашего профессора после этого не выгнали?
   – Нет.
   – Хочу в Россию, – восхищенно заметил «белый», пригубив пиво.
   – Ты там не выживешь, – ответил «черный», – А вот еще. Учитель на уроке физики объясняет, что такое единицы: длина, масса, энергия, там килограммы, метры и все такое. И видит, что одна девица, – рассказчик изобразил, добавил очертания ее фигуры, – его не слушает. И тогда он ее спрашивает, что такое лошадиная сила.
   – Зачем? – спросил «белый».
   – Э? – не понял «черный».
   – Зачем спрашивает?
   – Чтобы… э… Чтобы слушала… – ответил тот озадаченно, – в воспитательных целях.
   – А зачем? Ему за это платят?
   – Я же говорю, не выживешь. Это так сказать, особенности российского образования.
   – А… – многозначительно потянул «белый», – И?
   «Черный» студент несколько секунд приходил в себя и продолжил:
   – Дальше она задумалась, – он артистически показал распахнутые глупые глаза и открытый рот, – и говорит, что это сила сферической лошади ростом в один метр и весом в один килограмм в вакууме. Профессор… – за недостатком слов студент изобразил профессорский шок, – спрашивает, где вы такую лошадь видели? А она отвечает, что ее нельзя увидеть, она находится в палате мер и весов в Лондоне.
   Маркус улыбнулся, поймал взгляд иностранца и приподнял свою рюмку в благодарность за шутку. Тот довольно улыбнулся в ответ и отсалютовал своим пивом. «Белый» студент молчал, и рассказчик пояснил уже чувствуя неловкость:
   – Ну там все эталоны хранятся…
   – А… – сказал собеседник…
   – Он хочет сказать, – пояснил Маркус, – что у нее в голове все перепуталось.
   – А! – наконец с облегчением заметил «белый» и добавил, – А почему сферическая?
   – Ну как бы в качестве эталона, – ответил второй студент чуть закатив глаза. И в ответ на полное непонимание собеседника добавил уже явно испытывая досаду, – Совершенная форма...
   – Э… – по-прежнему не понял «белый».
   – Один физик сказал, что сферический идиот это тот, кто выглядит идиотом под любым углом. Значит и лошадь…
   – А… – ответил тот неопределенно, встал и расплатился с барменом, – Тоже русский?
   – Кто? Идиот?
   – Физик.
   – Американский, – ответил «черный» студент, тоже положил бумажку на стойку и поднялся, помахал девушкам, те улыбаясь помахали ему в ответ.
   Белый явно испытал облегчение, и уже выходя из бара спросил:
   – А зачем она вообще отвечала? Могла бы сказать, что не знает.
   «И действительно», подумал Маркус, «зачем?»
   Оставшись в одиночестве он вздохнул и только-только заметил, что Энималс пели «Дом восходящего солнца».
   «Вот в принципе и все, что мне осталось», подумал он, допивая свою порцию и наблюдая как в голове как бы жили два голоса. Один «думал» его мысли, а другой пел: «the only time he's satisfied is when he's on a drunk …»
   Он смотрел в окно на вечерние огни города, на проходящих людей и в голове его было пусто и легко. И после музыкального проигрыша Энималс снова затянули «O mama, tell your children …» И внезапно вспомнилась Абигейл. Она сидела глядя на него робко снизу вверх и спрашивала: «Мама меня не любит?»
   И он вспомнил что сказал ей, и вспомнил отца. И это был словно ответ про него самого. Он любил. Только он еще не знал… Пока мы не видим их, будущие дети это только абстракция, а потом…
   – Что потом? – спросил бармен. Он был молодой, крепкий, бритый, мощные бицепсы в наколках.
   – Потом смотришь в зеркало, – ответил Маркус, и речь его уже теряла четкость, – и говоришь себе, что ведь твои родители могли сделать аборт. Все меняется, когда смотришь в зеркало. Так?
   И Маркус пододвинул к нему стакан за новой порцией. Тот посмотрел исподлобья, налил и ушел на другой конец стойки.
   – Извини. Трудный день, – сказал вдогонку Маркус, – Большая авария на Белтвее.
   – А… – кивнул тот понимающе и спросил уже с живым интересом, – Сильно побился?
   – Не я. Я их доставал… То, что осталось.
   – А… Да… Бывает… – ответил бармен мрачно, – Расслабляйся.
   Маркус кивнул и теперь слушал музыку закрыв глаза.
   Запели Платтерс. «Only you», тянулись бесконечно долго и мучительно красиво. И ему было хорошо.
   – Кто такая Абигейл? – спросил его кто-то.
   Маркус открыл глаза и увидел, что рядом сидит девушка. Из тех, что пришли недавно.
   – Я опять говорил вслух? – удивился он.
   Она улыбнулась в ответ. В ней было что-то странное, чужое и знакомое одновременно, и Маркус даже не сразу понял, в чем это странное состоит. Потусторонний взгляд? Темные волосы, смуглое лицо, короткая стрижка, миндалевидные глаза. Где-то он ее видел. И вдруг вспомнил. В тот день, когда он встретил Тали. Только тогда волосы у нее были длинные.
   – Привет, – сказал он, и чуть не добавил «Покахонтас».
   – Кицунэ. Меня зовут Кицунэ, – ответила она чуть улыбнувшись, – Так кто такая Абигейл?
   Маркус покачал головой. Потом подумал, почему бы нет?
   – Девочка, которая родится у моей... подруги. Месяцев через восемь.
   – Поздравляю! – сказала она не улыбаясь.
   – Не меня. Это моя бывшая. Я с ней поссорился.
   – Тоже бывает, – сказала она не очень сочувственно.
   – И с другом. И с братом, – продолжил он. И помолчав добавил, – и с отцом…
   Девушка молчала.
   – Полный козел, – сказал Маркус, допивая остаток виски, – Сферический козел в вакууме. Можно сдавать в палату мер и весов в качестве эталона.
   – Не говори так про себя, – ответила она. И в ответ на непонимающий взгляд добавила: – лучше говори, что сделал плохо, и не говори, что ты плохой. Отдели себя от своих действий. Сегодня сделал плохо, научился, завтра сделаешь хорошо.
   – Завтра у меня уже не будет мой девушки.
   – Будет кто-то другой…
   – Полный козел… – покачал головой Маркус, – Сферический…
   
   Он проснулся нагой в своей постели, и рядом лежала Покахонтас. Вернее Кицунэ. И он совершенно не помнил, как они тут оказались. И что делали.


   Глава 45. Пробуждение
   Маркус Левин. 26 Апреля

   Он сел на кровати и застонал – голову словно ударили кувалдой. Он зажал виски запястьями, но это не помогло. Глухие удары боли теперь раздавались ритмично в такт с пульсом – в висках, в затылке и в глазах.
   – Доброе утро, – сказала Кицунэ с подушки.
   – А… да... утро.. – ответил Маркус, чтобы не спорить об определении «доброе». На вопросы у него не было сил. На эмоции тоже.
   Он поискал глазами и в конце концов обнаружил свои шорты на полу, наклонился и чуть не закричал от боли. Наклониться за майкой он уже был не в состоянии.
   Шмуэль пил чай. Он теперь уже мог сам передвигаться и чувствовал себя намного лучше.
   – Никогда не пей пиво с крепкими напитками, – встретил он Маркуса озорной улыбкой.
   – Скажи мне это вчера, – только и сумел пробурчать Маркус.
   – Таблетки вот здесь, – Шмуэль показал на шкафчик.
   – Спасибо. Помню. А… Шмуэль, я кажется не один…
   – Я знаю, – ответил счастливый старик и повернулся к двери кухни.
   Кицунэ стояла в проеме, одетая в футболку Маркуса. Почему женщины так любят надевать одежду мужчин?
   Маркус попытался поднять взгляд на ее лицо, но не донес. Максимум, что он осилил – ее голые босые ноги.
   – Кицунэ, Шмуэль, мой дед, – представил их Маркус друг другу, не вдаваясь в мелкие подробности родственных отношений. И добавил для нее, – у нас тут как бы мальчишник…
   – Привет, – сказала она явно смущаясь и стараясь оттянуть футболку ниже, – У вас есть соленые огурцы?
   У Маркуса не было сил на удивление. Он открыл холодильник, доставая сок запить таблетки и опять скорчился от приступа боли, уступил ей место. Она еще смущаясь заглянула туда и достала баночку огурцов, вылила из нее сок в стакан и протянула Маркусу.
   – Выпей, это поможет.
   – Что? – у него не было сил на эмоции.
   – Выпей, не бойся. Если хочешь я тебе расскажу о химических процессах в мозгу, и почему это тебе поможет.
   – Вот ему, – сказал Маркус, указывая на Шмуэля и бросил таблетки на язык, – про мозги в голове это к нему, – добавил он шамкая таблетками на языке, – Ко мне это когда они на мостовой… впрочем, упс, уже даже и не ко мне.
   – Между прочим, правильный совет, – включился Шмуэль и начал с увлечением рассказывать о том, как спиртное вызывает отек тканей и одновременно обезвоживает сосуды…
   – Да, да, спасибо… – Маркус выглотал смесь, – Аххх…
   Ему ударило в нос уксусом и солью и волна облегчения пошла в глаза. Зрение стало проясняться. Удары внутри черепа тоже стали тише.
   – Джон Хопкинс университет? – спросил Шмуэль у Кицунэ, – Кто у вас преподает микробиологию?
   – Доктор Оберштамм, – ответила она.
   – О! Это хорошо! Мой ученик. Талантливый мальчик, но очень заносчивый.
   – А как ваша фамилия? – робко спросила Кицунэ.
   – Вайзман, – ответил за него Маркус, – Да, да, тот самый учебник.
   – О! Доктор Вайзман? – только и смогла ответить Кицунэ, оттянула майку еще ниже и исчезла из кухни.
   А Маркус смотрел на часы и пытался сообразить, сколько часов у него до смены и сможет ли он прийти в себя за это время? И где к черту его машина?
   
   Смена началась тихо и сонно. Вызовов пока не было; Маркус налил себе кофе и опустошенно сидел на диване перед телевизором. Габриель и Крис подготовили машину, Крис мрачно махнул ему рукой издалека и ушел домой.
   Габриель вымотанный после смены тоже налил себе кофе и сел на другой край дивана. Оба долго молчали, наконец Габриель не выдержал.
   – Девочка. Не выжила. Проезжающая машина ударила и уехала. Даже не успели довезти. Большая потеря крови, переломы, разрывы внутренностей… Восемь лет.
   Маркус посмотрел на Габриеля и молча чуть кивнул головой. Что тут можно сказать? Они оба ненавидели и боялись таких ситуаций – умирающий у тебя на руках ребенок. Габриель помолчал, потом кашлянул. Не чтобы прокашляться, а чтобы привлечь внимание.
   – Прости меня, я свинья, – сказал он и голос его сорвался.
   И поскольку Маркус продолжал молчать и смотреть в телевизор, он продолжил.
   – Тогда я… просто был очень зол на тебя… Я не знал, что это не ты… – он задохнулся от того, что собирался сказать, но все же продолжил через силу, – Я… хотел найти тебя, звонил… позвонил Тали…
   – Что? – Маркус начал приходить в себя.
   – Наговорил лишнего… – Габриель опустил голову еще ниже и пожал плечами и начал мелко трясти ногой, – Я потом пытался позвонить и сказать, что это ошибка, но она не отвечала…
   Маркус молчал. Он чувствовал себя как будто упал с десятого этажа. Габриель перестал трясти ногой, но начал чуть раскачиваться вперед-назад. И поскольку Маркус молчал, он продолжил сбиваясь.
   – Тут у меня закрутилось… Всякое… Но я с ней поговорил. Вчера... Нет, позавчера… Наконец... Ездил в университет. Нашел ее… Тали… Объяснил…
   Они опять долго молчали.
   – Она… плакала.
   Маркус вдруг начал понимать, почему Тали ушла тогда вечером, когда он приехал с выставки. И может даже она пошла к нему, к Алберту. И все это время она считала, что Маркус ей изменил, потому не отвечала… И прошло достаточно времени, чтобы… случилось то, что случилось. И сегодня она хотела уйти к нему, Маркусу, обратно. Через клинику…
   – Не переживай, – сказал он хрипло, – Просто оставь. Все кончено все равно.
   – Нет, не кончено! – вдруг горячо начал Габриель, – Даже если… Ну даже если у них что-то было, то ведь это же потому, что она думала… Ну ты понимаешь. Я свинья, я! Это моя вина! Ведь ты не можешь ее судить за чужой проступок!
   – Я не сужу, – сказал Маркус пустым голосом. – Они ждут ребенка.
   Габриель словно получил удар поддых, и так и остался сидеть с открытым ртом. Весь его энтузиазм внезапно закончился.
   Маркус наконец вышел из транса и повернулся к нему.
   – Два года! Понимаешь! – Маркус начал неожиданно громко, но начал снижать тон, – Два года мы с ней встречались, и ни разу она не забыла противозачаточные. Ни разу! А тут вдруг несколько дней, и… – он уже поднял руки, чтобы шлепнуть тыльной стороной одной ладони в другую, но вдруг подумал, что это может обидеть Абигейл. Словно она сидела напротив и смотрела на него. Маркус замолчал и отпустил плечи. Он положил руки, не зная, что с ними делать, и добавил уже тихо, – Это же что-то значит. Так что дело не в тебе. Все висело на одной ниточке, вот и оборвалось. Не сейчас, так через неделю бы…
   Он помолчал еще немного потом добавил тихо:
   – Они встречались раньше, до меня. Встречались, разбегались… Ну видимо закрутилось опять. Обеспеченный, красивый, карьера там, статус… А я… – Он развел руками, – Растрепанный мальчик в рваных джинсах… От зарплаты до зарплаты…
   Они снова долго молчали глядя на мелькающие картинки на экране. Габриель наконец сказал дрожащим голосом снова чуть раскачиваясь:
   – Жасмин уходит. Забирает Эрика. Говорит если буду требовать опеки, то подаст на меня в суд, что я их избивал.
   – Какая чушь! – на удивление у Маркуса не было сил, – Это абсурд.
   Она вызывала полицию как-то раз. Месяц назад… Мы поссорились. Я не бил, я ни разу в жизни не бил! Мы просто громко разговаривали… Оба… Протокол остался, соседи помнят. Адвокат говорит, что видимо она уже планировала уйти, потому и вызывала полицию. Говорит, дело плохо. Надо соглашаться.
   – Какой абсурд, – только и смог повторить Маркус, – Но вы хоть видеться будете?
   – Она говорит, что разрешит, если пойду на ее условия, – в его горле что-то булькнуло.
   Пришедший вызов заставил их очнуться, и Маркус пошел к машине. Габриель тоже вскочил и побежал вдогонку:
   – Ты подал заявление про того мальчика?
   – Нет. Я… струсил, – мрачно признался Маркус садясь в машину.
   – Я подам, – сказал Габриель, следуя за машиной, – Я подам, не волнуйся! Я сделаю!


    Глава 46. Мэгги
   Двейн Рейни. 26 Апреля

   – И я чуть не шлепнула своего мужа! – сказала Мегги счастливо улыбаясь и хлопая себя по коленке, – Из моего табельного оружия!
   Она словно сошла с рекламы пенсионного фонда, крепкая старушка проживающая свою здоровую счастливую старость. Худощавая и седая, она была одета в серый спортивный костюм, на куртке была нашивка NRA. Волосы коротко подстрижены, глаза полны молодой энергии.
   – Пока работала, как-то держалась, – Мегги взмахнула рукой, – а когда вышла на пенсию у меня был такой запой, что начались глюки! И однажды пришел некто черный и мохнатый, – она понизила голос, сделала страшное лицо и изобразила когти, – Представляете?!
   Рейни и Грей поежились в ответ на ее счастливый смех.
   – Очень рекомендую! – добавила она, располагая перед Рейни блюдце с двумя крошечными цилиндрическими пирожными из нескольких слоев пористого суфле с розочками наверху. Такое же блюдце она поставила перед Греем.
   Стол был не просто стол, а художественное произведение в лубочном стиле. Маленькие чуть кривоватые чашки с аляпистым голубым узором, белые кружевные салфетки, вишни в вазе, баночка-свеча, разливающая вокруг аромат ванильного мороженого – все было словно на картинке в народном стиле. Они чувствовали себя медведями за кукольным столом погружая серебряные ложечки в суфле.
   – Ну! Я же говорила! – восторженно сказала она, когда положив кусочки в рот они оба от неожиданности приподняли брови. Вкус был действительно необыкновенным.
   – Мой психотерапевт сказал, что зависимость очень трудно преодолеть, – продолжала Мегги гордо, – Зато можно одну заменить на другую, более безобидную. Я выбрала чай! – Она начала разливать из фарфорового чайника нечто пахнущее парфюмерным магазином, – думаю это все же лучше, чем однажды очнуться и увидеть рядом кого-то в луже крови!
   Она снова разразилась счастливым смехом.
   – А что муж? – спросил Томас мрачно.
   – Сбежал, – махнула рукой она чуть погрустнев, – На прощание подарил мне картину, – она показала на дальнюю стену над диваном, где на бежевых обоях висело полотно в темной раме, большой темно-багровый постер с адскими чудовищами, пожарами и страшной женщиной в крестьянской одежде и в шлеме посередине, Картина резко диссонировала с убранством комнаты из светлого дерева.
   – Называется «Безумная Мегги»! Ранний Брейгель старший, когда он еще подражал своему учителю Иерониму Босху. Достойное полотно. В смысле достойно учителя…
   – И вы ее повесили на стену? – спросил Томас подходя к картине и разглядывая фантасмагории ужасов.
   – Конечно! – сказала она бодро, – Своему страху надо смотреть в глаза!
   Потом смех ее стих и она добавила серьезно:
   – Я его понимаю и не виню. Так даже лучше; надеешься только на себя, полагаешься только на свои силы, – Она выпрямилась и челюсти ее сжались, – Сначала как конец света, а потом становится легче. Быстро. И кстати, с тех пор как он ушел, мне гораздо меньше хочется выпить! – Она направила палец пистолетом прямо в грудь Рейни. Потом поднялась и расставила перед гостями чашки с розово-желтым горячим напитком, который она считала чаем.
   – С тех пор больше ни капли, – сказала она, поднося чашку к носу и вдыхая аромат с явным наслаждением, – только чай!
   
   Беседы с Майклом, Аланом и прочими друзьями Грея принесли свои результаты. Стрельбища и ружейные шоу это любимое развлечение полицейских, военных и других работников силовых структур. И всегда найдется кто-то, кто знает кого-то, кто знает кого-то. Круг таких знакомых был очень широк, и несколько звонков Майкла сделали свое дело и вывели на агента того самого отделения ФБР, которая к счастью по-прежнему проживала в Пенсильвании, то есть в двух часах езды от Вашингтона. Так что вернувшись из поездки, сдав документацию и отчитавшись в первый же вечер Грей и Рейни снова провели за рулем. Здесь на лесном берегу красивейшего озера проживала свою одинокую и относительно счастливую старость Мэгги Батиста, украшая дом керамикой собственного изготовления и коробочками экзотического чая.
   – Помню ли я тот случай? – Мэгги покачала головой, – Его трудно забыть. Эта змея отымела по полной программе всех, и своих, и полицию, выломала руки, накопала компромат, не пожалела собственного мужа, а он был очень достойный офицер. Не без греха конечно, но кто кинет камень?! Вытащила все на местные новости, и одна осталась принцессой в белом.
   – Мужа?! – ужаснулся Томас.
   – Вот-вот! Он подписал развод безропотно, и уехал куда-то в тьму-таракань. Кое-кто потом тихо ушел на пенсию, кое-кто слег с инфарктом. Сам шеф отдела, который ее назначил на это дело, проклял все на свете. И мы все облегченно вздохнули, когда она свалила в центр. Причем я знаю, наш шеф предупреждал ваше начальство, но оно не послушалось. Вот теперь и кушайте полной ложкой.
   – Так все же, что вы помните? Что можете рассказать? – спросил Томас.
   – Вы читали это дело? – спросила она.
   – Э… тут сложности… – сказал Рейни, – Я сам не проверял, но друг говорит, что тихо наводил справки, и этого дела больше нет в хранилище.
   – Блеск! – она хлопнула в ладоши, – Почему меня это не удивляет? Ну хорошо, слушайте. Что помню расскажу.
   
   То, что она говорила, во многом совпадало с тем, что рассказал Карл. Только рассказ Мэгги был полнее, красочнее и изобиловал подробностями. Особенно бюрократическими.
   – Так это Кэмпбелл убивала пациентов или нет? – спросил Грей, когда она закончила.
   Мэгги вздохнула и задумалась.
   – А я ведь так и не знаю… – наконец сказала она тихо, – Только отпечатки пальцев на упаковке, больше ни-че-го! Но ведь и аптекарь тоже «наследил».
   – Но она сбежала, – заметил Томас, – Это же что-то значит?
   Мэгги вздохнула и еще больше задумалась и покачала головой.
   – Сейчас по прошествии времени я не больше понимаю, чем тогда. Я не возьмусь судить.
   – А тело? – спросил Грей, – естественные причины? Никаких признаков насильственной?
   – Тело.. – ответила Мэгги мрачно, глядя куда-то в свое прошлое, – самый настоящий ночной кошмар. Про который никто не говорит, но… Это пожалуй самая большая загадка этого дела.
   – Что? – спросили оба.
   – Вы понимаете, анонимный звонок. Кто-то ехал по мосту, увидел и позвонил, что в такой-то речке на берегу лежит тело. Приехала команда, отвезли в морг, обследовали берега и все такое. Тело распухшее, местами почернелое, ни рук, ни головы, ноги по колено… Следы зубов хищников. Остатки одежды. Татуировки все же кое-где заметны. Местная полиция запустила в базу данных, получили результат, оповестили…
   Она опять надолго задумалась, потом спохватилась.
   – Эта мартышка понятно на коня, и «вылетаю прямщас»… И взяла на опознание того бойфренда. Телезвезду. Еле уговорила! Обещали хороший отель и питание за счет департамента конечно, потому как за свой счет он отказывался. И еще в качестве эксперта она взяла Эми, мою подругу, мир ее праху… Ей до пенсии тогда оставалось очень немного, и висела на ней гадкая проблема, выкопанная этой змеей. И Эми совсем не хотелось сражаться за правду. Они опознали и все подписали без сучка-задоринки, все было шито-крыто, дело закрыто! Даже ДНК не понадобилось, тем более, что там на месте тогда все равно не было такой лаборатории, все посылали в центр и ждали результатов месяцы… Ну и решили махнуть рукой. Зачем тратить деньги департамента на все это, если и так ясно.
   Она замолчала на какое-то время.
   – Проблема только в том, что Эми поддавала не хуже меня, и когда мы однажды крепко напились… А было это года два-три спустя после того случая… Она плакала и ругалась как сапожник. Тогда она мне и призналась. Я даже протрезвела, потому и запомнила.
   – В чем?
   – А вот в чем! Она думает, что это была не Кемпбелл! Другая женщина.
   – Что?! – удивились оба, – Как это вообще возможно?!
   – Хотела бы я знать!
   – Я не понял, – сказал Рейни, – Разве может быть у двух человек одинаковые татуировки, одинаковая комплекция и все такое?
   – Вот именно! – воскликнула Мэгги, – И я о том же. И Эми это смекнула. Так что вопрос открыт, кто это был и как это сделано? Зачем это единственное, что понятно.
   – Почему она решила, что это другая женщина?
   – Потому что хоть полиция уже сфотографировала ее татуировки, но фото были плохого качества, и Эми поручили сделать это еще раз от нашего департамента. Она и сделала. Осматривала и фотографировала. Она и приметила, что на одной тату была еще плоская родинка, бледная, слабо различимая. А у трупа, который они осматривали, родинки не было. Ну цвет, пятна, раздутость и все прочее конечно с поправкой на пребывание трупа в воде. Про комплекцию вопрос не вставал, ведь точный вес установить невозможно, но при жизни это была явно очень полная женщина, как и наша медсестра, которая тогда весила под триста фунтов, а что было после не ясно, все-таки два года прошло… Тату в точности до деталей. Эми отозвала Брейди в коридор и сказала о родинке, на что та ответила, что Эми ничего не смыслит и все придумывает, что после пребывания в воде… бла-бла-бла… бойфренд опознал и все такое… и велела подписать, а не то хуже будет.
   Они все замолчали, пытаясь осмыслить ситуацию, а главное ее последствия и выводы. И сразу это не получалось. Ситуация продолжала оставаться абсурдной и бессмысленной. «Подделать» труп, чтобы сбросить со следа полицию – это было нелепо, когда есть масса методов, включая ДНК, чтобы установить истину. И выводов напрашивалось только два – либо преступник страшно везуч, либо Барби напрямую замешана и участвовала в этом «представлении»! Рейни был потерян и не знал, что думать. И наконец спросил:
   – А кто дал распоряжение кремировать?
   – Насколько я поняла, это был запрос местных, у них был очень маленький морг, а наша мартышка не возражала… А транспортировать тело… Ну кому и куда? Одинокая женщина. Бойфренд отказался… Наследства ему не отвалилось, они же расстались…
   Все помолчали какое-то время, слушая как потрескивает фитилек свечи и пытаясь уложить все услышанное в голове. Это не получалось. Рейни открыл рот, чтобы что-то еще спросить, но передумал. Грей тоже выпрямился и тоже собрался, и тоже промолчал и помрачнел. Наконец Мегги вздохнула и покачала головой:
   – А что самое неприятное во всей этой истории, что компромат на сотрудников копал кто-то изнутри. Мне не хочется так думать, но выглядело очень похоже! – Мэгги замолчала и долго смотрела в стол невидящими глазами, – И может она им за это заплатила тем, что забрала с собой. Не уверена на сто процентов, но все же…
   – Но К… – Двейн запнулся, – один из них пришел в отдел позже, после этого случая…
   Мэгги посмотрела на него с симпатией и сожалением.
   – Не знаю, кто это тебе сказал, но за это я поручусь. Те двое, кто уехали с нею, оба были активными участниками всего этого дела. Никого больше она не приглашала. Ваш К., если это Кардоси, был тогда ее главный любимчик тире доносчик и этого не скрывал, а этот… как его… Бек… ничего не могу сказать… просто мальчик на побегушках. Молодой, только-только пришел. Но его она тоже взяла; это что-то значит? Кстати, он сопровождал Кемпбелл, когда она пропала, в тот самый день…
   
   Они сидели в машине, собравшись в обратный путь, и молчали. Рейни сидел за рулем глядя невидящими глазами на обочину и несколько домиков в зелени.
   – Ну что, поехали? – опять спросил Грей.
   – Да, – ответил Рейни не двигаясь с места.
   И похоже было даже не понимал, о чем его спрашивают.
   – Не переживай, – Томас слегка двинул его кулаком в плечо, – Человек слаб. Знаю по себе.
   – Да, – опять ответил Двейн приходя в себя, – Главное… что дело… Может оно и не пропало? Может имеет смысл проверить? Мэгги наверное могла бы позвонить… По старой памяти…
   Он внезапно вышел из машины и пошел обратно к дому Мэгги. Томас покачал головой, выругался, вышел из машины, достал сигареты и приготовился к долгому ожиданию.


   Глава 47. Толстяк
   Маркус Левин. 6 Мая

   – Нет, мы это еще не проходили, – сказала Кицунэ Шмуэлю и повернулась к входящему Маркусу, – Привет! Блинчики с творогом будешь?
   Она вошла в их жизнь естественно и просто, не требуя никакого отношения. Просто на следующий вечер, когда Маркус уехал на станцию, она постучала и Шмуэль открыл ей дверь. Она пришла с продуктами, поставила все в холодильник и начала готовить. А потом они вдвоем ужинали и обсуждали университетские дела. А потом ночью пришел Маркус, удивился, но ничего не сказал. И они снова ужинали уже втроем. Вернее пили чай, потому что есть было уже слишком поздно.
   А потом Маркус пошел в душ. А потом она. И пришла к нему под одеяло. И они занимались любовью – без особой страсти, а просто потому, что им обоим нужно было чувствовать человеческое тепло и может быть забыть обо всем на свете. О том, что они оба страшно одиноки. И то же самое повторилось и на следующий день, и днем позже. Это просто было. Все желания и чувства Маркуса притупились, и он чувствовал себя словно в тумане, то есть никак.
   Вокруг Кицунэ разливалось спокойствие и тихая печаль, она словно извинялась за свое присутствие. Они говорили на бытовые темы, не затрагивая ничего личного, немного про университет, немного про происшествия и новости.
   Иногда она не приходила. И Шмуэль спрашивал про нее, называя ее Китти, а Маркус пожимал плечами. И потом лежал один и слушал ночную тишину. И думал, беспокоиться ему или нет, но отвлекался и думал о чем-то другом. На следующий день она появлялась как ни в чем ни бывало, не давая никаких объяснений.
   Иногда ему хотелось побыть одному, и он оставался ночевать на станции или в машине. И она тоже ни о чем не спрашивала.
   Однажды в свой выходной Маркус уехал на океан. После смены два часа гнал машину в ночь, чтобы остановиться у какого-то ресторанчика на набережной и проснуться с рассветом. Он вышел к холодному простору, из которого выползало темно-розовое огромное солнце и вдыхал запах бесконечной воды и водорослей. И вдруг впервые подумал, а не привезти ли с собой ее, Покахонтас? Они бы точно так же сидели вместе и смотрели бы на воду и вдыхали бы эту свежесть… Такие же бесконечно далекие друг от друга и чужие. И в чем-то близкие.
   Он бродил по берегу собирая ракушки, потом ехал вдоль воды по лесистой дороге, выходя то в одном месте, то в другом, то на лодочный причал, то к каменистой дамбе. Иногда находя дикие пляжи он окунался в холодную непрогретую воду, выскакивал прыгая от холода, растирался старым полотенцем, которое завалялось где-то в багажнике и ехал дальше, стараясь выбрасывать все мысли, которые у него появлялись.
   Увидев, что садится солнце, Маркус понял, что пора домой. Выходной закончился.
   Он отправился в обратный путь, и по дороге заехал в круглосуточный ресторанчик. Стояла ночь, и ресторанчик был почти пуст; только пара водителей-дальнобойщиков ужинала в дальнем углу. Пока Маркус ждал заказа, появился еще один посетитель. Он был маленький, толстый и лысый, одет как клерк или страховой агент, в светло-сером костюме и галстуке.
   Маркус получив свой заказ на подносе ушел в дальний конец зала и сел лицом к окну, где была видна почти пустая парковка освещенная парой фонарей. Он не торопясь ел очень хорошо приготовленные горячие крабовые кексы, и даже подумал, не заказать ли порцию Шмуэлю и Китти? Как вдруг на другом конце ресторана раздался грохот. Он вскочил и увидел, что тот толстяк вскочил уронив стул и схватившись за горло и беспомощно пытается глотать воздух.
   Маркус на мгновение замер, пытаясь понять, что происходит, потому что в этой сцене что-то было неправильно. Но в конце концов тренировка взяла верх, и он подбежал к толстяку, обхватил сзади, сцепил руки на груди человека в замок и встряхнул его с силой. Изо рта толстяка выскочил кусок и пролетев солидное расстояние упал на одном из соседних столов.
   На шум прибежала кассирша, спросила, не нужна ли скорая помощь, но толстяк хоть тяжело дышал сказал, что не надо беспокоиться и что все хорошо. И Маркус наконец понял, что ему не понравилось во всем этом происшествии. Фальшь. Все было неправильно, не по-настоящему. Как сцена в театре. Даже кусок якобы из горла выскочил на долю секунды позже, чем должен был.
   Толстяк начал его усердно благодарить, но Маркус отмахнулся и ушел снова за свой стол доедать ужин, но потом все-таки решил заказать две порции кексов.
   – Пара минут, – сказала кассирша, принимая заказ. Потом наклонилась к Маркусу и спросила шепотом, – вы точно уверены, что с ним все будет в порядке? Скорая не нужна?
   – Я работаю на скорой. Все в порядке, – ответил Маркус к облегчению кассирши.
   Он попросил еще чая со льдом и ушел за свой стол.
   – А вы не хотите хорошую работу? – раздался голосок над ухом через пару минут.
   Это был тот самый толстяк. У него было красное лицо, потная лысина, и волосы зачесанные через лоб с одного виска на другой тоже были мокрые. Он старательно обмахивался каким-то буклетом, хотя кондиционеры в зале работали исправно.
   – Вы так мне помогли! Вы мне просто жизнь спасли! – продолжил он ненатуральным фальцетом.
   Маркус молчал не зная как реагировать. Говорить, человеку, что он плохой актер, было неприятно и бессмысленно.
   – Ничего, – сказал он наконец, – Бывает.
   Но толстяк не обескураженный холодным приемом вдруг сел за его стол.
   – Я серьезно! Вы не хотите хорошую работу? Вы я вижу медицинский работник, не так ли?
   – С чего вы взяли? – спросил Маркус.
   – Сноровка, тренировка! – воскликнул радостно человечек, – у меня наметанный взгляд! Разве я не прав?
   Маркус не стал отвечать, упершись взглядом в стол, и всем своим видом показывая человеку, что у него нет желания продолжать разговор. Внутри появилось странное напряжение.
   «Что это такое?» подумал он. «Что все это означает? Почему фальшь?»
   – Вы можете не отвечать! – воскликнул снова толстяк, – я просто это вижу и так. Если у вас нет лицензии, то мы это быстро справим! Работа очень простая. Есть один богатый человек, которому нужен медицинский уход. Вот и все. То есть ему нужен персональный секретарь с медицинским образованием. Для круглосуточного наблюдения…
   «Почему так неестественно?» думал Маркус, а напряжение росло. «Зачем?»
   – Но конечно вы же будете не единственным, и у вас так же будет 8-ми часовой рабочий день и два дня выходных, – продолжал толстяк и начал расписывать прелести частной работы.
   И вдруг Маркус увидел, что все вокруг словно изменилось, потемнело, и в ушах раздался писк. Окружающее вибрировало, словно нарисованные на холсте декорации, а толстяк стал чем-то вроде марионетки – этакий веселый надувной болванчик. А позади него сгущалась высокая черная тень, и даже не просто черная, а нереально черная с длинными волосами и хищной улыбкой на бледном лице.
   По спине побежали мурашки.
   Маркус вскочил, не дослушав тираду толстяка, и пошел к кассирше. Та как раз выносила его заказ в бумажном пакете, который он выхватил у нее из рук и быстро вышел на парковку. Руки его тряслись, и он дважды уронил ключи прежде чем открыл машину. На парковке больше никого не было, толстяк за ним не пошел.
   «Что это? Он за мной следит?» подумал Маркус и вспомнил фразу, что если у вас паранойя, это вовсе не значит, что они за вами не следуют.
   «Откуда он знал, что у меня медицинское образование? Почему он тут оказался?» спрашивал Маркус непонятно кого и все больше понимая, что это не случайно.
   Однако чем ближе он подъезжал к дому, тем спокойнее и защищеннее он себя чувствовал. Паркуясь и выходя из машины он даже подумал, что может быть все это ему показалось? Он из последних сил сопротивлялся всему тому необычному, что с ним происходило, а оно как огромный каток наваливалось на него все ближе и ближе, и он чувствовал где-то в глубине неотвратимость этого приближения, но боялся в этом себе признаться.
   Кицунэ стояла на крыльце и впервые выглядела обеспокоенной.
   – Что случилось? – спросила она.
   – Ничего, – ответил он.
   И оба знали, что это неправда.


    Глава 48. Портрет
   Двейн Рейни. 11 мая

   – О, боже мой! – судорожно вздохнул кто-то шепотом за его спиной.
   Рейни закрыл файл на компьютере и только тогда повернулся. На пороге его кубика стояла Невилл.
   – Я уже подписал все ваши бумаги – сказал он не скрывая досады, – и вы уже закончили практику!
   Он терпеливо дожидался пока закончится рабочий день, пока затихнет суета в отделе и люди перестанут ходить за его спиной, чтобы посидеть один на один за файлом, но увы!
   Невилл опустила глаза:
   – Я… хотела… – она явно старательно вспоминала повод для своего визита, и наконец ей это удалось, – Я хотела остаться работать летом. Бесплатно. Или если повезет интерном. Подавала заявление, резюме. Сейчас пришел ответ…
   Она замолчала, ожидая его реакции, и уже понимая, что радости в ответ она не увидит. Но не выдержала и спросила:
   – Чья это фотография? Какой ужас! Кто это сделал?
   – Вопрос, скорее, зачем? – ответил Рейни пожав плечами.
   – Ну это-то понятно… – прошептала Невилл.
   – Что понятно? – удивился он и пододвинул ей второе кресло с большей охотой, чем секунду назад, – Рассказывай.
   Она смутилась и села на самый краешек. И еще больше смутилась. Губы ее чуть подрагивали, а на лбу выступили бисеринки пота. Рейни молчал и ждал. Она взглянула на него нерешительно и снова убежала взглядом вниз и наконец сказала:
   – Я должна признаться… Я суеверный человек…
   – О’кей… – сказал он осторожно, не зная еще как относиться к заявлению, – Я знаю.
   – Откуда? – спросила она удивленно.
   – Заметил, – улыбнулся он, – И что?
   – А… Как? – она озадаченно пыталась понять.
   – Язык тела, – ответил он, – когда Карл начал трепаться про то, что работать со мной… э… чревато последствиями, ты чуть отступила назад. И чуть повернулась к выходу, словно собралась уйти. И у тебя из-под рукава заметен амулет.
   – А, понятно, – ответила она с облегчением и чуть оттягивая вниз рукав в попытке закрыть ниточку с синей бусиной-глазом, – Да… Это правда. Я с этим борюсь, но просто… Еще не очень успешно. Я ужасно боюсь колдунов. Мама убежала в свое время из старой деревни, потому что там все занимались этим. Она мне рассказывала такие страшные случаи… Я когда ребенком была то верила. А потом… – она пожала плечами, вздохнула и попыталась улыбнуться, – Просто не могу так легко от этого отделаться.
   – О’кей, – сказал он тоже более оживленно. И вдруг неожиданно для самого себя добавил улыбнувшись, – Я кстати тоже.
   – Что?
   – Суеверный. И тоже с этим борюсь. Моя ма… – Начал он, но запнулся и решил не продолжать, – Ладно, ерунда…
   Он усмехнулся над собой. А она вдруг захлопала ресницами и робко улыбнулась с такой теплотой в ответ на его нечаянную откровенность. И вдруг у него по спине пошли мурашки и он увидел, что – святая корова! – она что, влюблена?! Он одеревенел от такого открытия, выпрямился, отъехал чуть назад вместе с креслом, поставил дистанцию и сделал официальный голос:
   – А… какое это имеет отношение к фотографии?
   – Прямое. Это же способ… – она опять замялась, – просто люди верят, что это способ повредить, нанести порчу. Как бы…
   – А… то есть ты хочешь сказать, что эту девушку кто-то сильно не любил?
   – Да! – воскликнула Невилл, – Очень сильно. И хотел навредить. Это используется в колдовстве.
   – О’кей, понял, – сказал Рейни, – это очень даже понятно.
   Он замер в задумчивости и добавил скорее обращаясь к себе, чем к Невилл.
   – Надо отдать Флетчер, у нее кто-то восстанавливает это фотошопом.
   – Я тоже могу! – сказала Невилл внезапно оживившись, – Я работала в фотомастерской моего дяди чуть ли не с двенадцати лет. Я все это умею!
   – Да? – Рейни от неожиданности приподнял брови.
   – Можно посмотреть еще раз? – спросила Невилл с энтузиазмом.
   Он открыл файл на компьютере и пустил ее за свой стол и снова поежился внутренне, глядя на страшные выколотые глазницы.
   – Вот смотрите, – сказала Невилл, проводя пальцем по веку одного глаза, – вот здесь сохранился рисунок век и кое-где ресниц, а глазное яблоко и ресницы можно вставить с другой фотографии такого же ракурса. К счастью они у всех людей практически одинаковые, а цвет радужки не важен, так как фото черно-белое. Я такое делала. Я имею в виду восстановление старых и испорченных фото с выпавшими фрагментами.
   Она повернулась к нему полная энтузиазма и радости, что может быть полезной, но сразу опять смутилась:
   – Можно я перешлю к себе? Мне там привычнее.
   – Лучше возьми оригинал и отсканируй с хорошим разрешением, – сказал он и протянул ей фотографию в пластиковом пакете.
   Хотел еще попросить ее быть аккуратнее, но спохватился и решил не напоминать. И Невилл счастливая убежала к себе.
   Оставшись в одиночестве он испытал облегчение, но еще какое-то время сидел в деревянном состоянии пытаясь понять, что теперь делать с этой проблемой. И сказал себе, что ничего. Конечно ничего! Не замечать, не обращать внимания, ни-ни-ни. Поставить нейтральную реакцию. Нет, лучше жесткую с негативным оттенком. И вообще, наверное это ему просто показалось…
   И немедленно увидел на своем мысленном «экране» ее подрагивающие губы.
   «Нет!» сказал он сам себе. «Только этого мне еще не хватало!»


   Глава 49. Уход
   Маркус Левин. 18 Мая

   – Держись, держись! – кричал Маркус, и ничего не мог сделать.
   Женщина кричала от боли, и он знал, видел, что разрывающаяся ткань аорты пропускает все больше и больше крови во внутренние полости, и ничего не мог поделать!
   Они с Джастином торопливо заправили носилки с пациентом в машину, и Маркус приказал Джастину вести. Не вести, а гнать! На полной скорости под сирену. Тот запрыгнул в кабину и машина резко тронулась. Взвыла сирена.
   Маркус не знал, что делать, он понимал, что женщина обречена, что время ее жизни – те несколько минут, которые они будут мчаться до госпиталя, и ну может быть еще несколько минут в операционной.
   «Что делать?!» думал он.
   Это были те моменты, когда приходилось наконец осознавать, что что-то происходит с ним, и это что-то дает ему некоторую власть.
   «Что я могу сделать?!» мысленно крикнул он кому-то. И потом требовательно, словно приказывая. «Что делать?! Спасти! Хочу ее спасти!»
   И ответ пришел их каких-то не известных ему новых инстинктов. Он почувствовал, словно у него появилась невидимая рука, которая вошла внутрь тела женщины, нащупала и передавила разрывающиеся ткани, сжала края, и держала так до самого госпиталя. Вне зависимости от того, что делал сам Маркус, его рука была там, внутри, и сжимала края разрыва ее раздутой как небольшой воздушный шар аорты.
   Он держал пока разговаривал с госпиталем по рации, держал и после, когда санитары торопливо выкатили пациентку из машины и увезли внутрь. Он держал даже когда они с Джастином не торопясь возвращались на базу, и Маркус отправил его за руль, а сам сидел закрыв глаза и засунув руки подмышки – весь там внутри операционной, наблюдая за всем происходящим и все еще зажимая края разрыва. Джастин молчал, словно чувствовал, что что-то происходит. А Маркус держал…
   Пока наконец хирург не скрепил разрывающиеся ткани и не перевел дыхание.
   Пациентка была жива.
   Маркуса опять трясло мелкой дрожью, и он ощущал потерю сил как будто три часа провел на тренажерах.
   – Ты в порядке? – обеспокоенно спросил Джастин, когда они подъехали.
   – Думаю да, – ответил Маркус.
   Но выходя из машины пошатнулся и чуть не упал. Остановился, придерживаясь за стенку. Дыхание выравнивалось. Джастин еще стоял рядом обеспокоенный, но Маркус уже выпрямился, хоть перед глазами все еще расплывалось.
   – Все в порядке, – сказал он, – Правда. Не волнуйся.
   И теперь уже сумел дойти до туалета, прежде чем его вырвало.
   
   Ночью он сидел на старом надломанном соломенном диване на веранде дома завернувшись в куртку униформы. Что-то происходило с ним, много сильнее, чем он думал раньше. Что-то большое и всерьез. Как ни сопротивляйся, уже нельзя не замечать. Очень хотелось снова сказать «Иллюзия! Галлюцинация! Этого не может быть, я не могу этого знать!» А потом забыть и загородить рутиной. И тогда не надо будет осмысливать, что происходит.
   Но это происходило. Что-то, чему не было места в рациональном мире.
   Когда смена закончилась, он позвонил в госпиталь и спросил. Да, операция прошла успешно. Она была жива. Да, у нее был разрыв аорты, и в большинстве случаев это фатально; пациентам редко удавалось дожить до операционного стола и прожить на нем несколько минут…
   Он поднял глаза в черное ночное небо, и даже увидел несколько звезд несмотря на уличные фонари. Он сидел и думал о своих видениях и снах, о чувствах, о предвидениях. И не знал, откуда это взялось и что с этим делать.
   Предвидеть? Могу ли я предвидеть? – спросил он себя. Или кого-то, – Могу ли я знать, что происходит где-то?
   И уже знал ответ. Он вдруг подумал, что ему особо ничего не хочется знать, но если задать вопрос, он может! И понял, что хотел бы узнать только об одном человеке на свете. Хотел и не хотел. Он сжег свой мост…
   Тогда он подумал – Михаэль… Что он делает? Где он сейчас?
   И тут же как по мановению волшебной палочки перед ним развернулась картина ночного дома, спящая семья. А после семейное утро, наполненное детскими криками и смехом, завтраком и суетой. И Михаэль полнеющий и солидный, собирающийся на работу. Маркус увидел, как сильно он стал похож на отца. Когда тот был еще молод и здоров. Его жена, Авив, румяная пышка, скоро готовая стать матерью еще раз, выговаривала ему за то, что он не хочет брать с собой обед, а Михаэль убеждал, что ему проще зайти в кафе и перекусить, но она возражала, что он мог бы и поэкономить. В то же время она отвечала трехлетней дочке про ее замечательный рисунок и отнимала у пятилетнего сына кошку, которую тот раскрашивал зеленым фломастером, а потом наливала апельсиновый сок старшему сыну, собирающемуся в школу…
   Маркус смотрел сквозь слезы, которые выступили у него внезапно.
   Семья, это его семья… Почему он вне ее? Почему он отдельно? Он хотел быть вместе, он хотел, чтобы это же было и в его жизни…
   И в его жизни с Тали…
   И тут же, как будто ее имя было чем-то вроде волшебного слова, перед ним развернулась другая картина – это была свадьба. Тали и Алберт стоят под белоснежной хупой, а раввин заворачивает в полотенце тарелку, которую затем кладет перед молодой парой донышком вверх, и Алберт ударяет по ней каблуком. Маркусу показалось, что он на своем позвоночнике почувствовал хруст. Тарелка, символ прошлого, разбитая тарелка – это он. Его больше нет в жизни Тали. Он, Маркус, в ее жизни – это просто осколки…
   – Все проходит, – сказал Шмуэль тогда, много лет назад, когда они стояли над свежей могилой бабушки, – Все проходит, и это тоже пройдет. Сначала кажется, что боли нет конца, а потом проходит время...
   Он тогда года два как похоронил сына.
   И Маркус вспомнил раненые глаза отца, его иссохшее тело. Как бы он хотел сейчас обнять, прижаться к нему, но было уже давно и безнадежно поздно.
   – Папа, – повторял он в мыслях, – почему так? Почему ты мне не позвонил, не сказал? Почему я узнал так поздно?
   И тень отца заслонила тень той женщины с кислым и фальшивым лицом.
   – Папа, зачем? Почему она?
   Но можно спрашивать всю жизнь и все же не получить ответа.
   Он проснулся на той же веранде замерзший и заплаканный, съежившийся в комок.
   Было уже утро, небо светлело. Маркус поднялся и пошел в дом. Постоял около комнаты Шмуэля, слушая его дыхание. Тот еще спал. Зашел в свою спальную, но Кицунэ там уже не было. Он почувствовал, что она была, но заправила постель и ушла с рассветом. Возможно даже прошла мимо него спящего незамеченной. Его это немного задело.
   – Ну и пусть, – подумал он, и пошел в душ.


   Глава 50. Хвост
   Двейн Рейни. 1 июня

   – Агент Рейни, чем это вы занимаетесь? – сладенько пропел голосок Барби и только после этого раздался стук в стенку его кубика.
   Долю секунды назад Рейни перевернул распечатку фотографии белой стороной вверх, услышав тихие шаги по ковролину.
   – Что это у вас? – спросила Барби, не отрывая взгляда от листка поверх стопки бумаги, словно она хотела просверлить его насквозь и увидеть изображение с другой стороны.
   – Личные бумаги, – ответил Рейни холодно, поднимаясь со своего места и загораживая стопку собой. Он застегнул пиджак и присел на край стола.
   – Какие? – процедила Барби, теперь уже сверля глазами его. Он почти слышал звук дрели на своей переносице, – Почему вы занимаетесь личными делами в рабочее время?
   – Потому что у меня перерыв, – ответил он тихо и укоризненно.
   Он хотел, чтобы она почувствовала глупость ситуации. Она почувствовала, но иногда здравый смысл ей отказывал.
   – Я хочу видеть, – сказала она так же тихо.
   – Будете делать обыск? – спросил Рейни.
   Однако в этот момент в проем кубика вдвинулась секретарша и начала что-то шептать, показывая какие-то бумаги. Пользуясь моментом, когда Брейди отвернулась, Рейни скомкал за спиной этот листок и из-за спины ловко швырнул через перегородку в кубик Карла, как делают фокусники и как он натренировался еще в детстве. Потом так же за спиной взял следующий лист в стопке и стал комкать уже на виду с демонстративным видом. Когда Барби повернулась к нему, он бросил комок в корзину. Иллюзия была полной. Брейди проводила комок бумаги с ненавистью и вернула взгляд Рейни. Тот сделал невинные глаза и пожалел, что у него в чашке нет кофейной гущи, чтобы отправить в ту же корзину.
   – Я хочу вашего отчета по текущему состоянию дел, – прошипела она, – прямо сейчас.
   – Хорошо, – сказал Рейни, – Соберу бумаги и приду.
   – Я подожду, – ответила та не спуская с него немигающего взгляда.
   Рейни вздохнул, размышляя, не поменять ли ему наконец работу? Или хотя бы начальство. Он медленно перебрал несколько папок на столе, нашел свой листок с пометками и изобразил готовность. Начальница показала ему рукой на свой кабинет и пропустила вперед. Он кивнул и пошел в указанном направлении. Проходя мимо кубика Бека он бросил туда невольный взгляд. Хозяина там не было. И комка бумаги на его столе тоже. Рейни невольно огляделся и кроме Барби не увидел никого в коридоре. По спине побежали мурашки.
   Вернувшись на свое рабочее место после бессмысленного и изнуряющего разговора он увидел, что скомканная бумажка лежит в другом углу его корзины, и скомкана она уже по-другому. Он достал и развернул, чтобы убедиться, что это именно второй случайный листок, не содержащий ничего интересного. Он выглянул еще раз в соседний кубик, чтобы снова увидеть пустое рабочее место друга и его пустой стол. Нет, конечно, не пустой, а полный обычного творческого беспорядка, но того что искал там не было. Под столом, на кресле и в других возможных местах тоже. Он вернулся на свое рабочее место с тяжелыми чувствами и никак не мог сосредоточиться на работе.
   На том листке была фотография Ольги; ее глаза выглядели вполне нормально. Распечатку принесла Немзис и начала объяснять, что она исправила и как. Рейни выпустил из головы все детали кроме одной – Невилл сняла себя в том же ракурсе и с тем же светом и слегка осветлив вставила свои глаза взамен. Почему-то именно эта деталь его задела. В остальном портрет был почти нормальным.
   Рейни смотрел на фотографию со сложными чувствами. Все казалось таким эфемерным по прошествии времени! И не мог понять, что его подвигло искать эту линию, и как этот портрет мог помочь, и как он связан с главным расследованием. И связан ли вообще…
   Вечером он выехал домой уже в сумерках и вскоре удивился – за ним следовал хвост! Рейни поэкспериментировал с глупыми поворотами, и выяснил, что хвост даже не один, а два. Они следовали на значительном расстоянии от него и друг от друга, через одну-две машины, но все же поворачивали стабильно в те же стороны, что и он. Обе машины были незнакомые, хотя в темноте и в слепящем свете фар он не мог быть абсолютно уверен.
   Рейни задумался. Он значительно снизил скорость, и тот автомобиль, который был между ним и первым преследователем, сначала раздраженно посигналил, потом включил дальний свет ему в зеркала заднего вида, потом стал обгонять, и водитель проезжая мимо показал ему палец. Подъехав к ближайшему светофору Рейни еще более снизил скорость и потом даже остановился, хотя свет был еще зеленый. Ближайший «преследователь» вынужден был подойти почти вплотную, но не стал сигналить. Тут загорелся желтый, потом красный свет, и времени было достаточно, чтобы рассмотреть водителя в зеркало заднего вида. Рейни наконец вздохнул с облегчением и рассмеялся, увидев за рулем знакомую могучую фигуру. Выдвинутая челюсть была подсвечена светом приборной доски и светофора.
   Хорошо, эта проблема решена. Но кто второй-то?
   Начав движение на зеленый свет и осмотревшись вокруг, Рейни заметил вскоре, что по обеим сторонам дороги располагаются одноэтажные магазинчики и кафе и их всех соединяет длинное парковочное пространство налинованное на мелкие секции и карманы. Фонарей было мало, они высвечивали небольшие площадки, а все остальное пространство тонуло в темноте. Рейни подмигнул поворотником направо и на всякий случай показал рукой, и Дубчек съехала на «указанную» парковку, он же медленно поехал дальше, больше глядя в зеркало заднего вида, чем на дорогу впереди, и стараясь распознать действия второго преследователя. Тот сначала проехал чуть дальше за ним, но потом тоже повернул направо и запарковался.
   Дубчек давно уже поверила, что в действиях Рейни всегда присутствует логика; и он знал, что сейчас она сидит несколько озадаченная в машине и думает. И наблюдает происходящее. Он же медленно продолжал движение вперед и несколько зданий дальше свернул в темный проулок налево, где не было фонарей. Остановив машину на обочине он выхватил из бардачка портативный бинокль, выскочил из машины и бросился бегом назад перебежками от одной тени к другой. Машина-преследователь стояла на том же месте в отдалении, и он рассмотрел ее номера, а потом зайдя со стороны, рассмотрел и водителя. Водитель был пухленький и лысоватый со свиными глазками и носом, похожим на пятачок. Все его внимание было полностью поглощено машиной Джины. Впрочем, нет, не все; пользуясь остановкой он развернул сэндвич и начал с удовольствием его поглощать, запивая каким-то напитком из банки.
   Наконец Рейни увидел, что Дубчек вышла из машины и осматривается по сторонам. Она была как всегда одета во что-то серое мешковатое и джинсы. Свитер подправлен так, чтобы была видна поясная кобура. Набычившись и разминая плечи она направилась прямо к машине преследователя с грацией носорога. Тот вдруг поняв, что его вычислили, испугано уронил бутерброд, бросил банку и резко рванул с парковки. В считанные секунды он исчез среди потока машин.
   Рейни вышел из тени.
   – Мне стыдно! – сказала Дубчек, – Я об этом даже не подумала! Теряю форму…
   – Поиграли в бойскаутов! – ответил Рейни.
   – Детский сад! – воскликнула она, – Это уже какой-то запредельный абсурд! Ладно, плевать. Если захотят, они все равно нас вычислят. Не слежкой, так по телефонам. Пошли. Надо все обсудить.
   
   – Ты понимаешь, дурацкая ситуация! Ощущение, что мы где-то вот так вот близко! – она возмущенно собрала пальцы в щепоть, – Вот так вот! И не взять! – она шлепнула ладонью по столу, так что посетители забегаловки испуганно оглянулись.
   Они скрупулёзно и безрезультатно переворачивали каждый камень. Вайрус выглядел все более и более радостным с каждым днем, и уже начал тихо изводить ее настоятельными рекомендациями наконец закончить и возвращаться, так как текущая работа превращается все больше в безнадежную растрату его (агента Вайруса) драгоценного времени. Но странным образом Брейди не возражала; возможно ее устраивало держать Дубчек подальше и подольше, даже если шансов на успех дела практически не было. А может быть именно поэтому.
   Однако, когда и сама Джина уже практически отчаялась, ее ждал странный и неожиданный прорыв. И ждал он ее в Аннаполисе, в доме покойного судьи Болтона, дочь которого наконец согласилась на интервью и пригласила их домой.
   – Ты представляешь, – воскликнула Джина, – вхожу и вижу! В домашней библиотеке триллер за триллером, старая фантастика, мистика! Лавкрафт, По, Кинг, Стокер, Кафка, Ходжсон, Лейбер! И никак не пристегнешь!
   Кроме дочери Робин, которой было пятнадцать в то время, у судьи было два более старших сына, Фред и Ник, но первый погиб еще года за два до событий с Бергом, а второй в настоящее время жил в Колорадо. Джина тайком перекопала биографию последнего, местопребывание до и во время суда, даже взяла тайком образец ДНК Робин (утащив несколько волос из расчески в ванной комнате) и ДНК самого судьи (тихо изъяв один из мундштуков от трубок судьи из мемориальной рамочки на стене). И не нашла ничего, за что можно зацепиться. У Ника, которому в то время было девятнадцать, была железная причина, по которой он не мог быть в числе подозреваемых.
   – ДНК, – задумчиво произнес Рейни, – А что если…
   – Если мать гуляла налево? ДНК Призрака не показывает связи с Робин ни по отцовской, ни по материнской линии. Ничего общего в принципе.
   – А если он, этот Ник, не родной сын вообще? Приемный. Надо бы раздобыть его собственные ДНК. И по поводу гибели… Расскажи подробнее.
   – Да ничего особенного, пьяная драка. И слишком давно. Не думаю, что может быть какая-то связь.
   – И все же. Я уверен, ты просмотрела дело?
   – Да, просмотрела, – Джина вздохнула, – Был пьян, нарвался на плохую кампанию; поздно вечером около бара его крепко избили, но как говорят свидетели он ушел на своих двоих. Под утро его нашли на задворках другого бара в мусорном баке. Уже без штанов и признаков жизни. Множественные переломы и синяки, изнасилование… Добивали отверткой. Несколько ударов, смертельный в глаз. Никого не нашли…
   Дубчек помолчала и добавила:
   – Как я заметила по намекам, сын не являлся предметом гордости семьи. Похоже был бездельник, сидел на шее отца. Из университета ушел, на работах не удерживался. Однако по словам дочери отец его очень любил и все ему прощал. Но в любом случае никакого отношения к данному делу.
   – Понятно. А соседи? – спросил Двейн, – Коллеги? Любовники-любовницы? У судьи кто-то был?
   – Все прошла, что могла. Ноль, – мрачно ответила она, – Ну почти ноль. Он был достаточно известный ловелас. Жена умерла рано, у него были подруги, но… В итоге так не на ком и не женился, и все было так давно! И если что-то инкриминирующее, то дети понятно либо не знают, либо не скажут, а соседи почти ничего не знают.
   Она помолчала глядя куда-то в пустоту. Потом наконец вздохнула:
   – Ну теперь ты. Я слышала, что начальство тебя опять сильно невзлюбило. Значит у тебя есть успехи.
   Рейни рассказал. Он начал с дела медсестры, однако не упоминая Карла в качестве главного источника, а отсылая случай к Мэгги. Однако заметил, что поскольку дела нет в наличии (что как они выяснили оказалось правдой), то и проверить возможности нет. На эту информацию Джина среагировала неоднозначно. Конечно в деле были значительные параллели, но в то же время подтверждения о связи этого дела с другими найти было нельзя. Пока нельзя.
   Затем Двейн рассказал про Ольгу. Отдал Джине диктофон с записью беседы с Феликсом. Попутно написал электронное письмо Немзис и попросил прислать портрет. И хоть был уже достаточно поздний вечер, буквально через несколько секунд телефон издал звук колокольчика, почта принесла письмо и Двейн открыл фотографию.
   На этот раз Джина слушала впитывая каждое слово и под конец расстроилась:
   – Прямо хоть возвращайся обратно и ищи эту женщину.
   – Не знаю… Та же ситуация. Упоминание о женщине из одного источника, и портрет из другого, причем они могут быть совершенно не связаны. Ничем реальным к нашей истории эту фотографию пристегнуть в принципе нельзя.
   – ДНК Призрака?
   – Только с покойником, а не с ней. Мы не знаем, может она вообще не покинула Россию. Феликс единственный, кто мог бы опознать, но его уже нет в живых…
   – Клэр! Клэр Фергюсон, любовница Берга, миллионерша! Она была на заседаниях! Она может вспомнить!
   На что Рейни заметил:
   – С ней конечно давно надо было поговорить. Но она в круизах. Последний раз я звонил, она была уже в Японии… Однако насчет портрета… представь себе два наиболее вероятных сценария: первый, она смотрит на портрет и говорит «нет, я ее не помню», или «я вообще не помню, кто приходил на эти заседания», или «я забыла все это как страшный сон». Второй, «да, я помню девушку на задних рядах, но она была совсем другая». И мы опять оказываемся на нуле. Я не рассчитываю, что у нас будет хоть какой-то результат. Слишком эфемерно. А пока… я хочу найти твой хвост.
   После некоторых манипуляций с поисковиком и поездки по ночному городу, они подъезжали к аэропорту Рейгана, где в фирме по аренде машин был зарегистрирован автомобиль. Машина была уже возвращена. И еще через почти час они подъезжали по адресу на водительском удостоверении, на которое этот автомобиль был выдан.
   Это был частный домик на темной улочке; его окна светились. На обочинах дороги стояло много машин, занимая значительную ширину проезжей части. Они проехали по улице пару раз, осматриваясь и оценивая ситуацию, нашли место в соседнем квартале, запарковались и подошли к дому.
   Ничего подозрительного не наблюдалось. Обычная слабо освещенная улочка частного сектора вокруг большого города. Домики одноэтажные, окруженные кустами и деревьями. Окна нужного дома выходящие на улицу были зашторены, но боковое окно было прикрыто только сеткой от насекомых и позволяло не только видеть, но и слышать все, что происходило в комнате. Со стороны дороги это окно было прикрыто кустом туи, другие кусты прикрывали это окно от соседей. Уголок сада утопал во тьме, и только свет от окна освещал облезлую клумбу.
   Они подошли к окну поближе. Хозяин сидел перед телевизором, перед ним на столе стоял набор картонных треев из KFC с салатом, курицей и гарниром, картонное ведро поп-корна и бутылка пива, а сам он активно поглощал куриную ногу. Около дивана лежал крупный ротвейлер, который смотрел на эту трапезу облизываясь, но вдруг повернулся к окну и издал низкий звук «Уррр».
   – Это мне не нравится, – прошептала Джина отодвигаясь от окна, – Это мне совсем не нравится!
   Она выпрямилась, поправила кобуру на поясе и добавила:
   – Пока останься здесь. На случай если он тебя не заметил, тебе пока лучше не светиться.
   – Хочешь развлекаться одна? – прошептал он в ее спину.
   – У тебя место в партере, – ответила она тоже шепотом.
   На стук в дверь собака бросилась первой с грозным рыком.
   – ФБР! – прорычала Дубчек через дверь, – откройте!
   Толстяк подскочил как ужаленный. Собака начала грозно лаять, вернее издавать низкие ухающие звуки, а хозяин не в состоянии был сообразить, что ему делать, только зачем-то выключил телевизор, словно школьник, которого родители застукали за просмотром порнофильма. Джина продолжила тоном далеким от миролюбивого:
   – Я бы очень хотела знать, сэр, какого черта вы выслеживаете федерального агента. И пристегните свое животное, мне не доставит удовольствия его пристрелить.
   – Сейчас!– жалким фальцетом прокричал хозяин, наконец придя в себя, бросившись к собаке и за ошейник оттаскивая ее от двери, – Сейчас! Минуточку! Секундочку!
   Он затащил зверя в смежную комнату и захлопнул его там. Собака продолжала яростно ухать, и дверь прогибалась и трещала под напором лап. Хозяин жалким голоском кричал ей команды замолчать.
   – Сейчас! Секундочку! Одну секундочку!
   Он бросился к шкафу, выхватил оттуда большой пакет собачьего корма, снова метнулся к той комнате по дороге разрывая верх пакета и щедро рассыпая содержимое. На мгновение он открыл дверь и швырнул пакет внутрь, но пес проскочил у него под ногами, бросился к входной двери и с грохотом опрокинул стол с едой и пивом. Толстяку опять пришлось ловить и тащить беснующееся животное от двери, растаптывая по дороге курицу, поп-корн и салат. Наконец он затолкал зверя в комнату и захлопнул там. Собака продолжала рычать и бесноваться.
   – Сейчас! Иду! Уже иду! – совсем тоненько взвизгивал толстяк.
   Он был весь мокрый и красный от страха и бежал на полусогнутых. Длинная прядь волос, когда-то зачесанная на лысину, теперь растрепалась и свисала куделью с одного виска напоминая собачье ухо.
   – Проходите, проходите! – воскликнул он пискливо, впуская гостью.
   Дубчек вдвинула ему в нос удостоверение, потом медленно прошла за ним переложив руку на кобуру.
   – Итак, мистер Рустер, я жду объяснений! – сказала она глубоким басом.
   Собака зашлась в рычащем вое, и дверь затрещала.
   – Молчать! – рыкнула Дубчек грозно.
   Пес внезапно затих, издал странный звук, похожий на удивленное «урр», затем фыркнул, и вскоре послышалось громкое чавканье.
   Джина огляделась. Вокруг царил хаос. Стол лежал на боку, по всему полу была рассыпана еда. Но наконец-то наступила блаженная тишина.
   – Итак, мистер Джозайя Рустер, – начала Джина не торопясь, – Я бы очень хотела знать, какого черта вы выслеживаете федерального агента…
   Рейни протоптал себе площадку на клумбе и прислонился к окну снаружи, чтобы наблюдать в комфорте. Допрос был красив как все классические допросы Дубчек. Чувствовалось, что она тоже получает удовольствие. Мистер Рустер отвечал торопливо и тоненьким голоском, изображая полную готовность говорить правду, только правду и ничего кроме правды. Но конечно врал, ничего не поделаешь.
   Нет, нет, он не знал, что следит за федеральным агентом! А как тогда объяснить, что он взял след от самого здания ФБР? Э… Ему сказали, что она на пенсии, и просто хотели знать… Нет, он бы не решился! Никогда-никогда! Что знать? Связи, встречи, перемещения, ну все такое. Джозайя почти плакал, пытаясь придумать объяснение. Он маленький человек, ему платят за работу, он ее делает! Кто платит? Он не знал. Получал распоряжения и давал отчеты по телефону, который невозможно отследить, он проверял. Оплату получал в почтовый ящик наличными. Без обратного адреса. Нет, ничего предъявить не может, сразу положил в банк! Как давно? Несколько дней. Точнее? Две недели назад. Конверт? Выбросил. Нет, телефон не знает, номер заблокирован, клиент звонил сам…
   Джина потребовала показать телефон, тот торопливо вытащил из кармана. Она пролистала список звонков, потом решительно засунула его в карман. Затем потребовала компьютер, на что хозяин ответил, что такового не имеет. Тогда Джина приказала принести отчет, и Джозайя с готовностью выхватил несколько листков из папки на рабочем столе. Дубчек подошла и забрала всю папку, пролистала ее, положила листки туда же и не сделала ни малейшей попытки вернуть папку хозяину. Она уже открыла рот, чтобы что-то сказать, но тут в дверь постучали.
   – Полиция! Сэр, у вас все в порядке?
   Мистер Рустер подпрыгнул, пытаясь понять, что он может и должен сделать, и Дубчек кивнула на его немой вопрос. Тот побежал к двери.
   Из-за своей густой туи Рейни слишком поздно заметил мерцающий красно-синий свет на улице, но впрочем, что он мог бы сделать? Он нервничал, понимая, что полицейские могут просто пройти вокруг дома для оценки ситуации, и он окажется в глупейшем положении, но к счастью вопреки протоколу они этого делать не стали.
   – Да, да! – воскликнул толстяк открывая. – Да, проходите! Проходите!
   На пороге стояли двое.
   – Сэр, – начал один из них, – соседи позвонили и сказали о подозрительном шуме.
   – Да, у нас был подозрительный шум, – откликнулась Дубчек.
   Она протянула им свое удостоверение и крупными буквами FBI. Полицейские не сделали ни малейшей попытки взять удостоверение, даже скорее чуть подались назад.
   – Я просто пришла задать несколько вопросов, и мистер Рустер охотно на них отвечает и полностью сотрудничает. Спасибо за вашу бдительность, офицеры.
   Те несколько напряженно осмотрелись, обозревая царящий хаос, на что несчастный Джозайя начал тоненько причитать, обращаясь к прибывшим и иногда Джине:
   – Это собака, Чарли, она не моя, моего племянника! Он попросил присмотреть пока в отпуске! Этот Чарли просто ужас какой-то! Совершенно неуправляемый!
   Услышав свое имя пес в закрытой комнате гавкнул басом и прыгнул на дверь. Дверь вздрогнула и затрещала, по ней заскребли когти. Полицейские разом положили руки на кобуры.
   – Понятно, – сказали они хором. Один из них добавил, – хорошо, что все в порядке.
   Однако они продолжали стоять, явно не зная, что им делать. Видно было, что ситуация им не нравится. Очень не нравится.
   – Ладно, счастливо оставаться, – сказала Дубчек.
   Она занесла ладонь, чтобы шлепнуть хозяина по плечу, передумала и пошла к выходу мимо полицейских. Полицейские посмотрели ей в спину, потом на хозяина, но их взгляд был скорее вопросительный.
   – Все в порядке! Все в порядке! – заторопился тот, чуть кланяясь и прикладывая руки к груди, – Спасибо! Спасибо! Все хорошо! Никаких претензий!
   Полицейские пошли к выходу, глядя Джине в спину.
   – Если что, звоните, – сказал один из них на выходе поворачиваясь к хозяину.


   Глава 51. Поиск
   Маркус Левин. 2 Июня

   Она не пришла ни в тот вечер, ни в следующий. Ни через день.
   Шмуэль дожидался его каждый вечер с дежурства, чтобы спросить где Китти, но Маркусу не хотелось говорить. Нет, не поссорились. Нет, просто занята… Не знаю…
   Старик сник и помрачнел. Несколько дней они даже особо не разговаривали якобы занятые своими делами, потом все просто перешло в серые будни. И самое странное, что Маркус на самом деле пытался подумать о Кицунэ, пытался что-то предпринять, но как только он начинал размышлять, где она и где ее искать, то немедленно осознавал, что ситуация еще хуже чем в случае с Тали – он вообще ничего не знал! Ни кто она, ни где работает, ни на каком курсе учится. Ни телефона, ни даже ее фамилии.
   И представил, как он придет в полицию и что он скажет?
   «Кто она?» удивлялся он. «Почему оказалась в моей жизни? Почему исчезла?»
   И почему он ничего не знает о ней, как будто даже мысли спросить не возникало? Сейчас это казалось ему неестественным, как будто он был под гипнозом… И он словно пробуждался, и внезапно чувствовал, что она исчезает из его жизни, словно уходит и закрывает двери одну за другой, одну за другой. И словно масса дел окружила его и раздирают по кусочкам, чтобы каждый день он был занят до полного отупения: испортился холодильник, протек унитаз, пришло извещение о необходимости заплатить ежегодные налоги на дом, пришел какой-то штраф…
   И однажды он вернулся с работы вечером перед выходным и вдруг осознал, что прошло уже две недели с ее исчезновения, а он так ничего и не предпринял.
   Он стал искать ее вещи и не нашел ничего. Даже зубной щетки. Он стал вспоминать хоть какие-нибудь мелочи, которые могут навести на ее адрес или координаты. Было ощущение, как будто кто-то почистил даже его память. Это было неестественное и пугающее ощущение. Опять галлюцинация?
   Было уже за полночь, и на улице было прохладно. Маркус набросил пиджак на плечи, тот самый единственный и уже солидно потертый, сел на веранде и стал размышлять.
   «Найти, найти. Я хочу ее увидеть», приказал Маркус. «Я хочу ее найти».
   «А она хочет?» спросил кто-то внутри голосом Кицунэ.
   И опять чувствовал липкое сопротивление, туман, и опять образ ускользал, и в голове появлялись какие-то отвлекающие мысли. И еще двадцать минут исчезали из жизни…
   «Найти, найти», снова повторял Маркус приходя в себя. «Я хочу ее найти…»
   А потом он проснулся. Внезапно в шесть утра. И он по прежнему сидел на веранде и был в тех же джинсах, в той же футболке и пиджаке. Это было очень странное и пугающее состояние, как будто его выключили, чтобы он не думал, перестал сопротивляться и поплыл по течению.
   Он встал, пошел в ванную, умылся, почистил зубы, вышел из дома и сел в машину. Выключил все мысли и выехал на дорогу. Он стал белесой тенью, скользящей по утренней улице. Он ехал на автопилоте намеренно убирая любую зарождающуюся мысль, держа сознание чистым и прозрачным. Руки поворачивали руль сами, если он вдруг чувствовал такой импульс. Он наблюдал светофоры и потоки машин, останавливался на красный и трогался на зеленый, но сознание его не регистрировало где он, и куда двигается. Он просто ехал ощущая внутри направление, как наверное птицы чувствуют магнитное поле земли или что-то другое, что их ведет.
   Было около восьми утра, когда он понял, что он на территории какого-то университета. Он нашел парковку, оставил машину и пошел по кампусу. Люди не замечали его, но и не наталкивались, а скорее огибали, как будто вокруг него возвышаются невидимые мягкие стены. Он шел не глядя по сторонам и не замечая архитектуры и клумб; он старался не упустить ту стрелку компаса внутри, которая приказывала ему повернуть налево или направо или идти прямо. Пока он не подошел к какому-то зданию.
   Двери были с кодированными замками. Маркус остановился чуть в стороне, дожидаясь. Он не знал чего он ждет и даже не спрашивал, стараясь держать сознание по-прежнему чистым и пустым.
   Из здания выбежали не замечая его две студентки в спортивных маечках и шортах, и он спокойно вошел в открытую дверь. Он по-прежнему не знал, в какой комнате живет Кицунэ, просто шел так, как будто жил тут всегда и ходил по этим коридорам сотни раз... Пока вдруг не остановился перед комнатой, и понял, что больше идти некуда. Он постучал.
   Дверь открыла Кицунэ, она была в синем халате и тапках. Волосы мокрые после душа.
   – Как ты меня нашел? – испугалась она.
   – Почему ты ушла?
   – Кто там? – раздался вопрос из комнаты, и в прихожую высунулась растрепанная девушка завернутая в полотенце. И сразу отдернулась назад увидев Маркуса.
   – Это ко мне, – сказала Кицунэ.
   – Ты знаешь, что это нарушение правил, – голос соседки звучал раздраженно.
   – Знаю, – ответила та.
   Она жестом показала ему говорить шепотом, и они вышли в коридор. А Маркуса обеспокоило, что она испугалась. Что-то важное начало проявляться сквозь вату последних дней, а может просто наконец это были первые искренние живые чувства. Первое реальное ощущение, которое он наконец поймал. И он внутренне сконцентрировался на нем, как будто потянул за нить. И словно рыбу из воды он начал тянуть. Медленно и настойчиво.
   – Почему ты ушла? – опять спросил Маркус.
   – Потому. Ты любишь другую девушку, – говорила она торопливо и обеспокоенно, – Мы немного встречались, потом разошлись. Вот и все. Это случается. А теперь иди домой. Хорошо?
   – Это неправда, и ты это знаешь. В смысле что встречались и разошлись. И я не уйду, пока мы с тобой не поговорим.
   – Пожалуйста, – уже молила она, – Уходи, здесь строгое начальство.
   – Нет, – сказал он твердо, – Не уйду пока не поговорим.
   – Хорошо, – сдалась она, – подожди, я оденусь.
   – Хорошо, но я буду ждать тут.
   – Здесь камеры, охрана…
   – Тогда торопись.
   
   Кампус наполнялся жизнью. Кто-то шел в кафе, кто-то в библиотеку, кто-то занимался спортом. Они вышли из здания и пошли по аллее между корпусами. Кицунэ надела светло-голубое платье с белым поясом, белую кофточку и босоножки.
   Они оба молчали, и Маркус опять почувствовал, как в его сознание входит туман безразличия, который он ощущал все те несколько недель их странных отношений. И он внутренне ощетинился – как будто шерсть поднялась на загривке.
   – Китти, не делай этого, – сказал он, – Это нехорошо.
   – Что нехорошо? – спросила она бесцветно.
   – Ты знаешь о чем я, – Туман в голове Маркуса начал отступать, – Перестань!
   – О чем ты? – так же тихо спросила она, но туман уже не имел над ним власти.
   – Прекрати! Пожалуйста! – решительно сказал он и взял ее за плечи.
   И в тот же момент он уже знал ответ. Внезапно как озарение. Словно его прострелило ее жизнью навылет, и он знал все: ее детство, ее мечты, ее боль, сиротские дома, приемную семью и одинокую юность.
   И ее скорую смерть.
   Он увидел ее тело, ставшее прозрачным для него, и шрамы от операций, которые он странно не замечал, пока они были вместе, и россыпь горошин раковых опухолей в ее легких… Метастазы…
   И еще Маркус увидел новую жизнь!
   Он задохнулся:
   – Боже мой, что ты наделала, девочка! Что же ты наделала!
   Он обнял ее посреди улицы, и у нее уже больше не было сил сопротивляться, и она заплакала от безнадежности и отчаяния своей жизни.
   
   Они бродили и разговаривали все утро.
   Она незаметно следовала за ним с тех самых пор, когда они встретились в первый раз. Она даже узнала, что он работает на станции скорой помощи и иногда приходила помогать волонтером. Но он практически никогда ее не замечал; тогда все его мысли были заняты Тали. А потом она долго лечилась.
   Жара начинала припекать не на шутку, но на душе у них обоих было мрачно. Маркус обнял ее за плечи, прижал к себе, а Кицунэ обняла его за талию, и они без цели шли по улицам университетского городка пока не оказались около маленькой католической церкви. Субботняя утренняя служба уже закончилась, а на исповедь народ начнет подходить после обеда; так что в здании было почти пусто. А также темно и прохладно.
   Они зашли в широко открытые двери и долго стояли вдыхая аромат восковых свеч и глядя на полутемные образы вдали за рядами кресел.
   – Вам нужна помощь, дети мои? – спросил приветливый голос сзади.
   Это был темнокожий священник. Он был маленький, седой и улыбающийся, и в его глазах светилась доброта.
   – Да, – внезапно сказал Маркус, – мы хотим пожениться.
   – Что? – спросили одновременно Кицунэ и священник.
   – Мы хотим пожениться, – сказал Маркус поворачиваясь к Кицунэ с мягкой твердостью в голосе, проводя пальцами по ее виску и приглаживая короткие волосы.
   Она смотрела на него и видно было, что хотела что-то сказать, но не могла.
   Священник оказался в трудной ситуации.
   – Вы уверены? – осторожно начал он, глядя на Кицунэ.
   – Да, – вдруг сказала она не сводя глаз с Маркуса.
   – А вы… католики? – нерешительно и медленно спросил он.
   – Рэбе, – нечаянно назвал Маркус священника, – Разве это важно? У моей девушки рак. И она ждет ребенка.
   – Что?! – сказали оба.
   – Вы понимаете, нам надо срочно, – продолжил Маркус, – И мы пришли к вам. За помощью. Вы же не откажете?
   – А… – только и сказал священник и сглотнул. Потом постоял, переводя взгляд с одного на другого, а Кицунэ опустила голову, прижалась к Маркусу и печально уткнулась лбом ему в плечо, а он гладил ее волосы и целовал в висок.
   «По крайней мере ты не будешь просить меня избавиться…» – подумала она, и он «услышал».
   – Что?! Что ты сказала?! – тихо спросил он вслух.
   И он вдруг наконец осознал, что ее болезнь может быть смертельной. И ему стало страшно.
   – Вы можете не выжить оба, – наконец подумал он, боясь произнести и даже подумать то, что когда-то произнес его отец.
   – Да, – подумала она, – Но и одна я тоже не выживу. А он может.
   – Знаешь, я так хотела стать матерью… – сказала она вслух, – Это мой шанс. Последний. Единственный.
   Они стояли, забыв про все на свете, и не заметили, что священник в конце концов очнулся и куда-то торопливо ушел. Через несколько минут он вернулся в сопровождении нескольких молодых людей – видимо студенты, которые помогали в церкви. А может просто прохожие. Три девушки и четверо юношей. Темнокожие, смуглые, белые, азиаты… У них у всех были перепуганные лица. Они наперебой начали успокаивать, говорить, что все будет хорошо и обещали за них молиться. «Спасибо», отвечали молодожены.
   Все приготовления были сделаны очень быстро, и священник провел процедуру привычно, хоть и не так радостно, как всегда. Он спрашивал, а они отвечали свое «да» спокойно и сосредоточенно. И Маркус был рад, что не надо разбивать тарелку.
   А когда священник осторожно спросил про кольца, Маркус почему-то машинально сунул руку в карман, в котором было пусто, но пальцы нащупали дыру, и он нырнул в нее всей пятерней, чтобы почувствовать в самой глубине подкладки тонкий металлический звяк. Те самые два кольца, которые… Он вспомнил, как выбросил коробочки, не зная, что с ними делать, и задумавшись почему-то положил кольца в карман. Он полностью забыл про них, и они просто провалились в дыру. Чтобы вот так появиться в нужный момент…
   Он вынул их вместе с шерстяными катышками, нитками и какой-то пылью, которые всегда накапливаются за подкладкой, и смущенно извиняясь сдул этот мусор с ладони, но все понимающе смотрели и ждали робко улыбаясь. Он одел кольцо Кицунэ, та одела ему второе…
   – В счастье и в несчастье, в болезни и здравии… Пока смерть… – На этих словах голос священника дрогнул, – Не разлучит…
   – Я объявляю вас…
   Свидетели, подписи, сертификат…
   И дальше все было не важно.
   Молодежь робко поздравляла их, обещала, что все будет хорошо, потом повела их в полуподвал, где угощала печеньем и чаем… Спросили нужна ли помощь.
   – Да, – ответил Маркус, – Помогите собрать вещи и переехать.

   
   Часть 3

   Он стоял в странном пространстве.
   Низкое небо в тучах медленно кружилось над ним. Посередине тучи собирались в смерч, но это был тихий смерч, от него не исходило угрозы, он не мчался через ландшафт разрушая все на своем пути, он просто стоял чуть подрагивая, извиваясь и медленно кружась посреди каменной пустыни и организуя тучи вокруг себя в таком же медленном вращении. От него исходило ощущение мощи и вибрации, словно он живое существо или станция высокого напряжения.
   Это было знакомое небо, но тогда вокруг были скалы, а здесь расстилалась пустыня с растрескавшейся землей, которая тянулась вдаль и терялась в дымке.
   И в бесконечной дали он увидел черную башню. Вернее сначала он подумал, что это башня. И лишь после долгого всматривания он понял, что это что-то живое. Оно медленно дрейфовало по окружности и чуть извивалось. Иногда из него вырастали черные щупальца словно лучи и вбирались внутрь. От него исходила угроза, словно низкая вибрация где-то глубоко за пределом человеческого восприятия.
   – Что это? – подумал Маркус, – Где я?
   И почувствовал, как его сзади обнимают нежные руки. Он обернулся.
   Кицунэ прижалась к нему тихо.
   – У тебя совсем пустыня… – сказала она грустно, – Почему ты сделал ее такой?
   – Я?! – поразился Маркус.
   – Да, – ответила она, – Так ты видишь мир. Ты себе все запретил и убил в нем все живое.
   – Нет, нет, не может быть! Я просто вижу сон! – подумал он.
   – Пусть будет сон, – согласилась она.
   Маркус теперь увидел, что пустыня стала другой. Ее теперь покрывала желтая трава, и ветер откуда-то приносил осенние листья и снежинки. Желтовато-оранжевое смешивалось с белым и покрыло землю. От красоты этих красок захватывало дыхание.
   – Это твое? – спросил он ее тихо.
   – Да, – ответила она.
   – А что там за смерч? – снова спросил Маркус, и увидел, что колонна уже не одна, ее обвивает другая, тонкая и прозрачная, словно вьюн вокруг ствола дерева.
   – Это твой поток, – Кицунэ посмотрела вверх и добавила, – И мой. Это наши жизни.
   У Маркуса перехватило дыхание. Поток Кицунэ был безжизненный и иссякающий.
   – Да, – сказала она, – мне тоже было страшно сначала. Но потом приходит принятие. Когда видишь жизнь с другой стороны, начинаешь понимать, что смерти в общем нет. Есть просто переход. Конец одного состояния это начало другого. И перестаешь бояться. Пугает только неизвестность.
   Они еще какое-то время стояли глядя на эти два потока, сплетенные в странном кружении.
   – А что это там вдали? – спросил Маркус.
   Теперь черная башня стала больше похожа на человека в черной одежде. Маркус не мог видеть, но знал, что тот улыбается страшной и уже знакомой улыбкой.
   – Это тот, кто меня убил, – сказала она спокойно.


   Глава 52. Визит полиции
   Двейн Рейни. 5 – 6 июня

   – Ты представляешь, они были подружки! – заявил Грей, появившись утром на пороге его кубика. У него был вполне загорелый и отдохнувший вид.
   Рейни поднял на него удивленные глаза и Томас увидев его недоумение добавил:
   – Те две девицы… Ну помнишь, Алан рассказывал про свое дело? Муж, жена, любовник и его подружка. Я был у Майка, он рассказал новости про расследование.
   – А… Это где мужа подозревали в том, что он застрелил жену?
   – Да! А оказалось, что подруга любовника! Прямо как ты сказал! Оказалось, что эти две дамы дружили много лет назад, а потом одна увела у другой сначала одного парня, потом второго.
   – Да? – удивленно ответил Рейни, вспоминая случай и свои комментарии мимоходом, – то есть они все же были знакомы? И она бывала в том доме?
   – Не просто бывала! – воскликнул Грей, – Она там у него жила! Год с чем-то. Она знала там все, в том числе, где у него хранится оружие. И даже… – Томас сделал многозначительную паузу, – у нее был ключ! Они не поменяли замки за столько лет! Ты можешь себе это представить?!
   – Да? – произнес Рейни немного удивленно.
   – Они уже строили свадебные планы, – продолжил Грей, – Как тут подруга вильнула хвостом, и свадьба состоялась с другой невестой. Конечно дамы поссорились можешь представить как. А когда они случайно встретились годы спустя, и та, которая жена, увидела нового парня у второй, стала строить ему глазки! Ну та и не выдержала!
   – Что, прямо за кокетство? – спросил Рейни несколько отрешенно.
   – Да нет, сначала ее бойфренд к ней охладел, и она стала за ним тайком следить. И увидела, что он гуляет в знакомый дом, когда муж уезжает на работу. Вот тогда она и взорвалась. Хотела отомстить всем троим, шлепнуть жену с любовником и свалить на мужа. Дождалась, когда ее парень сказал, что едет на рыбалку, и пошла разбираться. А он действительно уехал на рыбалку. Она забралась в дом, достала пистолет, увидела, что хозяйка одна, не выдержала и пошла выяснять отношения, вышел скандал, и бум! Когда началось расследование и выплыла ее любовная связь, парень испугался, что его внесут в подозреваемые, побежал к ней за алиби. А она и рада, ей-то тоже алиби вот так было надо! Ну а как насели на них она и призналась. И перчатки нашли с пороховым налетом; ей было жалко их выбрасывать, они были дорогие, – Томас рассмеялся, – Спрятала у своей мамаши в старых вещах.
   – Да… Впечатляет! – сказал Рейни задумчиво покачав головой.
   – Алан передает тебе большое спасибо, – добавил Томас с чувством, – Сказал, что представил, что было бы, если бы они осудили мужа.
   Рейни кивнул и сказал скорее себе, чем Грею:
   – Она там жила… И у нее был ключ…
   – Вот именно! Но муж об этом не сказал, а может и просто забыл про нее, а девица естественно молчала.
   – Понятно, – ответил Рейни, снял трубку телефона, посмотрел на Грея и поднял указательный палец прося молчания.
   – По поводу судьи, – сказал он Джине, – Вы проверяли прислугу? Кто-то жил в доме в то время?
   – Дочь говорит, никто, но ощущение, что врет. Проверить не получилось, очень давно.
   – То есть не говорит… И может быть кто-то жил…
   – Может быть… – ответила Джина.
   – У кого был доступ? Ключ, например. Помнишь, оба случая, у него похоже был ключ. От комнаты в мотеле, от кабинета в библиотеке. Может и от этого дома тоже?
   – Может, – ответила Джина, – давай поговорим позже, у меня срочное дело…
   Рейни отключился, но не мог стряхнуть состояния. Грей смотрел на него вопросительно и ждал. Рейни вздохнул и покачал головой. Потом не выдержал и позвонил ей снова. Дубчек уже не отвечала, и он оставил сообщение на ее голосовой почте: «Давай еще раз пройдем по ним по всем. Я должен покопать сам. Дай мне адреса или поехали вместе».
   И только ночью пришло текстовое сообщение: «Позже».
   
   На следующий день Рейни пришел на работу раньше обычного и увидел на пропускном пункте несколько человек, которые оформляли разовые пропуска. Среди них были двое в штатском и двое полицейских в униформе, и их лица были знакомыми, но он какое-то время никак не мог понять, откуда он их знает и где видел. Сначала он вспомнил мужчин в штатском. Это были следователи из отдела убийств, с которыми Рейни несколько раз пересекался. И входя в отдел он наконец вспомнил, где видел тех, что в униформе, и на душе немедленно появилось тяжелое предчувствие. Очень тяжелое предчувствие. Особенно когда он увидел в коридоре перед собой могучую спину в сером свитере.
   – Джина, – окликнул он, – Что-то случилось. Те полицейские…
   Она обернулась, но в тот же момент в коридоре за ее спиной появилась Барби.
   – Да, да, проходите, – закудахтала она, обращаясь к кому-то за спиной Рейни, – Агент Дубчек, прошу вас тоже. Ко мне к кабинет.
   Рейни обернулся. В коридоре со стороны входа уже подходила та четверка. Один полицейский что-то сказал остальным, показывая на Джину, но в это время к ним подошла Барби и все последовали за ней.
   Двейн пошел за ними. Но секретарша решительно его остановила.
   – Рейни, вам нельзя, у них важная встреча.
   – По поводу чего?
   – Я не знаю, – прошептала она с расширенными глазами, – но вам нельзя.
   Тогда Рейни повернулся и решительно направился в другое крыло здания – прямо в кабинет шефа. Дорис, пожилая секретарша, приветливо наклонилась к нему, намечая губами вопрос, но увидев лицо Рейни несколько перепугалась. Он же воспользовался ее замешательством и сказал: «Это срочно!» и в следующую секунду нарушая все правила и протоколы он уже распахивал дверь к шефу, стукнув в нее для проформы.
   Шеф Ланкастер сидел в несколько вальяжной позе с телефонной трубкой у уха; настроение у него было веселое. Оно сразу исчезло, когда он увидел лицо вошедшего. Он сказал кому-то, что перезвонит, положил трубку и спросил:
   – Что?
   Рейни набрал в грудь воздуха и попробовал что-то сказать, но получилось только:
   – Там… Следователи… Отдел убийств… По какому поводу? Дубчек…
   – Где?
   – У Бар… У Брейди. Недавно вышла ситуация…
   – Какая ситуация? – спросил шеф резко, сам же решительно направляясь к двери и не ожидая ответа. По лицу Рейни он видел, что нужны какие-то решительные и быстрые меры.
   – Долго рассказывать… – ответил Рейни, еле поспевая за шефом и чувствуя себя последним доносчиком, но сейчас ему было все равно.
   – О, шеф, – только тихо промямлила Марша приподнимаясь, но он не обратил на нее внимания и прошел мощно как ледокол, а Рейни проскользнул в фарватере, прикрытый широкой спиной и только чувствуя турбулентные вихри в воздухе позади.
   Все только-только начали усаживаться, но появление шефа заставило всех вскочить, включая Брейди. Явно было видно, что визит начальства ее перепугал.
   – Что у вас происходит? – спросил шеф резко.
   Барби начала бормотать что-то невразумительное, явно пытаясь быстро придумать, как уговорить шефа покинуть помещение, но в присутствии стольких посторонних лиц была не в состоянии. И тогда шеф напрямую обратился к визитерам, представился и спросил кто они и что хотят. Те вытянулись по стойке смирно, тоже представились и один в штатском начал:
   – Ситуация такова… Э… Несколько дней назад был убит мужчина…
   Рассказ был коротким и предельно конкретным. Из него стало ясно, что частный сыщик Джозайя Рустер похоже закончил свои дни вскоре после «визита» Джины. Может даже в тот самый вечер. Кто-то выстрелил в окно. Через сетку. Этот кто-то убил и собаку, и самого мистера Рустера. Выстрелов никто из соседей не слышал, так что пистолет скорее всего был с глушителем. Следов взлома обнаружено не было, но дом был в состоянии словно после взрыва, стол в гостиной был перевернут, по всему полу разбросана еда, хотя других следов грабежа и обыска не было видно. Следов драки и побоев на теле убитого тоже не было. Местная полиция сразу сообщила, что в пятницу соседи сделали вызов по тому самому адресу и рассказали все обстоятельства. И было ясно, почему они сейчас стояли здесь в кабинете под тяжелым взглядом Ланкастера.
   – Понятно, – сказал шеф, – кто обнаружил тело?
   – Племянник, который приехал за собакой. Он звонил, но телефон не отвечал. Дверь закрыта. Он подошел к окну и увидел. Вызвал полицию.
   – Понятно, – повторил шеф, – Агент Дубчек?
   Джина вытянулась почти по стойке смирно, что давало ей преимущество огра над поселянами – смотреть на всех существенно сверху выставив вперед свою челюсть. Глядя исключительно на шефа она вкратце рассказала историю преследования того дня, пока опуская незначительные подробности вроде наличия свидетеля. Объяснила свой визит и свои действия. Забирала ли она что-то у господина Рустера? Да, его папку, в которой он вел записи ее, Джины, перемещений и встреч, которую он отдал добровольно и без принуждения, и его телефон, который с тех пор больше не звонил, и на нем только несколько звонков с неотслеживаемого номера, потому она думает, что этот телефон только для связи с клиентом. Компьютер? Нет, Джина не видела никакого компьютера у мистера Рустера, и он сказал, что не имеет такового. Нет, обыск она не производила. Нет, она больше в том доме не появлялась и понятия не имеет. Покинула его вместе с полицией и больше не возвращалась.
   Следователи переглянулись с полицейскими, и последние молча кивнули; один пожал плечами. Судя по всему никаких расхождений в показаниях не было.
   Шеф попросил Джину пересказать содержимое ее беседы с убитым, что она и сделала четко и спокойно. В конце концов шеф попросил принести вещи, которые она взяла из дома сыщика. Он взял телефон и папку, просмотрел, не делая ни малейшей попытки передать следователям.
   Потом обращаясь к детективам шеф заверил, что у них нет никаких причин скрывать чье-либо участие в истории, но что сама попытка следить за федеральным агентом требует серьезного федерального расследования. И что существующая процедура такова, что требует участия третьей стороны…
   Он замолчал и попросил агентов Дубчек и Рейни покинуть помещение, что они и сделали с тяжелым чувством. О чем шла дальнейшая беседа, они могли только догадываться.
   Шеф потребовал к себе двоих агентов из другого отделения, и вскоре гости покинули кабинет в их сопровождении. Вид у них был несколько неудовлетворенный, но с другой стороны чувствовалось и облегчение, что эта проблема слетела с плеч.
   – Рейни, к шефу! – сказала секретарша.
   – Рассказывай свое участие в деле, – резко начал Ланкастер, показывая Двейну на кресло напротив стола. Сам он откинулся в кресле и расстегнул пиджак, – Ситуация полное дерьмо!
   – Нет шеф, – ответил Рейни мрачно, – она намного хуже.
   – Что?!
   Рейни сел и вкратце рассказал события того злосчастного вечера.
   – То самое окно? – мрачно спросил шеф.
   – Судя по их рассказу… – ответил Рейни.
   – Наверное остались следы… – еще мрачнее вздохнул шеф.
   – Да, должно быть… – сказал Рейни, осматривая рукав своего пиджака и свои ботинки.
   Ланкастер грязно выругался, что он позволял себе крайне редко.
   – Ситуация полное дерьмо! – добавил он мрачно, – И я уже вижу, как оно летит в вентилятор…
    Еще несколько мгновений он посидел, набычиваясь перед неизбежностью, потом с явным острым нежеланием поднял телефонную трубку.
   – Ну ладно. Процедура есть процедура. Иди. Будь на месте. И увы, будь наготове…
   Через час в департаменте появилась какая-то комиссия. Официальные лица в черном то наводняли кабинет шефа, то перемещались к Барби, и весь отдел лихорадило. У Рейни забрали его пистолет, пиджак и попросили ботинки, так что он переобулся в кеды. Потом в отдельной комнате под камерой он давал показания гражданину в черном костюме и с оловянными глазами, потом его допрашивала очень полная крашеная блондинка тоже в черном, в очках и с выражением подозрительности и обиды на лице. Потом он записывал все, что помнил из того вечера. Судя по всему Дубчек в другой комнате делала то же самое. Потом его пригласили на детектор лжи, где облепили датчиками и мучали вопросами в течение нескольких часов…
   Гражданин с оловянными глазами больше не появлялся, а вот дама из комиссии прописалась в отделе прочно. Ее как выяснилось звали агент по особым поручениям Волфешлегелстинхаус. Грей за глаза окрестил ее «эта, как ее, Волф-чего-то-там». Она занимала любую комнату какую хотела, приказывала установить там камеры, проверяла их работу, оставалась недовольна, требовала заменить, поправить, отрегулировать... Потом наконец одобряла, и начиналась дневная рутина.
   – Вы что, хотите сказать, что вы помните все номера и марки машин, которые там стояли? – спрашивала она раздраженно просматривая записи Рейни.
   – Нет, – отвечал он, – Только те, которые видел.
   – Были ли машины с разбитыми окнами?
   – Из тех, что заметил, ни одной.
   – А машина Рустера? Вы знаете, которая была его?
   – Да. Когда мы искали в базе данных, я узнал, что он водит серый Форд Фристайл 2005. Его машина была запаркована через два дома.
   – А почему не около?
   – Не знаю, я не спрашивал.
   – Где остановились вы?
   – Я запарковался около дома 1428.
   – Вы не вскрывали машину мистера Рустера?
   – Нет, не вскрывал.
   – Не обыскивали?
   – Я же ответил, что нет. Не вскрывал и не обыскивал.
   – И вы не знаете, кто ее вскрыл?
   – Нет. Я не знаю, кто ее вскрыл.
   – И вы не знаете, что в ней было?
   – Нет, я не знаю, что в ней было.
   – И вы ничего оттуда не забирали?
   – Нет, я ничего оттуда не забирал.
   Рейни наконец полностью выключил эмоции и монотонно отвечал вопрос за вопросом.
   – Что висело на стенах в квартире Рустера?
   Рейни перечислял.
   – А на другой стене?
   – Я не видел.
   – О чем шел разговор между агентом Дубчек и Рустером?
   Рейни повторял. Дама сверялась с записями, и снова смотрела на него прищурясь и не веря ни единому слову. На следующий день все начиналось сначала…
   И вполне ожидаемо вскоре шеф вызвал их обоих в кабинет и с тяжелым сердцем велел уйти в административный отпуск.
   Разгоралось лето, стояла жара, и Лора начала его уговаривать съездить в Калифорнию к детям.
   – Не отпустят, – сказал Двейн, – Нельзя покидать город.
   – О, я поговорю с Барбарой! – проворковала она.
   И Рейни подумал, что может и правда сможет?


    Глава 53. Полеты
   Маркус Левин. 8 июня

   – Ну что тут можно сделать? – сказала Рива отцу.
   Ситуация в доме начала разворачиваться подобно взрыву; Шмуэль бегал, насколько можно было бегать с ролятором, кричал и махал руками. Он возмущался до полного изнеможения, он даже впервые за несколько лет позвонил брату. Потом не выдержал и позвонил Риве, которая сначала не на шутку перепугалась на звонок отца, но потом заметно успокоилась, что, да, ситуация серьезная, но… Маркус привычно слышал не только то, что говорил или ворчал старик, но и то, что отвечала ему его дочь. «Ну что можно сделать!?» говорила она, «она же взрослый человек, должна понимать на что шла… даже если не знала… даже теперь у нее есть варианты… Ну раз не хочет, то что можно сделать? Что Маркус? Как он мог знать? Да что ты! Когда это мужчины думали о том, чтобы предохраняться?! Ладно, папа, как ты-то себя чувствуешь? Что ты кушаешь? Двигайся больше…»
   Да, Маркус понимал, что исчезновение Кицунэ, как впрочем и его, Маркуса, мир не встретит слезами, и он уже не комплексовал по этому поводу. Хотя Шмуэль похоже не на шутку переживал, и он теперь был единственным, кто переживал, и Маркус был ему за это благодарен. Он был единственным, с кем Маркус чувствовал ту самую тоненькую нить, которая выходит откуда-то из глубины сердца и начинает пульсировать, когда мы произносим слово «семья». Нет, впрочем, конечно был еще Михаэль, но что-то сломалось в их отношениях тогда, давно… И Маркус не понимал, почему так трудно набрать телефон брата. Или может эта трудность только с его стороны, и может с той стороны все нормально? Впрочем и брат тоже не часто звонил. Да, конечно, занят, но Маркус чувствовал, что это не единственная причина. Это что-то неосязаемое и невидимое жило между ними годы. С той самой беседы, в которой один подросток в сердцах рассказал другому…
   «Он был ребенок», говорил себе Маркус, «такой же раненый ребенок, как и я. Может ему было хуже, он помнил мать, он ее потерял». И все же не мог позвонить.
   Но ситуация в доме при всей ее тяжести начала постепенно входить в русло, и оказалось, что даже в такой ситуации может быть русло.
   Шмуэль взял на себя роль организатора и устроителя, он лично отвозил Кицунэ в госпиталь и водил по докторам, начиная конечно с Якова. Маркус тоже ехал с ними, но потом старик раздраженно выгонял его на работу: «Иди, иди, ты уже все сделал, что мог». Кицунэ тихо добавляла: «и правда иди, мы тут управимся». И Маркус уходил на станцию. Яков конечно был обескуражен ситуацией, но все что можно было сделать без химиотерапии и облучения, все таки начали делать – пока хотя бы диагностику, сканирование, ультразвук, анализы… Вариантов было мало. В воздухе висело слово «операция», на что Кицунэ говорила мягкое но непреклонное «нет».
   Часто возвращаясь с работы Маркус заставал их сидящими на диване за долгой беседой. Иногда они держались за руки, иногда он чувствовал, что за секунду до того как он звякал ключами в замке, они сидели в обнимку. И ему было радостно за них, и грустно. Так часто хорошее в жизни приходит вместе с плохим…
   – Ну почему нельзя начать лечение? – возмущался Шмуэль.
   – Потому что я уже все перепробовала, – ответила Кицунэ, – Потому что ничего не помогает. И не поможет.
   – Но операция… – восклицал тот, – Маркус, объясни ей, почему ты молчишь?
   А Маркус молчал, потому что не знал, что сказать. И не знал, что делать. Есть какие-то странные ситуации, в которых он чувствовал себя словно парализованный, и не был в состоянии принять никакого решения и совершить никакого действия.
   – Потому что, – ответила за него Кицунэ спокойно, – я сказала, что уйду из дома.
   Она дождалась пока молчание не станет звенящим и продолжила.
   – Я уйду из дома и уеду куда-нибудь, где меня никто не найдет. Никогда.
   Шмуэль бессильно сел рядом с ней и взял ее за руку. Но у него пока еще не было слов.
   – Вы же не хотите, – продолжила она, – чтобы я умерла бог знает где на руках у чужих людей, в чужом госпитале. И мой ребенок…
   – Что ты говоришь?! – воскликнул старик, обнимая ее, – что ты говоришь, девочка! Как тебе не стыдно!? Ты никуда не уедешь! Обещай мне, что ты никуда не уедешь!
   – Я не уеду, – тихо отвечала она приникая к нему, – только я не хочу никакой операции. Это не поможет. Они изрежут меня, будет большая потеря крови, и я снова буду без сил. А они мне очень нужны сейчас. И мне хотя бы есть для чего жить. Эти последние месяцы.
   И Шмуэль тоже сдался.
   – Вот, говорят, что новый перспективный метод! – говорил он, открывая очередную интернет-страницу, – Маркус, дай мне этот… как его… эту штучку, куда она черт возьми запропастилась? Я им позвоню.
   Он научился пользоваться интернетом, и теперь все время пока они были не в госпитале проводил за компьютером, исследуя горячий топик и обсуждая его с любым, кто оказывался поблизости. Как правило это была Китти. Она не возражала…
   
   Им было просто вместе. Они не спорили, не волновались, не выясняли отношений. Они просто были, словно прожили вместе двадцать лет. И оба чувствовали, что ходят над пропастью. И старались не думать об этом, потому просто занимались домашними делами, гуляли по лесным дорожкам и вокруг озера, ходили по магазинам и выбирали кроватку, коляску, пеленки, даже шутили и смеялись... Со стороны выглядели как обычная молодая семья, ожидающая первенца. Но ночью лежа в постели прижавшись друг к другу оба понимали, что этот покой так ненадолго.
   И он обнимал ее и словно переставал быть собой, а становился своим отцом, а Кицунэ вдруг становилась его матерью, которой он никогда не знал, но начинал чувствовать сейчас как живое и любимое существо, которое когда-то отстояло его жизнь. «Зачем?» думал он. «Надо» думала она. И он целовал ее висок и лоб, гладил волосы…
   – Расскажи мне, – говорила она.
   И он рассказывал ей про Амаю, студентку из Японии, которая приехала в другую страну за новой жизнью и новым счастьем, но не нашла его, а нашла сначала приятеля родом из Эфиопии по имени Тэдо, потом наркотики, потом болезнь. И все, что успела оставить в этом мире, это маленькую смуглую девочку по имени Кицунэ. А Тэдо однажды ночью погиб в перекрестном огне гангстерских разборок. Нью Йорк сложный город.
   А потом Кицунэ рассказывала Маркусу про жизнь его семьи до его рождения, то чего он почему-то не мог видеть про себя самого, но легко видел про нее. Это было так странно – наблюдать жизнь до того как. Милые мелочи, поездки в отпуск, прогулки, покупки – все становилось значимым и родным после многих лет забвения. Как будто найти старое давно забытое кино, на котором молодые отец и мать, а ты сам еще совсем крошка, что ты никогда не мог бы увидеть и узнать кроме как от родных, которых уже нет в живых…
   И она тоже жадно вглядывалась в это, и теперь это была их общая семья, и они проживали это прошлое вдвоем, впитывали его с надеждой, словно пытались утолить мучительную жажду.
   А потом они летали. Это было так странно, что им неловко было говорить об этом при свете дня. Словно это была их игра на двоих, и что-то в ней было постыдное, потому они прятались, чтобы в нее играть. Они парили над городом – две птицы, или даже не птицы, а нечто с крыльями или иногда без. Иногда они летали держась за руки или в обнимку. И это было их маленькое чудо.
   – Что это? – спросил Маркус в первый раз, – Это галлюцинация? Или сон?
   – Разве это имеет значение? – спрашивала она.
   – Как это может быть? – думал он.
   – Может… – отвечала она так же в мыслях.
   И они парили над лесом, над бесконечной цепочкой ночных огней на дороге, над озерами и ночной рекой… Иногда мимо с криками пролетала стая гусей, вспугнутая хищником, иногда они наблюдали взлетающие самолеты, летели рядом с ними и слушали жизнь: кто-то спешил на конференцию, на деловую встречу, кто-то переживал семейные катаклизмы, кто-то наоборот ехал в отпуск, предвкушая недели праздных удовольствий. А они просто были незаметные свидетели…
   А утром он думал, что вдруг это был сон. И не решался спросить.
   
   – Прости меня, – сказала она однажды.
   – За что? – удивился Маркус.
   – За все. За то, что я так… ворвалась в твою жизнь.
   Он попытался возразить, но она закрыла его рот своей маленькой ладонью и легла на его плечо.
   – Дай мне договорить. Знаешь, это была словно игра. Я проверилась после операции, и они сказали, что все хорошо, что следующее обследование через полгода и так далее… И я подумала, что я словно закрою глаза и буду играть в счастье. Хотела семью, хотела ребенка. Загадала, что пусть все будет хорошо, и у меня будет наконец то, о чем мечтала. Геше говорил, что мне немного осталось, но мне не хотелось верить. Врачи давали хорошие прогнозы, и я…
   – У меня тоже такое бывало, – ответил он обнимая ее и гладя ее щеку, – Бывает. Казалось, закроешь глаза, и окажется, что все страшное в жизни это только сон, и оно скоро закончится.
   – И будет все хорошо…
   – Да, и ты говоришь себе, что все это только иллюзия…
   – Только иллюзия…
   И они засыпали в обнимку.


    Глава 54. См… Ст…
   Двейн Рейни. 21 июня

   – Вы можете делать все что угодно, пока вы это делаете в пределах часа езды до офиса, – сказала агент Волфшлегелстинхаус.
   – Что даже домой нельзя? – надевая то же каменное лицо и монотон, которые он использовал во время допросов. И пояснил: – Пробки на дорогах…
   Агент Волф-чего-то-там посмотрела на него сквозь очки с выражением близким к ненависти.
   – Вы поняли, что я имела в виду, – с нажимом ответила она.
   – Не совсем, – работая под вещмешок сказал Рейни, хоть здравый смысл давно уже кричал ему остановиться, – Поясните пожалуйста, два часа допустимо?
   – Нет. Не до-пус-ти-мо, – ответила агент тщательно выговаривая слоги словно умственно отсталому, вбивая каждый слог в его левый глаз тяжелым взглядом, – Допустимо ровно столько, сколько нужно, чтобы проехать от вашего дома до офиса по первому требованию. Час с очень небольшим.
   – Абсолютно ясно. Кристально, – ответил Рейни и подумал, что нажил врага навеки.
   Попытки Лоры выпросить его в отпуск на другое побережье понятно не удались, а поскольку билеты она уже купила, то он уговорил ее ехать к детям без него, но с какой-нибудь подругой. Она долго не сопротивлялась, и сказала, что будет за него молиться. «Да, конечно, спасибо», ответил Рейни, удерживаясь, чтобы не закатить глаза, и остался в блаженном одиночестве.
   В деле мистера Рустера, как он понял из слухов, которые по неизвестным каналам получала Брейди и которые Бек умело у нее вытаскивал и передавал ему, быстрого прогресса не наблюдалось. Джозайя был одиноким человеком, мелким частным сыщиком, дела которого последние годы шли неважно, но в этом году пошли на поправку, что было видно по банковским отчетам; большие вложения наличных поступали регулярно. Однако никаких бумажных следов его недавней деятельности не обнаружилось. Личная машина Рустера, как было понятно из допросов, была взломана; что оттуда исчезло не известно.
   Дубчек уже извелась ругаясь на тему «почему мы так мало озаботились этим случаем с самого начала!?» и «надо было отнестись к этому всерьез!», «обыскать, забрать все!», но Рейни уже научился принимать жизнь философски. Да, получилось глупо, не придали значения во-время, но прошлого не вернешь, потому лучше воспользоваться рецептом Гомера Симпсона: «Зачем укорять себя постоянно? Ну поругай немного и двигайся дальше…»
   Так что каждое утро для него начиналось с ленивого подъема, ленивого просмотра новостей и разных планов, которые он легко забывал в приступе блаженной прокрастинации. Находясь в режиме выходного дня он перестал бриться, отчего уже к концу второго вечера начал походить на кого-то из списка «разыскивается полицией», а к концу четвертого эволюционировал в список самых опасных, разыскиваемых ЦРУ. Он сам всегда удивлялся скорости, с которой его лицо производит растительность и с удовольствием делал страшные лица перед зеркалом.
    Иногда лениво мучал тренажер, шел в кино или гулял, а иногда ложился на диван с книжкой, начиная читать Лавкрафта, Кинга и Лейбера из того, что не читал, но быстро уставал от их депрессивных миров и открывал Пратчетта и Геймана или просто смотрел в потолок и думал.
   Иногда приходила Дубчек и пыталась расшевелить его на какие-то действия, напоминая, что он сам не так давно собирался съездить в Оушн Сити или Аннаполис, но Рейни уже почему-то совсем не испытывал желания туда ехать, и предлагал перенести на завтра. Или лучше послезавтра... Иногда приходил Грей с теми же намерениями; однажды они пришли оба, расположились в гостиной и несколько часов обсуждали расследование. Рейни заказал им пиццу, а сам лежал на софе и отрешенно слушал их разговор, крутя карандаш между пальцев или играя со стеклянными шариками, которые то появлялись, то исчезали в его ладонях. Он с детства любил делать фокусы; на каждый школьный праздник его наряжали факиром, и он неизменно срывал аплодисменты.
   Гости сидели за столом, ели пиццу и время от времени спрашивали его ту или иную подробность или деталь; его память выстреливала информацию как компьютер, но остальные части его мозга работать отказывались, вернее они были полностью сосредоточены на плавных движениях его рук и скольжении очередного шарика между пальцев, на его исчезновении и появлении в другой ладони. И иногда Рейни вдруг обнаруживал, что беседа затихала, и гости завороженно смотрели на движения его рук. Он смущенно улыбался и прятал шарики в карман…
   Он не понимал, в чем причина этой пассивности и нежелания шевелиться, но он не мог и не хотел заставлять себя что-то делать. Формальное разрешение «час с небольшим на дорогу» давало ему возможности, но он вдруг понял, что совершенно не хочет это делать. И после нескольких безнадежных попыток втянуть его в диалог Грей и Дубчек махнули на него рукой, и уехали куда-то вдвоем. Джина знала, что иногда с ним такое случается, и также знала, что лучше его оставить одного, дать отлежаться и не особенно давить. И он с удовольствием остался один, продолжая созерцать игру теней и бликов на потолке и расставляя шарики между пальцами, рассматривая свет сквозь разноцветное стекло и наблюдая поток случайных мыслей, которые кружились в его голове как осенние листья.
   Иногда он размышлял, какова вероятность того, что дело, в котором мог быть замешан кто-то из окружения судьи, попадет именно к этому судье в руки? Впрочем, если судью с самого начала шантажировали, то может это была и не случайность? Судья конечно с большими связями, и дело с высоким приоритетом под каким-то предлогом забрали в столицу штата. И не было ли убийство сына судьи все же связано с теми убийствами? Отвертка и нож – такие схожие инструменты. Но Рейни не мог найти никаких способов проверить свои умозаключения, потому уставал, отключался и начинал думать о чем-то другом.
   Иногда в его мыслях появлялся покойный сыщик, который за ними следил… Иногда это было черное чудовище, которое впустило его в дом старика, иногда странный человек в черном из брюссельского отеля, и ему представлялось, что тот стоит под дверью и слушает, что происходит у них в комнате. И Рейни вспоминал, о чем они говорили, и пытался понять, могло ли это дать кому-то важную информацию? Иногда он думал, что если за Джиной следили, то может быть и за ним тоже? Но он упустил и не заметил этой слежки? Иногда в его мыслях некто летел с ними в самолете, и он вспоминал лица всех, кого видел в аэропорту и в салоне. Иногда этот неизвестный ехал за ними в госпиталь к Феликсу. Может и правда ехал? И не является ли его состояние началом паранойи?
   Госпиталь… В его памяти встала палата и умирающий Феликс, который пытался сказать два слова. «См… ст…». Конец его выдоха обрывался спазмом или судорожным кашлем, потому он выговаривал только начало слова… Двейн перебирал самые разные варианты, включая адреса и имена, но варианты «не работали».
   «См…» Смерть, смотреть, смех, смог, смерч… Все, кроме первого, выглядело глупо в контексте. Самое естественное, простое и сильное это «смерть». Слово возвращалось к нему снова и снова, и как ни хотелось найти сильный альтернативный вариант. Смерть всегда доминирует в сознании умирающего человека, и потому это было просто. Слишком просто. Наконец Рейни сдался. Пусть будет «смерть».
   Тогда кто такой «ст»? Первое, что выскочило в его сознании, это старушка Барби. Да, это было бы приятно. Прийти на работу, и узнать, что у нее инфаркт с инсультом. И опухоль мозга. Или авария на дороге, причем последнее лучше, так как сразу и навсегда. Рейни сначала разрешил себе мысленно понаслаждаться картинкой, затем вздохнул и вернулся к размышлению, и снова долго боролся, подыскивая варианты. Старый, сто, стол, стилет, стажер… И снова сдался. «Старый» это было слишком очевидный вариант. Ну что ж, пока пусть пока будет так. Старик или старуха.
   Допустим, была некая ключевая персона, смерть которой в случае сыграла свою роль. И кстати у нас в деле таковая имеется. Старуха Дрискел, соседка Бергов, которую он пытался вытащить из пожара. Нет, не пытался, а вытащил. И тогда «все» и началось… Что «все»? Поток неприятностей. Нет, не только. Везение!
   «Чушь! Как это может случиться?» сказала Джина в его голове. Но к счастью (или к несчастью) Джина была далеко, а Рейни давно понял про себя, что он странно иррациональный человек. Просто ему удавалось это скрывать, и слова Немзис позволили ему осознать, что он тоже суеверен и мягко говоря нелогичен в некоторых вопросах. Но он по крайней мере не очень переживал по этому поводу.
   – Ладно, пусть, – сказал он себе, – Случилось нечто, смерть другого человека, и это запустило цепочку странных событий.
   – Нет, не запустило! – сказал его внутренний «собеседник» голосом Джины, – этого в принципе не может быть!
   Но он не обратил на нее внимания.
   В случае с профессором они спрашивали Элеонор, когда все началось. Его нервные срывы, ночные кошмары, мания преследования… Там тоже была какая-то смерть – на дороге. Происшествие, авария, в которой тоже профессор был наблюдателем. Нет, не наблюдателем, а активным участником. Он кого-то вытащил из машины, но этот кто-то не выжил… Когда это было? И память услужливо показала Элеонор, которая отвечает: «это был как раз мой день рождения в июле! Десять лет назад!»
   Рейни наконец вышел из транса, сел за компьютер и быстро отыскал информацию на Элеонор Черри, в прошлом Хорсшу и Белл, но это не важно. Важно, что он нашел дату ее рождения. И через минуту он уже звонил в полицейское управление Денвера в Колорадо. Не поможете ли найти информацию об аварии? Да, давно… такого-то числа, десять лет назад. Да, понимаю, да, сожалею, да, конечно, но очень надо.
   Его перебрасывали из одного отдела в другой, он слушал бесконечные автоответчики и изредка пробивался на живые человеческие голоса, но наконец кто-то отреагировал информацией.
   Да, была такая авария, сказал молодой жизнерадостный женский голос с индийским акцентом. На семидесятой интерстейт, рядом с пиком Санта Фе как раз на подъезде к тоннелю. Да, сейчас, смотрю, минуточку… Двенадцать машин столкнулись, три человека погибли, несколько раненых.
   При всей трагичности информации голос не потерял бодрости, женщина весело тараторила, и звуки перекатывались как камушки в журчащем ручье. Рейни почувствовал невольно, что и сам улыбается – интонации были такие до боли родные, словно он слышал свою мать.
   – Кто был виновником аварии? – спросил он, безотчетно начиная разговаривать с таким же акцентом.
   – Сейчас… Сейчас… А, вот! Гуилльом Анри Беллефонтейн, 62, американо-африканского происхождения, житель Луизианы… Она назвала адрес и номер машины. Как показала экспертиза, у мужчины прямо во время вождения остановилось сердце. Он шел в правой полосе и его вынесло на левую, где он столкнулся, начался кегельбан, машины запоздало бросались тормозить и получали удары спереди и сзади.
   В соответствии с персональной кармой! – весело добавила оператор.
   Другой женский голос рядом с ней сказал что-то неразборчиво и возмущенно, на что девушка ответила собеседнице:
   – Что?! Я шучу-у-у-у! А может и нет, – добавила она игриво, – Можешь не верить!
   Явно обе получали удовольствие, и даже мрачная тема разговора не могла потревожить приятности их общения.
   – Был сильный пожар? – спросил Рейни улыбаясь.
   – Да нет, так себе, – ответила женщина, беззаботно читая информацию по ходу дела, – Машину быстро потушили другие водители. Самого виновника удалось вытащить, и он не сильно обгорел. Впрочем ему уже было все равно.
   Рейни издал несколько звуков типа «э», не желая прекращать разговор в надежде, что к нему придет какой-то умный вопрос. Он не пришел. Тогда Двейн попросил на всякий случай телефон, и спросил нельзя ли прислать ему материалы, на что девушка охотно согласилась, и он дал свой официальный электронный адрес, попрощался, поблагодарил, послал письмо на ее электронную почту, получил ответ, поковырялся в информации. Потом поискал что-нибудь про Беллефонтейна, Гуилльома Анри. Не нашел. В системе не засветился; в сети было много всякого, но про других Беллефонтейнов и других Анри.
   Рейни поискал также информацию на Дрискел по адресу рядом с домом Бергов. Выяснил ее имя и возраст, что она была на пенсии, до этого лет тридцать работала бухгалтером в какой-то мелкой фирме. И больше ничего.
   И Рейни снова лег на диван.
   – Раз покойник, два покойник… – сказал он себе, – Некто вытащил тело из пожара и получил алмазы, выигрыши в казино, миллионершу и арест по ложному обвинению. Другой сделал примерно то же самое и получил... э… примерно то же самое.
   Хорошо. А в случае с медсестрой? Там черная информационная дыра, мы ничего не знаем и не можем узнать. Разве что ее кошки могли бы…
   Рейни резко сел и какое-то время сидел не двигаясь, глядя в пространство остановившимся взглядом. Потом снова открыл компьютер. После долгих манипуляций с поисковиками он составил небольшой список и взял телефон.
   Большей частью его беседы были однообразные вроде: «Здравствуйте, меня зовут Кевин Кемпбелл, вы не могли бы помочь с информацией… Да, некоторые проблемы… Мой отец просит найти сестру, мою тетю, они давно поссорились, но он умирает… да, рак… да, очень жаль, спасибо за участие… он хотел пообщаться… она проживала по адресу… Да, давно. Шестнадцать лет… А, понятно, вы тут живете только пять…»
   И только однажды ему ответила молодая женщина, которая позвала свою бабушку, и та наконец-то начала отвечать. Да, она помнит Лайзу, да жила в конце этой улицы, полиция уже их расспрашивала… А вы не знаете?! О, это ужасно! Ее арестовали! Нет, не знаю, что было потом, вроде ее разыскивали… Нет, мы почти не общались… Нет, была не замужем… Только кошки…
   – О! Кошки! – оживился «Кевин», моментально забыв про страдания больного папы, – Какие? У нас ангорские, персиковая и серая.
   – Персиковая? О какое чудо! – отреагировала старушка, и разговор пошел в бесконечное русло, потому что у нее тоже были две кошки, английские голубые. О, такие пусики-лапочки!
   – Английские голубые? – восхитился «Кевин», – Как мило! А какой у них характер? Моя жена хочет завести... О! Как интересно! А одна знакомая говорит, что русские голубые лучше… Да что вы?!... Сложный уход?... Часто болеют?... Аллергия?... О, это не страшно, у нас такой хороший доктор… Да, прямо в магазине!... Продукты для домашних животных… О! У вас тоже?!... А, это ближайший?.. Но все обычно ходят в… А, вот как! Он лучше всех?! О, спасибо, как интересно! А мы предпочитаем… Там самый лучший опытный… большой стаж… О! У вас тоже! Сколько-сколько?... О боже мой, столько не живут!... А на кого тетя оставляла кошек когда уезжала в отпуск? А… Минни… Это которая жила в соседнем доме… Переехала… Фамилию не помните… А кошки наверное уже умерли, бедняжки… Кто их забрал? Минни? О, спасибо! Это так утешает… А как их звали?
   И старушка, которая практически ничего не помнила про саму Лайзу, с наслаждением и в подробностях рассказала, что ее кошек звали Фемида (рыжая полосатая), Гортензия (пестрая, и далее следовало богатое описание) и Энгельберт черный в белых тапочках и с белым галстуком. О, такие умные глаза!
   – А у Минни были кошки?... Такой редкой породы?!... О, какие интересные имена! А в какую церковь ходила тетя? Первая Баптистская… А Минни? Тоже? А вы? В Пресвитерианскую… Спасибо…
   Рейни подумал, что было бы с преступностью, если бы люди так же запоминали приметы и события, касающиеся людей… А дальше «Кевин» дозвонился в Первую Баптистскую и побеседовал с милейшей девушкой секретарем. Нет, она не помнит ни Лайзы, ни Минни (впрочем он и не ожидал), но она конечно знает несколько человек, которые посещали церковь лет двадцать (в любой даже самой маленькой церкви всегда найдется пара-тройка таких). А пастор? Только шесть лет… А где старый? На пенсии? Спасибо… Где?! В Африке?! Что он там делает? О! Строит водопровод… В деревню… Понятно… Чтобы женщины не носили воду, а имели время учиться… О, это так интересно! А с ним связаться… Никак… Только когда приезжает обратно… Рейни подумал, что на деньги, потраченные на перелеты пастора и единомышленников, можно было бы вполне выучить несколько десятков местных девушек, будущее которых без образования будет печальным, но… Сердцу не прикажешь, Африка так Африка. В Америке наверное с точки зрения пастора проблемы закончились и сострадать больше некому…
   Церковные старожилы помнили Лайзу главным образом благодаря аресту. Это было достаточно необычно, потому застряло в памяти. И к счастью, там же застряло то, что спрашивала полиция, и что они сами отвечали. Несчастье всегда помогает запоминанию, если оно случилось у кого-то другого. Плохо было то, что накатанная колея не дала никакого нового материала. Ни тогда полиции, ни теперь ему. Все, что полиция узнала, она уже проработала, и все это можно было спокойно поставить на полку хранилища, потому что использовать было нечего.
   – Да, помню, – говорила очередная старушка, она была медсестрой.
   – Да, – говорила другая, – она часто помогала. Приходила на каждый праздник. И на благословения животных. Кошки, да, такие прелестные создания! Арестовали, да, но мы уверены, что она невиновна… Мы за нее молились.
   И ничего про то, что за человек была Лайза, и чем она жила. Она была просто женщина с кошками. Которую арестовали.
   Рейни сидел на телефоне несколько дней (впрочем он также на нем лежал и ходил), и за это время узнал о кошках достаточно, чтобы решить, что никогда их уже не заведет, и пусть Лора умоляет сколько угодно. Он больше не мог, он задыхался в этой параллельной кото-центрической вселенной, и вдруг наконец ее кошачий бог над ним сжалился.
   – Лайза Кемпбелл? – спросил надтреснутый старческий голос в трубке, – Сколько? Шестнадцать? Вы смеетесь! Конечно не помню!... А! Энгельберт и Фемида?! Ну так бы сразу и сказали! Энгельберт, Фемида и Гортензия, очень необычный окрас. Она их привозила вместе. Да, теперь я ее вспомнил. Медсестра. Очень аккуратная женщина. Всегда выполняла предписания. Да, что-то случилось, видел в новостях. Нет, полиция ко мне с вопросами не приходила. Да и что я могу сказать? Только что прописывал кошкам… Что-нибудь необычное? О, да, они одно время стали очень нервные… Сейчас посмотрю… Как вы сказали ее имя?
   Долгая пауза и разные звуки на том конце вроде «Детка, поищи… старые папки…», невнятное бормотание и шелест бумаги. Слушая Рейни размышлял, по каким приметам запоминает пациентов проктолог? Наконец старичок появился снова:
   – Да, вот оно: прописывал успокоительные… О! – и после долгого шелеста бумаги удивленно, – Целых  три года… Да, вспомнил, она сама бедняжка тоже мучилась, у нее были ночные кошмары… Конечно говорила, но я не очень хорошо помню… какой-то пациент стал буйный, поранил ее… Вы можете представить какой стресс! Они так чувствительны ко всему… Кто? Животные, конечно!… Когда случилось? Конечно не помню… А, когда назначил успокоительное в первый раз? Да, вот, нашел…
   Конечно напрягать удачу это занятие опасное, но Рейни все же спросил, не помнит ли доктор Хирото и Хину? Конечно! Девон рекс, короткошерстные кудрявые… Хозяйку не помню, но сейчас, подождите… (бесконечная пауза) А вот! Минни Гонзалес, У нее сейчас корниш рекс – Тринити и Нео. Сколько кошек я помню? Молодой человек, вы не хотите этого знать!
   Это было что-то вроде чуда, отыскать адрес и телефон. К сожалению и то, и другое было старое; Минни Гонзалес уже переехала, и последний адрес был уже съемный почтовый ящик в Техасе, за который она заплатила последний раз семь лет назад. Куда она отправилась оттуда – не известно. Наверное удача закончилась. Да, в одном повезет, в другом нет.
   – Итак… Что мы имеем в итоге? – подумал Рейни, – Буйного пациента…
   И он знал, куда звонить.
   – Доктор Пинкофф, это агент Рейни, вы надеюсь помните… Да, понимаю, это забыть трудно… Я вам сказал, что мы не будем начинать расследование по второму кругу, и пока это не вышло из под моего контроля, я надеюсь так и останется, однако мне надо кое-что разузнать неофициально. Если вы мне дадите пообщаться с кем-то, кто помнит случай в вашем госпитале, в котором примерно за два года до известных нам событий известную нам медсестру поранил буйный пациент. Где-то весной такого-то года. А, вы помните сами! Ночной вызов… Понятно, спасибо, можете рассказать подробности? Да, могу позвонить по личному сотовому через полчаса…
   
   Каждый раз, когда происходит какое-то несчастье, его участники могут вспомнить по крайней мере несколько причин его породивших. Словно одна к другой подбираются банановые корки в одной точке вселенной, чтобы – бац! – Устроить надежный несчастный случай с переломом или иными более печальными последствиями, вплоть до аварии на атомной станции. Так же и в том случае. Кто-то отлучился, кто-то задремал, кто-то ушел парой в маленькое темное помещение… Короче, когда глубокой ночью сработал зуммер в одной из палат, Лайза была одна, кто отреагировал. Она прибежала, чтобы обнаружить пациента в очень возбужденном состоянии. Лайза не то чтобы была очень смелая, а просто появилась в тот момент в дверном проеме, и проскользнуть мимо у пациента не было шанса. Потому она нечаянно приняла его в свои объятия, не заметив, что он вооружен чем-то острым. Зажав его руку подмышкой и пользуясь преимуществом в весе, она повалила его на пол и удерживала какое-то время, пока тот вдруг не перестал дергаться. Дышать он тоже перестал, как выяснилось. Она бросилась делать ему искусственное дыхание, и делала его минут двадцать, пока на ее крики и зовы других пациентов наконец не отреагировали охранники и персонал, вернувшийся на рабочие места. Они обнаружили медсестру в крови над бездыханным телом пациента; он успел несколько раз порезать ее там, где доставала его рука, но к счастью лишний вес предохранил ее от серьезных ранений. Доктор Пинкофф приехал, констатировал смерть, навел порядок, вставил несколько пистонов, кого-то уволил на месте… Пациента оживить не удалось, и вскрытие показало, что у него была аневризма сосудов мозга, и кровоизлияние было столь обширным, что удивительно было, как он вообще после этого был способен произвести хоть какие-то действия.
   И это было?… Да, года за два до известных событий. Доктор нашел дату происшествия. А имя буйного пациента? Налинан Кудумбан, иностранец, 57 лет. Были ли у него проблемы с психикой? Нет, доктор не знал ничего, больной только накануне лег на диагностику, подозрение на рак желудка…
   И что это мне дает? И зачем я это все выяснял? – спросил себя Рейни, закончив разговор и устраиваясь снова на диване после почти безуспешных попыток вытащить из мировой сети информацию про мистера Кудумбана. Выяснилось только, что он приезжал с визитом к своей дочери, тогда она была студенткой, но в настоящий момент уже давно закончила университет и уехала из страны. Все концы оборваны.
   Однако… Два, покойник, три, покойник…
   И только он подумал, что как хорошо, что Дубчек не знает, чем он тут занимается, как словно по мановению волшебной палочки раздался звонок и мрачный голос Джины произнес:
   – Давай на службу!
   – Что?
   – Его нашли.


    Глава 55. Черепаха
   Маркус Левин. 25 июня

   – Ты представляешь, – возмущенно говорила своей подруге очень толстая молодая блондинка за соседним столиком, – завтра они всех собираются усыпить! Говорят нет денег на содержание!
   В одной руке у нее был огромный многослойный бутерброд, в котором виднелись котлеты, листки сыра и салата, из него капал майонез, причем несколько капель попало уже на ее облегающую красно-белую полосатую майку из под которой виднелась еще одна синяя, из-под которой виднелись бретельки черного бюстгальтера. На шее и руках были пластиковые украшения патриотических цветов – красный-белый-синий.
   – Ужас! Ужас! – ответила подруга, такая же полная брюнетка в ярко-желтом.
   Она уже почти прикончила своего слоеного гиганта и вымазывала остатками хлеба остатки соуса.
   – Я уже написала и в твиттер, и в фейсбук, но пока никакой реакции. Тара сказала, что не может завести четвертую кошку; ее муж уже хочет развод.
   Маркус взглянул мельком и отвернулся. Он заехал в кафе пообедать перед сменой. Сделал заказ, но когда полез в карман джинсов за кошельком, рука нащупала там кусачки, которые он использовал сегодня утром и забывшись положил в карман. Он посмотрел на них и переложил в карман спортивной куртки, которую набросил поверх футболки. Это было странно наблюдать последнее время, как в его карманах застревали предметы, которые могут ему понадобиться в течение дня. Раньше бы он чертыхнулся, а теперь скорее пытался понять, зачем ему это будет нужно.
   День был солнечный и немного облачный, легкий ветер приятно шевелил волосы, и если бы не события дома, то можно было бы почувствовать себя вполне счастливым.
   – Может устроить акцию? – спросил первая дама, – Около питомника для животных.
   – Я написала в фейсбук, но пока только четверо могут подойти, – ответила вторая.
   – С нами уже шесть! – воскликнула первая, потрясая бутербродом.
   Вторая развернула жареный пирог с яблоками и занесла надо ртом, но тут ее сотовый издал звук, и она переключилась на него, вводя пароль толстым блестящим от жира мизинцем с огромным желтым ногтем.
   – О! Смотри! – восхитилась она и показала что-то на экране соседке.
   Обе широко открыли глаза и рты и начали издавать обезьяньи звуки, глядя то друг на друга, то на экран. Маркус старался туда не смотреть.
   – Привет герою! – вдруг раздался ехидный голос с другой стороны.
   Маркус вздрогнул и повернулся ожидая увидеть знакомого темнокожего шерифа с усами щеточкой, но за соседним столиком усаживался высокий бледный худощавый человек неопределенного возраста в серой футболке, джинсах и джинсовой панаме. Из-под нее виднелись волосы цвета грязной соломы, глаза скрывались под темными очками. Однако самым заметным в этой фигуре было изображение на футболке: расчлененное окровавленное тело младенца с пуповиной на хирургическом столе под надписью «Скажи нет абортам!»
   Взгляд Маркуса невольно соскользнул с лица незнакомца на его футболку и застрял на картинке. Пришлось применить усилие, чтобы отвернуться и даже слегка потрясти головой. Изображение продолжало стоять в глазах. В ушах Маркуса появился отвратительный писк, и волна тошноты начала подкатывать к горлу, что было совсем некстати. Секунду назад он обмакнул хлеб в кетчуп, но когда посмотрел на тарелку снова, ему показалось, что в ней размазана кровь. Руки его задрожали, и он понял, что не сможет отправить это в рот. Он бросил остатки хлеба в соус и накрыл салфеткой. Его еще ждали сэндвич, кофе со льдом и бутылка воды, и он просто направил взгляд на единственное оставшееся место – на улицу, стараясь не смотреть ни вправо, ни влево.
   – Ну и зря, – сказал незнакомец глумливо, – По моему хорошая картинка.
   – Отвали, – сказал Маркус.
    Но невольно он снова взглянул на незнакомца, который удобно расположился за соседним столиком и теперь разглядывал Маркуса в упор безо всякого стеснения. Одну ногу он положил на пустой стул, потом положил на нее вторую ногу. На стол он поставил стакан кофе и небрежно бросил связку ключей с большим брелоком.
   – Что тебе нужно? – спросил Маркус.
   Стараясь увидеть глаза незнакомца сквозь темные очки боковым зрением он уловил какое-то шевеление на столе, и глаза невольно соскользнули в направлении этого движения. Какое-то время понадобилось чтобы понять что происходит, но когда наконец он понял, ему стало еще хуже.
   В прямоугольном раздутом как воздушный шарик пластиковом запаянном конверте была вода, а в ней как в аквариуме плавала настоящая крошечная живая черепашка. Никаких отверстий понятно не было, и небольшая капля воздуха в уголке – это было все, чем она могла дышать. И она была еще жива…
   – Съешь китайца, спаси мир, – продолжал ерничать незнакомец, наблюдая эмоции Маркуса с легкой улыбкой, – представляешь, они это делают как сувениры! И она там может жить около месяца! Потом конечно мир праху. Мементо мори!
   – При чем здесь китайцы? – тихо возмутился Маркус, – Если бы такие уроды как ты не покупали, то это бы и не делали.
   – Фи, как невежливо! И некультурно! – ответил тот устраиваясь поудобнее.
   – Отпусти ее, – тихо сказал Маркус.
   – Не-а.
   Незнакомец продолжал разглядывать Маркуса словно тот был экспонатом в музее. Маркус набычился, завернул бутерброд обратно в обертку, попытался положить в карман куртки и вдруг обнаружил там кусачки. Он вытащил их наружу, встал, подошел к столику незнакомца и откусил кусачками цепочку брелока.
   – Это ограбление, – все так же глумливо сказал незнакомец сложив руки на животе, – Я могу тебя посадить. У меня и свидетели есть.
   Он показал на двух дам за соседнем столиком, которые оторвались от своего обеда, и теперь смотрели на них с широко распахнутыми глазами и ртами.
   – Дамы, вы видите, он меня грабит!
   – Нет, это не у тебя свидетели, это у меня свидетели, – сказал Маркус достаточно громко, чтобы «дамы» могли его услышать.
   Он показал им брелок и его содержимое:
   – Представляете, это животное обречено на смерть, у него нет ни воздуха, ни еды.
   Дамы открыв рты по-прежнему смотрели не двигаясь и не произнося ни слова, переводя взгляд с одного на другого и на брелок. Одна из них сглотнула. Мозговая активность явно давалась им тяжело. Другая начала губами намечать «оу».
   – Поэтому, – продолжил Маркус демонстративно, – я реквизирую этот с позволения сказать сувенир, чтобы освободить несчастное животное. А то ее владельца могут посадить за жестокое обращение.
   Маркус взял свой стакан, выплеснул кофе со льдом под куст, кусачками чуть надломал брелок и осторожно вылил его содержимое туда же в куст.
   – Кью-ю-ю! – сказали дамы и скривились в отвращении, зажимая носы.
   – Да, – ответил Маркус, – так пахнут продукты нашей жизнедеятельности. Представляете, оно этим дышало все немногие дни своей жизни…
   Он наконец разломал край пластика достаточно, чтобы вызволить черепашку в свой стакан, бросив пустую оболочку владельцу на стол. Тот по-прежнему сидел и улыбался. Маркус залил в стакан свежей воды из своей бутылки, оторвал кусок салатного листа из бутерброда и бросил туда же. Потом снова завернул бутерброд, пристроил в карман куртки, во второй карман отправил бутылку с водой, взял стакан с черепахой и ушел.
   – Спасатель! – незнакомец пытался придать голосу ехидную значимость.
   Он по-прежнему сидел с ногами на стуле не делая ни малейшей попытки подняться и лениво аплодировал.


   Глава 56. Допрос
   Двейн Рейни. 25 июня

   – И че?! – спросил подозреваемый, – взял пзырь из машины и всего-то делов…
   Он был небрит и не стрижен достаточно давно. Больше всего он был похож на бомжа, которому неожиданно повезло разжиться хорошим костюмом. Он скрючился на своем стуле положив ногу на ногу, повернувшись к столу боком и сложив руки, словно защищая живот от ударов. Вид у него был больной и помятый.
   Все это действие происходило на большом экране, на который напряженно смотрели шеф, Барби, еще несколько агентов, Дубчек, и он Рейни, присоединившись к ним только что. Дорис, секретарша шефа поймала его на входе в отдел и прямиком привела в конференц-комнату, и он присел на свободное кресло рядом с Ланкастером.
   – А тут полиция… понаехала… – сказал подозреваемый; голос у него был сиплый и слабый.
   – Мистер Хамфри, – сказал голос агента Волф-чего-то-там, – полиция понаехала намного раньше, а вы разбили окно позже, когда все уехали.
   – Да? – удивился тот.
   – Да, – ответила агент и сделала паузу, давая возможность парню ее заполнить.
   Тот пожал плечами, нахмурился и попытался задуматься. Это ему не удалось. Тогда он развел руками не отрывая локтей от туловища и вывернул ладони. Лицом попытался изобразить удивление.
   – Так почему вы вскрыли машину? – спросила она снова, когда пауза изрядно затянулась.
   – Пзырь… Увидел…
   – Ну а пистолет с глушителем у вас откуда? – она выложила на стол фотографию.
   – Эт-не мой…– неуверенно спросил Хамфри мельком взглянув, – Подбросили…
   – Пистолет зарегистрирован на ваше имя.
   – Да? – снова удивился тот, воззрившись на снимок.
   – Да, – ответила агент с непроизносимой фамилией, – вы приобрели его пять лет назад и зарегистрировали в Монтгомери Каунти.
   – А-а-а… – удивился Хамфри еще больше, – эт-тот самый?
   – Тот, – ответила дама, – Самый что ни на есть. Вот серийный номер.
   – А че такой длинный? – спросил он изучая снимок.
   – Глушитель.
   – Откуда?
   – Хороший вопрос.
   – Мой ствол? – мистер Хамфри уже изобразил все удивление, которое мог.
   – Ваш.
   – А я его того… продал… – ответил подозреваемый явно перекапывая свою память и почесал висок, – кажется…
   – Да, вы его продали. Сегодня.
   – Нет… В смысле да… давно… – он начал чесать в ухе, потом тереть глаз.
   – Давно вы видимо продали другой, он тоже был зарегистрирован на ваше имя, и у вас дома его не обнаружили.
   – Глок что ли? Ну может… – согласился Хамфри.
   – Глок. Что вы взяли из машины? Виски?
   Тот в ответ кивнул, причем не только головой, но и всем корпусом, словно хотел лбом попасть по своей коленке и чуть шатаясь вернулся в исходное положение.
   – Что еще вы взяли? – спросила агент.
   – Ниче… – уверенно ответил Хамфри.
   – Мистер Хамфри, у вас в машине мы нашли фотокамеру, откуда она у вас?
   – Купил…
   – Где?
   – В магази… Нет, с рук…
   – У кого?
   – Не помню.
   – А почему на ней отпечатки пальцев мистера Рустера, машину которого вы взломали?
   – Может я у него и купил?…
   – В вашем кармане нашли квитанцию, – агент положила перед ним ксерокопию, – вы заложили лаптоп. И кассир вас опознал, и вот вы на фотокамере магазина.
   – Лап… Чего?
   – Лаптоп. Ноутбук. Компьютер.
   – Не, так много не брал…
   – А что взяли?
   – Ну этот… как его… – он показал одной рукой, что держит что-то круглое, и зубами, что от него откусывает; продемонстрировал воображаемый покусанный предмет агенту, – Мак.
   – Где вы его взяли?
   – Чет-то там было… – он почесал висок опять, – В машине?
   – Где конкретно? На заднем сиденье? На переднем? В багажнике?
   – Э… Под сиденьем. Псссссжирским… Я пузырь увидел… и хряпнул это… окно… Смотрю, а там этот… – у мистера Хамфри закончились слова и он снова показал «яблоко» и куда-то вниз и вправо, – А че бросают где попало?! Не надо чтоль?
   – Что еще?
   – Этот… – снова кивнул мистер Хамфри, – как его…
   – Что именно? – спросила агент, когда пауза опять затянулась.
   – Не помню… Пузырь… А! – вдруг у Хамфри в глазах появилось некое просветление, – глуша-а-ак! В быр… дачке!
   Гордый, что вспомнил, он выпрямился и потыкал пальцем в фотографию на столе.
   – Да-а-а… – протянул он, начиная чесать бровь, – там еще ствол был…
   – Какой?
   – Да фигня, пукалка какая-то… Двадцать второй что-ли…
   – То есть вы его тоже взяли? – агент Волфешлегелстинхаус выложила фотографию.
   – Да не… зачем он мне?!.. Не, не взял…
   – А как получилось, что вы его тоже продали на ган-шоу?
   – Да? – снова удивился Хамфри.
   
   Машина мистера Хамфри была одна из тех, которые стояли на той самой улице в тот самый злополучный вечер. Это был подержанный грязный белый минивэн, который Рейни перечислил комиссии, и который наконец посчастливилось найти. И не где-нибудь, а в соседнем штате на ган-шоу, где перманентно подвыпивший (а может обкуренный или обколотый) мистер Хамфри пытался продать небольшой револьвер и пистолет с глушителем. И продал. Агенту ФБР под прикрытием. Экспертиза показала, что пистолет был тот самый, из которого застрелили мистера Рустера. А револьвер был даже зарегистрирован на имя Джозайи Рустера и на нем оказались отпечатки пальцев покойного. В то время как отпечатки пальцев самого мистера Хамфри оказались на и во вскрытой машине несчастного сыщика.
   – Разве ему не должны предоставить адвоката? – шепотом спросил Рейни шефа, не отрывая взгляда от экрана.
   – Он отказался, – так же тихо ответил шеф, – Официально и на камеру.
   – Он невменяем, – сказал Рейни, – он же совершенно не понимает, что говорит…
   – Какая разница? – ответил шеф тихо, стараясь, чтобы окружающие не услышали, – это твой билет наружу, потому заткнись и принимай как подарок судьбы.
   Допрос на экране в это время продолжался. Агент Волфшлегелстинхаус чуть приподнялась, раскладывая перед Хамфри фотографии.
   – Да, вот этого гражданина, – сказала она.
   – А… Этого? В него?! Не! Нызашто!
   – А в кого?
   – В рот… этого… вер… вел… верре… - мистер Хамфри грязно выругался себе под нос и начал стряхивать какой-то мусор с коленки, – псину… Р-р-раз-з-звели тут…
   – То есть вы стреляли в собаку, а попали…
   – Я стрелял в собаку! И попал в собаку! В этого не… – он начал медленно мотать головой, потом для убедительности покачал указательным пальцем, выгнув рот подковой и внезапно громко икнул.
   – Расскажите, как это случилось? Вы вошли в дверь и…
   – Не, я в дверь не пошел… Там же псина… Гавкала-гавкала, сволочь! Думаю, заткнись! – мистер Хамфри еще больше скрючился, опустил голову и прижал запястье к виску, по-прежнему не отрывая локтей от туловища. Тон его стал жалобный и плаксивый, – А она все гавкает! Спать не дает! Думаю, убью! И к окну…
   – Где вы были, когда она начала гавкать? В каком доме?
   – В доме? Не… Я в машине… Спал я. А что, нельзя что ли? Тяжелый день… А она тут как сумасшедшая…
   – Понятно, то есть вы спали в машине и услышали как лает собака?
   – Ага… – Хамфри снова кивнул всем телом, – разбудила, с-с-с-сука. Голова болит, выпить нечего…
   – Понятно. Вы проснулись и пошли туда?
   Тот опять нырнул головой вниз, изображая кивок.
   – Пистолет был уже у вас в руках?
   – Да? – спросил Хамфри.
   – Вы меня спрашиваете?
   – Э… А кого? – спросил тот осматривая комнату стеклянным взглядом и вдруг осознавание происходящего настигло его, – А че эт ващще?! А где мой ав-вакат?..
   
   – Он совершенно невменяем, – сказал Рейни шефу, когда они все наконец покинули конференц-комнату и шли по коридору, – он же не понимает, что говорит.
   – Однако он знает многие подробности, – ответил шеф мрачно.
   – Да, знает, но…
   Рейни никак не мог стряхнуть чувство, что их всех развели как детей, и в то же время не мог понять, как это вообще можно сделать! И не мог указать, что именно было неправильно. Неправильно было все! И в то же время все было правильно.
   – Ладно, официально это признание. Записанное на пленку, – отрезал шеф, – Его слова, вещи, улики, отпечатки пальцев – Все! Без сучка и задоринки. Дело раскрыто и закрыто. И радуйся, что все обошлось.
   – Я радуюсь, – ответил Рейни мрачно.
   Они постояли какое-то время около кубика Рейни пока мимо на выход не прошла агент Вольф-чего-то-там с горой толстых темно-серых папок под мышкой и с большим черным кейсом. Она кивнула им обоим и бросила сквозь зубы многообещающее:
   – Офицеры, до скорого свидания.
   И вид у нее был такой, словно ее обманули, но она собирается этот обман все же раскрыть. Они синхронно вынули руки из карманов и кивнули в ответ, и Рейни не смог себе отказать:
   – До свидания, агент по особым поручениям Волф-шлегел-стин-хаус!
   Удостоился недоброго взгляда. Когда она прошла мимо, такой же взгляд он получил от шефа.
   – Ребячество, – заметил он, когда дама скрылась в лифте.
   – Прошу прощения, – ответил Рейни.
   – Поздно, – заметил шеф и тоже направился к выходу.
   – Шеф, а что там было на камере? – спохватился Рейни вдогонку.
   – Неделя перемещений Дубчек, – шеф остановился и повернулся, – Больше ничего. Совсем новая карта памяти.
   – А на лаптопе?
   Шеф вздохнул и долго не сводил с Рейни мрачного взгляда.
   – Компьютер выскоблен добела. DOD очистка. Восстановить пока мало что удалось. А что удалось закодировано. И этот парень, Хамфри, ни черта не знает, что это такое. Кстати… У вас с Джиной не было никаких расследований, связанных с Калифорнией?
   – Нет, а что?
   Шеф помолчал какое-то время в задумчивости, потом сказал:
   – Судя по кредитке покойного, у него недавно была поездка туда на три недели. Мотель, машина, покупки, забегаловки и все такое по мелочи. Но все остальное время катания по Мериленду.
   – Какой город? Где конкретно?
   – Сан Франциско.
   Рейни задумался и медленно покачал головой. По коже пошли мурашки. Все, что он вспомнил о Сан Франциско, это что его дети находятся на расстоянии двадцати минут езды от этого города… Нет, об этом думать не хотелось.
   – То есть ты не в курсе? – спросил шеф.
   – Нет.
   – Ну ладно. Иди, тебя твое начальство ждет.


   Глава 57. Ольга
   Двейн Рейни. 26 июня

   – Агент Рейни, почему мне все приходится узнавать из с… – воскликнула Барби и запнулась.
   – Сплетен и слухов? – предположил Двейн, делая невинные глаза и акцент Раджа из «Большого Взрыва».
   – С… своих источников! – нашлась она, и добавила раздраженно, – С вами совершенно невозможно разговаривать!
   Дубчек, Вайрус и Грей сидели в ее кабинете. Причем все кроме Джины сидели практически по стойке смирно, официально выпрямившись, выслушивая нагоняй и готовые как бы отвечать за последствия. Хотя еще не знали какие. Рейни попытался придать себе вид элегантной независимости усаживаясь на свободное кресло и поправил галстук.
   – Простите, вы вызывали? – в дверях раздался робкий вопрос.
   Невилл боялась взглянуть на Рейни, в глазах ее стоял ужас.
   – Да, проходи пожалуйста, садись, – сказала Брейди, переключаясь на официальный заботливый и милостиво-покровительственный тон.
   Она подошла к столу, повернулась к присутствующим и изобразила работу мысли. Подождала пока Немзис сядет. Та пристроилась на краешек кресла, словно оно было раскаленным.
   – Практически получилось, – наконец сказала Брейди, – что у нас две группы работали на одном деле. Впрочем, на э… двух делах. Две группы, хоть одна работала официально, другая как бы между делом.
   Многозначительный взгляд на окружающих. Все молчали.
   – И это замечательно! – вдруг сказала Барби радостно, – Вы все прекрасно потрудились, и у вас великолепные практические результаты! Особенно у Рейни и Грея! И Невилл. Они нашли новые нити в очень старом деле, хотя я и не совсем представляю, где они их нашли?
   Барби села за свой стол и изобразила памятник самой себе.
   – Я хочу знать источник! – наконец произнесла она впиваясь взглядом в Рейни, – как вам удалось выйти на эту женщину?
   – Какую женщину? – спросил тот.
   – Ту женщину, портрет которой вы обрабатывали.
   Она перевернула листок, который лежал на ее столе и показала всем присутствующим. Там была отретушированная фотография Ольги. Рейни отметил боковым зрением, что Немзис съежилась и потупилась.
   – Эта женщина практически не связана с делом, – спокойно ответил Рейни, – Ни с одним делом. Относится к побочным линиям. Требует дополнительных расследований.
   – Связь прямая! – ответила Барби важно.
   Она открыла стол и достала оттуда другую распечатку, только цветную, показала всем и положила на стол так, чтобы все могли видеть. Это была Ольга только старше лет на десять. На сей раз снимок был фронтальный. У нее была стрижка под молодую Джейн Фонда, пышные волнистые темные волосы до плеч красиво обрамляли лицо; она была одета в зимний синий свитер, у нее были карие глаза и красная помада.
   И это действительно была она.
   – Откуда у вас это? – спросил Рейни потрясенно, но при этом отметив, что такое же удивление испытывают все, кроме Вайруса.
   Рейни не выдержал, взял распечатку со стола и сел на место, рассматривая портрет. Улыбка была чуть шире, чем на старом снимке, и были видны ровные красивые зубы, глаза были накрашены в соответствии с модой середины восьмидесятых. Только глаза эти не улыбались.
   – Из моих источников, – сказала Брейди с нажимом.
   – А именно? – спросил Рейни глядя ей прямо в глаза.
   Та начала ломаться и он понял, что сейчас она соврет.
   – Э… Клэр Фергюсон. Любовница Берга. Миллионерша. Она нанимала частного сыщика, и один из наших агентов э… побеседовал...
   – Кто? – спросил Рейни.
   – Не важно.
   – Когда?
   – Недавно.
   – И где вы ее нашли? Я имею в виду Клэр.
   – Э… В Швейцарии, – нерешительно ответила Барби.
   – Недавно в Швейцарии ее не было. Она уже четыре месяца как в кругосветном путешествии на персональной яхте с персональным андро… простите… мужем.
   – И откуда вы это знаете? – многозначительно спросила Барби подаваясь вперед и готовая уличить его в каком-нибудь преступлении.
   – Из расследования, – многозначительно в тон ей сказал Рейни тоже чуть подаваясь вперед, – я работаю в ФБР, моя профессия следователь.
   Барби надулась и сжала губки.
   – Так кто беседовал с Клэр и когда? – снова спросил Рейни, поворачиваясь к Вайрусу, – если у вас есть координаты ее частного детектива, то вам лучше нам сообщить эту информацию.
   – Да, беседовали, – внезапно ответил тот.
   Пользуясь преимуществом своего роста (над всеми кроме Дубчек, но ее он игнорировал, словно она была просто мебелью) он выпрямился сидя и застегнул пуговицу на пиджаке; по его пухлому лицу младенца-переростка пошли красные пятна, которые резко контрастировали с белесыми щеками и черными усами, – Не с самой Клэр, а… Короче мне дали телефон частного сыщика, он предоставил фотографию.
   – В какой связи с делом проходила эта женщина? Какую роль она там играла?
   – Э… У нас был краткий разговор… Ее заметили, когда она приходила на заседания суда. У того сыщика были причины подозревать ее в причастности к преступлению, но… – Явно Вайрусу не хотелось признаваться, – я… не знаю на каком основании… Пока не знаю.
   – Как ее зовут?
   – Э… Она называла себя Анна Грант… Один из свидетелей говорил, что она училась в Тоусон Университете и подрабатывала в мейд-сервисе, приборка на дому. Однако… в университете мы пока не нашли студентки под этим именем в тот период времени… Больше я практически ничего не знаю, но мне обещали…
   – Вы можете организовать встречу с этим сыщиком? – спросил Рейни.
   – У него мало информации, – Вайрус замялся и заерзал.
   – Потому и нужна встреча, – настаивал Рейни, – чтобы информации было больше. Найти каналы, узнать источники, проверить их снова…
   Вайрус и Брейди переглянулись. Наконец она промямлила:
   – Э… Я думаю, что это можно попробовать организовать… Но пока мне хотелось бы знать, какую информацию об этой женщине можете сообщить вы.
   – Никакую. Пока не поговорю с сыщиком.
   – Агент Рейни, вы препятствуете расследованию! – воскликнула Барби гневно, – Вы это понимаете?
   – По-моему это как раз вы препятствуете, – Рейни понимал, что поступает неразумно, но иногда ничего не мог с собой поделать.
   Брейди откинулась на кресле и набрала полную грудь воздуха. Потом начала медленно сдуваться.
   – Вам не нужно скрывать, что вы были в Бельгии, – прошипела она наконец, – Я уверена, что департамент мог бы даже профинансировать путешествие. К сожалению задним числом это не получится, – добавила она с ядом в голосе.
   – Я не понимаю, что происходит, – сказал Рейни, – За нами что, следят? То этот несчастный сыщик, который еще не известно на кого работал, – добавил он с намеком в голосе, сверля ее глазами, – то наши частные перемещения… Как это понимать?
   – Это абсурд! Подозревать такое! – возмутилась Барби под его взглядом.
   – Абсурд это обнаружить за собой хвост. Очень неприятное ощущение!
   В комнате воцарилось долгое молчание. Наконец Дубчек шумно выдохнула, так что по комнате словно прошел ветер, и выпрямилась в кресле.
   – Давайте решать, что делать, – прогудела она шлепнув ладонью по коленке, – Ситуация неприятная, мягко говоря. Но пора двигаться дальше. Какие у нас приоритеты? Которое из расследований? Берем фото и снова проезжаем по Оушн Сити? В Аннаполис? Или в Тоусон? Хотя вы говорите уже проверили… Рейни, хватит играть в молчанку. Если это может помочь делу, то почему не сказать?
   – Да нет у меня информации, ты же знаешь! – с досадой ответил тот под удивленным взглядом Грея, который несколько раз явно порывался что-то сказать, – В смысле никакой новой. Та информация очень старая. Ее имя, страна рождения, больше ничего. Как она попала в штаты я без понятия. Судя по всему попала, – Двейн показал на новую фотографию, – Но как, под каким именем, где жила, училась или работала, мы ничего этого не знаем!
   – Но вы знаете ее настоящее имя? – спросила Барби напряженно.
   Рейни открыл рот, чтобы ответить, и не смог выдавить из себя даже звука. Он прокашлялся и снова открыл рот, но вдруг перед глазами поплыло, и появилась та самая серая дверь в заборе, и глядящее на него черное чудовище чуть приподнялось с земли. И солнце забежало за тучу, и где-то внутри он почувствовал порыв ветра и нарастающий рык. Тело покрылось мурашками, и в горло пошла волна из желудка. С усилием сглотнув, Рейни вдруг понял, что его сейчас вырвет. Он прижал пальцы к груди, пытаясь подавить импульс, но понял, что не справится, извинился и стремительно вышел из кабинета.
   
   – Как вы себя чувствуете? – озабоченно спросила Барби, когда он вернулся.
   – Лучше, – ответил Рейни.
   Но хоть он и умылся, в слезящихся глазах стояла краснота, и вид у него был совершенно больной. И это было к лучшему, потому что наконец его оставили в покое, и продолжали обсуждение без него.
   – И сейчас очень важная задача ее найти, – сказала Барби, обращаясь к остальным, – Продолжайте ваше расследование уже группой. Агент Вайрус теперь старший, он распределяет задания и ему все отчитываются.
   – А кто поедет на встречу? – спросила Дубчек Вайруса.
   – Я поеду. И… – Вайрус осмотрел их всех, – И Грей.
   – И я, – сипло сказал Рейни, напряженно дыша в кулак, – я должен поговорить.
   – Мы тебе все расскажем, – раздраженно ответил Вайрус, – Не забывай, что я старший.
   – Есть, господин начальник, – съязвил Рейни и повернулся к Барби, – а имеет ли смысл работать такой большой толпой народа на старом деле? Может я там и не нужен? У меня вообще отпуск начинается на днях!
   – Может и не нужен, – сказала Барби ледяным голосом, – Бейли может выделить часть народа из своей группы и подключить агента Дубчек, так как их работа была вполне успешной, а Грей может продолжать текущую задачу. А вы можете идти в ваш законный отпуск.
   – Черт возьми! Рейни, ты с ума сошел? – Томаса наконец прорвало, – я хочу закончить это дело! Шеф! – повернулся он к Барби, – я хочу продолжить с группой. И я знаю про ту женщину, мы нашли тот канал вместе. Ее зовут Ольга Коваленко, она из бывшего Союза…
   У Рейни звенело в ушах и новая волна тошноты подкатывалась к горлу, и остановить Томаса он не мог, потому тот продолжал:
   – Мы нашли только парня во Флориде, который знал ее очень давно, когда ей было лет пятнадцать еще в Советском Союзе, но он ее с тех пор не видел. Он даже не знает, в штатах она или нет. Можно сказать мертвый конец. Где она живет сейчас мы не знаем. И выхода на нее через тот канал нет. Имя распространенное, но мы проверили, и ни одной подходящей кандидатуры легально в страну под таким именем не приезжало. Возможно замужество, смена фамилии, но документы того времени еще не в цифре, нужен поиск в архивах…
   – Понятно, – сказала Барби милостиво, изрядно повеселев и переглянувшись с Вайрусом, – Ольга Коваленко… это очень хорошо…
   Она смерила взглядом Двейна, который усиленно боролся со вторым приступом.
   – Что ж, – сказала она, – У вас была продуктивная пара, но насильно тянуть Рейни в это расследование я не буду. Однако вы, агент Грей, конечно можете продолжить работу в следственной группе. В иммиграционных архивах, например. Как ты считаешь, Бейли?
   
   – Я не хотела… – тихо и виновато сказала Невилл, появившись на пороге его кубика, – Я работала с фотографией, и не заметила, а она подошла сзади… потребовала распечатать… Я же не могла сказать «нет»… – голос ее затих.
   – Я понимаю, – ответил Рейни тихо.
   Его чуть пошатывало после еще одного приступа; он сидел и наблюдал темные пятна, которые плавали перед глазами, меняли форму и вступали между собой в странные взаимоотношения.
   – Не беспокойся. Видишь, даже все оказалось к лучшему. Все же информация. Много информации. Университет, работа… Имя… Пусть фальшивое, но все же есть с чего начинать… Мейд-сервис… Это очень реальный сценарий… Для эмигранта…
   – Я думаю… – вдруг оживилась Немзис, но тут в проеме кубика появился Грей, и Немзис тихо отодвинулась к выходу.
   – Какая муха тебя укусила?! – набросился тот на Рейни, – с чего ты вдруг это устроил? Ах, не взяли на встречу! Ты что каждой дырке затычка?!
   – Потому что я должен там быть! – возмутился тот в ответ, – Видеть, слышать, чувствовать! Если вы мне принесете пережеванную информацию, то это… э… – он хотел сказать «все равно что никакая», но не хотел обидеть Томаса, – это будут на 90 процентов измышления Вайруса, а он дурак!
   – Да, один ты умный! – съязвил Томас, разведя руками.
   Двейн поднялся, глядя ему в глаза долгим и тяжелым взглядом. Потом покачал головой, засунул руки в карманы и отвернулся.
   – Ну да, – вдруг сдался Томас, – Ты умный. Ты башка, и я не знаю, как у тебя это получается, но… Я, старый хрен, за все мои годы службы раскрыл меньше случаев, чем ты, пацан, за свои! Ты видел, что я тебе не верил, но ты ее вытащил, и оказался прав! Ты бы и его нашел, этого Призрака! Я потому и злюсь. Зачем ты ушел из дела?!
   – Почему ты думаешь, что я из него ушел? – ответил Двейн и стал собирать вещи.


    Глава 58. Имя
   Маркус Левин. 2 июля

   – О! Какая приятная неожиданная встреча! – сказал знакомый ехидный голос, – Похоже мы где-то уже виделись!
   Маркус обернулся. В ушах зазвенел знакомый тревожный писк.
   – И похоже это тот самый! Спаситель! О, прошу прощения, спасатель! – незнакомец паясничал, – Из команды как их там? Чип и Дейл?
   И он стал напевать песенку из мультфильма. На сей раз незнакомец был в серой майке без картинки с одной надписью «Создаю проблемы из материала заказчика». Все остальное, включая темные очки было то же самое, не смотря на то, что вокруг стояла ночная тьма. Парковка около станции была пустынной, машин было мало.
   – Что тебе надо? – устало спросил Маркус.
   – Как что? Познакомиться. Пообщаться. Нам с тобой предстоит некая важная сделка, так что выбора нет, придется нам начинать общение.
   – Выбор всегда есть, – сказал Маркус подходя к своей машине и нажимая кнопку брелока, – И никаких сделок у нас не будет.
   – Ну почему же? А вдруг я предложу что-то интересное?
   – Не важно, что предложишь ты, у меня все равно ничего нет.
   – Есть.
   – Что? Душа? – криво усмехнулся Маркус, – я не христианин, потому не продается.
   – Душа?! – незнакомец расхохотался, – Душа?! – Он смеялся уже взвизгивая от восторга и хлопая в ладоши, – Твоя душа! Вот это точно последнее, что мне надо! Можешь ее оставить себе!
   Мимо прошел Джастин, помахав рукой и попрощавшись. Маркус удивился, что он даже не обратил внимания на незнакомца, словно и не заметил вовсе. Впрочем, день был не просто трудный, а очень трудный; авария с тяжелыми ранениями и одним погибшим, пожар, два сердечных приступа, стрельба с тремя ранеными… И теперь Маркус стоял на ночной парковке около своей машины, и у него не было сил на странных незнакомцев с непонятными намерениями.
   – Маркус Левин, это написано на твоей униформе, – сказал тот паясничая, – А меня зовут Желание и Надежда! Уилл и Хоуп. Очень приятно. Можно просто Вилли.
   Маркус промолчал, открывая дверь своей машины и закидывая сумку внутрь.
   – Это невежливо! – воскликнул тот наигранно.
   – И не должно быть, – подумал Маркус, но ничего не сказал.
   – Ты не знаешь, что должно быть, – ответил тот так же в мыслях, и его голос шелестел где-то под черепом металлическим звоном.
   – И не хочу. Я уже знаю.
   – Но ты знаешь не все!
   – Все равно не хочу. Оставь меня в покое.
   – Она тебе не скажет. А я могу! – не успокаивался незнакомец.
   Маркус сел внутрь, захлопнул дверь и завел мотор. Но все еще слышал голос Вилли.
   – Кстати, не забудь спросить своего дядю, у них вот-вот образуется вакансия! Как раз для тебя! Это мой тебе подарок!
   – Мне не надо подарков! – подумал Маркус и выехал с парковки.
   Незнакомец за ним не последовал.
   
   Да, он хотел устроиться в госпиталь. Давно. И несколько последних дней встречаясь с Яковом в госпитале уже открывал рот, чтобы спросить, не поможет ли он ему? Хоть с понижением зарплаты, хоть на полставки. Но что-то останавливало. Странное чувство, похожее на ощущение опасности. Но каждый раз возвращаясь домой он говорил себе, что завтра точно спросит. И снова медлил.
   И еще он мучился тем, что все еще хотел помочь Габриелю. Даже при том, что их дружба так внезапно закончилась, он вдруг понял, что ищет другу всевозможные оправдания, пытаясь обвинить в разрушении отношений скорее себя самого. И переживал, что теперь Габриелю наверное нужны деньги на адвоката и все такое. И как все печально получилось с Жасмин… Он вспомнил, какой удивительной, умной и красивой казалась она ему самому тогда! Словно это была не просто девушка, а собрание всех достоинств! Конечно он был влюблен, но все же… И вот в одно мгновение все это очарование разрушено. Придумать такой повод, вызвать полицию, чтобы потом можно было манипулировать… А потом все это отразится на ребенке! Почему люди бывают так безжалостны к детям?!
   Маркус вспомнил, как много лет назад они сошлись с Габриелем в школе и стали неразлучны. Маркус был слабым и болезненным, над ним часто смеялись и даже издевались, но однажды Габриель загородил его собой – и обидчик получил хорошую затрещину. И с тех пор обидчиков становилось все меньше и меньше.
   Маркус помогал ему делать домашние задания, и мог терпеливо объяснять по много раз, и успеваемость Габриеля резко пошла вверх. И если раньше он мог мечтать только о спортивной карьере, то под влиянием Маркуса у него появилась другая мечта…
   Маркус вспомнил, как тяжело и тоскливо ему было расставаться когда они переезжали, как он пришел в новую школу и все проблемы, что раньше заслонил собой Габриель, начались снова. И он уже не смог выдержать…
   И когда после того сумасшедшего года он вернулся, сломанный и потерянный, то только помощь друга вытянула его обратно. Словно он разделил свою мечту с Габриелем и потерял свою часть. И выжил только потому, что тот берег эту мечту до его возвращения.
   Это было странно объяснить, но потеря Габриеля для него была чем-то большим, чем даже потеря Тали.
   
   Ночью Кицунэ легла к нему на плечо, обняла и поймала его мысли.
   – Тебе его не хватает…
   – М-м… – ответил он неопределенно, но скорее утвердительно.
   С Кицунэ не имело смысла притворяться.
   – А ему не хватает тебя, – сказала она.
   Маркус пожал плечами поглаживая ее волосы и плечо:
   – Дверь открывается в обе стороны. Он ушел. Он может вернуться. Если не хватает.
   – Он причинил тебе много боли. Просто муки совести. Чувство вины. Он боится даже подходить близко.
   – Да, пожалуй. Но ты же понимаешь, – Маркус поцеловал ее лоб, – Что я могу сделать? Сказать «давай дружить опять»? Это уже непросто.
   Они помолчали, слушая урчание старого дома и звонкое вечное тиканье часов в гостиной. Пробило четверть какого-то ночного часа. И вдруг не понимая почему, Маркус начал ей рассказывать. Про их первые встречи, про то, как Габриель защищал его от насмешников, делился едой, как они вместе сбегали с уроков и путешествовали на аэродром, в зоопарк, в заповедник, как бегали на пожарную станцию. Всегда вместе! Как мечтали, как наметили первые настоящие планы по воплощению мечты в жизнь.
   – Нет, не то… – вдруг сказала Кицунэ, – Это конечно важно, но есть что-то еще.
   Маркус надолго замолчал. И Кицунэ продолжила.
   – Ты чувствовал себя чужим в своей семье… Что-то связано с этим…
   – Да. Наверное.
   – Но это ты сам себе назначил. Ты хотел себя чувствовать отверженным. Чтобы просто быть сильным. Чтобы выжить. Это защитная реакция. А сейчас… Очень трудно сказать себе, что тебя любили, потому что уже почти никого не осталось. И от этого больнее.
   – Любили… Я знаю. Умом знаю, но не могу… Не могу почувствовать.
   – Не можешь или не хочешь? Боишься?
   Маркус надолго задумался.
   – Наверное боюсь. Все страшно, когда безнадежно упущено время, и никого уже нет в живых.
   – Михаэль есть. Но ты выбрал Габриеля, чтобы он был твоей семьей.
   На сей раз Маркус прочно замолчал. И Кицунэ продолжила.
   – Или ты выбрал его, чтобы он был тобой?
   – Как?! Я не понял…
   – Высокий, красивый, сильный, уверенный в себе… Все, чего ты думал нет в тебе. Ты даже безропотно расстался со своей девушкой… Почти безропотно… Потому что она ушла к нему, выбрала лучшего «тебя».
   – Я не понял… – повторил Маркус.
   – Да, – ответила Кицунэ, почувствовав, – И его зовут Габриель…
   Он вздохнул и закрыл глаза.
   – Да… Я не пойму, почему мне это важно, но… В моей семье всегда называли мужчин по имени… – Он смутился и улыбнулся, – это просто традиция. По имени архангелов. Михаель, Гавриель, Уриель, Рафаель. И так далее. Все: отец, дед, прадед…
   – А эти имена… Они что-то значат?
   – Да. Михаэль, например, это доброта и сострадание.
   – Как Будда Авалокитешвара?
   – Не знаю… Я не разбираюсь в этом.
   – А Рафаэль? Разве это не итальянское имя?
   – Нет. Еврейское. Оно означает целитель.
   – Вот как? – Кицунэ приподнялась на локте, – Как Будда Медицины? А Уриель?
   – Свет. Мудрость.
   – Манджушри… А Гавриель?
   – Сила, воля, защита… Закон…
   – Закон? – сказала Кицунэ тихо, – Амитаба. Как все похоже!
   Они помолчали какое-то время, и Маркус снова заговорил.
   – Моего отца звали Михаэль, моего брата тоже. Мой дед Ури, мой прадед Рафи. А я… Маркус…
   – Так хотела твоя мама.
   – Да… знаю… – сказал он с нотой неудовлетворения, – я знаю, но все же… Я правда не пойму, почему это важно… Было важно…
   – То есть Габриель это словно твое имя… Часть тебя. Вернее просто ты.
   Он не ответил, а Кицунэ помолчала и вдруг сказала:
   – Знаешь, я как-то подумала, что мы иногда выбираем друзей и любимых, чтобы быть ими. Чтобы чувствовать себя ими. Мы смотрим в зеркало пару раз в день, но на своих близких мы смотрим все время. Мы забываем свое лицо, но видим их. Ощущаем как свое собственное. Мы ими становимся, повторяем их слова и выражения лица… Думаем, что они скажут нам в ответ. Как бы сочиняем, стараемся предугадать их мысли, – Она помолчала и добавила, – И ты просто выбрал его… Ты смотришь в него как в зеркало, и думаешь… чувствуешь, что это ты…
   – Ну знаешь… – сказал Маркус в смятении, но с каждым следующим моментом понимая ее правоту, – Ну знаешь…
   А она вдруг села на кровати слушая пространство, подняв руку и прося тишины.
   – Габриель… – вдруг сказала она, – Это твое имя.
   – Что?!
   – Тихо…
   Она прикоснулась пальцем к губам, потом встала и пошла в гостиную, подсвеченную фонарями улицы. Она была одета как всегда в футболку Маркуса, и босые ноги ступали почти неслышно. Постояла в центре, оглядываясь. Из полутьмы со стен смотрели старинные фотографии и часы мирно тикали в вечности, а из комнаты Шмуэля доносилось мерное сопение старика. Кицунэ медленно поворачивалась, глядя то на один портрет, то на другой, и наконец подошла к фотографии, с которой на них смотрела семья Маркуса только без него самого.
   Она хотела забраться на стул, но Маркус не позволил.
   – Зачем? – спросил он.
   – Сними, – ответила она, – надо.
   Он достал раму со стены, и они ушли в свою комнату и зажгли настольную лампу. Кицунэ перевернула раму, и попробовала отогнуть скрепки, которые держали тыльную сторону.
   – Зачем? – снова спросил Маркус.
   – Надо, – повторила она.
   И он послушно раскрепил и снял заднюю картонку.
   Между этой картонкой и тыльной стороной фотографии они обнаружили два листка бумаги. Он перевернул один.
   Сертификат, тот самый, который безнадежно искали много лет назад. О его, Маркуса, рождении. Восьмого февраля. Маркус Гавриель Левин.
   – Что? – спросил он изумленно, – Что?
   Он сидел и смотрел на бумагу потрясенно.
   – Как? Как это может быть?
   А Кицунэ в это время перевернула другой документ, прочитала и показала ему. Но он сначала не хотел смотреть, вернее не мог оторвать глаз от своего имени. И лишь время или может вечность спустя, увидел.
   Это был сертификат о смерти. Его мать, Софи Левин, скончалась 18 февраля того же года.
   Он сидел за столом, положив одну ладонь на одну бумагу, а другую на вторую, и только переводил потрясенный взгляд с одного документа на другой, все еще не в силах поверить.
   – Видишь, – сказала Кицунэ, прижимаясь к нему тихо улыбаясь, – Я тебе говорила! Она тебя видела. Она тебя держала в руках…
   – Как это возможно?... Почему здесь?… – тихо спросил он.
   Но уже и сам видел, как его отец печально кладет документы за раму и вешает на стену в том старом доме, как потом в спешке и сборах часть вещей сложили в коробки, как несколько коробок отнесли к Шмуэлю и попросили подержать их пока, временно, до того как… И как однажды много лет спустя тот пытался понять, что за коробки в его подвале, нашел несколько фотографий и повесил на стену…
   – Но почему?! – спросил он тихо, но не мог продолжить.
   – Имя?
   – Да…
   – Потому что он любил тебя, и чувствовал себя виноватым перед тобой и твоей мамой. И просто хотел сделать ей приятное. А совсем не то, что ты думал…
   Маркус сел на кровать, но в душе было все еще смятение, и сон пропал совсем.
   – Знаешь, – сказала Кицунэ, садясь рядом и потом забираясь под одеяло, – если будет девочка, давай назовем ее Софи.
   Маркус наконец оторвался от бумаг, выключил лампу и тоже лег, но говорить ни о чем еще не мог.
   – А если мальчик, – продолжила Кицунэ, – то пусть будет Рафаэль. Это так красиво!
   А Маркус поцеловал ее, и она устроилась у него на плече, и он долго лежал глядя в ночной потолок, и в свое прошлое, и слушая ее дыхание, иногда прерываемое покашливанием. Вдруг она чуть приподнялась, словно что-то вспомнила.
   – А женщина?
   – Что?
   – Все они: Михаэль, Рафаэль… Все они мужчины. А женщина есть? Ну как у нас Зеленая Тара или Гуань Инь? Защитница, Спасительница? Мать?
   Маркус замолчал мучительно вспоминая.
   – Да… Что-то я слышал… Но не помню…
   – Ты вспомни… – прошептала она засыпая, – Обязательно вспомни…
   
   Утром раздался телефонный звонок.
   – Привет, Маркус, – сказал Яков, – я помню ты хотел сменить место работы. Ты все еще хочешь? У нас открывается вакансия. Все-таки стабильная работа, нормальный график, ну относительно нормальный… зарплата побольше.
   – Что?! – удивленно спросил Маркус, – Вакансия?
   – Да. Фельдшер.
   – Это замечательно! – только и смог сначала вымолвить Маркус. А потом вдруг добавил, – Одна или две? Вакансии, я имею в виду.
   – Одна. Пока одна, но срочно.
   – Что-то случилось?
   – Да тут… Долго объяснять. Выгоняем одного за пьянство и прогулы. Вернее как бы уходит сам, чтобы и ему, и нам меньше проблем. Две недели отрабатывает и бай-бай.
   – А для Габриеля что-нибудь найдется? У него образование получше моего, и стаж тоже. И ему сейчас очень нужно.
   – Габриель? Знаю, отлично! Очень даже хорошо! Я просто подумал, что тебе нужнее.
   – У меня пока некоторые сложности… – Маркус не мог понять своего смятения.
   – Ну ладно, тогда смотри. Только поторопи, а то нам надо срочно.
   Маркус положил трубку и стал слушать внутренние ощущения. С одной стороны он сам хотел эту работу и мечтал о ней, но теперь после вчерашнего он вдруг испытал смятение и жалость к другу. И еще странное хорошее чувство, которое в нем пробуждалось все эти несколько последних недель. Чувство тепла и семьи…
   И вдруг понял, что не может сделать этот шаг для себя. Это будет неправильно…
   Он набрал номер Габриеля.


    Глава 59. Габриель
   Маркус Левин. 16 июля

   – И ведь посмотри на него! Все молчком! – Крис изобразил недовольство, – Свадьбу зажали!
   Они сидели в гостиной у Шмуэля – сам хозяин, Кицунэ, Маркус, Габриель и несколько человек со станции, включая Джастина; пришла даже Ванесса.
   Габриель подал заявление в госпиталь и вскоре успешно прошел интервью. И подал извещение об увольнении. Две недели пролетели незаметно, и теперь у них были проводы и заодно все остальное. За неимением теперь у Габриеля своего приличного угла собрались у Маркуса. На столе стояли торт, три пиццы, две бутылки вина, чай и еще что-то, что принесли женщины. Шмуэль попросил достать семейный фарфоровый сервиз, и гости делали вид, что это на самом деле праздник. Во-первых, у всех было ощущение, что Габриель пошел на повышение, и тут действительно было что праздновать. А в остальном… Хоть и без подробностей Маркусу пришлось рассказать суть своей семейной ситуации. И теперь всем было невесело, хотя все делали вид, что все в порядке.
   – Ну почему не сказать народу, что женился? – продолжал возмущаться Крис, – и потом знаешь какие сейчас врачи! Сейчас все лечат…
   – Кроме герпеса, – тихо под нос добавил Джастин.
   – Что, доигрался, дорогой?! – услышал Крис.
   – Я?! – картинно ужаснулся тот, – ни за что! У меня ангел-хранитель! Работает как часы!
   – Боюсь ты его здорово измотал, – заметил Габриель.
   – Да я, – воскликнул Джастин под смех окружающих, – Да я сам как ангел!
   – Не переживайте, – ответил Маркус, – Он скоро тоже будет кольца покупать.
   – Что?! – воскликнул Джастин картинно, – с чего ты взял?!
   – О! – отреагировали все, – Кто?! С кем? Ну напарник-то знает! Окольцуем!
    Кто-то дергал Джастина за рукав и спрашивал:
   – Ну ты то праздник не зажмешь?
   – Вообще, – воскликнул Джастин, выпучивая глаза и показывая на Маркуса, – с этим парнем будьте осторожны! Экстрасенс! Знает все!
   – О! – опять смеясь отреагировали все, – надо его на ТВ-шоу, чтобы выиграл миллион!
   – На кого ты нас оставляешь?! – с мягким упреком начала Ванесса повернувшись к Габриелю, – Одна зеленая молодежь подает заявки! И где я хороших парамедиков сейчас найду?! С опытом, со стажем...
   – Спроси экстрасенса, – ответил Джастин, показывая на Маркуса, – Он все знает. Дай ему все заявления, и он над ними… – Джастин закатил глаза к потолку и начал изображать пассы над воображаемыми бумагами и завывая замогильным голосом, – Этот алкоголик… этот идиот…
   Все опять покатились со смеху…
   
   Вечером, когда гости разошлись, когда Кицунэ слегка покашливая ушла в постель, когда Шмуэль обсудив с Маркусом план на завтра тоже ушел к себе, за столом остались только Маркус и Габриель.
   – Вы давно знакомы? Ты мне ничего не говорил, – тихо сказал Габриель; и сам понял, что сказал глупость, и добавил наболевшее тяжело вздыхая и опуская голову, – Ты прости меня за все. Я так все изломал…
   Он снимал квартиру в том самом районе, где когда-то жил Маркус. Ему удалось найти дешевый студио, и он перешел на холостяцкое существование. Развод его разворачивался болезненно, Жасмин все требовала чего-то немыслимого, постоянно увеличивая свои претензии. Он отдавал ей дом, за который они еще выплачивали, и теперь она требовала, чтобы он продолжал платить, плюс алименты. И в сумме выпадало нечто, превышающее зарплату. Адвокат обещал помочь снизить эти требования до разумных пределов, но на самого адвоката нужны были средства.
   Маркусу было странно наблюдать, как все изменилось в их отношениях с другом. Нет, скорее в отношении самого Маркуса. Словно с него сняли розовые очки. И вдруг он понял, что Габриель раньше казался ему созданным из одних совершенств, а теперь стал простым земным человеком со своими слабостями и трудностями. И он почему-то теперь робел перед Маркусом и очень хотел снова заслужить его дружбу, чуть неестественно реагируя на каждую шутку, торопливо отвечая на каждый вопрос. И это не вызывало разочарования, скорее наоборот. Раньше он был словно недосягаемый идеал, и вдруг стал родным и близким… Может быть просто стал вровень. Или даже Маркус оказался словно старшим из них двоих. Он чувствовал теплоту, как у родителя к ребенку. Хотелось приголубить, утешить. И это состояние было новым и неожиданным. И ему было хорошо. А Габриель не мог остановиться, все говорил и говорил. Печальное, нелепое, что происходило в его жизни. Все, что наболело и что он так давно не мог высказать.
   – Ну ты представляешь! – возмущался он, – все деньги! Сколько ни заработай, а ей все мало! «Ищи работу», туда-сюда. «Почему не заняться бизнесом?!» «Почему ты не занялся спортом всерьез? У тебя были такие успехи!» Ну какие у меня были успехи?! И какой смысл жалеть сейчас? И какая это профессия?! Они в тридцать уже сходят с разрушенным здоровьем и без перспектив… А потом все началось… Я даже за ней следить начал. Адвокат говорит, надо было фотографировать их вдвоем, а я идиот… Начал возмущаться, она и вызвала полицию. И вот я теперь в полной заднице.
   – А кто он? Ты его знаешь? – спросил Маркус.
   – Да-а-а, – раздраженно-ядовито протянул Габриель, – ну в смысле «пообщались» разок. Придурок один богатенький. Я даже не знаю, как я его с тобой тогда перепутал, но тогда показался прямо один в один! Правда с расстояния. Потом смотрю, а ничего общего! Катается на ламборджини, купил ей мерседес. Она одевается как будто и не медсестра, а модель какая… У нее всегда заноза была в башке в актрисы податься.
   Да, Маркус тоже это помнил.
   – А теперь… Ну как я Эрика с ним представлю, так и тошно становится. Он его не любит тоже, а ей плевать. Ну а как не сойдутся? Начнет выкручивать, сломает пацана...
   – Да уж, – сказал Маркус печально, и что еще можно было сказать?
   Они помолчали под тиканье часов, слушая дыхание и скрипы старого дома. И вдруг он вспомнил про то, как Габриель хотел подать заявление про мальчика, но не решился спросить, так как сразу почувствовал укол вины, что сам не подал. Но Габриель вдруг словно услышал его мысли, или может быть сам вспомнил по ассоциации.
   – Да… заявление… – начал он, – Помнишь, ты хотел заявить про того мальчика?
   – Да, – ответил Маркус.
   – Там уже не требуется, – Он почесал висок в задумчивости.
   – Как? Почему? – удивился Маркус.
   Габриель был осторожный человек. И часть его успехов была вызвана этим качеством тоже. Умением общаться, умением лавировать в море людей. Он не пошел напрямую подавать заявление, как Маркус, он сначала пришел поболтать с кем-то из приятелей в том полицейском управлении, а у него было много приятелей везде. Как бы случайно разговорившись, он упомянул про вызов на тот адрес и спросил, насколько он благополучен, нет ли каких проблем? И ответ его ошеломил – оказалось, что несколько недель назад, когда жена и сын еще были в госпитале, кто-то напал на квартиру и застрелил хозяина.
   – Как? – не поняв спросил Маркус, – Как застрелил? Кто? Почему?
   – Говорят, что может ограбление, но мало что взято. Может и не ограбление, но пока не раскрыто.
   – Когда? – спросил Маркус потрясенно, – Когда это было?
   – Не знаю. Я особо не уточнял. А что? – ответил Габриель.
   Но Маркус уже знал ответ – внезапно как вспышка, он уже видел себя одиноко стоящим на берегу океана и слушающим крики ночных пароходов. Он надолго замолчал, пытаясь осознать происшедшее и вспоминая хлипкого жалкого клерка, выходящего из машины.
   «Ну что ж», подумал он. «Это не самый лучший конец истории, но может быть и не самый худший». Однако что-то было не так, что-то неправильно. Он чувствовал что-то, но не мог понять, что именно.


   Глава 60. Отпуск
   Двейн Рейни. Отпуск. 30 июня – 25 июля

   – Я отдала ему мое тело! – воскликнула Клэр, – Мою любовь! Я готова была отдать ему мое состояние! А он мне лгал! Он так со мной обошелся! Предатель!
   «Есть старость достойная», думал Рейни, глядя на обильно накрашенную старуху в розовом шелке и бриллиантах, «а есть вот это…»
   Битва в кабинетах закончилась тем, что он взял наконец свой отпуск и хлопнул дверью, твердо намереваясь не появляться в отделе целый месяц. Выбросить все из головы и ни о чем не думать. Но в тот же вечер сел на телефон и после нескольких звонков адвокатам и служащим миллионерши узнал, что она в настоящее время она уже находится в Новой Зеландии, Веллингтон, на персональной яхте. Куда отправляется дальше – не известно. Когда – тоже. Может сегодня ночью, а может через месяц. А как называется яхта? Ах, «Клэр»! Да, конечно, как я не догадался?!
   И он вдруг подумал, что почему бы не совместить приятное с полезным – отпуск с работой? И может быть даже позвать Лору? Романтическая поездка по Новой Зеландии – что может быть спасительнее для рассыпающихся отношений? И составив план в голове он отправился на ее «половину», но вдруг услышал за закрытой дверью комнаты ее тихое воркование по телефону и замер. Голос был приглушенный, чуть игривый и кокетливый; это был голос… начала романтических отношений. «Да, я замужем», ворковала Лора, «да, он очень важный человек… Нет, не часто… Все время занят… Да, это несколько напрягает… Ну что вы… Нет, я не такая женщина…» говорила она, тоном безотчетно показывая, что может быть и такая, только надо умело подойти…
   И Двейн на цыпочках скользнул от ее двери с похолоделой спиной и жжением в желудке. Он зашел в свою комнату, лег не раздеваясь на кровать и долго смотрел в потолок. И очнулся только утром, когда Лора постучала в дверь и позвала его на завтрак.
   На лице ее играл румянец, и голова явно была заполнена чем-то приятным. И когда она начала рассуждать о том, что как чудесно, что начался отпуск, и что теперь можно наконец съездить по всем родным, навестить ее и его родителей, потом повидать детей, он вдруг понял, что все его драгоценное и долгожданное свободное время теперь опять как всегда уйдет на эти бессмысленные и часто неприятные обязаловки, из которых он выползет еще более вымотанным. С одним единственным позитивным элементом – он будет счастлив вернуться на работу…
   – Почему бы лучше не съездить куда-нибудь вдвоем? – внезапно спросил он со смешанными чувствами, – на Карибы, Гавайи? В Новую Зеландию? Круиз, например.
   – Что ты! – воскликнула она, – Меня опять будет тошнить, и я просто измучаюсь. К тому же тур-поездки надо планировать за несколько месяцев если даже не за год! Сейчас это слишком поздно и дорого! К тому же родители нас ждут! Мы обещали!
   – Мы?! Я об этом ничего не знаю, – мрачно ответил Двейн.
   – Я тебе говорила! – воскликнула она, – И не говори, что ты не помнишь!
   – Может быть в своем воображении. Я помню только то, что слышал и видел. И этого я действительно не помню.
   – Как?! Я тебе говорила несколько раз! И ты говорил да!
   – Нет, я такого не говорил. Это я точно помню.
   – Говорил! Ты всегда говорил свое «мгм»! Это твой стандартный ответ на все, – ее голос уже звенел упреком.
   Он смотрел на нее со смешанными чувствами и даже не знал, что ответить. Может быть она и права, может она и говорила, но он похоже давно уже научился отключаться.
   – Мое «мгм», – ответил он терпеливо, – обычно означает, что да, я слышал, что ты издаешь какие-то звуки и ждешь от меня какой-то реакции. Я ее озвучиваю, эту реакцию. Думать, что это согласие повидать твою маму… – он хотел сказать «глупо», но решил смягчить, – не совсем правильно.
   – Издаю звуки? Я что, мартышка? – воскликнула Лора, – К тому же моя мама тебя любит и желает тебе только добра! Она за тебя молится все время!
   – Передай ей спасибо, – ответил Двейн по-прежнему терпеливо и мягко, – Но все же мне нужен отдых, море и солнце. Я устал. Банально устал.
   – Но… Как же?!
   – Последний раз я по-настоящему отдыхал лет десять назад, ты помнишь…
   – Да, но зато я измучилась в тот отпуск!
   – У тебя есть все время после отпуска! Все одиннадцать месяцев! Да и все эти годы я надеюсь ты не переутомлялась.
   – То есть ты говоришь, что я бездельница?! И зная, что для меня это мучение, ты…
   Рейни уже понял, что беседа вошла в пике и летит прямиком в землю. Возникло чувство, что он беседует с Барби.
   – То есть ты не хочешь ехать со мной? – спросил он тихо.
   Она замолчала, прямая как линейка, поджав губы и стараясь «выдавить» его согласие. Но у него уже было достаточно запала, чтобы спорить даже с Барби, и неожиданно для самого себя он сказал:
   – Тогда поеду один.
   – Что? – в ее тоне было потрясение, – Как один?
   – Мне нужен отдых, я же тебе сказал.
   Она не знала, что ответить, но в конце концов схватилась за старый аргумент.
   – Ты опять начнешь пить, и это плохо кончится. Ты никак не понимаешь, что мое присутствие это твое спасение! Тебе нужно быть под контро…
   – Мой отпуск, мне и решать, – перебил он.
   – Твое дело, – сказала она намечая слезы в голосе, – Только я тебя предупредила!
   И удалилась. Наверное плакать.
   Он ушел к себе, открыл компьютер, пролистал серию разных туристических сайтов, продающих путевки в Новую Зеландию, все еще разыскивая парные и обнаружив, что цены действительно космические, как вдруг увидел «горящую путевку», одно место на четыре недели, по смешной для такого региона цене, но очень срочно и без права сдать билет обратно.
   Несколько секунд он еще сидел в нерешительности, пока не услышал, как каблучки Лоры процокали к двери, как открылась и захлопнулась дверь. Громко, чтобы он слышал. Тогда он вдруг вдохнул, подумал «какого черта?!», отключил все мысли и наконец нажал кнопку. Запрос улетел, деньги ушли с карты, и возврату не подлежали. И послезавтра он вылетал в Новую Зеландию…
   
   Клэр действительно была там, в Веллингтоне. В первый же день приехав из аэропорта еще с головной болью и головокружением от очень долгого перелета с пересадками и смены часовых поясов, он снял машину, бросил вещи в своем крошечном дешевом отеле и не успев разглядеть никаких экзотических красот поехал в бухту, где сразу направился в самый дорогой отель. Она была там. Он попросил метрдотеля, представил рекомендации от адвоката Клер, вежливо поуговаривал, не особенно надеясь, добился обещания, что ей (или хотя бы ее секретарю) передадут его запрос, и ушел спать. Вечером его разбудил звонок секретаря. Клэр его будет ждать завтра утром в десять тридцать.
   
   Номер был роскошный и необъятный с огромным балконом и видом на бухту, зеленые горы вокруг и безбрежное безмятежное отпускное небо. Паруса и чайки скользили по синему сверкающему пространству, и вид был просто сказочный.
   – Предатель! Просто предатель! – восклицала Клэр, гневно расхаживая из одного угла балкона в другой, – Я столько была готова для него сделать! А он!
   Рядом по стойке смирно и все в белом стояли ее личный адвокат, пухленький с вороватыми глазками, ее секретарша, элегантная брюнетка с большим бюстом, и личная медсестра, седая мисс элегантность. Персональный андроид тоже был тут и тоже в белом облегающем без рукавов, чтобы были видны бицепсы, и он единственный позволял себе развалиться на шезлонге. Глаза его не замутненные интеллектом однако следовали за Клэр, а на лице застыло выражение, какое можно увидеть у хорошо дрессированных домашних собачек.
   Через несколько минут наблюдения за этой командой Рейни уже предположил, что медсестра ворует по-мелкому, адвокат по-крупному, а секретарша спит с мужем, тщетно надеясь занять место мадам, когда та отчалит в иные миры. Ну что ж, как говорится, се ля ви, и это не мои проблемы.
   Его проблемы были в том, что Клэр действительно ничего не помнила. Да, она была на некоторых судебных заседаниях, и помогла собрать часть средств на залог, потому что тогда еще не хотела верить, что он ей изменял – представьте себе – с мужчиной! Но когда тот сбежал, все стало очевидно! Нет, она не нанимала следователей. Зачем ей это нужно?! Он ей все объяснил своим побегом! Невиновен?! Чушь! Виновен как сама преисподняя! Убийца, предатель, изменник и обманщик! Нет, она не видела никакой женщины и никаких других посетителей, и зачем они ей все нужны?! Да, конечно, был специальный поверенный в делах, который посещал… Да, добрейшая душа, он ее предупреждал… Сама преданность! Увы скончался! Нет, никаких документов! И зачем ей это нужно?! Деньги уже не вернуть, и она заплатила за науку!
   – Мама, не волнуйся, тебе вредно! – муж оказывается умел разговаривать.
   – Дорогой, не мешай! Я должна! Я так долго ждала этого момента! Я пригрела убийцу на своей груди! Ты понимаешь?! Мне надо высказаться, надо облегчить мою душу!
   И она занималась этим около часа.
   Это было все. И за этим он приехал черт знает откуда и черт знает куда! Ну по крайней мере можно сказать, что они потрясли этот камень или перевернули это дерево…
   Выйдя оттуда Рейни стоял на берегу сверкающей и невероятно красивой бухты и мечтал только об одном – хорошо напиться. Это было как гипноз – Лора с ее утверждением. Как будто все ее и его родственники сгрудились вокруг, показывают на него пальцами и ждут от него этого самого действия, которое ему и самому теперь очень хотелось совершить. И они скажут, что да, мы так и знали! Он потряс головой, и понял, что если не дай бог он начнет, то не остановится до самого конца.
   И вдруг вдохнул запах и увидел наконец море. Бухту, яхты, чаек… И подумал – это что, на самом деле? Месяц свободы и этой красоты?
   – Ты только не говори, – сказал ему внутренний собеседник голосом Карла, что ты не собирался наконец попробовать! Может наконец начать осуществлять мечты?
   – И правда, – ответил он ему уже своим голосом, – И правда, какого черта?!
   Неужели он опять будет весь год (еще один!) сидеть и смотреть на плакат с парусом? И мысленно показал Лоре, отцу и им всем палец и послал их подальше. И пошел узнавать, где и как можно взять яхту напрокат. С инструктором, который будет учить ею управлять.
   
   Райан был тощий сожженный солнцем оззи с почти белыми волосами и жидкой бородкой. В фирме Двейн потребовал кого-то, кто не будет пить алкоголь и даже пиво, и ему вызвали Райана. Первую неделю он тренировал и натаскивал Рейни до полного изнеможения, и усилия его наконец увенчались успехом: вскоре Двейн уже боролся с парусом и ветром в одиночку, а его «капитан» только подстраховывал. Они вставали до восхода и уходили в бухту, оттуда в океан, и паруса становились крыльями, и было ощущение полета. А ночью засыпая он видел перед глазами зеленые волны.
   Иногда они причаливали к островам, и Двейн поднимался в горы, а его капитан оставался на яхте, где садился в тени в позе лотоса, и мог так сидеть часами. Иногда они целый день пропадали в открытом море, или Райан показывал ему красивейшие уголки островов, протоки и бухты. Пейзажи были фантастические. От запаха моря и красок можно было сойти с ума.
   Наверное это был самый счастливый отпуск в его жизни. Все это время он проходил в старых парусиновых шортах лишь изредка надевая майку. Он оброс густыми кудрями, хотя бриться все же не перестал, так как боялся загореть только на верхнюю половину лица. И теперь он весь был похож на обугленную головешку. И даже наконец всерьез задумался, а не переехать ли куда-то она побережье, где можно найти работу поспокойнее и возможность ходить в море. Легко ли найти работу в Новой Зеландии? И сколько вообще стоит парусная яхта?
   Свой телефон сгоряча Рейни бросил дома, правда вскоре остро пожалел. Он вдруг испугался, что что-то может случиться, а он будет не в курсе. Но в отеле был интернет, и он снова прибег к «помощи» мистера Пуна. Несколько лет назад, когда Ашок был в старших классах, Рейни придумал себе персонаж – подростка по имени Джимми Пун. Мальчик с таким именем был ненадолго одноклассником Ашока, но переехал. Год спустя на это имя Рейни сделал фейсбук-страничку с фотографией пухлого некрасивого юноши-китайца в очках и «зафрендил» Ашока. Ашок ответил ему тем же, потом после пары шуток и «лайков» его «зафрендила» Ума, а потом и Лора, которая набивалась в друзья всем одноклассникам и однокурсникам их детей. Рейни с одной стороны было стыдно, что он подсматривает за ними, но это было лучше, чем мучиться от неизвестности. И теперь у него был доступ к их последним известиям. В основном это были автомобильные мечты Ашока и «няшные» и «кавайные» покемоны Умы. Он содрогнулся увидев ее последнее селфи. Целиком ее татуировки к счастью не было видно, но из-под выреза футболки виднелось какое-то изображение, обвивающее шею словно ожерельем. Он потратил несколько минут, пытаясь представить, что это за тварь – то ли змея, то ли рептилия… А может хвост дракона? И конечно она опять надругалась над своими волосами…
   «Да», подумал Рейни, «чем меньше знаешь о детях, тем как-то спокойнее…»
   У Лоры появился новый любимый пастор Джерри. Его изречения и обсуждения оных с подругами, так же как их размышления о духовном пути составляли большую часть ее ленты. А также обмен рецептами, картинками из ресторанов, селфи с подружками. В общем то, от чего он был счастлив уехать…
   За неделю до конца отпуска Рейни решил осмотреть и сам город, который тянулся вокруг бухты и был полон зелени, ресторанчиков в садах, сувенирных магазинов и маленьких выставочных залов, да и сами окраинные прибрежные улочки и аллеи под спутанными ветвями в свисающих гирляндах экзотических цветов были живописны как в сказке. Среди разных сервисов типа массажа, маникюра и педикюра, можно было найти и экстрасенсов и предсказателей, и продавцов кристаллов и амулетов. Один такой «сервис» вдруг заставил его остановиться. «Ольга Брэгг», гласила красивая белая табличка, буквы сияли золотом. «Экстрасенс. Русские традиционные техники. Предсказание, очищение, снятие проклятия и дурного глаза» и что-то там еще.
   Ну да, да, это просто распространенное имя. Кажется даже самое распространенное у них, как Джейн у нас. И русских сейчас много и в штатах, и в Австралии, и везде. Как и китайцев… Но что такое «русские техники»?
   «Ну зачем тебе это?» спросил его внутренний собеседник голосом Бека.
   «Интересно», ответил он и открыл дверь.
   Зазвенел колокольчик, и он вошел в приятный полумрак, прохладу и запах курений. По стенам висели иконы с лампадами. В крошечной комнате стояли стол и два кресла – старинные, почерневшего дерева. На столе горели свечи, лежал прейскурант, а в деревянной резной коробочке карты Таро. Внутренние комнаты скрывал занавес с изображением солнца.
   На звон колокольчика вошла хозяйка – полнеющая женщина лет сорока, одетая в цветастый африканского покроя и орнамента фиолетово-красный балахон; золотистый платок вокруг головы скрывал ее волосы, которые скорее всего были светлые, как и ее брови и ресницы. Запястья как полагается в браслетах-четках, пальцы в кольцах с большими камнями. Она была далеко не такая красивая, как та Ольга, нос пуговкой, пухлые щеки в веснушках, небольшие светлые глаза, но в целом она создавала приятное впечатление.
   – Чем я могу быть вам полезна? – спросила она чуть скептическим взглядом оценивая посетителя и приглашая его за стол.
   Акцент был сильно заметен, но было ощущение, что он скорее показной.
   – Это какое направление христианства? – Рейни показал на иконы.
   – Вы называете «ортодоксальное», – ответила она, – мы называем «православие».
   – Русское?
   – Да.
   – А разве здесь есть русская церковь?
   – Нет, но есть греческая. Они очень похожи. Мы обычно посещаем ее.
   – «Мы» это кто? – спросил Рейни.
   – Мы, те, кто приехал из России, – ответила она, – или бывших республик и говорит по-русски. И считает себя христианами.
   – А, понятно. А кто не считает?
   – Те обычно ходят в синагогу или мечеть, – улыбнулась она, – Без поддержки трудно выжить, люди стараются найти коммьюнити.
   – А вы давно здесь живете?
   – Порядком.
   – Как вам удалось выбраться?
   – Чудом, – ответила она.
   И словно она увидела в его глазах что-то большее, чем праздный интерес, словно между ними возникла некая ниточка искренности; потом помолчала и добавила:
   – Замужество, переезд, домашнее насилие, суд, развод. Банальная история,
   Голос ее звучал спокойно, словно она давно все пережила.
   – Простите, – сказал Двейн, чувствуя себя неловко. И чтобы сменить тему добавил, – Я считал, что в Советском Союзе людей воспитывали атеистами.
   – И вы думаете, что все такими и выросли? – она рассмеялась, – Во всех тоталитарных режимах люди живут двойной жизнью, одно они делают на людях, другое на кухне.
   – А что такое народные техники? – спросил он.
   – То, что выработалось в народе за века. Заговоры, обряды… Хотите попробовать?
   Он пожал плечами.
   – Погадать? Приворожить? – спросила она улыбаясь.
   – Не уверен... Мне хотелось бы просто задать несколько вопросов…
   – Если вы заплатите за мое время, – ответила чуть разочарованно.
   Рейни был готов заплатить. Разумную сумму.
   – Так что вас интересует? – спросила она скептически.
   – Скажите, можно ли нагадать или заказать, – он смутился и замялся, – чтобы кто-то погиб… но чтобы при этом выглядело как случайность?
   – Я этим не занимаюсь, – ответила она тихо, но сурово.
   – Нет, вы не поняли! – смутился Рейни, – Я спрашиваю теоретически.
   – Это зависит, – ответила она тревожно и добавила, – зачем это вам?
   И Рейни сам не зная почему вдруг сказал правду.
   – Я сыщик. И расследую странное дело, которое трудно объяснить… В котором происходят… э… странные вещи, – он вздохнул, не зная как продолжить, – слишком большое везение. Или наоборот невезение.
   – Понятно, – сказала она, – И вы не верите, что это просто случай?
   Он замолчал, не зная, что ответить. Потом все же нашелся:
   – Статистика. По статистике это не может случиться… Нет, впрочем, скорее не верю. Но не знаю как объяснить. Потому просто… теоретически…
   – Да, я понимаю, – ответила она задумчиво и надолго замолчала.
   Однако наконец собралась с мыслями и продолжила чуть улыбаясь, и Рейни видел, что она говорит очень искренне:
   – Вы знаете, таких как я называют экстрасенсами, ворожеями и так далее… Но по сравнению с тем, что вы сказали, мой уровень просто детский. Курортные предсказания… Нет, я не владею такими методами, упаси бог, – она перекрестилась справа налево и улыбка ушла с ее лица, – Но знаю, что это в принципе возможно. Заказать несчастье. Навести болезнь. Человек может умереть быстро в течение скажем полугода…
   – То есть убийство, которое не отследить, – подытожил Рейни.
   – Да, – она покивала головой в задумчивости, – Но для этого нужна большая… сила. Я не знаю, как это назвать. У меня такой нет. И когда это делаешь, важно понимать, что последствия… будут ужасны.
   – Для кого?
   – Для того, кто делает такой наговор.
   Она смотрела куда-то вдаль и вглубь себя и вдруг очень серьезным тоном добавила:
   – Есть закон. И он не как уголовный кодекс, который действует только если преступник пойман. Этот закон действует в любом случае. Если совершил зло, то наказание неизбежно.
   – Как карма? – спросил Рейни чуть улыбаясь.
   – Почему «как»? – спросила она, – Просто карма. Хотя у нас это так не называют.
   – А как?
   – Возмездие, – она пожала плечами, – Вы знаете, я выросла в деревне. Даже при том, что религию тогда практически выкорчевали с церквями вместе, но подпольно люди все равно и ворожили, и колдовали. Чаще во зло. Они думали, что все им сойдет с рук… Оно не сходит. Все они плохо заканчивали.
   Они помолчали, и вдруг она сказала:
   – Вы знаете, если вам приходится расследовать такое дело… Я вам просто рекомендую… Давайте я все же сделаю одну процедуру. Бесплатно. Просто очищение.. От дурного влияния или действия. Для защиты. Я редко это практикую. Мне бабушка передала. Ее называли в деревне святой, она умела исцелять… Я не очень. Но это я заметила помогает.
   Она помолчала уже не зная, что сказать. И добавила:
   – И легче будет думать. И вы сами узнаете, – она улыбнулась, – какие они, эти техники.
   – Хорошо, – сказал он сам не зная почему.
   Насколько же легче быть собой в чужой далекой стране, где тебя никто не знает. Можно заниматься любыми глупостями!
   Это был странный процесс. Сначала она зажгла свечи и долго молилась по-русски перед иконами, постоянно сопровождая молитву поклонами и крестным знамением, потом взяла яйцо, и повторяя какие-то слова начала обкатывать его всего этим яйцом с головы до ног, начиная кругами обходить его макушку, спускаясь на лоб и затылок, и все ниже и ниже. Сначала он не почувствовал ничего кроме смущения и стыда, что он занимается таким идиотизмом, но потом вдруг его стали охватывать совсем иные ощущения. Было чувство, что с него снимают кожу. Ну может быть не кожу, но скорее паутину, которая наросла на его теле за многие годы. Какую-то грязь, которая въелась в тело, и теперь с трудом сходила с него, наматываемая на этот клубок протоплазмы. Как будто какие-то тончайшие, но длинные корни проросли внутрь его тела, а теперь их вытягивали и отрывали. Это было мучительно, хоть физически не больно; это чувство было подобно ломоте, и время от времени по затылку, плечам и спине шли мурашки. И в то же время эта процедура приносила странное облегчение. Ощущения поглотили его полностью, и он уже перестал испытывать стыд и неловкость.
   Когда наконец она обошла все его тело, она разбила яйцо и вылила его содержимое в стоящий на столе стакан с водой. Желток упал вниз сплющенной сферой, а белок растекся внутри воды белесыми нитями и комками и чуть подрагивая застыл, создав причудливые зыбкие фигуры. Ольга стала разглядывать содержимое. Вид у нее был озабоченный и серьезный.
   – Я думаю, не имеет смысла говорить, что вы в серьезной опасности. Вы это и так знаете, – сказала она. – И эта ваша поездка… она не случайная. Вас увели вдаль… от чего-то важного…
   Она посмотрела на него внимательно добавила:
   – Но вы слишком скептик, чтобы придавать этому большое значение. Вам рассказать, что я вижу?
   – Не надо, – сказал Двейн, – Это будет как пятна Роршаха. То, что видит ваше подсознание. И конечно это будут те общие слова, которые подходят любой ситуации. И да, я скептик, иначе мог бы принять все за чистую монету.
   – Как вам угодно. Хотя иногда полезно послушать подсознание…
   Она замолчала, все еще думая что-то ему сказать. Однако в конце концов отказалась от этой мысли и просто добавила:
   – Все же я вам настоятельно рекомендую пройти эту процедуру еще два раза. Сможете прийти завтра и послезавтра? Так надо.
   Двейн хотел улыбнуться и вежливо отказаться и собрался встать, но она остановила:
   – Подождите, подождите, я еще не закончила. Мы сейчас открыли все раны, это как кожу снять. Теперь надо все это закрыть!
   Он улыбнулся и сел. Играть так до конца.
   Она взяла большой нож старинного вида, и начала прикладывать его плоской стороной к каждой части его тела вдоль и поперек как бы крестя и снова что-то наговаривала…
   В эту ночь впервые за много месяцев, а то и лет, глядя в ночной потолок и почти засыпая он вдруг почувствовал, как его живот провалился внутрь, словно упал на позвоночник, расслабился с такой невероятной и непривычной свободой, словно его мяли несколько массажистов. Нет, впрочем, даже массаж не приносил такого результата. Это было сказочное чувство покоя и защищенности, каких он не испытывал с тех самых пор… когда была жива мать.
   Он пришел и на следующий день, и на следующий. Когда она закончила последнюю процедуру он заплатил, хоть она и пыталась отказаться. А на прощанье она несколько озабоченно сказала:
   – Вы можете мне не поверить, но… я видела сон, – она сделала паузу, – Я бы порекомендовала вам вернуться домой как можно скорее.
   – Что случилось?
   – Не знаю. Может и ничего, – ответила она, – Это просто чувство. Но все же…
   Он вышел он нее со сложными ощущениями. И действительно не знал, что ему делать – остаться ли еще на несколько дней или вдруг ни с того ни с сего бросаться обратно. Появившаяся и нарастающая тревога сделали свое дело.
   Он шел по зеленой улочке, пока странные звуки вдали не привлекли его внимание. Он обнаружил, что улица раздвинулась и превратилась в пустырь, центром которого был школьный стадион, огороженный сетчатым металлическим забором. На стадионе были две футбольные команды, а на невысоких деревянных помостах вокруг поля собрались родственники и болельщики. Команды, одетые вполне цивилизованно, одна в черно-белом, другая в красно-желтом, стояли на поле друг напротив друга и по очереди исполняли ритуал хака. Среди них было и несколько менее одетых людей, которые к тому же были украшены ожерельями и боевой раскраской маори. Некоторые держали в руках копья. Они ритмично топали чуть присев и били себя кулаками в грудь, хором вскрикивали, надували щеки и высовывали языки. Их лица и гримасы были страшноватыми, но в то же время танец этот наполнял какой-то странной дикой мощью, заряжал энергией, отдавался внутри, и Двейн обнаружил, что сам почти притопывает в ритм, а руки невольно сжимаются словно на рукоятке копья. Он вспомнил Дургу, которая тоже отгоняла демонов высунутым языком. Он смотрел этот танец, который все длился и длился, и словно просыпался от какого-то дурмана.
   «И действительно, что я тут делаю?» вдруг осознал он. «Торопился, настаивал, что все это срочно, что на свободе находится преступник, который убил несколько человек, включая девочек, которые только-только начинали жить, строили планы, хотели растить детей… И сбежал! Как меня сюда занесло?..» Действительно, словно чья-то посторонняя воля забросила его сюда подальше от… От чего? Что происходит?
   Он знал, что он не настолько скептик, как ему бы хотелось, и слова Ольги сделали свою работу. И к тому времени как танец закончился и команды начали игру, он понял, что больше не может провести на этих благословенных островах ни одного дня. Ни одного лишнего часа.
   Он распрощался с Райаном, расплатился с отелем и уехал в аэропорт, где ему без возражений перебили билет. Отпуск, его странный и неожиданный отпуск наконец закончился.


    Глава 61. Госпиталь
   Маркус Левин. 23 июля

   – Магнитная ловушка, – сказал смуглый юноша в очках.
   Глаза его казались совсем безумными и он говорил торопливым монотоном, слегка жестикулируя.
   – Магнитная ловушка… Заряженная частица не может уйти из магнитного поля! Так они думают. И она бегает туда-сюда как в бутылке. Тогда они берут и накачивают ее энергией. Думают разогнать до скоростей близких к световой. И она пуфф! И исчезает! Квантовый скачок!
   Маркус сидел в больничном коридоре, когда к нему присоединился этот молодой человек в госпитальном халате и тапках; в одной руке он держал металлическую стойку с капельницей, идущей к нему в вену, в другой был сотовый телефон. На запястье его был бумажный браслет с именем и бар-кодом.
   – Магнитная ловушка, – начал он опять.
   – Да, – сказал Маркус, – Магнитная ловушка. У тебя опухоль мозга.
   – Нет, – ответил юноша, но словно отвечая на какой-то другой вопрос и помолчав добавил: – Меня вчера просканировали. Это бронхит, – Он закашлялся.
   – Тебе сканировали легкие, а надо мозг. Попроси новое сканирование.
   – Да… Нет… Не знаю… – ответил юноша как на автомате, – Это… Магнитная…
   – Да, ловушка, – ответил Маркус, – Знаю. Где твои родители?
   – В Орегоне.
   – Набери их номер, – сказал Маркус.
   Тот послушно нашел номер в списке и сказал в телефон:
   – Мама? Да, это я. Привет… А… Да… Все хорошо…
   Маркус мягко взял телефон из его рук и сказал неизвестной на другом конце:
   – Здравствуйте, ваш сын в госпитале, ему проверяют легкие, у него бронхит. И еще у него опухоль мозга. Ему нужна срочная операция и большое серьезное лечение, но врачи отказываются сканировать.
   – Что?! – спросил женский голос в трубке, – Что?! Кто вы?!
   Маркус назвал адрес госпиталя, и слушая эмоции на другом конце мысленно приказал: «Испугайся. Это на самом деле. Испугайся и прими всерьез». На всякий случай повторил вслух адрес госпиталя и вернул телефон владельцу.
   – Да, – сказал тот в трубку, – Магнитная ловушка! Я же говорю… – и снова закашлялся.
   Маркус ушел в туалет. Он больше не мог видеть несчастного студента, которому остро нужна родительская забота и медицинская помощь. Говорить с его докторами он тоже не хотел. Увы, несколько раз он уже оказался в нелепой ситуации.
   – Цирроз печени? Да ей всего двадцать пять! – воскликнул доктор, когда Маркус сказал про девушку, которую собирались везти в инфекционное отделение, – Кто вы такой? Идите, молодой человек, не путайтесь под ногами.
   – Рак поджелудочной? – спросила другая доктор и повернулась к медсестре: – Кто это такой? Кто его сюда пустил?
   Уже который день сидя в приемной или в зале ожидания Маркус наблюдал людей и их болезни. Нет, не просто наблюдал. Для него это теперь стало вопросом жизни и смерти – найти, узнать, понять, и если можно вылечить. Он провожал глазами каждого больного и каждую каталку с пациентом и смотрел – в чем проблема? Что у него болит? Можно ли помочь? Он шел невидимо за каждым доктором, делающим обход, и слушал и одновременно делал свой «обход», свою инспекцию, проникая внутренности, всматриваясь, пытаясь понять, что может сделать он со своим странным нечаянным даром, как он может помочь, как исцелить? И понимал, что он так мало может!
   Это стало чем-то вроде мании – ему казалось, что если удастся спасти Кицунэ, то может быть он спасет свою семью. Ту самую, которую он уже давно потерял. Или он просто слился со своим отцом и переживал его чувства тогда. С той разницей, что тот ничего не мог поделать и просто наблюдал, как болезнь пожирает любимое существо, а Маркус мог. Или по крайней мере у него была иллюзия, что он что-то может. Очень страстная иллюзия. Надежда, желание, которое поглотило его всего. Спасти!
   – Опять этот… – услышал он за своей спиной язвительный голос какой-то медсестры, – пристает к докторам и учит как лечить…
   
   – Но вы же хотите попробовать? – спросила Кицунэ Якова.
   – Ну в общем… Да… – нехотя сказал он, – Но я никогда не делал… Нет, я делал такие операции с точечными надрезами, но не для удаления раковой опухоли.
   Они сидели вчетвером в кабинете Якова и обсуждали его новое предложение. Тот хотел, чтобы Кицунэ поехала в Нью Йорк, где есть специалисты, удаляющие опухоли через такие разрезы. С минимальной потерей крови и значит без тяжелой пост-операционной стадии. И конечно это не спасет от метастаз, и не излечит от болезни, но может подарить немного времени…
   – Я бы хотела, чтобы это сделали вы, – ответила Кицунэ, – я знаю, у вас получится. И я вам доверяю.
   – Ты пойми, у них специальное оборудование, они могут без рентгена отыскать опухоль, а у нас такого нет.
   – Маркус покажет, – ответила Кицунэ.
   Яков и Шмуэль посмотрели на нее с удивлением. Потом на Маркуса.
   – Вы только поверьте ему. И все, – ответила Кицунэ, – и не спрашивайте как.
   – Ну и как я могу объяснить команде, почему я решил делать надрез в этом месте? – скептически спросил Яков.
   – Скажите, что это какое-то новое оборудование. Экспериментальное и не испытанное. Придумайте что-нибудь. Вы просто сделаете разрез и увидите.
   – Ну и где? – спросил Яков еще более скептически.
   И Маркус показал. А потом еще нарисовал шариковой ручкой прямо на груди Кицунэ несколько крестиков.
   – Вот тут, и вот тут. И еще вот в этих местах, – сказал Маркус, внимательно рассматривая ее легкие, – Вот тут самая большая, – и он поставил последний крест под ее правой грудью и снова повернулся к Якову, – вы просто начните, и если найдете… увидите...
   И повторил несколько раз мысленно: «новое оборудование, экспериментальное сканирование». И странным образом заметил, что сказанное вдруг обрело некую реальность в голове Якова, словно внезапно возникшее убеждение, что это на самом деле показания какого-то нового прибора…
   Тот покачал головой, но все же это было хоть что-то, что он мог сделать, и он назначил время операции.
   
   – Веселись, юноша, в юности твоей, – гнусаво пропел знакомый голос. На сей раз в нем были противные сладкие и томные проповеднические интонации.
   Да, так оно и есть, это был Вилли. Он нарисовался рядом с ним в очереди в Старбаксе, когда Маркус зашел купить кофе перед сменой. Странно, что никто в очереди его не замечал, люди подходили к кассе, делали заказ, платили, но незнакомец словно был невидим. Да, конечно, люди не особенно обращают внимания на странных незнакомцев, но все же можно ожидать, что кто-то поежится или посторонится, или взглянет мельком, когда человек рядом ведет себя странно и потому непредсказуемо. Здесь же не было никакой реакции, словно остальные даже не видели. Маркус вспомнил фильм «Игры разума», и поборол искушение спросить соседа по очереди, видит ли он незнакомца.
   – И да вкушает сердце твое радости во дни юности твоей, – продолжил Вилли цитировать тем же неестественным ерническим тоном взмахивая руками как дирижер и прислонившись спиной к витрине. Он был сегодня одет как Маркус в джинсы и синюю футболку, – И ходи по путям сердца твоего и по видению очей твоих…
   – Прямо Шелдон Купер, – сказал Маркус чуть иронично, заметив на футболке Вилли символ супермена.
   Шутка попала в цель, и тот резко помрачнел.
   – И кстати, – добавил Маркус, – там дальше говорится «только знай, что за все это Бог приведет тебя на суд».
   Впереди стоящая женщина мельком оглянулась на него. И почему-то никто не оглядывался на Вилли.
   – А-а-а-а!? Бо-о-ог!? – Вилли скривился и помолчал немного, взглянув в потолок, словно разыскивая там упомянутую персону, – Бог? На суд? Ха! Ха-ха! – он уже паясничал, словно его потешала сама идея. Он поднял руки, словно сдавался или решил помахать кому-то наверху. Но не нашел кому, и покрутил ладонями в воздухе насмехаясь, – Ты знаешь, а мне иногда кажется, что я и есть бог! Ну может быть маленький, такой локальный… Можно сказать, что с ограниченными возможностями. Божок! Не веришь? Смотри!
   Он щелкнул пальцами в воздухе, и в тот же миг у женщины, которая как раз получала большой пластиковый стакан кофе со льдом, зазвонил и завибрировал телефон в другой руке, и ее руки вздрогнули, пальцы соскользнули, и стакан выскочил из руки на стойку, опрокинувшись и обдав всех вокруг фонтаном ледяных коричневых брызг. Кубики льда рассыпались по стойке и по полу. Несколько секунд вокруг царил легкий хаос и всеобщее замешательство, но постепенно начал воцаряться порядок. Покупательница и продавец одновременно извинялись друг перед другом, прибирали рассыпанный лед и продавец налил новую порцию кофе. Пришел уборщик и вытер пол. Маркус подошел к стойке и сделал заказ.
   – Ну ты видишь? – продолжил Вилли, – я прав или прав?
   – Отвяжись от меня, – сказал Маркус, на что продавец посмотрел на него испуганно и удивленно.
   Маркус почувствовал себя неловко и добавил обращаясь уже к продавцу и глядя ему прямо в глаза:
   – Извините, я шизофреник, я слышу голоса и иногда им отвечаю. Но я всегда принимаю лекарства и потому не опасен.
   Тот попытался изобразить стандартную улыбку, она у него не получилась; тогда он просто покивал, выдал кофе и с облегчением переключился на следующего клиента.
   Маркус пошел к стойке за сахаром, и Вилли снова оказался рядом.
   – И самое интересное, что ты тоже это можешь. На всей планете только я и ты. Ну может не на всей планете, но наверное в нескольких окрестных штатах точно. Я проверил!
   Маркус наконец размешал и закрыл свой кофе и пошел на улицу. Вилли вприпрыжку последовал за ним. Он был выше Маркуса и чуть сутулился.
   – В общем слушай, – наконец промолвил он переходя на более деловой тон и следуя за ним на полшага сзади, – Мы с тобой тут как бы застряли вдвоем... на этой… так сказать… планете. Или в этом измерении. И деваться нам друг от друга некуда.
   – Почему некуда? – спросил Маркус, – Очень даже есть куда. Ты иди своей дорогой, а я своей. И никакой проблемы.
   – Увы, придется тебя огорчить. Проблема есть. Потому что у тебя есть то, что нужно мне.
   – И что же это такое? Что тебе надо? – спросил Маркус.
   – Кое что! – воскликнул радостно Вилли, – Наконец-то деловой разговор. Мне надо кое-что, и дать мне это можешь только ты. Потому давай встретимся и пообщаемся?! У меня есть деловое предложение!
   Маркус остановился около своей машины. Он стоял и смотрел в эти зеркальные очки и плывущую в них искаженную реальность.
   – У меня сейчас есть срочные дела, – начал он, нажимая кнопку на брелоке, – Когда я их закончу, тогда может пообща…
   И вдруг с предельной ясностью в его памяти всплыл тот сон, который он однажды видел, но видимо заблокировал от страха, и те слова Кицунэ: «это тот, кто меня убил».
   У Маркуса перехватило дыхание, и его сознание вдруг взорвалось ощущением опасности. Фигуры вокруг него чуть закачались и сам Вилли начал вытягиваться и трансформироваться, пальцы его стали удлиняться и превращаться в когти или даже щупальца, рот почернел и начал расти в размере, из него показались страшные зубы. Все окружающее поблекло словно картонная декорация, и теперь только они, два странных существа, стояли друг против друга, охваченные языками черного огня.
   Маркус, вернее даже не сам Маркус, а та неведомая сила в нем ощетинилась. Он услышал внутри крик сокола, и белое пламя взрывом вырвалось и окружило его. Черное пламя нехотя раздвинулось, и Вилли-зверь невольно отодвинулся назад.
   Маркус чувствуя и словно держа это страшное давление изнутри наружу, давление отодвигающее зверя прочь, медленно сел в машину и завел мотор. Черные щупальца иногда пробивались через белое пламя, старались влезть в машину, но наконец джип рванулся с места, и понесся по дороге.
   Сзади раздался разрывающий уши вой, переходящий в свист.


   Глава 62. Операция
   Маркус Левин. 30 июля

   – Ты не беспокойся, все будет хорошо, – сказала ему Кицунэ, когда ее готовили к операции.
   – Ты это мне говоришь? – улыбнулся Маркус.
   – Да, – она улыбнулась в ответ, – Ты похоже больше волнуешься, чем я, – Она помолчала и добавила тихо, – Знаешь, я раньше не боялась умереть. Как-то прошла через страх. А теперь я поняла, что хочу жить…
   – Ты и будешь! – уверенно сказал Маркус, – Я постараюсь.
   Он наклонился и поцеловал Кицунэ, прижался щекой к ее виску, и она какое-то время обнимала его. Это было удивительное ощущение. Вроде бы ничего особенного. Сколько раз мы обнимаем кого-то не особо обращая внимания на то, что делаем. Но однажды заметишь, и это чувство обожжет чем-то щемяще-тоскливым. Хочется остановить мгновение и пить его долго-долго, ощущать это тепло и нежность…
   Он не испытывал той уверенности, которую пытался вложить в свои слова. Похоже она это понимала. Она какое-то время гладила его волосы, потом тихонько оттолкнула его, поймав его ладонь и чуть сжав:
   – Все будет хорошо. Иди.
   Маркус отошел, и Кицунэ увезли в операционную. Он еще стоял перед дверью какое-то время, словно держа в руке ее запах и ощущения ее ладони, и что-то странное показалось ему в этом ощущении. Странное и необычное, не испытанное раньше. Смутный образ и детский голос, жалобно зовущий: «Мама…»
   Спрятанное далеко в глубине, куда Маркус пока еще не имел доступа, вышло, выплеснулось как мольба, как… молитва…
   Что это? Почему он не слышал, не чувствовал этого раньше? Где она прятала это? Маркус стоял в комнате ожидания перед операционной и не мог справиться со своими чувствами, не мог их понять.
   Мама… Тихая мольба. Это была ее просьба к кому-то, про кого Кицунэ не только ни разу не сказала, но даже ни разу не подумала за все это время. По крайней мере при нем. Она запрятала воспоминания так далеко, что Маркус ни разу не почувствовал… Он стоял и слушал, что происходит в операционной, как Кицунэ вводят наркоз, как она засыпает, но в то же время он вспоминал это тоненькое чувство, нечаянно прорвавшееся из глубин. Мама…
   Та японская студентка? Нет… Она умерла слишком давно.
   – Кто? – спросил Маркус.
   – Нет… – прошелестела Кицунэ, обволакивая все серебряным туманом.
   Но туман слабел, и сама Кицунэ была на операционном столе. Она не имела власти сейчас.
   – Кто? – снова спросил Маркус мягко и настойчиво.
   И проигрывал это чувство в памяти снова и снова. Мольба маленькой девочки...
   Он бежал по коридору и на пальце была капелька крови. Нет, это был не он, это была она – девочка с поцарапанным пальцем.
   – Что случилось, моя хорошая? – наклонялась к ней большая женщина, – Что случилось? Пальчик? Ты моя радость! Пойдем, я сейчас полечу.
   И лицо заполняло все пространство, и большие руки обнимали ее и поднимали вверх, и мир становился теплым и уютным. И она чувствовала себя защищенной и любимой…
   Мама…
   – Кто? – спросил он пространство, – Кто она? Где ее искать? Кто эта женщина? Почему Кицунэ больше не хочет ее видеть?
   И он увидел. Женщина была смуглая с огромными измученными глазами. Длинные черные волосы растрепаны, между бровями две большие вертикальные морщины, а под глазами черные круги. Она ходила из угла в угол в какой-то бедно обставленной комнате, одной рукой прижимая к себе облезлого плюшевого мишку, другой держа у уха сотовый телефон и ждала ответа. Тяжело дышала и почти готова была заплакать.
   И Маркус увидел еще что-то – слабую тень, или это был скорее слабый отсвет… Образ девочки с этим мишкой… Кицунэ… которая грустно стояла посреди комнаты мягко угасая.
   – Да, – вдруг воскликнула женщина, – да, спасибо! Лейтенант Макмерфи, это я, Элена Стивенс, вы меня помните? Да… Я помню, вы мне говорили, но поймите… Нет, я все зна… Да, я понима… Пожалуйста! – в голосе женщины появлялось отчаяние.
   Маркус стал вслушиваться в ответы. Он увидел, что на другом конце телефона тоже находится женщина, и она отвечает настойчиво и с ноткой раздражения:
   – Мы не можем дать вам ее телефон и местонахождение, потому что она так хотела, она совершеннолетняя…
   – Да, я понимаю, – повторяла Элена, – но вы просто можете ей позвонить и хотя бы спросить, как она себя чувствует?! Это все, о чем я прошу, – женщина не выдержала и расплакалась, – Все, о чем я прошу! Я боюсь, что что-то случилось! Пожалуйста!
   – Даже если что-то случилось, – ответила лейтенант Макмерфи, – если бы она хотела вас видеть, она бы вам позвонила. Раз она не звонит…
   – Может быть она не может!?
   – Ладно, хорошо, – наконец не выдержала лейтенант, – я могу позвонить, и спросить ее как дела, как ее здоровье. Но я не могу дать вам ее телефон или адрес. Это полностью исключено.
   – Хорошо, хорошо! Спасибо! Просто скажите мне, как она себя чувствует, и все!
   Элена начала благодарить, и лейтенант отключилась. И уже не сдерживаясь опустилась на пол в рыданиях и прижимая к себе медвежонка, словно это ее дитя.
   Маркус сидел какое-то время, не зная как ему ко всему этому отнестись, как вдруг в кармане завибрировал сотовый телефон. Не его сотовый, а ее, Кицунэ.
   Маркус смотрел на номер со сложными чувствами. «Л-т М-фи» говорила подпись. Значит Кицунэ общалась с нею, раз ее телефон в списке. И раз Кицунэ не сказала ни разу, то может она не хочет видеть эту женщину? Но вспомнил то тоненькое чувство маленькой девочки, то «Мама!» из самой глубины души... Он должен знать!
   Маркус нажал кнопку и сказал «хэлло».
   Голос на другом конце телефона несколько опешил:
   – Простите, ошибка.
   И она отключилась. Но сразу раздался повторный звонок.
   – Вы не ошиблись, – сказал Маркус, – это ее телефон.
   – А… о’кей, – ответила женщина все еще обескураженно, – Могу я поговорить с мисс Стивенс?
   – Она уже миссис Левин, – ответил Маркус, – И у нее сейчас операция, она не может подойти. Кто спрашивает?
   – Операция? – удивился голос, – Что-то серьезное?
   
   Операция прошла хорошо, хотя они и не смогли закончить все в одну сессию. Вторую операцию собрались делать через несколько дней, и теперь Кицунэ приходила в себя в госпитальной палате и принимала гостей. Пришли несколько студентов, с которыми она училась и несколько студентов, которые были на их свадьбе. Они поддерживали связи, навещая их время от времени, и Маркус был этому очень рад. Когда они ушли, пришла лейтенант Макмерфи, а попросту Тина. Это была приятная темнокожая женщина лет сорока в темно-синей униформе.
   – Как дела, девочка? – спросила она Кицунэ и села рядом с ее кроватью.
   – Все хорошо, – улыбнулась Кицунэ слабой улыбкой.
   – Не очень, насколько я поняла, – ответила та, бросая взгляд на Маркуса, – Твой муж мне все рассказал.
   – Да, – ответила Кицунэ, – не очень, но все же…
   И Маркус вышел, почувствовав их желание побыть наедине.
   
   – Кто она? – спросил Маркус, когда Тина ушла, – Та женщина, с которой ты не хотела разговаривать.
   – Нет, – ответила Кицунэ закрывая глаза, – Не надо…
   – И все же. Даже если больно, скажи. А то мне в такие моменты кажется, что мы опять чужие, – он сел рядом и взял ее руку в свои ладони.
   – Нет. Я просто… – она шмыгнула и замолчала не зная, что сказать.
   – Ты чувствуешь себя виноватой в чем-то? Или чего-то боишься?
   – Виноватой? – она подняла глаза вверх, куда-то в потолок, словно хотела там найти разгадку, – да… виноватой… пожалуй…
   – Просто расскажи, – сказал он, лаская ее тонкие пальцы, – Иногда это помогает понять и увидеть самой, что случилось…
   Она в ответ закрыла глаза. И Маркус добавил:
   – Знаешь, я сам не любил говорить о своих проблемах, но однажды понял, что это помогает.
   – Не знаю… – сказала она робко, – Не знаю… Я так все испортила…
   
   Она хотела семью. Она жила то в одной временной «фостер»-семье, то в другой, то в третьей. А она хотела настоящую, семью навсегда, но что она могла знать в свои три-четыре года? Однажды она почувствовала любовь, и захотела в нее, просто и по-детски. Элена была доброй и заботливой женщиной. Приехав из Чили студенткой вышла замуж за американца и получила гражданство. Однако у них не было детей, и как она ни лечилась, ничего не получалось. И тогда она уговорила мужа вступить в программу «фостер»-семей, ухаживая за несколькими детьми, распределенными системой опеки штата. А когда к ним привезли Кицунэ, то она решила удочерить девочку официально. Однако муж Элены видимо не был очень счастлив этому решению, и отношения в семье нечаянно обострились. Постепенно все успокоилось, хоть и псевдо-отец ее несколько недолюбливал, держался отстраненно. Но материнской любви Элены хватало на двоих. На семнадцатый день рождения, ее приемный отец выпил лишнего, и чуть было не сделал лишнего, но в тот момент в дом заглянул сосед и вызвал полицию. Семейный мир закончился навсегда.
   «Ты разрушила нашу семью!» сказала Элена. Это было самое страшное воспоминание в ее жизни. Те слова и тот холодный отчужденный взгляд.
   Полиция обустроила ее снова в «фостер»-системе, начала судебный процесс. Кицунэ была на нескольких судебных заседаниях, когда ее вызывали для дачи показаний. Каждый раз она не могла встретить глаза Элены. Ей проще было смотреть на своего приемного отца, чем на нее. На зачитывание приговора она не пришла, ей было все равно. Словно ее сердце умерло. Свой восемнадцатый день рождения она встретила одна. Закрыв глаза ткнула пальцем в карту Америки и попала в Мериленд, купила билет на автобус и уехала поступать в ближайший к тому месту колледж…
   – Я с тех пор думаю, – сказала Кицунэ, – а что если я «приказала», чтобы она полюбила меня? Что если она на самом деле никогда не хотела меня удочерить? Понимаешь? Я вторглась в их семью, я ее уничтожила!
   – Нет, вовсе не так! Как ты могла уничтожить семью? Разве ты сделала его насильником?
   – Но я хотела семью… Это было мое желание…
   – Конечно! И я хотел семью, это так… естественно! И ты была ребенком. Просто ребенком!
   – Я знаю! Я не об этом! Как ни крути, я приказала, я захотела, чтобы она полюбила меня! И я вторглась в их мир! Может без меня все было бы иначе! И теперь он…– она вздохнула, – Не важно. А она… Может и не любила…
   – Да, понимаю, – сказал Маркус, и подумал: «Притянуть к себе человека, обладая своими странными силами… Притянуть, а потом всю жизнь мучиться вопросом, а любила ли она меня когда-то сама?»
   – Вот именно, – ответила Кицунэ. Она прекрасно умела читать его мысли.
   – И все же… ты же можешь хотя бы поговорить? Может быть это было минутное чувство? Просто боль, которая выплеснулась в слова, которые она совсем не имела в виду? Мы иногда говорим ужасные вещи, совсем не думая. Сколько раз я слышал от одноклассников «Моя мать меня убьёт за это!» Это же ужасно, если вдуматься. Иногда скажешь какую-нибудь… гадость… А потом вспомнишь, и так больно и стыдно, даже много лет спустя…
   Он ненадолго замолчал.
   – И ты не приказала эту любовь, – вдруг добавил он тихо и обнял ее, – Ты ее дала. То, чего ей самой так не хватало. Детскую настоящую любовь… Смысл жизни. А эти слова… Это была просто боль…
   Она долго молчала, и по щекам ее текли слезы.
   – А ты? – наконец сказала она, – Как часто ты звонишь своему брату? Он вообще был мальчик, когда сказал то, что сказал.
   Маркус вздохнул и долго молчал. Потом наконец заметил:
   – Знаешь, когда сравниваешь… Когда видишь со стороны… То начинаешь понимать, как все похоже. Твоя ситуация и моя. Но чтобы понять это, надо действительно сначала увидеть это со стороны.
   – Ну что я буду звонить?! – всхлипнула Кицунэ уже сдаваясь, – Чтобы сказать, что я умираю?!
   – И все же…
   Он обнял ее, гладя ее по волосам и они долго молчали. Потом вдруг оба начали говорить одновременно, и оба запнулись.
   – Скажи ты, – начала она.
   – Нет, – ответил он, – сначала ты.
   Она только покачала головой.
   – Ну хорошо, – сказал Маркус, – я просто подумал, что в жизни самое страшное это непоправимость. Если бы я тогда не вернулся к отцу, в тот его последний год, я бы жалел всю оставшуюся жизнь. Я жалел, что не вернулся раньше. Да, ей будет больно. Но куда страшнее будет, когда она узнает о…
   – Мой смерти… – сказала она, – после…
   Маркусу внезапно стало остро стыдно за эту мысль, и он надолго замолчал. Однако наконец вздохнул и добавил:
   – Она любит тебя. Я видел. Очень любит. По-настоящему. И очень жалеет о том, что сказала.
   Кицунэ молчала, но он чувствовал, что ее молчание изменилось.
   – Хорошо, – начал он снова, – Давай сделаем так. Ты позвонишь ей, а я позвоню брату… Надо же вас познакомить.
   – Я тоже хотела сказать…


    Глава 63. Авария
   Двейн Рейни. 30 июля – 5 августа

   – Люси, я дома! – позвал Рейни входя.
   Часы показывали десять вечера.
   Только выбравшись из такси он осмотрелся, увидел свою машину и машину жены на привычных местах, осмотрелся и не заметил ничего подозрительного в округе. И все же не мог подавить в себе неприятное чувство, похожее на ожидание. Потому входя он решил сообщить о своем прибытии громко.
   Лора в банном халате с полотенцем на голове сидела в прихожей с ногами на диване, смотрела какое-то мыло по телевизору и ела поп-корн.
   – Привет, – сказал Двейн несколько обескураженно, – дорогая…
   Она выпрямилась чуть открыв рот и обозревая его в настороженном изумлении. Словно хотела увидеть признаки непрекращающейся пьянки и умственной деградации в его лице, но не увидела. Разочарованно поджала губы, выключила телевизор, взяла поп-корн и ушла к себе.
   – Спасибо, я тоже прекрасно отдохнул, – сказал Двейн ей вослед и пошел на свою «половину».
   Он принял душ с дороги и оделся наконец в чистое белье, потом натянул джинсы и футболку. Подумал, зачем? Ведь уже время раздеваться и ложиться спать. Тем не менее какое-то ожидание висело в воздухе…
   И внезапно вспомнил: телефон! Выключенный и забытый в столе. Двейн достал его, активизировал. Телефон ожил в тот же самый момент.
   – Рейни, срочно в офис! – голос Дубчек звучал как пожарная сирена.
   «Вот и вернулся!» сказал он сам себе. Рассовал по карманам телефон, ключи, удостоверение и кошелек. С волос еще капало.
   – Куда? – спросила Лора вдогонку вдруг появившись из своей комнаты.
   – В контору, – ответил он и выскочил в ночь.
   И как вбежал в старый фильм ужасов, словно и не было зеленых волн и белых парусов. Перед его внутренним взглядом появилась знакомая черная морда, и он почувствовал зверя, глядящего из темноты и готового к прыжку.
   – Тише, тише, – сказал он мысленно, – я никого не трогаю!
   И зверь настороженно пропустил его…
   
   Всю дорогу до офиса в его голове крутился тот ритуал на футбольном поле. Воины маори и футболисты выкрикивали свои ритмичные призывы, топали ногами, били себя кулаками в грудь и высовывали языки. И сердце билось где-то в горле, а руки дрожали в напряжении, словно у него в руках тоже копье.
   Секретарша Дорис встретила его на пороге офиса шефа, и в ее глазах была паника. Он спросил что случилось, но она покачала головой и показала ему пройти внутрь. Там уже собралось несколько человек из отдела. Люди стояли, сидели или тихо маячили по периметру просторного кабинета, в то время как шеф сидел на телефоне с лицом пехотинца под артобстрелом.
   – Да… Да… – говорил он в трубку, – А если вертолет?.. Понятно… Как не беспокоиться? – загремел он. И добавил мрачно слушавшим вокруг, – состояние тяжелое, но стабильное… Нет, я сам сейчас выезжаю… Да, только заеду к Хейди… Грей, супруга… да… Звони при любом изменении. По сотовому. Я выезжаю.
   Он положил трубку, резко поднялся, мрачно обвел взглядом присутствующих, отметил и явно отмел Рейни и нашел кого хотел:
   – Флетчер, поедешь со мной. Брейди, Бек, выезжайте к Марианне, – сказал он мрачно, – Пока без подробностей. У нас их все равно пока нет. Только то, что погиб. Сразу, не мучаясь.
   Он обвел всех глазами и добавил:
   – Говорят зажало между фурами. Спереди, сзади и машина слева. Скорость под семьдесят. Передняя начала резко тормозить, ее занесло… Вайрус за рулем, пытался увернуться, но не смог, ушел в кювет, – и добавил он обращаясь к Барби, – Семье только пока не говори. Грея вырезали из машины, множественные переломы, состояние тяжелое, но хотя бы жив… Пока…
   
   Отдел лихорадило несколько дней, и все дела как бы отложились сами собой. Результаты аутопсии, тщательное расследование – все указывало на случайность. И никто не хотел верить. Водитель фуры был опытный, постарался сделать все, что мог, чтобы предотвратить аварию, когда впереди идущий жучок вдруг резко затормозил перед выскочившим на дорогу оленем. За рулем была девушка девятнадцати лет, она тоже ушла в кювет, получив удар сзади от гигантской фуры, не успевшей затормозить, но к счастью отделалась только несколькими переломами. В данном случае это «к счастью», потому что могло быть много-много хуже. Оленя она этим тоже не спасла, он погиб на соседней полосе под другой фурой.
   Так что все же случайность… И никто не хотел верить.
   
   Торжественные похороны состоялись через несколько дней. Вайруса хоронили в закрытом гробу, который стоял в его церкви среди множества цветов.
   Рейни сидел на предпоследнем ряду большого зала спускающегося вниз амфитеатром и рассматривал публику, которая собиралась на церемонию. Многие в парадных униформах при полных регалиях. У большинства сотрудников были чужие замкнутые лица, не столько мрачные, сколько отрешенные; каждый примерял эту смерть на себя и мысленно проигрывал собственные похороны. И в данный момент было не важно, относились ли к Вайрусу с симпатией и много ли у него было друзей, а важно, что он был один из них.
   Однако были и исключения – те, для кого смерть кого-то становится возможностью продвижения. Такие были хорошо заметны; их торжественность была нарочито подчеркнутой, они как бы гордо несли «страдание» потери сотрудника, но внутри светились плохо скрываемой надеждой. Это был как заряд внутренней энергии, столь неуместный в данных обстоятельствах. И не то, чтобы это было сильно заметно, но просто среди людей, которые в этот момент были погружены в себя и думали о вечном (что бы это ни было) или о конечности всего и вся, были и те, для кого это был светский прием. Такие приезжали первыми и не забывали покрутиться около нужных людей, напомнить о себе, высказать что-нибудь никому не нужное. Театр, который лучше наблюдать с галерки.
   Рядом сел Бек, мрачный и подавленный. Закусил нижнюю губу и тоже стал наблюдать, положив локти на колени и неслышно выбивая ритм пальцами по тыльной стороне другой ладони.
   Марианна Вайрус и ее сын лет девятнадцати, оба в черном, стояли около переднего ряда. К ним только что подошла Барби со своей «половиной», чтобы высказать еще раз свои соболезнования. Супруг ее как всегда был в своих затененных очках, жидкие волосы зачесаны на сей раз на манер агента Пендегаста. Он один в зале выглядел суперагентом. С симптомами болезни Паркинсона.
   «Не пожалела собственного мужа», вспомнил Рейни фразу Мэгги.
   – Брейди это чья фамилия? – тихо спросил он у Бека, – Барбары или ее мужа? Ее первый брак ведь распался?
   Карл посмотрел на него удивленно:
   – Это ее девичья фамилия. Она не берет фамилии мужей. Откуда ты знаешь?
   – Так, мимо пролетало. А как его зовут, этого «паркинсона»?
   – Конрад Шнайдер.
   – Он кто? Чем занимается?
   – Какой-то банкир. А что?
   – Да так… А это кто? – Рейни кивнул на пару «прилипал», которым надо было обязательно отметиться перед начальством.
   – Толстого парня не знаю, а тот высокий это Ларри Кардоси. Прискакал из Луизианы. На запах вакансии.
   «Тот самый», вспомнил Рейни и чуть не спросил: «С которым ты работал в Пенсильвании?» Но решил не выдавать себя и спросил:
   – Из Луизианы? Так быстро? Они что были знакомы с Вайрусом?
   – Конечно! Все сволочи друг друга очень хорошо знают. И любят ходить друг к другу на похороны. Как я и говорил, – добавил Карл с еле заметной обидой в голосе, – сначала с повышением на периферию, а потом в центр с опытом работы на местах. Будет наверное начальником следственной группы как Вайрус… Даже на его место.
   – Он что, работал здесь? – спросил Рейни, – я его что-то не помню.
   – А… да, – Бек заметно смутился, – вы разминулись. Ты появился после его ухода.
   – Понятно, – сказал Рейни, и они надолго замолчали.
   Кардоси был высоким, сухим и подтянутым человеком в очках с желчным лицом и большой лысиной. Они с Барби начали очень приветливо о чем-то беседовать, и было видно, что сохраняли прекрасные отношения. Тут подошел шеф Ланкастер побеседовать с семьей Вайруса, и все почтительно отступили на задний план. Но несколько секунд прошло – и Барби что-то поддакнула и что-то сказала в сторону Марианны, потом начала говорить что-то шефу и вовлекла Кардоси в беседу. По всему было видно, что она все еще нежно его опекает. Про жену и сына покойного все уже как бы забыли, но к тем один за другим начали подходить сотрудники высказать соболезнования, и Рейни заметил, что при непосредственной близости шефа количество соболезнующих начало увеличиваться.
   – Суета сует, – сказал он наблюдая танец регалий, – Интересно, а они догадываются, что они тоже смертны?
   – Они? Нет. Они бессмертны, – ответил Бек, – Для них смерть это то, что случается только с другими…
   
   – Ты понимаешь, я знал, – сказал Томас Грей. Вернее не сказал, а натужно и мучительно прошептал делая паузы и шумно втягивая кислород.
   Он лежал весь в трубках и бинтах, и те части лица, которые не были закрыты повязками, распухли и имели сине-желтый оттенок. Он с трудом мог приоткрыть один глаз. Но по крайней мере он пришел в сознание. Хейди то улыбалась, то глотала слезы, рассказывала Двейну все подробности, по несколько раз. И тот терпеливо выслушивал, давая ей возможность выговорить ее стресс и ужас, а сам кивал и делал вид, что сопереживает. На самом деле он был в состоянии некоторого онемения, словно его подсознание блокировало ситуацию. Он как будто находился где-то рядом и наблюдал все происходящее со стороны. Наверное тоже своеобразный защитный механизм подсознания.
   Когда пришел доктор и Хейди вышла вместе с ним в коридор, Томас вдруг заговорил.
   – Я знал, что так получится. Вот веришь?! – он помолчал отдышиваясь, – Как только этот приду… этот взял служебную машину, и я понял, что он сядет за руль…
   – Ладно, все же бывает, – сказал Рейни примирительно, – Он сделал все, что мог, в ситуации. Я не сделал бы лучше. И ты тоже.
   – Ты не то… – ответил Томас, – Ты просто не попал бы…
   – Ерунда. Каждый может попасть, – начал Двейн.
   Он стал говорить что-то бессмысленное и утешающее, но Томас снова перебил его.
   – Это чертовщина, – произнес он свистящим шепотом, – дьявольская сила, как сказал этот… Феликс… Вот веришь, я знал… Проснулся в то утро в кошмаре… Снова тоннели, крысиные норы, вьетконги… Убегаю, убегаю и не могу… Я знал, что-то случится…
   – Ладно тебе, – сказал Двейн, стараясь придать голосу мягкое спокойствие, – никто не может знать…
   – Я знал, – сказал Томас, – И ты знал. Ты ведь тогда не стал про нее говорить… Я видел, как тебе поплохело. А я… – он надолго замолчал, – А я когда начал, меня такой страх пробил… Ты тоже это почувствовал, и не стал… А я решил… поиграть с судьбой. Вот и поиграл. Короче, сам дурак…
   – Послушай, – начал Рейни, но Грей перебил.
   – Ты слушай, ты… Я ведь тогда понял. Еду, сам смотрю на дорогу и думаю, что вижу ее в последний раз. И тогда сказал себе «Все! Не буду искать. Надо остановиться. Не хочу… Не могу больше… Жить хочу…» Даже молиться начал… Даже попросил прощения у Марселя… Знаешь, говорят в окопах нет атеистов…
   Вернулась Хэйди, начала рассказывать какие-то якобы хорошие новости от доктора, и Томас замолчал. Двейн слушал, и видел, как она старательно пытается придать голосу энтузиазм, которого на самом деле у нее не было. Значит новости все же не очень хорошие, подумал он. Томас это тоже почувствовал, и попросил лучше сказать прямо. Хэйди поникла и сказала, что доктор говорит, что сделают все, что могут, и что есть шанс обойтись без этого… Но может быть придется ампутировать ноги.
   Они молчали какое-то время пытаясь осознать.
   – Мне очень жаль, – сказал Двейн им обоим.
   Хейди вздохнула, на глаза навернулись слезы и она снова вышла. Рейни почувствовал, что она ушла плакать. А Грей напротив приободрился и прошептал:
   – К черту ноги! Они все равно болели не переставая…
   И Двейн вдруг увидел, что Томас улыбается своими разбитыми губами:
   – На протезах тоже живут. Я выжил. Слышишь? Главное я выжил. Чертовщина штука опасная. Никогда не знаешь, с какой стороны ударит…
   
   Бывает странное состояние, думал Рейни. Ты уезжаешь и бросаешь ситуацию в надежде, что все наконец закончится без тебя. Ну к черту все! Пусть я проиграю, пусть все поезда уйдут, самолеты улетят, а я останусь. Так говоришь себе и уходишь из этой ситуации. Чтобы вернуться через месяц или год, а то и десять лет, и обнаружить, что все это время тот поезд или самолет стоял и ждал тебя не сходя с места. И все начало двигаться только при твоем приближении. Эффект наблюдателя? Что-то там было про это в квантовой механике…
   – Джина, – спросил он, поймав ее в коридоре – куда они ехали-то? Вайрус с Греем?
   – На встречу с частным сыщиком, ты же помнишь.
   – Тем самым? Так они собирались туда еще месяц назад.
   – Месяц? – спросила Джина, удивленно рассматривая буйные заросли на его голове.
   – Ну да.
   – Черт возьми… Да завертелось тут. Много разного. Ты что, новости не смотрел?
   – Какие новости? Я в море был.
   – А… Да тут… Весь отдел на ушах стоял. Не только отдел, город! А это как бы низко-приоритетное, отложили. Потом мы поцапались, я на больничный выходила… В общем даже не в курсе. У них сплошные тайны, и никто ничего не говорит…
   Она помолчала и задумчиво хмыкнула:
   – Месяц?
   
   Отрапортовав, что вернулся на службу, он несколько дней занимался бессмысленной рутиной вроде прочтения бесконечной ленты накопившихся электронных писем и ответов на них, заполнения каких-то бланков, смены паролей, прохождения каких-то обязательных внутренних онлайн-курсов по безопасности и прочих вещей, пожирающих массу времени. Выслушивал Джину, которая рассказывала ему про последние события. Хотя это было в основном сетования и брюзжание, но Двейн понимал, что ей тоже надо выговориться. Навещал и выслушивал Томаса и Хейди. Проинспектировал несколько новых коробок «холодных» случаев, сброшенных в его кубике в его отсутствие. И даже порадовался, что на нем не висит никаких реальных горячих расследований. В обеденный перерыв забежал в соседний молл и постригся.
   Отношения с Лорой наконец начали налаживаться. Вернее наладились внезапно и безо всяких его усилий. Она пост-фактум признала за ним право на «его» отпуск, она просила прощения, она им гордилась… Она им даже восхищалась. Она приходила к нему по вечерам одетая так, что девочки из Виктория Сикрет зачахли бы от зависти, и показывала ему стриптиз… «You can leave your hat on…» А потом пробовала что-то явно начитавшись кама-сутры. А потом лежала на его плече и тоже выговаривалась и жаловалась на все вокруг. Иногда мягко уговаривала начать ходить с ней в церковь. Он терпеливо выслушивал, понимающе кивал и соглашался со всем кроме церкви. Он вернулся в свой комфортный «мгм» режим. Главное, что домашняя ситуация перестала его беспокоить, никаких резких движений не требовала, значит о ней можно забыть…
   
   На улице шел тихий дождь, и он стоял около окна в коридоре, засунув руки в карманы, наблюдал неторопливую человеческую и машинную реку под окнами и дожидаясь, пока закончится время работы. Перед глазами еще блестели зеленые волны.
   – Привет, Рейни! Уже вернулся? – спросил тихий голос рядом, – Ты похудел. Все в порядке?
   Дебора Флетчер была в своем как всегда безупречном черном костюме и с сумкой через плечо, собираясь домой.
   – А? – спросил Двейн возвращаясь в реальность, – Да. Кажется. Как дела?
   – Ну ты знаешь, как они, дела, – сказала она печально, – Собираешься подавать на вакансию?
   – Они уже объявили?
   – Завтра объявят. И процесс будет ускоренный.
   – Мгм. Понятно, – ответил он и покачал головой, – Не думаю, что у меня есть какие-то шансы.
   – Большие! Шеф вполне на твоей стороне.
   Рейни посмотрел ей в глаза и заметил спокойно:
   – Зато она против. И я думаю ты в курсе моих проблем.
   – Конечно в курсе, – сказала она с ноткой раздражения, – только я никогда не видела тебя с твоими проблемами. Просто не хочется, чтобы был этот… Насколько спокойнее стало дышать без него, когда он свалил.
   Она особо не стеснялась, и Рейни подумал, что еще не все пропало, если хоть с кем-то можно быть откровенным.
   – Подай, – сказала она твердо.
   – Подумаю, – ответил он, – Но наверное кандидат уже как бы определен. А почему ты не подашь? У тебя большие проходные шансы. По всем параметрам. Просто огромные.
   – В смысле «пол женский, раса черная»? – усмехнулась она.
   – И это тоже, если честно. И не только. Опыт, эффективность, выслуга и все такое.
   Она вздохнула и покачала головой. Хотела что-то сказать, но не решилась. Рейни помрачнел, вспомнив специфику работы с Барби:
   – Только не говори мне, что на тебя у нее тоже есть компромат, – сказал он тихо, – На тебя?!
   Она выстрелила в него удивленными глазами и быстро отвела взгляд. Оглянулась и обвела глазами коридор.
   – Не на меня. Но меня может ударить по ассоциации.
   Она вздохнула и они помолчали.
   – Хочешь поговорить? – наконец спросил он тихо.
   
   Вечер был прохладный и тихий. Дождь уже заканчивался. Они шли по улице к метро и Флетчер рассказывала:
   – Это было совершенно нормальное молодежное движение. Ничего криминального, просто борьба за права человека, голосование и все такое. Я участвовала в нем пока была в университете. Потом ушла в армию. Но… – она замолчала.
   – Кто-то пошел по плохому пути? – догадался Рейни.
   – Да. Недавно меня нашел один…
   – Как?
   – Хороший вопрос!
   – И что?
   – Узнал, где я работаю и потребовал помощи или обещал привязать меня к истории.
   – Я не верю, что он сможет. Ты отобьёшься.
   – Да, надеюсь. Это блеф, не более. Только в процессе он выльет на меня столько грязи, что я буду отмываться очень долго. И могу не отмыться никогда. Ты же знаешь.
   – А может никто и не узнает. Почему думать о самом плохом?
   – Уже знает, – ответила Дебора мрачно, – Известная нам персона уже приглашала меня и спрашивала тихо, не нужна ли помощь. Ей якобы пришла информация от информаторов в местах не столь отдаленных.
   – А может этот информатор проинформировал отсюда туда? – вдруг тихо сказал Рейни, – И тебя приглашали к известной персоне, чтобы ты начала беспокоиться и вела себя смирно?
   Она посмотрела на него странным и удивленным взглядом, потом пожала плечами и помолчала. Наконец сказала:
   – Ну это пожалуй уже чересчур… У тебя слишком живое воображение.
   – Может быть. Однако… Помнишь, за Дубчек недавно была странная слежка?
   – Да. Такое не забудешь…
   – У меня некоторые нехорошие подозрения насчет того, кто его нанимал.
   – Вот как? – спросила она тихо.
   – А знаешь почему?
    И Рейни рассказал кое-что от Мэгги. Опуская информацию о самом расследовании. И чтобы не быть голословным добавил ее адрес и телефон.
   – Спасибо, – сказала она останавливаясь около входа в метро, – Спасибо за информацию, – Вид у нее был обескураженный, – Я и сама кое-что замечала, но не знала… что до такой степени… Ей можно позвонить?
   – Да. Сошлись на меня. На нас с Греем. Мы были вместе.
   Они помолчали, обтекаемые с обеих сторон людским потоком и вдыхая запах горелой грязной резины от эскалатора, уходящего под землю.
   – То есть ты не подаешь? – наконец спросил Рейни.
   – Похоже пока нет, – ответила она поджав губы, – пока не разберусь в ситуации.
   – И значит похоже все предрешено…
   – Да, наверное. И у нас будет новый начальник следственной группы из Луизианы.


   Глава 64. Элена
   Маркус Левин. 4 августа

   – Стокгольмский синдром, – сказал Шмуэль и повернулся к Кицунэ, – Ты наверное читала.
   Они сидели в гостиной, и на сей раз не втроем, а вчетвером. Рядом с Кицунэ сидела Элена – та самая смуглая худая женщина, только на сей раз она была причесана, волосы собраны в хвост. Она была одета в темную водолазку и брюки и сидела держа руку Кицунэ, а та прижимала к себе своего плюшевого мишку. Одно время обе женщины вообще сидели обнявшись, словно не в состоянии отпустить друг друга, и похоже почти не замечали окружающего и не слышали беседы. Но впрочем Шмуэлю это никогда не мешало.
   Она приехала, когда Маркус был на работе, потому все эти разговоры, бесконечные «прости», поцелуи, слезы и объятия прошли без него. Впрочем, это началось еще раньше. Два дня назад он пришел домой и понял, что что-то изменилось. Он почувствовал это – во взгляде Китти, в ее настроении, в воздухе дома. Это был телефонный звонок. Разговор, который он не хотел видеть и слышать. Он просто был рад, что это произошло. И Кицунэ словно стала меньше ростом и даже возрастом. Словно стала ребенком. Даже интонации проснулись какие-то детские.
   – Вы не против, если… мама приедет? – спросила она Шмуэля робко и запинаясь на слове мама, – Она остановится в отеле, но будет приходить…
   – Что? Какой отель? – удивленно ответил старик, – У вас есть лишние деньги? Или у нас мало места? Или ей не понравится?
   – Ей понравится, – ответила Кицунэ.
   – Ну тогда зачем отель?
   Шмуэль, тактично не налегал на тему, почему мама не приехала раньше, но внимательно всматривался в глаза Китти явно намереваясь расспросить в отсутствие Маркуса. Им было легче в его отсутствие.
   – Маркус, у нас ведь есть чистые простыни? Посмотри, как там комната Ривочки. Вроде бы была в порядке…
   
   – Стокгольмский синдром, – продолжал Шмуэль, глядя прямо в бездонные глаза Элены и явно читая в них историю ее семейных отношений, – Это так типично для мелких семейных тираний. Женщина разрушает себя, потому что верит мужчине, что она ничего не значит, ничего не смыслит, ничего собой не представляет. Что он ее облагодетельствовал. Потом кто-то скажет, что она сама себя загнала в эту ловушку, и это конечно правда, но правда и то, что нужно иметь внутреннюю силу, чтобы противостоять чужой агрессии и манипуляции. А вот этой-то силы может и не быть.
   – И все же, – сказал Маркус, вспоминая синюю дверь с венком и другие случаи в своей «практике», – Почему они терпят? Почему не уходят?
   Элена в который раз глубоко вдохнула, втягивая слезы. Шмуэль ответил за нее:
   – Потому что верит, что это ее вина. Это один из основных инструментов манипуляции. Ловят на чувство вины. И потому женщина часто старается «исправиться», еще больше угодить. И боится представить жизнь без него. Кажется, что если еще немного потерпеть, то все наладится.
   – То есть не видит других путей жить? – тихо спросил Маркус, вспоминая пропасти и скалы из «мира» Тали.
   – Мир кажется страшным, – ответил Шмуэль, – Он готов на тебя наброситься, стоит тебе только выйти за порог. Эти бесконечные счета, правила, порядки на работе, страшные начальники, неверие в свои силы, заведомая уверенность в поражении… Так ведь? – спросил он Элену.
   – Не только, – тихо ответила она, – Он в общем не был плохим человеком. Вернее, он бывал и хорошим, – она словно извиняясь взглянула на Кицунэ, и та кивнула.
   – Это была не столько семья, – ответила она, – сколько мечта о семье. Однако она была. И даже было много хороших моментов. Я помню.
   – Китти, ты тоже его оправдываешь, – заметил Шмуэль.
   – Нет, я просто хочу понять, как это происходит, – ответила та, – Я потому даже брала курсы по психологии. Я имею в виду, чтобы решить мои проблемы, – она невольно улыбнулась, – Чтобы понять... Наверное многие идут за тем же.
   И опять в который раз Элена закрыла глаза, судорожно сжала кулаки у груди и зашептала неслышно одними губами: «Господи, прости меня, господи, прости…» В который раз Кицунэ приникла к ней успокаивая, и они снова обнялись.
   – Мне нет прощения, – сказала Элена тихо, – Если бы я только могла все вернуть…
   – Есть прощение, – ответил Шмуэль, – Есть! Учитесь себе прощать. Представьте себе, что вы это ваша собственная мама. Посмотрите на себя ее глазами и скажите про себя ее голосом: «Девочка моя, хорошая моя, зачем же ты так себя мучаешь?» Ну ни в чем же ты не виновата… Просто попался недобрый человек… А может и не злой, но просто неумный, искалеченный, который катит полученное в детстве зло дальше и не может его остановить… А ты попадаешь под его колеса, и…
   Элена посмотрела на него удивленно и даже испуганно.
   – Дочери бы вы простили? – спросил Шмуэль, – Я имею в виду, что если бы у нее такое случилось? Так и смотрите на себя. Как на свою дочку. Жалейте хоть иногда.
   Он помолчал задумчиво глядя в пространство и заметил:
   – А покаяться не мешает, это полезно. Покаяние это акт роста личности. Размышлять над содеянным, осознавать последствия, и самое главное, выбирать свою линию поведения на будущее. Одно дело пребывать в раю, даже не существовать, а просто пребывать, как во чреве матери. Другое дело совершить наконец поступок, у которого есть последствия.
   – И тогда пребывание закончено, – сказал Маркус.
   – Да. Последствие это неизбежная плата за… право действовать, за право совершать поступок. Если нет поступка, то нет и вариантов, есть состояние. Если яблоко не сорвано, то может это и рай, но ты не знаешь, что это рай, не с чем сравнивать. Но вот сознательно совершено действие, с которого состояние заканчивается!
   – Да… – задумчиво сказал Маркус, – Стоит себе банальная яблоня. И вдруг тебе говорят: не трогай, нельзя!
   – Именно, – ответил старик, – Добро и зло появились в тот момент, когда кто-то сказал «нельзя». Когда ты сорвал, ты узнал, почему нельзя. Ты проработал это в своем уме, распознал последствия, и теперь это твой жизненный опыт. Покаяние это акт присвоения опыта, акт взросления. Без него нет развития личности. Вот потому Ева в тот момент стала взрослее и мудрее, она этот опыт присвоила, а Адам… помнишь как он начал: «это женщина, которую ты же мне и дал!» Мол, ты сам и виноват! «Это не я!» это детский подход к проблеме.
   – Ева кажется свалила на змея, – улыбнулась Кицунэ.
   – Да? – удивился Шмуэль, – я не помню!
   – Да, – сказал Маркус, – Ты просто больше прощаешь женщинам, чем мужчинам.
   – Да, наверное… – улыбнулся Шмуэль, – для меня женщины всегда были такими совершенными созданиями. А мужчины такие… глупые…
   – Это неправда! – улыбнулась Кицунэ.
   – Это правда, – ответил он. – Грубые и неотесанные…
   – Постойте… – Кицунэ вдруг приподнялась словно вспомнив что-то очень важное, – Вы говорили про рай… Я подумала, что они ушли оттуда и поняли, что это был рай. Когда мы что-то теряем, мы понимаем, что это было хорошо, что это было счастье… Но тогда, когда этого больше нет…
   Она замолчала ненадолго, но молчание ее было полно какого-то напряжения, и наконец она выдохнула:
   – Тогда получается, что все, что вокруг, это и есть рай. Он здесь и сейчас. Это и есть счастье. Простое, теплое. Надо только это осознать. Сейчас, а не когда поздно…
   
   – А ты? – спросила Кицунэ, внезапно вспомнив их уговор, когда они ушли в свою комнату, – Ты позвонишь?
   Маркус от неожиданности сначала ничего не мог сказать, но потом все же произнес с трудом выдавливая слова:
   – Я… позвонил…
   Она посмотрела на него и все поняла. Увидела. Ей не надо было объяснять. Обняла его грустно и ничего не смогла сказать…
   Маркус сидел на работе в один из небольших перерывов, вспоминая их разговор с Кицунэ, вспоминая детство и все самое лучшее, что мог вспомнить про Михаэля. Пока в какой-то момент он не нашел в себе достаточно сил. Он вздохнул и словно прыгая с разбега в воду достал телефон и набрал номер.
   И слушал гудок за гудком. И весь дрожа от напряжения невольно «вошел» в тот мир. Он увидел Михаэля, который укладывал в кроватку новорожденного малыша одной рукой; в другой руке почти бесшумно вибрировал телефон. И как Михаэль тихо выходит в другую комнату, прикрывает дверь, смотрит на экран, проверяя кто звонит, и не включает.
   И каждую новую секунду, пока длится этот взгляд, сердце Маркуса падает все ниже и ниже… Летит в пропасть.
   В тот момент, когда палец Михаэля наконец тронул кнопку, Маркус отключился.
   Он еще ждал какое-то время, надеялся на ответный звонок.
   Но звонок не пришел.


   Глава 65. Письма
   Двейн Рейни. 15 Августа

   – Вы сказали позвонить… Если что-то… – сказал нерешительный голос со знакомым славянским акцентом.
   – Да, Алекс, спасибо что позвонил. Что случилось?
   Рейни сделал вид, что погрузился в беседу и не заметил подходящую Невилл. Но она шла напрямую к нему и остановилась в дверях его кубика с какими-то бумагами. Она была одета в темный брючный костюм, но пиджак был с рукавами по локоть, и она теперь не стесняясь носила тонкие разноцветные браслеты с мелкими бусами, кисточками и какими-то амулетами. Кстати это было красиво.
   – Тут почта… – сказал Алекс, – Письма…
   – Письма? – удивился Рейни, – Какие письма?
   – Не знаю… – ответил Алекс немного испуганно.
   – Письма? – встревожилась Немзис.
   После того случая она болезненно реагировала на это слово.
   – Откуда? – спросил Рейни, – Можно мне подъехать посмотреть?
   – Да, – сказал Алекс с явным облегчением, – Да, посмотрите. И что мне с ними делать?
   – Сейчас буду. Где-то через полчаса, – Он положил трубку и стремительно встал, готовясь уже выйти.
   – Какие письма? Те самые? – внезапно спросила Немзис, напряженно выпрямившись и явно отчаянно мечтая реабилитироваться.
   – Понятия не имею.
   – Если что… Если это снова Призрак… – и не выдержала, – Можно мне тоже?
   Рейни отрицательно покачал головой, но неожиданно для самого себя сказал «Да». Удивившись он торопливо вышел, не дожидаясь ее, она же бросила бумаги на его стол и побежала за ним по лестнице в подземную парковку и уже не спрашивая разрешения запрыгнула на пассажирское сиденье его машины. Он старался на нее не смотреть.
   К счастью утренний траффик шел в противоположном направлении, и их дорога была относительно пустой, так что дорога действительно заняла немного времени.
   Дом преобразился. Забор был не серый, а нежно-голубой; ворота и калитка стояли нараспашку, и страшные глаза-кляксы исчезли без следа. Сам участок покрыт зеленью и полон жизни и цветов. На веранде около дома сидела хозяйка с женщиной примерно такого же возраста (скорее всего соседка, подумал Рейни), и два малыша играли рядом с рыжим лабрадором. Хозяйка приветливо помахала ему издалека как приятелю, но Алекс жестом показал ей, что подходить не надо. Сам он был одет в джинсы и чистую футболку, на сей раз хорошо подстрижен и выбрит и источал обильный запах сигарет.
   – Вот, – сказал он, открывая багажник знакомого зеленого субару, который стоял на том же месте.
   Рейни надеялся на чудо, на то, что будет нечто похожее на старые письма, но в багажнике стоял пластиковый контейнер заполненный обычными конвертами. Навалом. Десятки, нет, наверное даже сотни.
   – Мне с почты пришло письмо, – пояснил Алекс, и вид у него был перепуганный, – Спрашивают, буду ли я забирать почту. Оплата за почтовый ящик истекает, говорят. И спрашивают, буду ли я платить за него дальше.
   – А что там? – спросил Рейни удивленно, просматривая конверты. Они были самые обычные. Одни с обратным адресом, другие без. И ни одно не напоминало то, что им хотелось увидеть на самом деле.
   – Деньги, – сказал Алекс шепотом.
   – Что? – удивился Рейни.
   – А вы посмотрите, – сказал Алекс снова шепотом и протягивая ему надорванные конверты, – Я несколько открыл. Ну чтобы знать, – добавил он несколько оправдываясь.
   В конверте без обратного адреса был чистый сложенный пополам листок бумаги, а в нем пятидесятидолларовая купюра. Никакого сообщения не прилагалось. Второй конверт был с обратным адресом, и в нем лежали две десятки. В третьем была сотня. В четвертом был денежный ордер на сорок. В следующем чек на пятьдесят.
   Немзис стояла рядом в состоянии легкого шока. Похоже проверять на ДНК ничего особо не требовалось.
   – Что это? – спросила она, хотя прекрасно понимала, что ответа она не получит.
   – И что, все они такие? – спросил Рейни.
   – Может быть… – сказал Алекс пожимая плечами, – Не знаю…
   Рейни постоял и посмотрел на ящик, но потом все же любопытство взяло верх.
   – Хорошо, – сказал он, – раз уж мы приехали, давайте искать, что все это значит.
   Они начали вскрывать один за другим каждый конверт, в надежде найти хоть какие-то ниточки и объяснения, и в конце концов им это удалось. В некоторых конвертах кроме денег были действительно письма:
   «Я вам посылаю еще двадцать. Больше сейчас не могу. Я вам должна еще двести сорок», говорилось в одном письме. «Пожалуйста, дайте мне еще месяц или два».
   «Спасибо, спасибо, спасибо!» говорилось в другом. «Огромное спасибо! Я посылаю вам мой последний платеж, и мои обязательства считаю выполненными! Пожалуйста, если какой-то мой платеж случайно пропал, и вы считаете, что я недоплатила, то умоляю, сообщите мне! Я обязательно пришлю!» В этом письме был не только обратный адрес, но и имя, и телефон. Невилл выписала их к себе в планшет, а Рейни даже не стал заморачиваться.
   «Мистер Тиккон, пожалуйста простите!» умоляло еще одно послание. «Я не выплатил, но я тогда не мог! И я потерял работу, как вы сказали. Я вас умоляю, помогите мне еще раз! Я обязательно выплачу! Я обещаю! Мне очень нужна работа! Позвоните мне пожалуйста, я готов на все условия. На любые!...» Мольбы, просьбы и восклицательные знаки обильно пересыпали это послание, а в конце тоже были адрес и телефон.
   И так далее. Письма делились на три категории: с деньгами (это могли быть наличные, денежные ордера или чеки), с мольбами простить и помочь еще раз, и с благодарностями за помощь.
   Рейни вспомнил разношерстную стопку денег, которую он тогда нашел у Тихона и остатки конвертов в камине.
   – Как прошли похороны, – спросил он вдруг Алекса, – денег хватило?
   – А? Да, все в порядке, – ответил Алекс чуть испуганно возвращаясь в реальность, – Даже осталось. Так что делать?
   – Похоже… – начал Рейни, но остановился.
   Похоже они нашли основной источник дохода старика Загорова, но этот источник пока все еще был загадкой.
   – Давайте сделаем так, – сказал Рейни, – вы заплатите за почтовый ящик. Я думаю беды не будет.
   – Ага, – сказал Алекс с облегчением, и Рейни подумал, что похоже тот уже заплатил, и теперь мучился, правильно ли он сделал.
   – А мы пока разузнаем, наведем справки и позвоним вам о результатах. Идет? – спросил Рейни к еще большему облегчению Алекса.
   Они выбрали только письма с информацией, передав деньги Алексу, а все остальное оставили как есть и попросили до прояснения обстоятельств ничего не делать с корреспонденцией.
   
   На обратном пути Невилл перечитывала письма и просматривала конверты и даже не обратила внимания куда они едут. Наконец подняла голову и заметила:
   – Этот телефон… 202 – это понятно Вашингтон, а 707 – что-то очень знакомое.
   – Да, – ответил Рейни, – Библиотека Конгресса.
   Он уже останавливал машину на зарезервированном месте на парковке около Национального Молла выставив знак ФБР под ветровым стеклом. И опять не дожидаясь и почти не оглядываясь на Немзис он вышел и стремительно направился к величественному серому зданию с огромным крыльцом.
   Здание встретило их прохладой и покоем. Охрана кивнула на их удостоверения, но все же велела выгрузить содержимое карманов в пластиковый контейнер и пройти через металлоискатель. Затем показала, кто может дать информацию. И через несколько минут прогулки по мозаичным мраморным полам среди живописных колонн потом по длинному подземелью ведущему в соседнее здание они уже входили в нужное отделение.
   Рейни не стал предъявлять удостоверение, не желая создавать ненужного ажиотажа.
   – Можно ли поговорить с Бекки Северус? – спросил он у молодой женщины-клерка.
   – Да, конечно, сейчас я ее позову, – ответила та, и вышла.
   Через минуту она вернулась в сопровождении полной приветливой блондинки лет сорока в скромной косметике. Она была одета в цветастую блузку и темные легкие брюки, а на плечи наброшена голубая кофточка, так как в здании было холодновато.
   – Чем могу быть вам полезна? – спросила она с живой искренней улыбкой.
   Рейни попросил возможности поговорить наедине, и они вышли в просторный коридор.
   – О боже мой! – воскликнула она, когда они протянули ей конверт и переводя взгляд с одного на другого, – Как оно к вам попало?
   Рейни даже запнулся, не зная как начать.
   – Мисс Северус… – начал он.
   – Просто Бекки. Как к вам попало это письмо?
   – Это ваше? – спросил Рейни.
   – Да, мое! И это очень важное письмо, почему оно у вас? Я послала по адре…
   – Да, мы знаем, – ответил Рейни, и начал объяснять в общих словах, что они расследуют некоторые обстоятельства связанные…
   – Вы поймите, – перебила Бекки, – я должна заплатить! У меня договор, и эти деньги должны быть переданы по адресу.
   – Они были, – ответил Рейни, – В смысле переданы по адресу. Просто адресат умер.
   – Как?! – воскликнула Бекки и схватилась за грудь и вдруг спросила – А меня не выгонят?
   – Почему вас должны выгнать? – удивился Рейни.
   – Вот именно! – вдруг шепотом воскликнула она уже разговаривая с собой, – Почему? Я выплатила все, я выполнила… – И вдруг спохватилась, – А кто получил это письмо? Если адресат умер, кто получатель?
   – Его сын.
   – Да?! Ну так это же замечательно! Значит все в порядке?! – она явно испытывала облегчение, хотя это скорее было попытка самоубеждения, чем искреннее чувство.
   – Скажите, что у вас был за договор? – спросил Рейни.
   – Ну какая разница? – еще сопротивлялась Бекки.
   – Пожалуйста, нам надо узнать об этом человеке. Так сказать природу его бизнеса… Он был как бы… – Рейни не знал что сказать.
   – Рекрутер? – Невилл нашла слово, – агент по трудоустройству?
   – Нет! – воскликнула Бекки, и добавила тише, – нет…
   И замолчала, не в состоянии объяснить.
   – Но он вам помог с работой? – спросила Немзис.
   – Да… Он помог с работой, – и почему-то испугалась, – Это же легально? Правда ведь? Ничего нелегального в этом нет!
   Но эти слова она произнесла скорее вопросительно. И ей очень хотелось убежать.
   – Нет, ничего нелегального, конечно, – попытался успокоить ее Рейни, но она перебила.
   – И я ничего не… – она не знала как сказать, – ничего не нарушила; тут никакой коррупции, ничего незаконного! – торопливо добавила она, – я подала заявление совершенно официально! Я прошла через все проверки! Моя квалификация…
   – Да, да, понятно! – наконец перебил ее Рейни, – Никто в этом не сомневается. Просто скажите, что он делал, чтобы… Как вы его нашли, этого человека? В какой-то газете или на Крейг-листе? Вы ведь наняли его?
   – Что?! Нет, конечно! – воскликнула она тихо вся полная противоречивых чувств, – Я не нанимала! И не я нашла, он меня нашел…
   
   Как они поняли из ее сбивчивого рассказа, это случилось около пяти лет назад. Уже два года она была безработной, и в тот день как раз сломалась машина, на починку которой уже нужно было больше денег, чем она стоила. И потому она опоздала на интервью с очередным возможным работодателем, что впрочем было уже не важно, так как она чувствовала, что ее все равно не возьмут. И в этом состоянии измученная и взмокшая в своем единственном парадном костюме она сидела на лавочке около киоска с изумительно пахнущей шаурмой, и у нее не было денег даже на один бутерброд. Даже на один бублик. Только уличная толпа удерживала ее от того, чтобы не разрыдаться. Впрочем люди проходили мимо такие чужие и безразличные, что она чувствовала, что скоро на самом деле не выдержит.
   – Я могу вам помочь, – сказал сиплый голос с сильным акцентом.
   Она вздрогнула, и увидела, что на ту же лавочку садится человек, опираясь на палку. Он был неопрятный, в сером летнем свитере, потертом пиджаке и в старых брюках. На голове кепка. Серая короткая борода выглядела скорее длинной щетиной и не скрывала глубоких морщин. Искривленный нос делал лицо страшноватым.
   – Я могу вам помочь найти работу, – продолжил незнакомец, глядя не на нее, а куда-то вдаль.
   – Такая работа мне не нужна, – с нажимом ответила она, на самом деле размышляя, о том, что это за работа, и до какого предела она готова уступать. И планка уже была очень низкая.
   – Такой работы я вам и не предлагаю, – ответил тот, – вы сами выберете работу. Я только помогу, чтобы вас взяли.
   – Как? – не поняла она, – как это, чтобы взяли?
   – Очень просто. Вы ищете работу, подаете резюме и вас берут.
   – Так просто?
   – Так просто.
   – А в чем… – она надолго замолчала.
   – Мой навар?
   – Да, – наконец выпалила она.
   – Вы мне заплатите шестьсот долларов, – ответил он.
   – Вы смеетесь! – воскликнула она, – все что у меня есть это на метро в один конец.
   – А я и не прошу сейчас, – ответил старик, – Вы заплатите когда устроитесь, когда начнете получать зарплату. И не сразу, а скажем за полгода.
   Она надолго замолчала, пытаясь осознать, что он ей предлагает.
   – И никаких больше… Ничего больше не требуется? То есть просто деньги? – она все еще не понимала, – у вас кто-то там работает? Знакомые?
   – Где? – спросил он, и вопрос поставил ее в тупик.
   – Ну там, куда вы хотите… типа… меня устроить…
   – Я никуда не хочу, – ответил тот, – Это вы хотите. Вы ищете работу, вы подаете на нее заявление. Я даже не знаю, куда. И меня это не волнует.
   – Но меня берут?
   – Но вас берут.
   – И если я ее получу, эту работу, я вам заплачу шесть сотен?
   – Да.
   – За полгода.
   – Даже за год. Тоже нормально. Пятьдесят в месяц.
   – А как вам это удастся?
   – А это вам знать не надо.
   – Ну как это…
   Они надолго замолчали. Наконец она не выдержала:
   – Я хочу просто знать, насколько это легально, может вы подкупите кого-то, а я потом…
   – Я же сказал, я даже не знаю, куда вы подаете.
   – Как? – опять спросила она.
   Старик помолчал, потом шумно вздохнул, встал и начал уходить, тяжело опираясь на палку.
   – Постойте! – она бросилась за ним, – я согласна!
   В тот момент ей было уже совсем не важно, как он собирается это сделать. Все было абсурдно, нереально, но с другой стороны, ей уже было все равно.
   – Хорошо, – сказал человек.
   Он достал из кармана помятый сложенный вчетверо листок; это был бланк договора – блеклый много раз ксеро-копированный с выпавшими фрагментами.
   – Заполните это, и начинайте подавать куда хотите.
   – А… Это… Это заполнить и прислать вам?
   – Нет, – ответил он, – Это заполнить и хранить у себя. И помнить, что вы мне должны. Когда начнете получать зарплату, то деньги посылать по адресу в договоре, – он потыкал пальцем в то место, где был указан почтовый ящик в Мериленде.
   – То есть вам копия договора не нужна? – спросила она нерешительно.
   – Нет. Это вам она нужна.
   – А как же вы будете знать… Что я нашла работу?
   – А мне не надо. Это вам надо, – сказал старик печально.
   – Но ведь вы не можете контролировать! Если я не присылаю…
   – То вы ее потеряете, – ответил он.
   – Да вы что, – усмехнулась она, – Святой? Всевидящий? Экстрасенс?
   – Нет, – ответил он, – Просто колдун.
   От этих слов у нее мурашки пошли по коже…
   
   Несколько дней после той встречи она возмущалась на себя, повторяя «какая все это чушь!» Через неделю, когда пришла пора какого-то платежа, а денег не было, она уже начала себя убеждать: «Да, конечно чушь! Но что я теряю?» И все же не могла заставить себя заполнить эту бумажку. Как будто вокруг этого нее витало горячее серое вибрирующее облако, спутывающее мысли и вселяющее страх, и взяв бланк со стола она сразу же бросала его обратно. Но все же какая-то последняя капля ее добила, и однажды вечером она села и заполнила. Сердце ее лупило в ребра, как будто она бежала стометровку, а руки тряслись, из-за чего почерк получился корявый и дерганый: «Я, такая-то, такая-то, в случае трудоустройства обязуюсь выплатить такую-то сумму за такой то срок…» Она написала год. Подпись, число.
   И всю ночь она смотрела в потолок и думала о своей жизни, а сердце билось где-то в горле.
   А наутро пошла в публичную библиотеку, зашла в интернет и подала документы в солидную фирму, на которую давно засматривалась, но никогда не имела ни малейшей надежды. Через две недели ее пригласили на интервью с рекрутером. Через еще две недели – на второе интервью, уже с возможным работодателем. Все было как в сказке.
   – Прямо так и взяли? – шепотом спросила Невилл.
   – Да… – испуганно ответила Бекки, – Прямо так и взяли.
   – И он не знал, куда вас взяли? Он за вами не следил?
   Она неопределенно пожала плечами.
   – И вы выплатили?
   Она еле заметно покачала головой из стороны в сторону, закусив губу.
   Когда захватывает реальность, то все необычное в жизни пугает, и люди стараются забыть. Так случилось и у нее. «Просто повезло» думала она. Бывает долго не везет, а потом везет. Жизнь начала налаживаться, она купила подержанную машину в рассрочку, поменяла квартиру. И целый год все было относительно хорошо… Пока однажды отделение фирмы не закрылось внезапно и безо всякого предупреждения. Все, что у них было – это две недели на поиск новой работы. И конечно же их не хватило.
   Это был полный шок, но даже тогда она не вспомнила. А только через пару месяцев новых безуспешных попыток подачи резюме она внезапно нашла в кармане своей старой сумки тот договор. Она поняла, что совершенно забыла про него! Словно кто-то выдернул из памяти. И посчитала даты, и ее тогда пробила дрожь.
   Она надолго замолчала.
   – И что дальше? – спросила Невилл с легким ужасом.
   – А дальше… – ей было неловко говорить, – Я написала ему письмо. На тот адрес, на почтовый ящик. Умоляла простить. Обещала, что теперь точно пришлю. Дала мой телефон.
   – И? – снова отреагировала Немзис.
   – Два месяца молчания. Я уже потеряла надежду. И вдруг звонок, – она помолчала, – Говорит, что ему второй раз работать, значит проплатить придется за оба. То есть если заплачу вдвое больше, то поможет. Правда разрешил и срок вдвое больше. Два года. Я согласилась.
   – И что дальше? – спросила Немзис шепотом, – Он прислал новый бланк?
   – Зачем? Сказал написать просто по образцу, а старый сжечь, – ответила она пожав плечами, – Я написала такой же договор. На тысячу двести. И подумала – ну какого черта?! Если уж платить такие деньги, то не меньше, чем за федеральную работу!
   Она выпрямилась и смотрела на них с ноткой отчаяния.
   – И я подала, и меня взяли, – голос ее задрожал напряжением пробивающихся слез, и она выпрямилась, – И я на сей раз выплатила все до цента! И это легально! И жив он или нет это не важно. Ведь он же колдун, значит где бы он ни был он знает… Я заплатила все! Так что вы как хотите меня расследуйте, но…
   – Мы не вас расследуем, – постарался успокоить ее Рейни, – Мы расследуем совсем другие обстоятельства. Спасибо вам большое, вы нам дали очень важную информацию. И не волнуйтесь, во-первых, мы не собираемся ни с кем об этом говорить, во-вторых, федеральную работу вы вряд ли потеряете, разве что будете делать что-то очень нехорошее. И кстати запишитесь в рабочий союз… На всякий случай…
   
   Когда Рейни загнал машину в подземный гараж конторы, они вышли и Невилл вдруг спросила:
   – А давайте позвоним и по другим телефонам? Ну просто для проверки.
   – Сама, – ответил он, – если интересно, то звонить и говорить будешь ты. И не из кабинета.
   Они вышли на улицу и сели на лавочке поодаль от людей. Рейни наблюдал поток прохожих и слушал чириканье птиц в зелени, а Невилл начала методично один за другим набирать те немногие номера, которые оставили неизвестные клиенты старика Загорова. Она ставила телефон на громкую связь, чтобы Рейни тоже слышал беседу.
   Это было непросто – уговорить людей рассказать о чем-то столь необычном, и некоторые просто отказывались. Но оказалось, что таланты Немзис включали и умение общаться. Она на ходу придумывала легенду, уговаривала, благодарила, и некоторые начинали отвечать. Рейни наблюдал это общение с удивлением, которого старался не показывать.
   После того, как поток звонков почти иссяк, выяснилось, что это была практически единственная услуга, которую предоставлял населению старик. Действия его были поразительно однообразны. Он находил людей на улицах, в парках и забегаловках, как правило отчаявшихся и потерявших надежду. И предлагал помочь. И недостатка в клиентах у него не было.
   – Да, я нашел работу, – говорил очередной клиент, – год назад. И решил заплатить.
   – Да, взяли, но я забыл выплатить, и потерял работу, – говорил другой, – Написал ему, и он мне позвонил, велел платить в два раза больше. Вот выплачиваю. А что? Да, теперь работаю, все отлично.
   – А что, можно уже не платить? Если умер… – спрашивал третий, и добавлял нерешительно, – а что правда теряют работу? А кто получит деньги? Сын? Я лучше выплачу… А то кто его знает…
   Последний звонок Немзис сделала тому клиенту, который умолял простить.
   – Умер?! Нет! О боже! Проклятье!!! Что же мне делать?!
   Человеку в трубке было явно за пятьдесят, и Рейни даже представил себе полноватого, лысоватого… Почему-то похожего на покойного сыщика. Сценарий был стандартный: получил работу, забыл заплатить, потерял работу.
   – Вы мне скажите, – настаивал голос, – другие тоже теряли работу, если не выплачивали?
   – Да, – ответила Немзис.
   – Но скажите, я вас умоляю, – воскликнул голос, – может он простит?!
   – Он умер, я же вам сказала!
   – Да… Но все же… Были ли те, кого он прощал? Помогал снова?
   – Да, но…
   – Да?! Как?! – голос сбился на тонкие визгливые умоляющие нотки, – Скажите как? Что они делали? Что он им приказывал?! Пожалуйста!!!
   Немзис замолчала на какое-то мгновение, посмотрела на Рейни и вдруг начала рассказывать!
   Двейн сделал брови домиком и начал в упор на нее смотреть, всем своим видом показывая: «ты это всерьез?». Она сначала явно ужасно смутилась, но постепенно выпрямилась даже с некоторым вызовом, как бы отвечая: «Да, и не стесняюсь!»
   – Спасибо! – выпалил двойник мистера Рустера, – Тысячу двести за год-два, это вполне…
   – Вы поймите, он умер! – напомнила Немзис.
   – А кто получит деньги?
   – Его сын.
   – А ну так какая разница, что умер?! Ведь он же колдун! То есть знает! – голос уже явно наделял Тихона свойствами чуть ли не бога, всевидящего и всемогущего, – И потом это если возьмут. Вы же сказали, что ее взяли… Спасибо! Спа…
   Голос отключился на полуслове.
   – Ты не только суеверна, но и вовлекаешь в это других, – сказал Рейни.
   Немзис сначала потупилась, но потом решительно встретила его взгляд.
   – Я просто хотела помочь, – сказала она.
   – Это не та помощь! – воскликнул Рейни, – И это не та мотивация! Это поддержка в суеверии! – он покачал головой, – Я понимаю, что когда многие люди совершают один и тот же глупый поступок, то кажется, что он от этого становится не таким глупым и даже выглядит нормой, но это только кажется!
   – Может быть! Но я хотела помочь, – ответила Немзис, встала и направилась к зданию.
   – Ты бы ему помогла если бы… – начал Рейни поднимаясь и следуя за ней.
   Но замолчал и не знал, как продолжить. Он вдруг понял, что даже не знает, что сказать.
   – Если бы что? – она словно услышала его мысли и повернулась уже с вызовом, – если бы что? Помолилась за него в церкви? У нас каждое воскресенье зачитывают список тех, кто просит помолиться. Это помогает? Некоторые в этом списке годами. Послать его в бюро по трудоустройству или на сайт? Я думаю он уже там был. А тут реальная помощь.
   – Какая она реальная, что ты говоришь!? – воскликнул Рейни неожиданно куда более эмоционально, чем собирался, – Вуду какое-то! Где тут реальность?
   – Он получил работу, – ответила Немзис, – Они все получали! Так?!
   – Нет, не так! – отрезал Рейни, – Просто письма пришли только от тех, кто получил! А те, кто еще сидит без работы, и ждут, что на них она свалится, естественно ничего не посылают. И ты не знаешь, сколько таких.
   Немзис внезапно растерялась от его слов, а Двейн продолжил уже тише и спокойнее:
   – Это чисто психология! Игры подсознания! Как эффект плацебо. У нас был тренер по баскетболу в школе, он если видел талантливого парня, которому не доставало роста, то брал с него расписку, понимаешь, расписку! Что тот обязуется за такой-то срок вырасти на столько-то. А потом гонял этих ребят растяжками и прочими упражнениями. И они вырастали! Понимаешь?! Они вырастали, иногда на дюйм, на два! Безо всякой мистики. Так что напиши обязательство и выполняй, и ты увидишь, что оно работает. Сформулированные намерения плюс действия это во много раз сильнее, чем просто мысли и мечты. Они получали работу просто потому, что сформулировали намерения и потом воплощали их в жизнь. Подавали резюме, получали отказы, учились на ошибках. И каждый раз делали это немного лучше, чем в предыдущий раз, и однажды это срабатывало!
   Немзис помолчала, но потом упрямо ответила:
   – Мы не знаем, что срабатывало!
   Рейни развел руками не зная, что еще добавить, но голос сзади вывел его из этого состояния.
   – А, дорогой, вот ты где! – сказала Лора только что появившись из дверей конторы, – А я тебя ищу, звоню! Ты готов?
   Она была одета в облегающее красное платье с декольте и сделала прическу и цвет волос под молодую Ким Бессинджер. Черная сумочка и туфли на каблуках и какая-то бижутерия дополняли картину. Она выглядела как всегда ослепительно, и прохожие невольно на нее оборачивались. Рейни напротив испытал неловкость и растерянность, особенно когда увидел в ее руках бумажный фирменный пакет для покупок от Бвгари. Он даже задохнулся от ужаса, что она могла купить.
   – Готов? К чему? – спросил он напряженно.
   – Я послала тебе письмо, емейл!
   – Емейл? О чем?
   – Как о чем? Юбилей! – сказала она глядя на мужа, переводя взгляд на Невилл и уже чувствуя беспокойство, – она говорит тоже послала тебе емейл!
   – Кто? – спросил Рейни удивленно хлопая по своим карманам и обнаруживая отсутствие своего телефона, – Зачем?
   – Ну как же! Барбара! Она приглашала нас на ее юбилей! Пикник у нее дома! Мы уже опаздываем! – и увидев его полное удивление добавила, – и не говори мне, что ты все забыл! Ты ничего не забываешь!
   – Забыл? – сказал Двейн, – Я даже не слышал об этом. И ее юбилей через месяц!
   Он решительно взял жену за локоть и повел от дверей конторы, подальше от нескольких сотрудников, которые стояли у главного входа и откровенно обозревали Лору с ног до головы, и от Немзис, которая замерла открыв рот, провожая их испуганным и потрясенным взглядом.
   – Мы обязаны прийти! – возмущалась Лора выкручивая и освобождая свою руку, – Я обещала. И это как будто и ты обещал! Это для твоего же блага! Для нашего!
   – Ты ничего не перепутала? Я же тебе говорю, что ее юбилей…
   – Сейчас! – воскликнула Лора гневно, – И она приглашала нас обоих!
   – Прошу прощения, – внезапно успокаиваясь заметил Двейн, – Если она приглашала нас обоих, то почему я об этом не знаю? Ни про какое приглашение! И так внезапно я не готов, у меня работа. Ты иди, если хочешь. Ты на своей машине или вызвать тебе такси?
   Он махнул рукой такси, достал три двадцатки из кошелька и вручил Лоре. Она смотрела на него таким взглядом, словно он разрушил мечту ее жизни. Еще раз. Потом перевела глаза куда-то вдаль, и проследив, куда она смотрит, Рейни увидел Невилл, которая все еще стояла на том же месте. Увидев, что они на нее смотрят, она внезапно повернулась и стремительно пошла в здание.
   – Понятно, – сказала Лора с вызовом, – Мне понятно, какая у тебя работа.
   Гордо подняв голову она надела роскошные темные очки и села в машину.
   – Ой, не надо изображать королеву драмы, у тебя не получается, – заметил Двейн, закрыл за ней дверь и ушел в соседнюю кофейню.
   Через несколько минут он поднялся в свой кубик с бумажным стаканом кофе, сел за стол и долго приходил в себя. Пока не появилась Немзис. Она тихо нарисовалась у входа в его кубик и долго не могла произнести ни слова. Когда наконец у нее это получилось, то это был вздох восхищения:
   – Она такая красивая… Ваша жена…
   – А? – Рейни удивленно поднял на нее взгляд, – Что?
   – Красивая, – ответила Невилл.
   – Да, красивая, – сказал Рейни протокольным голосом, отворачиваясь, включая компьютер и испытывая острую неловкость и досаду.
   – А что вы скажете Алексу? – спросила Немзис.
   Похоже она за этим и пришла. Двейн пожал плечами и достал свой сотовый.
   – Алекс, – сказал он, когда тот ответил, – это агент Рейни. Можешь не беспокоиться, и использовать эти деньги. Это был как бы бизнес твоего отца, так что все это принадлежит тебе. Какое-то время ты еще будешь получать такие письма; пользуйся, не волнуйся.
   – Да? – удивился и обрадовался тот, – А… это… как… налоги?
   – Налоги? – Рейни удивился, посмотрел на Невилл и чуть закатил глаза, удивляясь наивности, – Посмотри, как их оформлял твой отец в декларациях. А лучше спроси жену.
   Он был уверен, что та спокойно заберет наличность, оставив для налоговой декларации только чеки и ордера, но как федеральный работник он не собирался объяснять это вслух при посредничестве телефона.
   Он попрощался, отключился, бросил телефон на стол и какое-то время молчал глядя в пространство и забыв про Невилл.
   – Она вам изменяет? – спросила та внезапно, – вы так с ней…
   – Что?! – Рейни поднял на нее потрясенный взгляд и несколько мгновений пытался понять, что она спрашивает.
   – Ой, я прошу прощения!
   Ее лицо свело от ужаса от совершенной бестактности. Немзис закрыла, вернее захлопнула себе рот ладонью и стремительно выскочила.
   Рейни покачал головой, снова повернулся к компьютеру и увидел бумаги Невилл, брошенные ею утром на его столе. Это были опять университетские бланки ее и Стивена. Скоро начнется новый семестр. «Только этого мне не хватало!» подумал он.
   Какое-то время он читал новые файлы, но у него не получалось сосредоточиться. Он вышел погулять по коридору и случайно бросил взгляд в окно. Внизу на улице Невилл выясняла отношения с каким-то молодым человеком. Он был высокий, крепкий, темнокожий и весьма привлекательный в отличном черном костюме и галстуке. «Нет», подумал Двейн, «он работает точно не здесь, я его никогда не видел». Она как всегда тоненькая и элегантная. Двейн видел их с высоты своего этажа, но ему не нужно было их слышать, чтобы понимать, о чем они говорят. Он что-то требовал и в чем-то упрекал, она достаточно упрямо опровергала, отвергала и от чего-то отказывалась. Нет, скорее на чем-то настаивала. Он похоже хотел отношений, она хотела независимости. Иногда она оглядывалась на окна; наверное вышла на пару минут, вызванная звонком, и теперь оказалась невольно втянутой в выяснение отношений и уже спиной ощущала сотрудников, наблюдающих сцену. Она пыталась увести его от окон, он напротив старался донести свое сообщение «окнам». В какой-то мере ему это удалось...
   Вечером первое что он увидел в доме это рыдающую Лору. Она сидела забравшись с ногами на диван в прихожей в своем красном платье с расстегнутой молнией на спине. В руках был бокал белого вина. По запаху это был мускат. Двейн поискал глазами и увидел под диваном закатившуюся бутылку. Пустую.
   – Что случилось? – спросил он садясь рядом.
   – Почему ты меня не остановил?! – наконец сквозь слезы промычала она.
   – Ну что случилось-то? – спросил он, гладя ее по плечу.
   Она подобралась ближе и уткнулась лбом в его шею. Двейну стало ее жалко и он обнял ее. Но думать получилось только о содержимом ее бокала.
   – У нее юбилей через месяц! – промычала она и шмыгнула носом.
   – И я тебе об этом сказал, – терпеливо заметил он, – Пару раз.
   – И я приехала как ду-у-ура… – она опять разрыдалась, – я не поняла-а… Я все перепутала! Почему ты меня не останови-ил?! – и рыдания пошли по новому витку.
   – Как скажите на милость я мог тебя остановить? Ты меня никогда не слушаешь! – ответил он терпеливо, – Ну какая катастрофа случилась? Тебя что, выгнали?
   – Не-ет! – Лора наконец отшмыгалась, высморкалась в покрывало, и глубоко вздохнула.
   Она приехала к Брейди домой, где все и выяснилось. Та в тот день работала из дома, приняла Лору приветливо, и видя как она расстроена произошедшим непониманием, напоила вином и они проговорили весь вечер. Рейни сразу с ужасом представил, о чем его начальница разговаривала с его не очень трезвой женой. Наедине! После чего Брейди вызвала ей такси и отправила домой снабдив еще одной бутылкой, которую Лора сейчас уже почти прикончила.
   – Ну видишь, – сказал Рейни успокаивающе, хотя у самого ощущения были куда менее приятные, – Видишь, ничего страшного не случилось. Просто повидались, побеседовали…
   – Ты пойдешь со мной на юбилей? – спросила она снова шмыгая, – Только не говори свое «мгм». Скажи просто да или нет. Нет, просто да. Она очень хотела нас видеть!
   Рейни напряженно выдавил из себя:
   – Ты же знаешь, я терпеть не могу всякий такой официоз.
   – Но там будут и шеф, и другие сотрудники!
   – Именно это я и не люблю!
   У Лоры снова скривилось лицо и из глаз побежала новая порция слез и она издала звук, похожий на долгое «и-и-ы-ы-ы…»
   – Ну ладно, – сказал Рейни тихо и уныло ненавидя свою капитуляцию, – Да, я пойду с тобой. Да. Да. Да. Пойду.
   – Точно? – спросила она робко и с надеждой.
   – Точно, – ответил он мрачно.
   Он вздохнул, взял ее руку с бокалом в свою и потянул бокал к своим губам. Она сначала расфокусировано смотрела на его руку, потом вздрогнула издала звук похожий на поросячий визг, отдернула свою руку почти от самых его губ и в один момент проглотила содержимое бокала. Потом уронив бокал на ковер и зажав рот рукой она с трудом быстро-быстро засеменила в ванную, где судя по звукам подарила только что выпитое унитазу. В довершение там что-то еще грохнулось и разбилось.
   «Ситуация полное дерьмо!» мрачно прозвучало в его голове голосом шефа.


   Глава 66. Игра
   Маркус Левин. 16 августа

   – Перестань, – сказал Маркус, – Это глупо устраивать сцены в магазине. Все нас слушают.
   – Все слушают тебя, – ответил Вилли паясничая и уже не скрывая мерзкий звериный оскал, – меня же не видит и не слышит никто. Потому что я так хочу. Вот посмотри!
   Старушка буквально наехала на Вилли своей тележкой и только после этого его заметила, ахнула и стала извиняться.
   – Отвяжись, старье! – оборвал ее Вилли, – Вали отсюда!
   Та поспешно укатила свои продукты прочь, испуганно оглядываясь, а Маркус испытал некоторое облегчение – все же не галлюцинация.
   Они стояли друг против друга в супермаркете, между ними были невысокие по пояс холодильные камеры с морожеными курами и рыбой. Вилли хищно улыбался.
   – Опять они гонят эту поганую музыку! – сказал он раздраженно, и Маркус внезапно действительно заметил противное завывание какой-то певицы под тупо бьющий ударник, – И им совершенно не важно, нравится это кому-то или нет! И если я подойду и пожалуюсь, ты думаешь, что-то изменится? Ха! – он картинно раскинул руки, – черта с два! Они уже выяснили, что по статистике для девяноста процентов покупателей либо все равно, либо эта попса нравится, а мнение десяти процентов никого не колышет! В принципе!
   Маркус покачал головой и попытался стронуть свою коляску с продуктами с места, но не смог.
   – Ну ты понимаешь! – Вилли прошелся взад-вперед вдоль мороженых кур, – Никого не волнует мнение мелких процентов недовольных клиентов! Это такие мелочи! И эти ублюдки все равно будут иметь свои доходы. С нас или не с нас. Всем плевать!
   Вилли опять прошелся взад и вперед.
   – И потому, – воскликнул он еще более распаляясь, – приходится принимать меры!
   Он опять взметнул руки в жесте фокусника, и в тот же момент где-то у касс раздался слабый треск, и музыка затихла.
   – Я же тебе говорю, я маленький бог, – говорил он вкрадчиво картинно выпучивая глаза, – Ты тоже, и ты это знаешь.
   Маркус покачал головой и отвернулся. Он качнул тележку вперед, но у нее заблокировалось и перестало проворачиваться колесо. Маркус попробовал его покрутить подошвой.
   – Мы живем над этим миром! – продолжал Вилли, не обращая внимания, – Мы можем им управлять! Мы можем стать прекрасной командой и получить все, что хочется! Подумай, эти мелкие людишки…
   – Люди, – сказал Маркус, пиная колесо все сильнее, – И они живые. И им больно.
   – Конечно больно! – воскликнул Вилли, – Но вот этим курам тоже было больно! – он брезгливо взял тушку за ногу и поднял вверх, показывая на нее пальцем другой руки, – Их держат в клетках, не дают им двигаться, чтобы они толстели, а потом им отрубят голову! Их тебе не жалко?
   Он сморщившись разжал пальцы, и курица упала обратно.
   – А корова? – спросил он паясничая и поднимая упаковку говядины с полки, – Добрая милая и беззащитная корова, что она сделала тебе? Но ее убили! Человек, стоящий на высокой ступени развития, просто уничтожает все, что на низкой ступени. Впрочем, это закон природы вообще. Животные пожирают траву, мы пожираем животных, сильные нации пожирают слабые…
   В это время Маркусу удалось справиться с тележкой и он тронулся вдоль стеллажей, а Вилли следовал за ним продолжая жестикулировать.
   – Так устроен мир! Сильные едят слабых. Кто знает, если наш бог создал нас как говорят по образу и подобию своему, то может быть он очень жестокая скотина! И может жестокость к слабым это нормально? Это по-божески? А может наш бог нас создал, чтобы нас есть? – Вилли снова выпучил глаза и заговорил голосом какого-то злодея из мультфильма, – На убой! Э-э-э!
   Он схватился за горло, словно начал задыхаться и издал долгий хрип, высовывая язык и корча рожу.
   – Ты никогда об этом не думал? – продолжил Вилли, – Он сильный, мы слабые, тот же закон! Человек выращивает курицу, кормит ее, она думает, что он ее добрый бог. А он однажды просто ее съест.
   Маркус медленно двигался вдоль стеллажа, собирая в корзинку сок, сыр и молоко, а Вилли шел за ним и поучал назидательным тоном:
   – Сострадание это слабость. Ты не сможешь стать истинным богом, пока ты не искоренил сострадание совсем. Это ловушка. Ты свободен только если ты отбросишь эту химеру.
   – Да, где-то я уже это слышал… – бросил Маркус через плечо, – про химеру…
   – То же самое можно сказать про любовь. Это оковы! Истинная свобода означает не иметь никаких оков. Никто тебе не нужен, ни о ком ты не думаешь! Это свобода, а не то, что ты себе представляешь.
   – Никто тебе не нужен, но и ты никому не нужен, – ответил Маркус.
   Он посторонился и пропустил женщину с коляской, которая посмотрела на него с тревогой и поспешила прочь.
   – А зачем? – спросил Вилли. – Если мне никто не нужен, то мне все равно, нужен ли я кому-то или нет. В этом нет необходимости. Ну? Я прав или прав?
   – Отстань, – сказал Маркус, – Ты не прав, и философия твоя мне не нравится.
   – Тебе просто нечего ответить! Моя философия это чистая свобода, а ты раб, и всегда будешь рабом!
   Маркус отвернулся и положил несколько стаканчиков йогурта с полки в свою тележку.
   – Ну сразись со мной как мужчина! – приставал Вилли, – а то мне скучно! Смотри, я тебя научу!
   Он выбросил вперед руку, и с его пальцев слетела молния, ударила в полку рядом с Маркусом, и баночки йогуртов рассыпались и покатились по полу. Маркус вздохнул и начал их собирать. Прибежал работник магазина и стал помогать. Когда они подобрали все, Маркус поехал дальше в овощной отдел и положил в корзину помидоры.
   – Ну давай-давай, семьянин! Собирай свои плоды, только помни, что касса-то не работает! – Вилли рассмеялся мелким тонким издевательским смехом.
   Маркус посмотрел на выход из магазина и увидел, что у касс уже собралось много народа, но встревоженный заведующий что-то виновато объясняет.
   – А почему?! – радостно спросил Вилли, – Потому что я бог! И я ставлю мои условия! И мир по ним играет!
   Маркус покачал головой, оставил свою тележку у стеллажей и пошел из магазина. Вилли уже стоял перед ним в дверях и улыбался.
   – У меня нет правил, нет границ, мой мир это безграничная свобода! А твои преграды у тебя в голове, все эти глупости о долге, о твоих ценностях это все границы, которые ты сам себе ставишь. Почему ты не можешь просто пройти?
   И Маркус просто пошел на него стиснув зубы. И не смог. Словно невидимая подушка стояла между ним и выходом из магазина.
   Вилли поднял руку для новой стрелы, и Маркус заметив, тоже представил себе такую же молнию – и она слетела с его пальцев, и ударила в то место, где был Вилли. Его уже там не было.
   – Хорошо! – услышал он веселый голос Вилли, – Очень хорошо, продолжай!
   Маркус выскочил на ночную парковку, огляделся по сторонам, и увидел черную фигуру среди машин. Вилли словно вырос в размерах; он пританцовывал на асфальте, и теперь на нем был черный плащ как у вампира, который он распахнул словно крылья.
   – Ну ударь!
   Вилли кривлялся и строил рожи, стараясь быть похожим на Джонни Дэппа. Потом он внезапно выбросил вперед руку, и Маркус увидел еще одну молнию. Он успел отшатнуться в сторону и сделал свой «выстрел». Это было странное и нереальное ощущение – видеть как с пальцев слетает голубая молния.
   – Хорошо! – воскликнул Вилли, – Ты замечательный ученик!
   Протанцевав по парковке он вдруг картинно распахнул плащ, снова выбросил вперед руку, и Маркус снова отскочил в сторону и сделал свой «выстрел» в ответ.
   И вдруг с ужасом увидел, как Вилли ускользает в сторону как тореадор, а позади него стоит машина, и полная молодая женщина вынимает коляску из багажника.
   Словно в замедленной съемке Маркус увидел, как женщина ставит коляску на землю, распрямляется, и как его молния входит ей в спину, как женщина оседает на землю со слабым стоном, как к ней бросается ее муж с ребенком на руках и мальчик лет десяти…
   – Вот видишь, – сказал Вилли сзади, – сострадание это слабость. Потому что ты теперь полностью уязвим. Настолько уязвим, что мне даже скучно в тебя стрелять.
   Но Маркус уже не слушал, он уже бежал к женщине.
   Он делал искусственное дыхание, а Вилли невидимый для всех остальных стоял рядом и комментировал:
   – Посмотри на кого ты расходуешь свои силы! Даже не потребовалось создавать ничего дополнительного! Ты просто стронул один из тромбов, эту грязь, которую она накопила в себе. Сама! Никто не заставлял!
   Маркус продолжал делать массаж сердца и искусственное дыхание не обращая внимания на Вилли, все его внимание ушло на женщину. Муж ее стоял рядом в ужасе, прижимая к себе ребенка и набирая телефон скорой, а мальчик лет десяти стоял рядом испуганно прижавшись к отцу и быстро-быстро дышал, почти всхлипывая.
   – Вся ее жизнь это еда, еда и еда! – продолжал Вилли, – Разве это жизнь человека? Это жизнь свиньи, с той лишь разницей, что свинью хотя бы съедят, и она принесет пользу десяткам голодных. А что пользы от этой с позволения сказать женщины? Посмотри на ее семью! Они все уже заплыли жиром, ее дети готовы заболеть даже не начав жить…
   Из супермаркета сбегались люди, вокруг собиралась небольшая толпа, еще кто-то звонил. Маркус отрешился от всего, внешне он продолжал CPR, а внутри он искал. Он мчался по венам и артериям этой женщины и искал этот тромб. И только под звуки сирен въезжающей скорой помощи он нашел его и сложился весь в одном усилии – выбить, растворить, рассыпать…
   На скорой приехали парамедики другой станции. Маркус быстро проинформировал их о ситуации, и те в несколько хорошо отрепетированных действий продолжили, положили женщину в машину, он запрыгнул вместе с ними, продолжая невидимо работать с тромбом – мысленно он мял его в ладонях, превращал в мелко-дисперсную грязь и выдавливал, выбивал, вымывал…
   Он выбил. Когда машина въезжала на территорию госпиталя, опасность для женщины уже миновала.
   Дальше все было по сценарию – каталка, госпитальная палата, анализы, капельница, муж и дети рядом… Но все уже было кончено. В хорошем смысле.
   Маркус все равно не уходил, он бродил по коридору около приемного покоя, а сам мысленно все еще плавал в венах и артериях этой женщины, проверяя, вычищая, освобождая завалы в ее сосудах.
   Муж ее вышел отвести детей в туалет и увидел Маркуса. Через несколько минут они вернулись.
   – Спасибо вам за все, – взволнованно произнес он, – Если бы не вы…
   – Если бы не вы! – кривлялся Вилли появившись в конце коридора.
   К счастью похоже никто кроме Маркуса действительно его не видел и не слышал.
   Маркус виновато смотрел мужчине то куда-то в район верхней пуговицы рубашки, то на локоть ребенка, который обнимал шею отца, боясь встретить их взгляды. Он чувствовал себя как преступник, который ранил человека, а теперь его же и благодарят. Он не стал ничего объяснять, помолчал, кивая головой. В конце концов решился поднять глаза и встретил благодарный взгляд.
   – Вы на пороге диабета, – сказал он мужчине, – а ваша жена может получить такой же приступ снова и ваши дети… – он замолчал встретив взгляд мальчика, и запнувшись. Потом помолчал и продолжил: – Все может однажды плохо закончиться, если вы не измените образ жизни…
   Его вид был достаточно мрачен, и мужчина испуганно замолчал. Маркус хотел смягчить свои слова, хотел потрепать мужчину по плечу и сказать что-то утешающее, но не мог. Мужчина грустно кивнул и увел детей в палату.
   Они остались вдвоем в пустом длинном коридоре. Маркус повернулся и встретил гадкую ухмылку Вилли, и вдруг странное понимание стало наполнять все его существо – Вилли не нападал не потому, что ему было скучно, а потому, что он не мог. Не мог пробиться! Маркус мысленным взором видел рассыпанные стаканчики йогуртов в магазине и понял – это было не намерено, не игра в кошки-мышки с жертвой, это был рикошет. И Вилли больше не стреляет потому что не хочет этого показывать…
   Понимание превратилось в мурашки; волна пошла по его спине, как будто крылья расправлялись за спиной. И он увидел, как улыбка Вилли медленно начала сползать и заменяться на гримасу ненависти. Оскалившись он повернулся и вышел.


   Глава 67. Карл
   Двейн Рейни. 17 Августа

   – И вы не хотите об этом рассказать? – спросила Барби сладенько, – я слышала у вас какие-то новые результаты в расследо…
   – Нет, – ответил Двейн, разглядывая плинтус.
   В комнате повисло молчание. Это было собрание, на котором присутствовал сам шеф, и мальчишеская фронда агента Рейни не прошла незамеченной.
   – Я не совсем понимаю, – промямлила она меняя тон.
   – А что понимать? – спросил Двейн.
   Он говорил тихо, спокойно, не напрягая голос, а даже наоборот приглушая. Тихая речь заставляет вслушиваться и держит внимание куда сильнее, чем любые крики.
   – Едва я получаю эти самые новые результаты и вам рассказываю, вы сразу же отнимаете у меня эту работу, передаете ее другим, и я больше не имею доступа к информации. Где результаты работы с Вернье? Где портрет подозреваемого? Полное молчание, и все под паролем. Агенту Дубчек, – он указал на Джину, – не разрешено мне рассказывать про ее расследование! Чего же вы от меня ждете? Фокусов? Что я вам из рукава достану что-то новенькое?
   Собрание затаило дыхание. Особенно красноречивым было молчание шефа, который теперь смотрел на Барби вопросительным взглядом чуть подняв брови и выпятив вперед нижнюю челюсть. Она заметила этот взгляд и эту челюсть, заморгала, выпрямилась и наконец промямлила:
   – Да, я понимаю… Вы конечно чувствуете себя… Неловко…
   – Неловко?! – покачал головой Рейни, – Интересный выбор слова.
   – Да… Я понимаю… – повторила она с нарастающим напряжением, – ваши… э… чувства. Но… мы это обсудим после собрания…
   И она переключилась на других и сделала вид, что не замечает ни Рейни, ни Дубчек на протяжении всего оставшегося времени.
   После собрания шеф попросил Брейди к себе. Беседа длилась не менее часа и закончилась только потому, что у шефа было что-то запланировано в расписании.
   
   На следующий день агентов Дубчек и Рейни пригласили в кабинет Брейди.
   Барби корчило от необходимости произнести заветные слова, потому она тянула не менее получаса, но в конце концов торжественно поручила заняться старым расследованием с новым вместе. С подробным описанием, что им нужно делать в первую очередь. И теперь они оба сидели мрачные и подавленные; Рейни уже был не рад, что начал все это. А Барби заливалась соловьем и составляла им план расследования, ключевой фигурой которого была… Ольга Коваленко. В ее изложении неизвестная женщина становилась не просто соучастником, а чем-то вроде организатора убийств и мозговым центром, и все это совершенно не понятно на каких основаниях.
   Дубчек скептически возражала. Брейди объясняла и настаивала. Дубчек опять возражала. Брейди опять объясняла и еще больше настаивала. И это длилось нескончаемо.
   – Я хочу понять, что с вами происходит? – наконец дребезжа спросила Барби, когда ее энтузиазм очередной раз провалился в их апатию и там умер, – Есть расследование, и вы теперь остались двое главных и наиболее осведомленных в этом деле! И вы сами очень хотели им заняться! И вот оно идет к вам в руки и вы сопротивляетесь!
   – Бойся данайцев дары приносящих… – тихо сказал Рейни себе под нос.
   – Что? – спросила Брейди, – вы что-то сказали?
   – Это он шеей скрипнул, – прогудела Дубчек, глядя исподлобья.
   Она шумно вздохнула, тяжело как слон перевалилась с боку на бок в кресле и выпрямилась глядя прямо в глаза Барбары тяжелым как кувалда взглядом.
   – Хорошо, – нехотя процедила она сквозь зубы, – Я объясню ситуацию. Если вы поручаете нам расследование, то мы сами выбираем тактику и стратегию. И вы не приказываете нам, как его вести, а просто принимаете наши отчеты. Тогда мы отвечаем за результаты.
   – Конечно! – воскликнула старушка, – я же об этом и говорю! Я просто прошу уделить особое внимание определенной персоне. Потому что я, как ваш непосредственный начальник, считаю это наиболее эффективным путем вести данное расследование!
   – Вот видите! – мрачно заметила Дубчек, – Вы считаете, вы задаете, как нам работать и что искать в первую очередь. Именно об этом я и говорю. Персона эта конечно интересна, но после этого она нигде не засветилась. Ни в одном из последующих дел.
   – Вы имеете в виду дело профессора? – испуганно спросила Брейди.
   Дубчек посмотрела тяжелым взглядом и чуть улыбнулась одними губами. Улыбка эта была страшноватой.
   – Я имею в виду дело профессора, – медленно протянула она пока не желая напрягать ситуацию, – А поскольку оно самое «свежее», то я считаю, что раскапывать это направление и есть наиболее продуктивная линия.
   – И однако хотите также ехать к родственникам судьи из самого… из э… первого дела, – поджимая губы произнесла Барби.
   – Вот видите, – теперь уже не выдержала Джина, – вы оспариваете наши приоритеты и хотите навязать нам свою линию!
   – Но все же… – попробовала вставить Барби, – Она засветилась в суде, а не в…
   – Хорошо! – вдруг воскликнул Рейни неожиданно для себя самого.
   А может просто хотел выйти из этой бессмысленной и бесконечной патовой ситуации. После почти часа сидения между двумя одинаково упертыми дамами ему сейчас хотелось изобразить картину Мунка «Крик» и начать то ли бегать по комнате, то ли биться головой об стол. А лучше то и другое вместе.
   – Хорошо, мы начнем поиск с нее. Но также мы оставляем за собой право заняться другими каналами.
   – Ну да! Ну да! – с облегчением задребезжала старушка, подаваясь вперед и разводя руки над столом, словно хотела обнять, – я же о том и говорю!
   Рейни заметил, что ее руки тряслись, и она быстро положила их на стол.
   – И если мы начинаем с нее, – добавил он, – то нам нужен выход на того частного детектива, с которым общался Вайрус. Все координаты. Нам нужна вся информация, которую он сообщил и все каналы, которыми она пришла.
   – Да… Точно… – сказала Барби, усиленно пытаясь сообразить, что делать, и руками ощупывая бумаги на столе, словно она внезапно ослепла, – Дайте мне несколько минут, мне надо сделать пару звонков. Идите пока, я вас позову.
   Дубчек вышла впереди, ругаясь себе под нос. Она не оглядываясь проследовала к выходу из отдела на лестничную площадку и в лифт. Если бы где-то по дороге была дверь, то она бы ее просто снесла.
   Рейни не пошел за ней, решив дать ей остыть. Он вернулся к себе, сел за компьютер и услышал, как в соседнем кубике раздался звонок. Бек поднял трубку, сказал: «Да, сейчас буду» и вышел. Рейни сначала не понял, что случилось, и только через несколько секунд осознал, что Брейди скорее всего вызвала Карла для того… Конечно! Дело медсестры! Если она заподозрила кого-то в сливе информации, то это мог быть только Бек!
   Рейни выскочил в коридор, но было поздно. Карл уже был в конце коридора и подходил к кабинету начальства… Рейни вернулся в свой кубик и сел. На душе скребли кошки. Нет, даже не скребли; они грызлись и выли истошными голосами. И кроме того…
   И кроме того его мучало то, что согласившись искать Ольгу он переступил какую-то черту. Он говорил себе, что это только воображаемая черта, что все это только плод его фантазии, но все же…
   Естественно ли бояться непонятного? Рейни только недавно по-настоящему осознал, что суеверен наверное не меньше, чем Невилл. И не меньше, чем Грей. Воображение рисовало еще одну аварию или массу других будущих случайностей с трагическими последствиями, и он чувствовал себя отвратительно. И уже знал, что пристыдить себя не удастся. Он действительно понимал, что внутри него живет глубоко закопанное семя страха перед тем, что не укладывалось в логику, что не может найти объяснения в «обычном» мире. Он чувствовал, что согласившись искать Ольгу, он вступает в область, этой логике не поддающуюся и потому пугающую.
   «Погибали…» Люди «просто погибали», как сказал тогда Алекс. «Просто так не бывает», ответил ему Двейн. Но снова перед ним в воображении появлялся несчастный обреченный олень, выбегающий перед жучком. Просто так. Невозможно рассчитать до пол-секунды и сделать это преднамеренно. И просто так за рулем сидела неопытная девушка, для которой он был милый Бэмби – и вся дорога превратилась в руины. Если бы олень выскочил на долю секунды позже, то водитель фуры даже не мигнул бы глазом, и на дороге просто появился бы небольшой бугорок. «Просто так» рядом с домом частного сыщика стояла машина, в которой спал пьяница, просто так у него в бардачке завалялся пистолет, просто так он решил взломать единственную машину, в которой лежал глушитель… Почему этот придурок пошел к той самой машине, а потом к окну того самого дома? Собака уже скорее всего давно перестала лаять и наверное с удовольствием собирала остатки ужина с ковра… Все было «просто так» и все было нелогично и неправильно. И это еще более пугало. «Я отказался искать, и выжил», сказал тогда Томас. «Чертовщина штука опасная».
   «О’кей», подумал Рейни. «Представим, что этот зверь ее защищает. Так?» спросил он свое воображение, закрыл глаза и представил себе того зверя. Воображение услужливо нарисовало ему картинку, и у зверя был человеческий взгляд. Он слушал.
   «Начальство требует найти ее», сказал ему Рейни, «но мне нужен Призрак. И для меня этот поиск только способ снять начальство с хвоста. Чтобы иметь возможность вести свой поиск. Ну представь себе, что мы ее нашли, в этом случае мы бы просто заключили с ней сделку, и она могла бы снабдить нас информацией, чтобы найти настоящего убийцу. Потому что это был мужчина, и мы ищем его. Почему начальство зациклилось на ней, я не знаю, и это очень хороший вопрос. И может если удастся на него ответить, то и Призрак будет найден, и она спасена…»
   «Стоп! Почему спасена?» спросил себя Рейни, «Почему у меня возникла эта странная идея, что она тоже может быть жертвой? Ну может быть не до конца чистой, но все же…»
   Зверь в его воображении чуть наклонил голову, потом отступил назад и даже сел продолжая внимательно за ним наблюдать. И Рейни почувствовал, что заключил сделку. По крайней мере хотя бы со своим воображением.
   Но облегчения не наступило, потому что он почувствовал что-то еще… Еще одно присутствие. Что-то куда больше и страшнее, чем этот зверь. Сзади. И он не хотел поворачиваться. По спине пошли мурашки и он судорожно вдохнул воздух и поспешно открыл глаза, чтобы поскорее попасть в простую будничную реальность.
   Он все еще сидел в своем кубике и смотрел в экран компьютера, который уже успел отключиться и погаснуть. Сзади почувствовалось какое-то движение и Рейни увидел неясное отражение Бека на этом экране.
   – Я надеюсь, ты все отрицал! – сказал Двейн и обернулся.
   – Конечно! – ядовито промолвил тот, – Только мне интересно, как твое поведение вписывается в сур-р-ровую мужскую дружбу? – и добавил тихо, – Я же просил…
   – Никак не вписывается, – так же тихо ответил Рейни вставая, – Как и твое вранье. Лучше вообще не давать информации, чем дать неверную. «По-дружески». И «нет-нет, ты не можешь расследовать», – Он помолчал, внимательно наблюдая реакцию, – И не беспокойся, твоя девственность не задета. Я нашел свой источник.
   – Какой? – спросил Карл с явной тревогой в голосе.
   – Ты смеешься? – ответил Двейн чуть укоризненно и еще тише, – Лучше расскажи, что произошло на дороге.
   – На какой? – еще тише спросил Карл и сглотнул.
   – На той самой.
   Бек выпрямился и какое-то время смотрел Рейни в глаза, потом вышел из его кубика и ушел в свой. Двейн пошел за ним, понаблюдал как тот сел за компьютер, а сам спиной подпер его стенку и засунул руки в карманы, продолжая сверлить взглядом белесый коротко стриженый затылок Карла. Тот сначала пытался сосредоточиться, но наконец не выдержал.
   – Ты ничего не знаешь! – шепотом воскликнул он поворачиваясь на вращающемся кресле, – Я просто хотел помочь. И я сообщил информацию, которая могла тебе помочь! И я почти ничего не врал.
   – Конечно, – тихо ответил Рейни, – Только кроме этого ты дал определенные установки, иногда отвлекающие и иногда полностью ложные, и предложил им верить.
   – Какие ложные?! О чем ты говоришь?! – опять шепотом возмутился Бек вставая.
   – Про опознание, – ответил тот, снова прислоняясь к стенке, – Это раз. Ты сообщил, что Кемпбелл сбежала и затерялась в стране. И тем самым ты создал определенное впечатление. От одного случая, чтобы можно было экстраполировать на все остальные. Хотя я допускаю, что это не было твоей целью.
   – При чем тут опознание?
   – При том, что оно было ошибочным, – и поправил себя, – Могло быть.
   Взгляд Бека был красноречивее слов, и Рейни подумал, что вряд ли это можно сыграть. Или можно?
   – Я не понимаю, – наконец произнес тот, – Я не понимаю, как это может быть…
   – А так. Дело надо закрыть, и тут очень удачно подвернулось «подходящее» тело.
   – Да что ты говоришь?! – Карл уже кричал шепотом и собирая пальцы в щепоти. Сразу вспомнился доктор Пинкофф, – Подделать тело! Родинки, шрамы, тату!..
   – А очень просто, – так же шепотом ответил Рейни, – Мало ли одиноких полных женщин, об исчезновении которых никто не опечалится? Запереть в подвале, сделать ей тату и шрамы, дать им зажить, а потом сам понимаешь. Например большую дозу инсулина и труп в реку. Если человек убийца, то он не останавливается перед такими мелочами как похищение, пытка и убийство, чтобы снять со своего хвоста преследование. А потом спустить цепных собак на добычу. Анонимный звонок. А всякие несоответствия в фигуре и внешности можно объяснить двумя годами скитаний и долгим пребыванием в воде. Если кому-то очень хочется закрыть дело и принять желаемое за действительное. Рискованно конечно. Но ему везет.
   И вдруг внезапно Рейни подумал, «Везет… Такой же везунчик… А не устраняет ли он конкурентов?»
   – Это абсурд! – Карл снова перешел на шепот и оглянулся, – Это полный…
   – Конечно! Почти абсурд! – продолжал Рейни еще более понизив голос, – Но есть реальный вариант, что наша старушка все знала и приняла «подарочек», понимая, что это значит. Выкручивала руки, чтобы закрыть дело. Слишком легко все сошло: формально бойфренд опознал, и никакой проверки ДНК! Обычный бардак деревенского полицейского управления, и все следы закопаны!
   – Бред! Параноидальный бред!
   – Ладно, виноват, – согласился Рейни успокаиваясь и делая глубокий вдох, – я не могу утверждать. Человек, который мог бы это подтвердить, уже умер, тела тоже нет, ДНК не проверить, так что можешь спать спокойно, расследовать это никто не будет. Может и правда бред, – он вздохнул и покачал головой. Все эти предположения показались такими нереальными, стоило только все это произнести вслух, и ему стало неловко, – Лучше все же расскажи, что случилось на дороге.
   Бек стоял какое-то время свирепо сверля его глазами, но наконец отпустил плечи, сел на край стола и сник:
   – Не знаю я, – он понурился на скептический взгляд Рейни и добавил оправдываясь, – Правда не знаю. Ночью перед тем мы погуляли с ребятами круто, и я был с такого бодуна... А этих полицейских было трое охранников и водитель, все вооружены. На одну толстуху в наручниках. Я полдороги держался, а потом подумал, какого черта!? И просто заснул. Очнулся уже в бинтах и растяжках.
   – Понятно, – вздохнул Рейни. Потом помолчал и вдруг вспомнил, – А можешь мне хотя бы рассказать в подробностях про случай в госпитале, когда пациент сошел с ума и начал резать людей?
   – Какой пациент?
   – Который ее поранил.
   – Поранил? Кто? Когда?
   – То есть ты не знаешь?
   – Откуда информация? – Бек смотрел на него потрясенным взглядом и Рейни понял, что ничего нового он здесь не узнает.
   – Кошки рассказали, – ответил он и ушел к себе.
   
   Он сидел какое-то время в тишине и не мог ни на чем сосредоточиться как услышал, что у Карла опять зажурчал телефон. Тот ответил явно в прескверном настроении и судя по репликам оно становилось еще хуже с каждой минутой.
   – Да, я все понимаю, но суд… – говорил он приглушенным голосом переходя в шепот, – Да, это решение суда; ты не имеешь права… Почему я не могу забрать его в пятницу?... Вы не можете переехать без… Да, он мой сын тоже… ЧТО?..
   Последнее слово было сказано тихо, но с такой интенсивностью, что Рейни замер. Далее шла длинная пауза, после которой Бек сказал с острой горечью:
   – И ты сообщаешь мне это только сейчас… После того как… Я все равно… Алло! Алло!
   Трубка с треском ударила в телефон, Бек вышел из своего кубика и стремительно ушел из отдела доставая сотовый. Через минуту Рейни выглянул в окно и увидел его на улице под окнами конторы разговаривающего по телефону, причем все его существо выражало крайнюю точку кипения. Когда он закончил разговор, он долго стоял уперев руки в бока и глядя на поток машин невидящим взглядом. Рейни давно не видел его таким.
   – Ты прости, – сказал он Карлу, когда тот наконец вернулся на свое место, – я не хотел тебя подставить. И об этом речи никакой не было…
   – А?… Нет, это мелочи. Бывает, – ответил тот без эмоций, чуть повернувшись, но все еще в своих мыслях, – Знаешь, как исправить неприятность? Устроить гораздо большую. Так что теперь… это такие мелочи…
   Он снова отвернулся, закусив губу и глядя в никуда.
   – Чем-то могу помочь? – спросил Двейн.
   Тот медленно покачал головой в ответ по-прежнему глядя куда-то в себя.
   Рейни продолжал стоять. Пауза была длинной, но наконец Бек обернулся все еще не поднимал взгляда и сказал еле слышно, почти одними губами:
   – Она сказала, что Саймон не мой сын.


   Глава 68. Воспоминание
   Маркус Левин. 20 августа

   – Проблема в том, что ты думаешь про родителей, что они взрослые, – сказал Шмуэль печально рассматривая пол в госпитальной приемной, – А они на самом деле такие же дети, только выше ростом…
   Два дня назад Элена прибежала домой в чрезвычайном возбуждении, размахивая какой-то бумагой. Это было письмо из одного госпиталя, где ей рассказывали о новом исследовании. Беременным, у которых диагностировали рак, применяли некоторые виды лечения, и дети родившиеся после этого не выказывали отклонений и проблем со здоровьем. Вполне естественно, что после этого она и Шмуэль бросились обсуждать возможные опции с Яковом. Тот навел справки и выдал решение. Теперь женщины сидели в процедурном кабинете, а мужчины снаружи в комнате ожидания.
   – Вот и ты тоже стоишь перед проблемой, – продолжил Шмуэль, – а как ее решить? От тебя ждут, что ты сильный и все можешь, а внутри ты маленький и хочешь плакать. И чтобы кто-то пришел с волшебной палочкой. И спроси меня, откуда я знаю…
   – Это моя вина… – Маркус засунул ладони подмышки, запрокидывая голову назад и упираясь макушкой в стену, – У моего отца не было такой информации. И та ситуация, и эта они разные. Я мог найти. Я мог узнать раньше. Кицунэ может умереть из-за меня!
   – Должен тебе сказать, что у тебя мания величия, – чуть брюзгливо заметил старик вздыхая и потрясая указательным пальцем, – И ты ею очень дорожишь. Люди умирают потому, что они родились. Это раз. Одни раньше, другие позже. Это неизбежно, это два. Не надо себя пилить на кусочки, тем более, что все может еще будет хорошо…
   
   – Зря ты так, – сказала Кицунэ вечером, когда одни остались одни. Она привычно поймала мысли, крутившиеся в его голове, которые он не умел прятать, – Я пока еще не умираю…
   Она замолчала, но ему показалось, что что-то прошелестело рядом то ли вслух, то ли просто в ее мыслях: «А если умру, то не из-за тебя…» И вдруг в его памяти снова всплыл тот странный сон, где они стояли на равнине покрываемой золотыми листьями и белым снегом. И где вдали маячила зловещая черная фигура. «Это тот, кто меня убил», сказала она. Впрочем может быть это всплыло в ее памяти, а он только поймал, увидел это. И еще он понял, что практически забыл это видение. Уже вспоминал и снова забыл, словно оно растворялось, уплывало как туман куда-то в глубину подсознания.
   – Кто это? – спросил он, – Что это было? Почему я забыл?
   – Просто страшный сон, – ответила она тем плоским тоном, который она непроизвольно использовала как снотворное и как попытку отвлечь его, – Мы блокируем пугающие мысли.
   – Кто это? Почему он нас преследует? – спросил Маркус.
   – Не знаю, – тихо ответила она, отвернувшись, но он уже знал, что это неправда.
   – Почему ты обманываешь меня? – спросил он напрямую.
   – Я говорю… правду...
   Ответила она тихо, мягко и гипнотизирующе. Словно пытаясь убаюкать. Но Маркус уже видел где-то в глубине этой мягкости нарастающее отчаяние.
   – Ты с ним встречалась? – тихо спросил он.
   – С кем? О чем ты?
   Она улыбалась нежно, словно психотерапевт, старающийся внушить пациенту белую ложь. Но в зрачках ее были боль и безнадежность. И он уже боялся спрашивать дальше, но все же не смог остановиться сразу:
   – Тот, кто на меня охотится, – сказал он внезапно пугаясь ее реакции, – Если ты можешь… сказать что-нибудь…
   Он замолчал, ожидая, но она тоже молчала. И когда пауза затянулась, он не выдержал:
   – Я недавно чуть не убил человека…
   Ее ресницы вздрогнули, и она словно очнулась:
   – Что?! Как?! – она задрожала, словно вот-вот готовая разрыдаться…
   И отпустила свой последний барьер. И он наконец увидел те осколки ее жизни, которые она все еще прятала...
   
   Одинокая и полная тоски она идет по полупустому кампусу, заливаемому дождем. Хочется сделать что-то гадкое. Хочется, чтобы случилось что-то гадкое. Не хочется жить. Тоска, страшная тоска. Одиночество… Крытая стеклянная автобусная остановка, несколько студентов. И некто веселый, беззаботный, участливый… Бессмысленная беседа, несколько шуток… В ее душе ощущение опасности, но она раздраженно отмахивается от этого чувства. Настроение вроде «ну и пусть». Пусть мне будет плохо, пусть будет еще хуже… Они сидят в кафе и болтают о всякой ерунде. Он смотрит на нее внимательно и иногда прикасается к ее руке. Она не против. Она и сама прикасается к его колену своим…
   
   И Маркус отшатнулся из ее жизни. Он уже не хотел видеть, что будет дальше!
   Но ее жизнь продолжала бить в него потоком словно в прорыв, и он уже не мог остановить.
   
   Долгие страстные ночи, самые дикие фантазии во плоти. Через вино и наркотики. Через внутренний ужас. Через все сломанные внутренние барьеры, через безумие…
   Он обучал ее, он стал ее черным гуру, он наслаждался своей ролью, он принял ее в свой круг через посвящение во власть чужой смертью.
   И даже тогда она еще не очнулась.
   Она пришла в себя только за несколько шагов до двери. Двери, за которую зайти она не захотела. Словно проснулась, словно поняла, что это конец. Тогда она впервые сказала «нет». И это была их первая и последняя битва.
   Он ужалил ее. И она знала, что это смерть.
   Пусть даже растянутая во времени…
   
   – Я не знала, что он тебя найдет! Я не хотела! – прошептала она сквозь слезы. – Я старалась защитить тебя! Я думала, что смогу!
   – Защитить? Меня? Как?
   – Я ходила за тобой везде. Я его не подпускала.
   – Ходила за мной? Когда? – удивился Маркус и вспомнил, как вечерами иногда видел девушку в спортивной одежде, пробегающую вдали.
   – Когда ты стал… Когда ты получил это.
   – Откуда ты знала?
   Но она рыдала у Маркуса на плече, и он начал гладить ее по волосам, и повторять как мантру, что она не виновата, что все будет хорошо. Что они отобьются…
   Что все однажды хорошо закончится. Потому что он так хочет…


   Глава 69. Отвертка
   Двейн Рейни. 21 Августа

   – И зачем ты его пригласила? – спросил он Лору.
   Та стояла чуть поджав губы и опустив глаза – сама оскорбленная невинность.
   Два дня назад Двейн обнаружил отсутствие света в своей комнате и собирался сам посмотреть в чем дело, но приходил с работы поздно и потому откладывал. Сегодня утром решил сначала сделать пробежку, а когда вернулся, то увидел Лору, провожающую электрика. Он не стал выяснять отношения в присутствии посторонних, но пронаблюдав проводы задал свой вопрос.
   – Во-первых, – ответила она ядовито, – я не хочу, чтобы ты тратил свое драгоценное время на подобные мелочи.
   – И потому ты решила тратить деньги? – спросил Рейни, – Даже если работа на самом деле не стоит и гроша. Сколько ты заплатила? Сотню?
   – А сколько ты потратил на свои развлечения? – возмутилась она, – Ты смотрел наши банковские счета? Вчера пришел отчет, можешь порадоваться!
   – То есть мне можно только зарабатывать. Тратить можно только тебе…
   – Я расходую на семью! – она уже заводилась, – А ты...
   – Я тоже на семью. На единственного, кто в ней работает и потому нуждается в отдыхе, – сказал он успокаивающим тоном; это произвело обратный эффект.
   – Значит, я по-твоему бездельница!
   – Нет, но с тех пор как дети разъехались тебе трудно найти…
   – Я тогда буду искать работу! – воскликнула она.
   – Это было бы совсем неплохо, – ответил он, – может даже найдешь.
   Судя по ее лицу это было совсем не то, что она хотела услышать. И пока она стояла открыв рот и пытаясь придумать, что на это ответить, он добавил:
   – И кстати это моя комната и мне решать.
   – Ну так отрежь провод, и у тебя снова не будет электричества, – заметила она и ушла не оборачиваясь, чтобы не продолжать тему о работе.
   Их медовые пост-отпускные отношения закончились так же внезапно, как начались. Как будто кто-то нажал кнопку, и все вернулось на круги своя. И оставалось только гадать, где же эта кнопка находится. Впрочем, нужно признаться, что последние дни он испытывал некоторые трудности. Лора сначала изображала беспокойство и намекала, что может имеет смысл провериться у доктора и попросить рецепт на… э… голубые пилюли, на что он резко отказался. Потом она начала ревновать и намекать, что теперь-то он не может пожаловаться на усталость – после отпуска-то. Потом она стала злиться и дуться. Двейн терпел стоически, вернее просто переключался и думал о своем, что для нее было обиднее всего. Впрочем, это получалось не нарочно, скорее это просто было его средство самозащиты, чтобы не думать о приближающихся возрастных проблемах. Начать принимать голубые пилюли это что-то вроде капитуляции перед возрастом…
   Он пошел к себе наверх принять душ, но бросил взгляд в свою комнату. На столе лежала коробка с инструментами, которую он достал вчера, но лег спать, отложив все на завтра. В коробке в беспорядке были набросаны нож, провода, кусачки, пробки, пара отверток и еще какие-то мелочи. Двейн остановился, глядя на одну из отверток. Она блистала хищной сталью, ее рукоятка была сделана из красной и черной плотной резины, и дизайнер явно постарался придать ей элегантность охотничьего ножа. Ему это даже в какой-то мере удалось. Двейн взял инструмент в руку, покрутил так и этак и задумался. Потом взял сотовый и набрал номер.
   – Дубчек, привет, расскажи подробнее, какие ранения были нанесены тому парню, сыну судьи. Как его звали? Фред Болтон?
   – Ты когда-нибудь научишься смотреть на часы, а потом звонить? – прорычала она в трубку.
   Спросонья у нее было плохое настроение.
   – Но… э… ты же встаешь раньше, когда едешь в контору, – заметил Рейни, несколько удивленно.
   – Но нам же сегодня не в контору! У нас вся дорога впереди, чтобы это обсудить. Ты не мог подождать пару часов?
   – Но ты же все равно уже не заснешь, – ответил он не особо мучаясь совестью.
   Она в ответ пыхтела как паровоз. Потом все же начала вспоминать.
   – Перелом правой руки, нескольких паль…
   – Нет, отверткой.
   – А… три в область живота, одно в пах, в анус и в глаз. Последний понятно смертельный.
   – И потом его выбросили на помойку. Так?
   – Так, – сказала Джина. Она ожидала нового вопроса, но трубка молчала, – Рейни?
   – А… Да… Я здесь.
   – Что?
   – А какого размера и типа отвертка?
   – А это имеет значение?
   – Ну просто… развлеки меня.
   – Судя по ранениям плоская, ширина скорее всего около пяти миллиметров, длина семь-восемь дюймов.
   – Ауч…
   – Да уж, можно поспорить.
   Рейни молчал, но перед его мысленном взором был тот… кто наблюдал, наносил удар, даже не удар, а медленно вдавливал в изувеченное тело... Снова наблюдал агонию. Мерзко улыбался, слушая вопли и мольбы. А потом придавил сверху, глаза в глаза, и медленно вдавливал отвертку в глаз. Наблюдал каждую эмоцию. Хотел видеть, что жертва чувствует до самого конца – весь спектр: страх, ужас, отчаяние… И ждал пока тело затихнет. Ощущения были гадкие.
   – Рейни?
   – Да… – сказал он, – Да… Это ненависть, но не ярость. Не вспышка ярости. Холодная ненависть. Взлелеянная. Годами.
   – А как же избиение, изнаси…
   – Нет, это разные вещи. Сначала могло быть все что угодно. Его избили около бара, ты же говорила. Его могли избить еще раз… Не знаю. Например, в порядке предположения, убийца мог нанять кого угодно, чтобы все это сделать. Подготовить почву. Стоять и смотреть. Но отвертка это он сам. Это четко и выверено. Как убийства тех парней с одной разницей, что это личное. Там он наносил первый удар смертельный, а дальше инсценировал. А в этом случае смертельный удар был последним. Он хотел увидеть мучения. И хотел быть уверен, что тот видит, кто их причиняет…
   – Нанять… Это все… отслеживается. Может по крайней мере. Кто-то сказал кому-то, кто-то проболтался в тюрьме… Они же проводили расследование.
   – Да, я понимаю… А если следил, ждал…
   – Ну нереально! – голос Джины был полон скепсиса, – Сколько можно следить? Годами? Пока не изобьют? До переломов?
   – Да, конечно. И все же… – Рейни не хотел сдаваться сразу. Он был в плену у этой странной идеи, и понимал ее нереальность, но она его не отпускала.
   – То есть ты все же думаешь, что это тот же человек?
   – Не знаю, – он уже почти сдавался, – это только ощущения.
   – Два года разницы, разные города…
   – Конечно разные! Не хотел наследить рядом с логовом. Хотел отдалить этот случай от других. Вернее другие от этого.
   – Может быть…
   – Ты же сама говорила, что близко!
   – Да… говорила…– медленно протянула Джина, – Знаешь, так все эфемерно, что…
   – Знаю, у меня те же ощущения.
   – Ладно, я за тобой заеду через час-полтора.
   – Лучше через два-три, – сказал он и положил трубку.
   Внизу каблуки Лоры процокали к входной двери, которая открылась, закрылась и звякнул замок. Двейн выглянул в окно, пронаблюдал как Лора села в свой кадиллак цвета молочного шоколада, как машина завелась, поехала и вскоре скрылась за поворотом. И еще он увидел, что он не единственный, кто провожает взглядом отъезжающую машину. Растрепанный молодой человек в джинсах и красно-белой полосатой футболке стоял неподалеку и смотрел вслед кадиллаку его жены. Вся его поза выражала растерянность.
   Двейн нахмурился припоминая. Он заметил эту футболку и эти белокурые вихры еще во время пробежки довольно далеко от дома. Этот юноша понурившись сидел на скамейке около местного пруда полчаса назад, а теперь слонялся около его дома. Было ощущение, что он проследовал за ним, а теперь совершенно не знает, куда ему идти и что делать. Рейни начал присматриваться и вышел из дома.
   – Саймон, – позвал он подходя ближе.
   Юноша, вернее почти мальчик, хоть ростом выше Рейни, испуганно обернулся.
   – Привет, Саймон, – сказал Двейн как можно приветливее.
   При ближайшем рассмотрении он заметил и потерянный взгляд, и грязную одежду, и тяжелый запах. На щеках юноши была размазана грязь, словно он недавно плакал. Саймон похоже пребывал в том нелегком состоянии, когда человек явно страстно жаждет помощи, но немедленно откажется, если ему ее предложат.
   – Ты гулял и заблудился? – мягко спросил Двейн не дождавшись ответа.
   Он понимал, что скорее всего что-то стряслось, но спрашивать напрямую не хотелось, чтобы не испугать.
   – Хочешь позавтракать?
   Тот несколько мгновений еще явно размышлял, не убежать ли ему, но в конце концов кивнул. Он явно было очень голоден.
   – Пошли, – сказал Двейн.
   Он медленно пошел к дому боком вперед, стараясь быть все время чуть лицом к мальчику, чтобы выражать неназойливое приглашение и держать его в поле зрения. Тот уныло поплелся следом засунув руки в карманы в попытке придать себе независимый вид.
   – А вы не на работе? – наконец еле слышно спросил он.
   – Нет, – ответил Двейн, – у меня сегодня деловая встреча в Балтиморе.
   – А… Вы торопитесь… – уныло подытожил Саймон, явно думая, не уйти ли.
   – Нет, как раз наоборот, – заметил Рейни, стараясь звучать оптимистично, но не давить энтузиазмом, – Я никуда не тороплюсь. Моя напарница приедет позже, так что я лениво собираюсь. Заходи.
   Он пропустил его вперед, дождался пока Саймон зайдет и закрыл дверь.
   – Что будешь, пиццу или сэндвич? Или пару тостов? Кола? Молоко?
   – Да… – вяло сказал тот после паузы, – Пиццу… Или сэндвич. Молоко…
   – Ну тогда иди, мой руки, а я разогрею.
   – Да, – так же тускло сказал Саймон и ушел в ванную.
   Рейни достал остатки пиццы из холодильника и поставил в микроволновку разогревать, а сам взял сотовый и решил сбросить Карлу сообщение, но на мгновение задумался как написать. И вместо «твой сын» написал просто: «Саймон у меня дома».
   Саймон пришел уже без грязи на лице и сел за стол лицом к окну. У него был тот же потерянный вид, но горячая пицца заставила его несколько ожить. И это был хороший знак. Понимая, что что-то случилось, Рейни также понимал, что иногда будничный треп становится как бы островком спасения. Потому он начал что-то говорить о погоде и последнем спортивном матче, стараясь звучать спокойно и буднично. Саймон иногда безучастно кивал в ответ, и взгляд его был по-прежнему потерянным и отрешенным.
   В кармане раздалась короткая вибрация пришедшего текстового сообщения, но Рейни не стал включать сразу. Он продолжал что-то спокойно говорить, а сам пошел к холодильнику достать молоко, и сделал вид, что что-то там ищет, а сам прочитал текст от Бека: «Я еду. Не отпускай его. Кэролл покончила с собой».
   У Рейни все похолодело внутри.
   Он принес молоко, налил, поставил перед Саймоном и сел за стол напротив, найдя в себе силы не изменить выражение лица, а Саймон вдруг снова внутренне напрягся.
   – Что он ответил? – спросил он. И чуть запнувшись добавил, – Папа… Вы ведь ему сообщили?
   – Э… – Двейн не нашел сразу что сказать и виновато улыбнулся, – у молодежи такой тонкий слух.
   – Да, – ответил тот, – Это всегда слышно. Что он ответил?
   – Что он сейчас приедет. И просил тебя не отпускать.
   Саймон кивнул пребывая в той же печальной неопределенности, только явно видно было, что беспокойство стало нарастать.
   – Он знает? – спросил он наконец.
   – Да, – Двейн посерьезнел и вздохнул, – мне очень жаль. Когда это случилось?
   – Пять дней назад… – ответил Саймон скорее вопросительно и тихо глядя куда-то в пространство.
   – Пять дней?! – поразился Двейн.
   – Да, – мрачно ответил мальчик, – Они ему не сообщили?
   – Он вчера еще ничего не знал! Пытался с ней связаться. Как это возможно?!
   – Они не хотели, чтобы он приходил на похороны. Они считают, что он во всем виноват.
   – Что?! – тихо выдохнул Двейн.
   Он понимал, что «они» это родители Кэролл. По рассказам Бека Рейни составил впечатление, что именно они являлись главной причиной полной неспособности Кэролл нормально жить и строить семью.
   – Как он может быть виноват? Ведь они врозь уже три года… – Рейни хотел что-то еще добавить, но запнулся и остановил себя, – А ты? Почему ты не сообщил?
   – Они отобрали мой телефон. Спрятали. Я его искал, но не нашел. Никуда не отпускали. Даже к друзьям… Запирали.
   – Мне очень жаль, – тихо повторил Рейни.
   – Ее бойфренд… – Саймон запнулся на этом слове, – сказал, что не может сейчас развестись. Что надо ждать… Они ссорились последнее время…
   Он опустил голову и по-детски шмыгнул носом. Двейн взял его за руку и сжал его ладонь, тот чуть кивнул не поднимая глаз.
   – Похороны уже были? – тихо спросил Двейн.
   – Нет еще, – Саймон покачал головой, – говорят аутопсия и все такое.
   – Мне очень жаль, – повторил Двейн, все еще не отпуская ладонь Саймона.
   – Они не знают, когда это закончится. Когда… это… выдадут… – он явно не мог произнести слово «тело».
   – Понятно, – покивал Двейн, – когда ты разговаривал с отцом в последний раз?
   – Они мне не дают. Они говорят… – он запнулся и надолго замолчал.
   – Я знаю, – сказал Рейни тихо.
   И Саймон поднял на него испуганный взгляд:
   – Они не хотят, чтобы я с ним жил. Они говорят, что я ему не нужен… Теперь.
   – Глупости, – сказал Двейн стараясь звучать тихо и уверенно, – Полные глупости.
   – Ну а если я и правда… – в его голосе начали появляться слезы, но пока еще не прорывались наружу, – не его сын…
   – Во-первых, может быть… – Рейни хотел сказать «она», но остановил себя, – они… Люди не всегда говорят правду. Это не значит, что они плохие, просто они не всегда говорят правду.
   – Ну а если это правда?! – голос Саймона стал громче, а дыхание глубже. Слезы стояли совсем рядом, – Что тогда? Ну что если вы узнаете, что ваш сын… – он запнулся.
   – Я бы испугался, – сказал Рейни помолчав, – что он будет думать, а кто его настоящий отец. Как будто я теперь стану каким-то суррогатным. Ненастоящим. По крайней мере я стал думать именно так какое-то время. Когда я узнал.
   – Что? – тихо спросил Саймон.
   – Что мой отец не мой отец на самом деле, – ответил Рейни грустно, – тогда начинаешь думать, а кто настоящий. Это надолго поселяется в голове. Даже если он рядом с тобой во время твоей болезни, на твоих соревнованиях, с твоими уроками… в каждой трудности… А я все равно думал, а кто же настоящий. Так что эта проблема была не только с его стороны, но и с моей. Может с моей даже больше.
   Саймон притих и задумался.
   – Вам мама сказала?
   – Нет, – вздохнул Рейни, – Я просто нашел кое-какие документы, посчитал и понял, что… когда они встретились, моя мать была уже в положении.
   Он надолго замолчал. Саймон не выдержал:
   – И вы ее спросили?
   Двейн тихо и еле заметно кивнул.
   – И что? – спросил Саймон.
   – Она ответила, что он мой настоящий отец, и чтобы я никогда не думал ничего другого. Она была уже при смерти. Мне было четырнадцать.
   – А отец?
   – Он мне ответил, что я не хочу этого знать. Я сначала не согласился, но он все равно ничего не сказал. И после я подумал и решил, что действительно.
   – Что?
   – Не хочу, – Рейни снова помолчал и наконец добавил, – Когда мать умерла, он просто обнял меня крепко-крепко. И держал так. Редкий случай, когда он перестал быть пастором, и стал просто отцом. Я тогда понял…
   Двейн вдруг оборвал себя, и холод пошел по его спине от ужаса, что он сейчас сделал. И зачем он это сказал. Это было как обещание того, чего он на самом деле обещать не мог. Он не имел этого. Ты можешь знать друга годы, но всегда будет какая-то ситуация, в которой ты его не видел, которая для тебя будет внове. И ты ни черта не знаешь, как он себя поведет. Ты можешь в него верить, но все равно не знаешь…
   За окном время от времени проезжали машины. Рейни каждый раз хотел обернуться, но боялся выказать нетерпение, потому просто наблюдал за Саймоном. Тот напряженно ловил глазами каждую машину, и взгляд его снова становился безучастным.
   – Ваша мать умерла… – сказал Саймон тихо, – От болезни…
   – Да, – он понял, что мальчик имеет в виду, и добавил, – Не смотри на это как многие смотрят. Она тоже… – он запнулся, – Это тоже болезнь. Многие думают, что это акт свободной воли, но депрессия это тяжелая болезнь. Когда накрывает, люди иногда не способны осознавать, что они делают… Сознание это такая хрупкая штука!
   Мальчик не ответил явно глядя в свои чувства. И тут Рейни снова услышал звук машины и увидел, как Саймон чуть приподнялся и замер не отрывая взгляда от окна. Глаза его расширились, и в них появился страх.
   Двейн на сей раз обернулся и на деревянных ногах пошел открывать дверь. Саймон нерешительно поплелся за ним. Он встал в коридоре в отдалении, глядя испуганно и тоже полный самых противоречивых чувств. Может быть того же страшного ожидания, что и Двейн.
   Карл небрежно бросил машину наискосок через два парковых слота, выскочил оставив дверцу открытой и ключи внутри и побежал к ним. Рейни вышел из дверей и чуть отошел в сторону, освобождая проход, и Бек вбежал в дом, бросился к мальчику и обхватил его крепко-крепко.
   Несколько секунд они стояли прижавшись друг к другу и не произнося ни слова, и наконец Саймон начал вздрагивать и всхлипывать как ребенок и тоже судорожно обнял руками отца. Рейни взглянул мельком и отвернулся, и теперь он замечал происходящее только боковым зрением, так как не хотел поворачиваться и нарушать их уединение. Он заметил только, что Карл теперь держит лицо мальчика в своих ладонях и что-то шепотом ему говорит, а тот продолжая обнимать отца и плакать, начал торопливо кивать. Карл снова обнял его, прижал его голову к своей шее и начал трепать волосы, чуть покачивая его, словно убаюкивая.
   Рейни совсем отвернулся и даже чуть отошел от дверей. На душе стало намного легче, и ужас начал отпускать. При том, что он хорошо разбирался в людях, он был не уверен в своем друге, и боялся – на самом деле боялся – как возможный вариант увидеть отчужденный холодный взгляд адресованный мальчику. И теперь, когда этого к счастью не случилось, он чувствовал как все внутри дрожит от чувства, что это все же могло случиться. И облегчение, что этого не произошло. И даже проглотил комок, который оказался в горле.
   Он сунул руки в карманы и теперь неторопливо разглядывал птиц, клумбы с цветами и улицу, отключившись от всего, что происходит за его спиной. И вскоре заметил серый внедорожник Джины, который появился из-за поворота.
   – Хороший денек! – прогудела она, запарковавшись в чужой заразервированный слот и тяжело выбираясь из машины.
   – Да, похоже будет жара, – ответил Рейни.
   – Привет, мальчики! – сказала она, когда из дома вышли Карл и Саймон, причем Карл все еще обнимал сына за плечи, – Что за собрание?
   – Ты не хочешь этого знать! – ответил Бек, махнул Рейни, и они ушли в машину без объяснений и приветствий.
   Двейн незаметно показал Джине знак «тихо», и та не стала ничего спрашивать. А когда отец с сыном отъезжали, Двейн поймал взгляд Саймона из окна и помахал ему. Тот робко приложил ладонь к стеклу в ответ и машина уплыла за поворот.
   
   – Святое дерьмо! – с чувством сказала Джина, когда он ее просветил в двух словах, – Святое треклятое дерьмо! Что делается! Ну что, поехали?
   – Да… Только мне все еще надо принять душ…


    Глава 70. Частные сыщики
   Двейн Рейни. 21 Августа

   – Так что вас интересует? – спросил мистер Кубрик улыбаясь.
   Это был крошечный человечек с крысиной физиономией и плоской лысиной, из которой свисали на лоб отдельные серые пряди. Он был одет в серый мятый костюм без галстука. Как ясно было видно из сертификатов, развешанных по стенам, имя частного сыщика было Ангел, о чем его визитка сказать стеснялась. Человечек деловито потирал сухие ручки, устраиваясь за своим столом, и приглашая гостей рассаживаться вокруг. Стол был местами ободранный, кресла облезлые и разные, наверное приобретенные на гаражных распродажах. Или даже подобранные на обочинах. Кабинет напоминал скорее клозет и явно нуждался в чистке и ремонте.
   Все только сели, как входная дверь открылась, в проеме появилась гигантская фигура в черном спортивном костюме и казалось заполнила собой все оставшееся пространство кабинета.
   – А, знакомьтесь, – сказал мистер Кубрик привстав, – Это мой помощ… э… напарник мистер Делакруа…
   – Просто Бернар, – сказал тот глубоким басом.
   Бернар был почти двух с половиной метров ростом, кожа его была цвета темного шоколада, а бритый череп был размером с мотоциклетный шлем.
   – Очень приятно, – Рейни протянул руку и ощутил могучее рукопожатие.
   Бернар сел рядом с Кубриком и его кресло жалобно затрещало.
   – Так что вас интересует? – спросил Кубрик потирая ручки.
   – Вы сказали, что у вас есть информация об одной персоне, – начала Дубчек.
   – Да, есть, – сказал Ангел Кубрик и улыбнулся счастливой крысиной улыбкой, – Вопрос только в том, сколько вы можете за это заплатить?
   Рейни и Дубчек переглянулись.
   – Скажите, – спросила Дубчек, – с вами уже контактировали агенты из ФБР?
   – По телефону, – ответил Кубрик; похоже он был единственным, кто собирался с ними общаться.
   – А лично?
   – Нет. Они назначили встречу, но так и не приехали.
   Он перелистал настольный календарь. В нем было много пустых страниц.
   – Когда? – спросила Джина.
   – Месяц назад. Ну так как по поводу оплаты?
   – Какая сумма вас интересует?
   – Зависит от того, какое количество информации вы хотите, – улыбнулся он, откидываясь на спинку скрипучего кресла, – Если в полном объеме, то скажем… Э… Двадцать тысяч…
   – Цена зависит от качества, – заметил Рейни, – Есть ли у вас сведения о текущем имени и адресе персоны? Если все давно устарело, то нас это не интересует.
   – Ну… Э… – протянул Кубрик, начиная испытывать чувство, что все может закончиться не так хорошо как ожидалось, – Вы же знаете, что в нашем деле… любая информация может быть… э… полезна.
   – Нет, не любая, – Дубчек выпрямилась и прищурилась.
   Мистер Кубрик испуганно съежился и подался в сторону Бернара.
   – Вы же знаете, – заметил Рейни, – что и полиция, и ФБР назначают награду только в том случае, если информация ведет к поимке и задержанию.
   – Но мы же договорились… – жалобно промямлил мистер Кубрик.
   – Скажите, – перебил Рейни, – правильно ли я понимаю, что некто заказал вам разыскать определенное лицо, и вы лично проводили это расследование более чем двадцать лет назад?
   Он прекрасно понимал, что это не так, но ему нужен был прямой ответ.
   – Э… Не совсем… – заблеял Кубрик.
   – То есть это даже не вами собранная информация, – Рейни скорее утверждал, чем спрашивал, – тогда какие же могут быть гарантии того, что это не… булл…
   – Да, – подхватила Дубчек, – где гарантия, что хоть что-то из этого вообще имело место? Уже известно, что имя было фиктивным, – она начала загибать пальцы, – университет не нашел такой студентки, место работы не установлено, и так далее. Кто собирал эту информацию?
   – Слушайте, – выдавил он дрожащим голоском, – дайте мне объяснить…
   Он собрался с духом и начал художественно врать про своего якобы прежнего напарника, который персонально проводил это расследование, но несколько лет назад разбился на лыжном курорте, и вот теперь мистер Кубрик проводит ревизию старых файлов, и…
   Бернар все это время чуть выпрямился и смотрел на него со странным выражением, которое Рейни показалось скорее зловещим. Словно тот решал, убить мистера Кубрика прямо на месте или подождать более подходящего момента?
   – Вы же понимаете, – прогудела Дубчек, скривив рот в подкову, – что каждый из сообщенных вами фактов, включая имя вашего якобы напарника и его судьба, стопроцентно проверяемы. И я вам гарантирую, – она сделала многозначительную паузу, – что через несколько минут работы с базой данных я вам покажу, что все это полная лажа.
   – Мы так не договаривались! – Кубрик вскочил.
   – Сядьте! – скомандовала Дубчек, и словно прибила его к креслу.
   Она сжала глаза в щелки и понизила голос до предела, который могут взять только очень тренированные тибетские ламы.
   – Давайте не будем тратить нашего общего времени. И начинайте давать нам информацию. Начиная с того, кто кого нанимал и кто на самом деле работал. И только потом, что собрал.
   – И каким образом вы выяснили, – добавил Рейни, – что эта информация востребована ФБР? Признайтесь, это выглядит странно: мы только недавно узнали о причастности одного лица к одному очень старому делу, и вдруг появляетесь вы с информацией об этой персоне. Причем с информацией двадцатипятилетней давности.
   Кубрик сидел как пойманный на месте преступления и долго не мог сказать ни слова. Потом посмотрел на напарника.
   – Я нашел инфу, – прогудел тот.
   Они ждали продолжения, но тот достал откуда-то зубочистку и вставил в угол рта.
   – И? – не выдержал Рейни, когда пауза слишком затянулась.
   – Заплатите отвечу, – лениво сказал тот, – Не заплатите до свиданья.
   – На все вопросы? – спросила Дубчек.
   Он пожал плечами с выражением «почему бы нет?» и добавил как прибил:
   – Оплата вперед.
   Джина вытащила своей необъятной сумки большую папку, из нее достала маленькую, оттуда чек.
   – Вот ваша оплата на названную сумму. Но вы ее получите только…
   – Дай им прямо сейчас, – перебил ее Рейни, – Хватит торговаться, давайте работать.
   Дубчек надулась как бычья лягушка и попыталась взорвать его взглядом, но это ей не удалось. Он просто взял чек из ее рук и отдал Бернару. Хоть часто приходилось это делать, Рейни терпеть не мог торговаться, и особенно не любил, когда это делают при нем другие; у него сводило челюсти. Тем более, что вся торговля не имела смысла: чек уже был выписан, что они могли выгадать? И тогда зачем мучиться?!
   – Итак, – резко начал он, – откуда у вас информация?
   Оказалось, что однажды один из знакомых Бернара сообщил, что на свалку выбрасывается содержимое одного старого склада. И не хочет ли Бернар получить это содержимое за небольшое вознаграждение? Склад много лет назад потерял своего владельца и теперь отходил к банку; большинство клиентов давно его покинули, но некоторые ячейки еще не опустошены и забыты. Иногда в таких случаях устраиваются слепые аукционы – как бы продажа котов в мешках, но в данном случае банку это было совсем не нужно; и все барахло, забытое в нем годы назад, будет вывозиться прямо на помойку. Бернар приехал в ночь с грузовиком, тот знакомый открыл ему ворота, и сыщик забрал все старые коробки из нескольких еще не пустующих складских ячеек. В одной из ячеек были явно коробки с делами и оборудование какого-то старого частного сыскного бюро. Среди этих файлов и нашлось дело с фотографией Ольги.
   Рейни спросил, когда именно это было? Четыре года назад. Рейни потребовал адрес склада, Бернар его дал. Рейни потребовал имя знакомого, Бернар вытащил из кармана толстый кошелек, покопался в нем и нашел визитку, показал, разрешил записать данные и вернул обратно. Рейни спросил, чье это было сыскное бюро, и имя подтвердилось – это был Чак Улкис, который как выяснилось не имел наследников; его дела были вывезены на склад и там забыты на многие годы.
   Среди папок с окончательно устаревшей информацией (как например слежка за супругом или супругой, которые как выяснялось, на данный момент оба уже отбыли в мир иной) были и дела об убийствах или больших ограблениях, у которых как известно срока давности нет. Они например нашли громкое убийство, которое случилось двадцать семь лет назад. Информатор в органах сообщил, что это дело, хоть и числится в холодных, но тем не менее еще не закрыто и очень интересует кое-кого. Какой информатор? Бернар сначала не хотел отвечать, но потом все же сдался – уговор есть уговор. Это был сам Вайрус.
   Рейни спросил, знает ли он, что случилось с агентом Вайрусом. Бернар невозмутимо кивнул и провел зубочисткой поперек горла и вверх.
   Бернар отвечал спокойно, не отводя глаз, не грузя ненужными подробностями, но при этом так же спокойно давал те подробности, которые его спрашивали. Все внутренние датчики Рейни говорили ему, что Бернар не обманывает. Он просто честно отрабатывает свои деньги.
   – Как вы вышли на Вайруса или как он вышел на вас? – спросила Джина.
   Бернар поддерживал связи с большим кругом лиц, или скорее пиявок, вращающихся вокруг частного сыскного бизнеса, и у него были знакомства и в официальных органах, и в преступном мире. И однажды он оказался посредником в сделке; один информатор ФБР попросил свести своего «куратора» из органов и определенное лицо в преступном мире. Каждое «звено» в этой цепочке понятно получало свою порцию денег. Сделка состоялась, и куратором оказался Вайрус, который стал ему как бы обязан, и был не против оказать услуги за услуги, если при этом мог получить интересную информацию. Время от времени они совершали взаимовыгодный обмен.
   Продолжая изучать содержимое старого склада они иногда обращались к Бейли Вайрусу, если обнаруживалось дело, которое как им казалось имеет потенциал. И когда дошло до тех серийных убийств они естественно позвонили той же персоне. Когда? Года полтора назад. Кроме того была еще пара интересных случаев. Они съездили в Вашингтон и встречались с Вайрусом; тот полистал документы, но дело Берга его не заинтересовало, так как расследование не содержало никакой новой и обещающей информации. Но совсем недавно он вдруг объявился снова. Позвонил, напомнил, попросил рассказать подробнее и прислать ему, что у них есть по тому расследованию. Они выслали краткое изложение и портрет молодой женщины и понятно потребовали денег.
   Бернар принес папку, сделка состоялась, и было понятно, что больше из этого источника они не получат ничего.
   На всякий случай Рейни и Дубчек оставили визитки, и Бернар тщательно упаковал их в свой раздутый как жаба кошелек.
   
   Вечером когда они зашли в кафе поужинать Двейн послал Карлу сообщение с вопросом «как дела?» и добавил, «позвони когда сможешь». Подумал и добавил «если хочешь».
   Вскоре раздался звонок. Карл уже в основном перекипел, но все же еще бурлил остаточными эмоциями. Удостоверившись, что Саймон уже спит, он позвонил.
   Оказалось, что мальчик убежал от своих горе-опекунов два дня назад, и те не только не сообщили в полицию, но не хотели сообщать даже Карлу, считая, что Саймон сам вскоре вернется. Когда Карл получил сообщение от Рейни, он уже из машины позвонил им, и те начали врать, что мальчик спит. Он потребовал Кэролл – и тоже услышал в ответ разные уловки. И только после того, как он пригрозил полицией, начали отвечать, и в конце концов наконец отец проговорился. Карл был в шоке.
   – Могу я чем-то помочь? – спросил Рейни.
   – Ты уже помог, – искренне ответил Бек и голос его дрожал, – Спасибо тебе огромное. Хорошо, что он у тебя бывал, запомнил адрес.
   – Хорошо, что я был дома.
   – Да… И это тоже…
   – Научи его, чтобы в следующий раз просто подошел к полицейскому.
   – Он знает, но сказал, что не хотел. Боялся, что отправят обратно к ним. Он хотел вообще убежать куда-то к морю на юг. Представляешь! Автостопом! Потом поскитался немного и…
   – А что теперь? – спросил Двейн обеспокоенно, – они будут устраивать судебную драку?
   – Пусть только попробуют. Я уже созвонился с моим адвокатом, он созвонился с их адвокатом и вставил им по первое число. Не имеют никаких прав. Ни-ка-ких! Даже если будут требовать проверки на ДНК! Они бросили ребенка без присмотра на несколько дней! Не заявили о его пропаже! Они его запирали! Черт, какие уроды!
   – В любом случае суд должен учесть желание Саймона, так ведь?
   – Обязан! Просто обязан! – Карл судорожно вздохнул. И добавил тихо: – Я сказал ему, чтобы он знал… Что если он хочет, мы сделаем ДНК тест, но я сам этого не хочу. Для меня он мой сын, и не важно, что она ему наговорила, и что на самом деле.
   – Понятно… Когда похороны? Что показала аутопсия?
   – Обещали выдать тело в понедельник-вторник. Чистое самоубийство, куча таблеток в желудке.
   – Печально… – ответил Рейни и не знал что еще сказать.
   Дубчек молча поглощала ужин и наблюдала их беседу. Когда Бек наконец выговорился и отключился, Рейни посмотрел на свой остывший ужин безо всякого аппетита и сказал:
   – Это был чертовски длинный день!


    Глава 71. Тренер
   Маркус Левин. 22 – 30 Августа

   – Вы свиньи! – заявил толстяк, – Я не симулянт! У меня сломана нога!
   Это был он. Тот самый тренер с усами-щеточкой. Ему было уже под шестьдесят, у него добавилось много лишних килограммов, большинство волос повылезло, под глазами появились мешки, а рот был так же искривлен в вечном недовольстве. И это был он.
   Их вызвали в отель «Супер 8» в Колледж Парке, где человек лежал на полу и кричал на персонал, что те разлили воду и не поставили предупредительные знаки, и он из-за этого упал и сломал ногу и собирается всех засудить. Персонал вызывал скорую, а Маркус увидев пациента помертвел, и теперь его трясло.
   – Я ранен, а вы мне тут читаете нотации! – визгливо кричал толстяк.
   Они с трудом уложили его на носилки, загрузили в машину, и Джастин снова расстегнул ремень, которым тот был пристегнут к носилкам, и ощупывал его ногу попутно увещевая. Все равно придется везти, так как увы нельзя сказать человеку, что он симулянт и жулик, если тот настаивает на госпитальном осмотре.
   – У вас нет никакого перелома, – все же пытался сказать Джастин. Снимать с пациента штаны второй ему раз не хотелось, – Может быть ушиб, но даже синяка нет!
   – У меня перелом! – кричал тот, и его щеки подбородки тряслись как желе, – Я не могу наступить на ногу! Отвезите меня в госпиталь! Мне нужен рентген!
   – Мистер, мы вас везем, но у вас нет перелома, – настаивал Джастин.
   – Вы мерзавцы! Вы подонки общества! – выкрикнул толстяк визгливым тоном, стараясь, чтобы его услышали снаружи машины, – вы гадкие свиньи, которым общество платит деньги не понятно за что! Я вас засужу! Вы костоломы! Ваше место…
   Маркус вдруг схватил его за грудки и приподнял над носилками с огромным желанием бросить обратно с размаху. Руки его дрожали от страшного желания сделать это прямо сейчас.
   – Еще одно слово, – прошипел он в лицо толстяку, в его ненавидимые усы, – и я разобью тебе голову.
   – Что?! – тот вдруг внезапно перепугался и осознал, что его «благородный» гнев может возыметь неожиданные последствия.
   – Подонки общества, говоришь? – голос Маркуса набирал силу, – А помнишь как ты сам заводил мальчишку в душевую и выламывал ему руки?! – Маркуса трясло все сильнее, – Выбирал самого слабого и безответного. А потом… Сказать тебе, что ты делал потом, мразь!? Может расскажешь, за что общество платило тебе деньги? И еще скажи, кто тут мерзкая свинья!
   – Маркус! Маркус! Осторожно!
   Джастин уже начал приходить в себя от шока и мысленно прикидывал, какой вариант действий будет уместен в данном случае. Он мягко перехватил руки Маркуса и начал придавливать эти руки вниз, чтобы дергающийся как жирный червяк «пациент» опустился снова на носилки. Тот же вцепился в запястья Маркуса и уже всхлипывал от страха. Где-то внизу раздались журчащие и булькающие звуки, и в воздухе начала подниматься тяжелая вонь.
   – Оставь, Маркус! Оставь! – повторял Джастин, но тот только судорожно и со свистом заглатывал воздух сквозь сжатые зубы.
   Ему удалось придавить руки Маркуса вниз, и теперь он начал медленно разжимать стиснутые кулаки. Когда это получилось, Маркус сам чуть отдернулся назад и теперь пытался отдышаться.
   – Засудишь? – вдруг спросил он с напряжением и внезапно возникшей решимостью, – Это ты жди повестки. Потому что я подаю на тебя в суд.
   – Какой суд?! Ты что? Кто… Кто… Кто ты такой?! Кто тебе поверит?! – взвизгнул толстяк, но сам явно трясся от ужаса, – Это будет твое слово против моего! Я уважаемый человек!
   – Не-е-е-ет, господин уважаемый человек! – прошипел Маркус ему в лицо опять обуреваемый желанием подойти и снова взяться за грудки, но Джастин удерживал его, – Это будет сначала информация в новостях с твоей фотографией на полный экран, мистер Эбен Джереми Джонсон младший, а потом откликнутся еще те, с кем ты делал то же самое. И тебе крышка! Готовься, сволочь. Ты не скоро увидишь мир без клеточек…
   – Пустите меня! – вдруг закричал толстяк, хотя его никто не держал.
   Он соскочил с носилок, бойко выскочил из машины, упал на асфальт, покатился как кубышка, вскочил, оставив грязный отпечаток.
   – Они меня… Они меня душили! – вякнул он срывающимся голоском и распространяя зловоние побежал в свой номер.
   – Поехали, поехали! – сказал Джастин настойчиво отжимая Маркуса, чтобы он не выскочил из машины.
   – Все в порядке, господа, – повернулся он к китайцу менеджеру, двум темнокожим охранникам и трем мексиканским уборщицам, которые в тревоге наблюдали ситуацию, – Пациент почувствовал себя лучше и от госпитализации отказался. У него ничего не сломано.
   – Хорошо, – отозвался менеджер.
   – Подпишите форму, – сказал Джастин, протягивая ему документ на фанерной дощечке.
   
   – Ты понимаешь, что тебе повезло, что у нас не работает камера?! – воскликнул Джастин, когда они сели в кабину и начали движение, – Чертовски повезло! А еще они собираются повесить камеры на нас на всех! Представляешь, в какой заднице мы бы оказались!
   Он говорил «мы» только чтобы несколько смягчить ситуацию. В заднице оказался бы только Маркус.
   Они долго ехали молча, потом Джастин остановился на какой-то мойке, чтобы помыть носилки и пол. И во-время, потому что вскоре пришел вызов, на сей раз вполне реальный. А потом еще один, и еще один, и лишь ближе к концу смены Джастин наконец решился затронуть тему.
   – Ты будешь подавать на него в суд? – спросил он осторожно, глядя на ночную дорогу и поворачивая к станции.
   – Не знаю, – ответил Маркус тихо.
   Его решимость куда-то испарилась, и он уже совсем не был уверен, что готов сделать то, что хотел.
   – Подай, – сказал Джастин тихо, – Лучше подай.
   – Уже бессмысленно. Время прошло. Сколько там лет на это… Кажется семь? В Калифорнии. Даже не знаю. Дело не откроют за давностью.
   – Все равно подай, – еще тише сказал Джастин, – А вдруг он еще работает в какой-нибудь школе. Делает то же самое… Это же… Надо же что-то делать… Чтобы люди знали, какой урод. Чтобы не было больше…
   – Да… – сказал Маркус, но теперь ему уже было плохо от одной мысли о полицейском управлении.
   – И не надо идти в полицию, – вдруг словно прочитав его мысли начал Джастин с энтузиазмом, –Ты сходи к адвокату и поговори.
   – Что? – спросил Маркус удивленно.
   – Адвокат! – сказал Джастин уже более решительно.
   – Адвокат это деньги, – ответил Маркус, все еще по привычке ощущая нехватку в средствах. Можно выплатить долги, но нельзя быстро осознать, что ты их выплатил.
   – А?! – уже подсмеивался Джастин, – Что, в казино проиграл? Я тебе одолжу.
   – Да мне сейчас не до этого… – еще пытался отнекиваться Маркус.
   – Так никогда и не будет до этого, – ответил Джастин, – просто пойди и посоветуйся. Помни, что эта вонючка может быть каждый день издевается над каким-нибудь ребенком!
   Маркус долго молчал, понимая, что Джастин прав, и что отсидеться дома это чувствовать себя предателем до конца жизни. Наконец он словно проснулся:
   – Адвокат… А это идея…
   
   Несколько дней он не мог решиться, и лишь под настойчивыми напоминаниями Джастина начал ковыряться в интернете и искать адвоката. Их было огромное количество, и Маркус никак не мог остановиться на ком-то, и иногда у него возникала мысль ткнуть просто пальцем в желтую книгу и выбрать любого. И все не мог. И тогда он внезапно вспомнил про свое странное свойство, и начал думать «хочу найти адвоката». Потом вспомнил анекдот о неконкретно поставленной задаче и начал думать: «хочу найти хорошего адвоката, который поможет разрешить мою ситуацию, который поможет исправить»… Что исправить, он еще не совсем понимал. Как поставить задачу правильно? «Который поможет…» В чем?
   На следующий день когда они закончив формальности с очередным пациентом собрались выезжать из госпиталя, Джастин вдруг попросил его:
   – Пусти меня за руль, мне надо кое-куда заехать по дороге. На минуту.
   На полдороге до станции он съехал с улицы в комплекс двухэтажных типовых зданий, которые были расположены прямоугольником вокруг парковки.
   – Подожди меня тут, я быстро.
   Джастин выскочил из машины и ушел в дверь с надписью «Гинеколог Медея Хилл». Маркус удивился, потому что ничего не знал о роли вышеупомянутой Медеи в жизни Джастина. Он вышел из машины и стал прогуливаться по парковке. Это был стандартный набор офисов: кроме гинеколога здесь были хиропрактик, дантист, «Заказ и доставка медицинского оборудования», какие-то фирмы со странными аббревиатурами и даже церковь. Машин на парковке уже было мало, так как время подползало к пяти. Маркус прошел по периметру раз, другой и вдруг увидел адвокатскую контору. Дверь была солидная, а табличка медная, начищенная и излучала величие. Он стоял и смотрел на эту дверь еще не зная, что делать. Как вдруг женский голос сзади вывел его из его состояния.
   – Почему мне кажется, что вам нужен адвокат?
   Это была сияющая ослепительной улыбкой худенькая темнокожая женщина с прической, напоминающей маленький взрыв. Она стояла на улице, прижимая к себе стопку папок и черный пиджак и протягивая ему визитку. Она была одета в белую блузку, черную юбку и лакированные черные туфли.
   – Что? – неловко спросил Маркус.
   Ему уже хотелось спрятаться в машине. Он взял визитку, но даже не посмотрел. А она кокетливо улыбаясь уже протягивала ему тонкую сухую ладонь.
   – Бианка Вайн, – сказала она решительно, и прочитав табличку на его груди добавила, – мистер Левин, у вас сегодня счастливый день, я могу взять ваше дело «про боно», – увидев, что он не совсем понимает добавила, – то есть бесплатно.
   – Да у меня есть деньги, – ответил Маркус чувствуя еще большую неловкость.
   – Тем лучше! – заявила Бианка, – Они останутся при вас! Так чем могу помочь? Моя специальность это криминал, медицинские ошибки…
   – А как насчет… – прозвучал голос Джастина сзади.
   Маркус оглянулся и увидел его с Аэшей. Девушка была одета в форму медсестры; видимо она тут работала.
   – Как насчет деликатных случаев? – спросил Джастин.
   – Легко! – сказала Бианка и показала на соседнюю дверь без таблички не такую солидную, – Добро пожаловать в решение ваших проблем!


    Глава 72. Сад
   Двейн Рейни. 23 Августа

   – Странно, – сказал Рейни рассматривая большое заросшее пространство позади дома, – Когда-то это был красивейший сад…
   Дом судьи Болтона был двухэтажный с богатой облицовкой и витражами на двери. Он был последний на улице. Перед домом стояли два низких мирта в розовых цветах, создавая приятную тень и ощущение уюта. Ухоженные кусты роз украшали фасад. Но небольшой задний двор заканчивался забором. За забором среди высокого бурьяна возвышались несколько деревьев, покрытых диким вьюном как зеленым покрывалом. Вид был сказочный и пугающий. У соседнего дома тоже был огромный задний двор, но он был выстрижен в ровное поле с батутом и детским бассейном, а тут был заброшенный дикий хаос, переходящий в лес.
   Дубчек в очередной раз набрала номер, выругалась и выключила телефон. Робин Аллисон, в девичестве Болтон, должна была сейчас встречать их, но дома никого не было, и сотовый ее не отвечал.
   – Она не могла уехать надолго! – возмущалась Джина, – Она говорила, что у нее завтра важная деловая встреча.
   – А там точно никого? – спросил Рейни, разглядывая дом.
   – А что? – спросила Дубчек оборачиваясь к фасаду.
   – Что-то в окне… – сказал Рейни вглядываясь.
   – Ничего не вижу, – ответила Дубчек.
   Но все же подошла к двери и постучала и позвонила еще несколько раз. Потом они опять обошли дом и постучали во все двери и подергали их. Постучали и в окна, заглянули в какие можно было дотянуться. Дом молчал, и никого внутри заметить им не удалось. Дубчек опять набрала сотовый, слушая звуки внутри дома; там была незыблемая тишина, а сам телефон снова не ответил. Джина набрала домашний и через дверь слушала долгие звонки из аппарата в прихожей. Снова выругалась.
   – Ну ладно, раз никто не отвечает, – сказал Рейни, – расскажи с кем ты уже беседовала и каков итог?
   – Да тут практически никого уже не осталось из тех, кто жил раньше. Вот эти, – она указала соседний дом, – уехали двадцать лет назад; вот эти пять. Эта была совсем ребенком… Я нашла кое-кого, но про Болтонов толком ничего не помнят…
   – Совсем никто и ничего?
   – Да. Почти никто и почти ничего! – Джина не на шутку рассердилась, – Вот те соседи единственные, кто действительно что-то рассказал.
   – Ну тогда пошли, – сказал Двейн и направился к дому.
   – Куда?! Они тоже переехали! Дам тебе телефон если хочешь. Хозяйка говорит, что у судьи был богатый сад, часто приходил садовник, он обслуживал дома в округе, но уже умер. Про Фреда, говорит, все знали, что он трудный ребенок; иногда бил окна, иногда домашние животные пропадали, думали, что койоты, но однажды пропавшую собаку нашли в лесу повешенной. Все думали, что Фред, но доказательств не было.
   – А звери? – спросил Рейни внезапно, – У них самих были какие-то домашние животные?
   – Это еще зачем? – Дубчек выпучила глаза.
   – Ты не представляешь, сколько интересного можно узнать у кошек.
   – Позови меня, когда будешь проводить допрос. Очень хочется посмотреть, – она оскалилась, покачала головой и снова начала набирать номер.
   – А сейчас? У нее есть какие-то животные сейчас?
   – Шпиц и колли.
   Рейни огляделся. Улица была пустынной. Тогда он вдруг издал глухое грудное рычание и гавкнул. Примерно как немецкая овчарка. Потом еще пару раз погромче. И сразу рядом послышался заливистый лай в три голоса – два тоненьких визгливых, третий погуще. И звучали они не из дома судьи, а от соседей.
   – Бинго! – сказал Рейни и пошел к этому дому.
   Дубчек удивилась и пошла за ним.
   – Это мне не нравится, – мрачно пробормотала она.
   На стук на них посмотрели в глазок и сразу открыли. Молодая женщина с ребенком приветливо поздоровалась с Дубчек и только потом заметила Рейни. Она была тоненькая и милая лет тридцати с небольшим и одета в джинсы и футболку. Малышу было наверное с полгода, он сосредоточенно жевал и грыз погремушку. Около ее ног прыгали и гавкали белый шпиц, белая болонка и коричневая с белым колли.
   – Здравствуйте, Валери, – прогудела Джина, – Это снова я. Вы не подскажете, куда уехала Робин? У нас назначена встреча, но ее нет, и телефон не отвечает!
   – Зайдите внутрь, а то мошка налетит! – пригласила она и закрыла за ними дверь, – Вы знаете, она прибежала утром около десяти и попросила присмотреть за собаками. Сказала, что ей срочно надо отлучиться на пару дней.
   – На пару дней?!
   – Да, – вид у Валери был довольно озабоченный, словно отражая настроение Робин, – какая-то семейная ситуация. Она не сказала, но обещала позвонить.
   – Понятно, – разочарованно протянула Джина, – И не сказала куда?
   – Нет, – покачала головой Валери, – сказала позвонит.
   – А вам не трудно присматривать за таким количеством собак и детей? – улыбаясь спросил Рейни, заметив еще двоих малышей постарше, лет трех и пяти, наблюдающих за ними из глубины дома.
   – Наоборот, – рассмеялась она, – они только счастливы, и готовы заниматься друг другом, пока я готовлю.
   – То есть как бы Лесси вам в помощь? – улыбнулся Рейни.
   – Ну да! Она даже назвала ее Лесси! И характер просто золото! – Валери отошла от двери, с любовью наблюдая всю кампанию детей и собак, которые уже оживленно прыгали и бегали друг за другом.
   – Можно задать вам пару вопросов? – спросил Рейни.
   Дубчек фыркнула и прогудела:
   – Я тебе сказала, что Валери было два года в те времена. Мы уже все обсуждали.
   – Да, – подтвердила Валери, – Если вас интересует тот случай…
   – В общем нет, – сказал Рейни задумчиво, – я скорее… Просто поговорить…
   – Да, конечно, – сказала Валери, испытывая смешанные чувства, в основном нежелание и испуг.
   Она показала на софу и два кресла, которые стояли неподалеку здесь же в прихожей, и они все присели.
   – Да нет, нет, ничего страшного, – Рейни махнул рукой и надел свою самую обаятельную улыбку.
   Но тут малыш потребовал опустить его на пол и присоединился к кампании на четвереньках весело визжа. Все стали следить глазами за игрой, и мать тоже немного повеселела и успокоилась.
   – Было два года это когда? – Рейни повернулся к Дубчек.
   – Когда погиб Фред Болтон, – ответила та.
   – А! Значит четыре-пять, когда… э… был судебный процесс, – Двейн постарался не привносить негативной информации в этот счастливый мир.
   – Какой? – спросила Валери.
   – Это неважно, – ответил Рейни, – Соседи говорят у них был большой сад, так?
   – Вы знаете, – сказала она задумчиво, – я и не помню. Хотя кажется да. Но это было давно. Когда я стала ходить в школу, тут уже все заросло бурьяном.
   – А дети? Когда вы стали ходить в школу, где-то тут на улице были дети, с которыми вы ходили? Был ли автобус или родители возили детей?
   – А! Да, помню! Был автобус! Я не любила на нем ездить, потому что надо было рано вставать. Мне нравилось, когда меня отвозили. В основном мама.
   – То есть вы никого из детей Болтонов не видели вообще?
   – Нет. Робин ходила в частную школу, потом уехала в колледж. Мы с ней подружились намного позже, когда она вернулась сюда, уже после развода.
   – Когда это случилось?
   – Лет семь назад.
   – А она вам рассказывала про сад?
   – О да! – восторженно заметила Валери, – Она его очень любила.
   – Тогда почему же он так запущен?
   Валери остановилась и замерла, словно ее саму эта мысль только настигла:
   – Вы знаете, – задумчиво сказала она, – Робин всегда так грустно говорила про него! Как будто там прошла самая счастливая часть ее детства… У меня было ощущение, что его продали… Но на самом деле не похоже… Странно…
   – А другие дети? – настаивал Рейни улыбаясь, – Другие дети на улице? Ведь наверняка кто-то туда забирался! Я когда был мальчиком очень любил посещать соседские сады! Естественно без приглашения.
   – О! Это точно! Моя сестра и кузина очень любили туда забираться! Они были такие разбитные девчонки, особенно когда собирались вместе! Родители просто боялись их оставлять одних, это были, как они говорили, «спички и порох»!
   – Хорошее сравнение! – рассмеялся Рейни, – очень образное. И часто они собирались вместе?
   – Каждое лето. На месяц или на два. Наши мамы сестры, и моя тетя просила маму присмотреть за Терри, Терезой, пока они в отпуске. А потом брали нас с Эми к себе на месяц, чтобы мама с папой съездили куда-нибудь.
   – Вот как? И Терри и Эми были примерно одного возраста?
   – Да. Даже родились в один год и один месяц. Почти как близнецы.
   – И они забирались в этот сад?
   – Да.
   – Там были яблоки или груши?
   – Черешни! Совершенно роскошные черешни! До сих пор еще стоят, только старые и уже почти не плодоносят. Одичали, и вьюн задушил их совсем. Еще два абрикосовых дерева. Но сейчас там пасутся только белки и птицы. А девчонки приносили полные подолы. По ночам.
   – Вы же говорили, что вам было два года, – сказала Дубчек с некоторым сомнением.
   – Да, я сама и не помню, – ответила Валери, – Но они рассказывали, когда они собирались потом. Мне было уже лет семь-восемь, и девчонки болтали все ночи напролет! Это я помню. И про сад, и про черешни с абрикосами! И как Терри себе лоб разбила ночью, и как они напугали скунса!
   – А истории про привидения? – улыбнулся Рейни, – это как бы обязательная часть ночных рассказов.
   – Обязательно! – воскликнула Валери радостно кивая и всплескивая руками, – Всякие ужасы! Пренепременно!
   Рейни сделал вид, что не слышит тихого бурчания Дубчек: «Ну что ты прицепился к этому саду?!» А услышав про привидения закатила глаза, отвернулась и стала наблюдать детей и собак. Однако она была уже достаточно опытной, и не мешала Рейни дрейфовать в ту сторону, куда вела его странная интуиция.
   – Я слышал странные истории про дом судьи, – сказал Двейн, – и про сад. Говорили, что там живут привидения. Они что-нибудь обсуждали из этой серии?
   Валери замолчала, глядя на него странным взглядом, и вдруг сказала:
   – Вы знаете, вы сейчас сказали об этом, и я действительно вспомнила! Они и вправду рассказывали всякие страшилки про этот сад!
   – Призрак или чудовище? – спросил Рейни улыбаясь.
   – Призрак, – тихо ответила она, явно погрузившись в дальние воспоминания, – Призрак… – Валери посмотрела на Рейни с удивлением, – они говорили, что видели настоящее привидение!
   – Мужчина? Женщина?
   – Принц, – задумчиво сказала Валери, – Они говорили, что принц. Юноша… В короне, плаще и с мечом… Как странно… И иногда они слышали плач из дома.
   – Из дома судьи?
   – А? – удивилась она и продолжила прерываясь паузами и надолго замолкая и вспоминая, – Нет, нет… Так странно… Там была как бы… Я так поняла из того, что они говорили… Небольшой домик, как беседка... Как для садовых инструментов или детских игр… но там... был призрак.
   – Который плакал… – сказал Рейни тихо.
   – Который плакал, – эхом повторила Валери, – Девочки забирались в тот сад по ночам, но испугались и перестали туда ходить. А я даже не помню там этой беседки… Никогда не видела… Ее уже не было, когда я… – она замолчала в задумчивости.
   – Мы можем поговорить с ними? – тихо спросил Рейни, – С вашей сестрой и кузиной?
   – Вы простите, Валери, – вмешалась Дубчек, – он не знает.
   – Да, ничего, я уже как бы пережила… – ответила та грустно и добавила обращаясь к Двейну: – Моя сестра скончалась лет двенадцать назад от лейкемии.
   – А ваша кузина? – спросил Рейни все еще не сдаваясь.
   – Моя кузина… – взгляд ее расфокусировался и она сглотнула комок, – Моя кузина лежит между зелеными ботинками и красной курткой!
   – Что? – спросил Рейни не понимая, посмотрел на Дубчек и увидел то же недоумение.
   Но Валери резко встала и только тогда они заметили, что у детей начался какой-то конфликт, который она начала гасить терпеливо и спокойно. Игрушки были перераспределены, сопли и слезы вытерты, все помирились, и бегание и смех пошли по новому витку. Валери ушла куда-то ничего не сказав, и они остались в просторной прихожей глядя друг на друга удивленно. К ним в прихожую время от времени забегала вся веселая команда и с визгами и гавканьем уносилась обратно в комнаты. Последним на четвереньках бежал малыш.
   Наконец Валери вернулась заплаканная, держа в руке две фотографии.
   – Они так и говорят, – начала она, – «сейчас будут зеленые ботинки», или «а сейчас идем до красной куртки»! – и в ответ на их выразительные взгляды добавила: – Альпинисты! Они поднимаются на страшную высоту, вдаль от всякой цивилизации. И как будто законы сострадания больше не действуют! Там лежит и умирает человек, а мимо него будут идти десятки и сотни, и никто! Понимаете, никто! – воскликнула она, – не остановится, чтобы помочь!
   Она протянула им наконец фотографии. На одной была запечатлена счастливая пара в спортивной одежде на фоне гор, на другой была полузанесенная снегом фигура в сине-белой куртке и красных штанах. Глазницы женщины были засыпаны снегом. На расстоянии лежала другая частично покрытая снегом фигура в красной куртке.
   – А потом они там так и лежат: мертвые, замороженные. Навсегда! Один в зеленых ботинках уже как бы местная достопримечательность. Как это можно?! – продолжала Валери со слезами, – Скажите мне, как? Здесь за каждым пропавшим будут организовывать спасательные операции одну за другой пока не найдут или не исчезнет последняя надежда, а там…
   Она встала и снова ушла к детям, потом видимо в ванную. Пришла уже умытая, но еще шмыгая носом:
   – Терри и Гарри. В прошлом году собирались пожениться и пошли вдвоем на Эверест, заплатили бешеные деньги. Говорят, она оступилась, сломала ногу на подъеме; он пошел за помощью и не вернулся. До лагеря не дошел, никто его больше не видел. Скорее всего тоже сорвался и разбился. В одиночку на скалах. И никто не даст и ломаного гроша! Она была жива еще какое-то время… Ждала помощи, держалась сколько могла…
   – Как вы это узнали? – спросил Рейни.
   – Один альпинист в лагере был знаком с ними обоими; он встретил Гарри, когда тот спускался за помощью, потом увидел саму Терри там, где она лежала, перекинулся словами. Но когда прошел по маршруту и вернулся, узнал, что Гарри не возвратился, и никто про него ничего не знал. Он пытался что-то организовать, но… Те, кто приходил с горы, сказали, что уже поздно…
   Валери помолчала, потом добавила:
   – Она была таким удивительным человеком…
   – А разве спасательные работы… – начал Рейни.
   – На почти вертикальной стене, – прогудела Джина, – На высоте черт знает скольких километров… Я читала про это. Кошмар! Вертолеты туда не до…
   Вдруг ее телефон зазвонил.
   – Робин! Да, это я! Джина!... Да, мы при… Что?! – голос ее помрачнел, – Вот как?… Понятно… Что говорит полиция?... Никаких… То есть пока ничего не знаете… И вы сейчас… Денвер… Потом Сноумасс… В полете нет связи, да, конечно… Где остановитесь? У его жены, понятно. Скажите адрес!... На всякий слу… Спасибо… Обязательно! Чем можем… Да, мы у нее… Передаю…
   Она протянула сотовый Валери, повернулась к Рейни и сказала тихо пока Валери погрузилась в беседу:
   – Похоже наш то ли главный подозреваемый, то ли свидетель, исчез в горах Колорадо. Уехал на велосипеде три дня назад и не вернулся…
   
   – Я вылетаю ближайшим рейсом, – сказала Джина мрачно выруливая на ночной хайвей, – Как насчет тебя?
   – Нет… Там сейчас пока делать нечего, – ответил Двейн задумчиво глядя на огни встречных машин приглушенные туманом, – Все самое интересное здесь, и оно только начинается.
   – Ну почему тебе так дался этот сад?! С какой такой радости?! Ну зарос!
   – Он не зарос, – ответил Рейни так же тихо и монотонно, – Его убили. Намеренно… и… – он подбирал слово. И не нашел.
   Дубчек пыхтела и фыркала себе под нос резко обгоняя другие машины. Наконец не выдержала:
   – Объясни.
   – Хорошо… в порядке бреда… – начал Рейни и замолчал.
   Как собрать воедино все впечатления последних дней и все переживания, над которыми витали порой самые посторонние мысли? Как дрейфующие башни среди тумана они поднимались над потоком повседневных рутинных размышлений: «она сказала, что он не мой сын…» «Ты никогда не знаешь, как он себя поведет…» и страх увидеть холодный взгляд, направленный на одинокого мальчика, и этот мальчик, стоящий посреди пустынной улицы, без матери и отца, не знающий, куда идти и кому он теперь нужен на этом свете. И отвертка, холодная и страшная как ненависть.
   – Хорошо, в порядке бреда… – начал Рейни снова, – Судья не отличался высокой моралью, у него были романы на стороне, как ты говорила. Когда жена умерла, то стало еще проще. Он так и не женился второй раз…
   – Ну? – подстегнула Дубчек, когда он замолчал.
   – Представь себе, что один роман обернулся последствиями. И она сказала, что либо я на тебя заявляю, либо ты делаешь то-то и то-то.
   – Ну? – голос Джины звучал с нарастающей угрозой.
   – Этот мальчик твой сын, так что ты о нем и заботься.
   Дубчек фыркнула, так что все ее могучее тело сотряслось.
   – Какая ерунда! – сказала она.
   Но Рейни не потерял погруженности в свой транс:
   – Но он, судья Болтон, ей не верит, и может быть справедливо не верит, а делать ему нечего. Мальчик отправляется в частную круглосуточную школу, приезжает в гости только на лето, когда школа закрыта… Отец, вернее не отец, а не понятно кто, его не любит и не стесняется это показать. Мстит матери нелюбовью к ее сыну. Его поселяют не в доме, а в том помещении в саду, оборудованным под жилье… Но он имеет доступ в дом, имеет там какие-то условные права, хотя бы на еду, на книги… Придумана какая-то легенда, которая объясняет его присутствие. В качестве компенсации он фантазирует, сочиняет свой мир, где он правитель… ходит по ночному саду в картонной короне, плаще и с мечом, он повелевает этим миром… Только в своих фантазиях… А Фред Болтон получает лучшую из игрушек.
   Рейни повернулся к Дубчек, а та наконец перестала показывать ему презрение к его измышлениям и даже удостоила мрачного взгляда. И снова уперлась глазами в дорогу.
   – Сколько это длилось мы не знаем, может быть не один год, чтобы прочитать все эти книги. А как Фред «играл» с ним можно увидеть по тем ранениям, которые получил напоследок сам Фред…
   – И поскольку Фред, – подхватила наконец Джина, – любимчик отца, то на него не пожалуешься…
   – Да… Тем более, если мальчик живет там на птичьих правах и идти ему некуда. Но как только ему исполняется… сколько? Восемнадцать, например. Его выставляют из дома. Может быть с какими-то условными деньгами. Живи где хочешь и как хочешь.
   – И тема становится табу в семье, – добавила Джина, – И что-то случилось в саду такое, что выходить туда без воспоминаний об этом уже нельзя…
   Рейни молчал. Он свое дело сделал.
   Дубчек тоже надолго замолчала, наконец спросила:
   – А как мейд-сервис вписывается в историю? – и сама же ответила, – невольный свидетель? Невольная участница?
   – Может потому тема мейд-сервиса тоже табу в доме?
   – Да, она очень настаивала, что в доме наводили порядок сами. Слишком настаивала.
   Джина опять помолчала вздохнула и наконец добавила:
   – Знаешь, что-то в этом есть. По крайней мере есть что спросить у Робин…
   
   – Ладно, – сказала Дубчек, выруливая к дому Рейни, когда их короткое путешествие наконец закончилось, – Только не вздумай. Понятно?
   – Что? – невинно спросил тот.
   – Вот что ты сейчас думаешь!
   Он в ответ улыбнулся и промолчал.
   – Я сказала! – она жестко посмотрела, повернувшись к нему в упор, – Никаких попыток влезть в ночной дом или сад или куда ты там хочешь! Никаких книжек для анализа ДНК! Никаких старых фото-альбомов! Нет! Хватит нам ночных приключений! Еле отбились!
   – То есть тебе можно утащить сувенир, а мне нельзя? – сказал Рейни по-прежнему невинно улыбаясь.
   Она открыла рот, чтобы ответить, но в тот же момент зазвонил ее телефон.
   – Валери? – спросила она, но внезапно ее лицо вытянулось, а глаза расширились, – Сейчас будем! – воскликнула она, бросила сотовый Рейни на колени, резко нажала на газ и крутанула руль, так что машина с визгом описала короткую петлю завалившись набок.
   – Мигалку!
   Рейни вытащил из бардачка и протянул Джине.
   – Что? – спросил он наполняясь ее тревогой и чувствуя мурашки бегущие по спине.
   – Пожар в доме Болтонов, – ответила она, пришлепнув мигалку на крышу.
   – Почему у меня странное ощущение, – сказал Рейни погружаясь в мрачное оцепенение, – что Робин мы тоже больше не увидим?
   Дубчек сверкнула на него свирепыми глазами, включила сирену и машина с воем вынеслась на ночное шоссе разметая белесый густеющий туман.
   
   Дом полыхал как преисподняя. Тот самый дом, который они обозревали только что, каких-то пару часов назад и который казалось стоял незыблемо как вечность. Теперь не было ни одного квадратного дюйма поверхности, не охваченного пламенем.
   Деревья полыхали факелами, горели розы, огонь уже пробрался в сад и устремился к лесу. На улице стояло несколько пожарных машин, и все дороги вокруг были перекрыты. В синхронно мерцающем дыму и тумане метались черные тени пожарных. Две мощных струи воды били в это месиво пламени и черного дыма, не способные ни в малейшей степени утихомирить буйство стихии.
   Запарковавшись за несколько улиц они пешком пробирались сквозь полицейские и пожарные кордоны, время от времени показывая удостоверения, пока наконец не вышли к дому Валери. Она стояла на своем участке около машины, прижимая к себе малыша, а двое детей постарше сидели на заднем сиденье ее машины, прилипнув к стеклу. Собаки тоже были уже в машине. Ветер к счастью был в сторону от их дома, потому они были в относительной безопасности, но жар доставал даже против ветра.
   – Валери, что случилось? – воскликнула Джина.
   – Я не представляю! – она в отчаянии чуть не плакала, – Я вышла, и увидела, что у них чердачное окно приоткрыто и оттуда идет дым! Я вызвала пожарных, но тут все вспыхнуло прямо в одно мгновение! Я хотела выехать, но мы замешкались, и тут пожарные машины забили всю улицу, и мы уже не смогли…
   В это время с громким треском крыша провалилась внутрь дома. Гигантский язык пламени и фонтан искр взметнулись в ночное небо. Валери вскрикнула, дети заплакали, собаки начали лаять.
   Двейн стоял отрешившись от всего и наблюдал это Инферно. Ветер усиливался и раздувал пламя; треск превращался в грохот. В голове звучала тема Дарт Вейдера.
   «Что это? Зачем?» спросил он мысленно то черное чудовище, и в его воображении появился зверь, вытягивая морду к небу; и следом за искрами в это небо летел его вой, полный тоски. И может быть ужаса…
   А сзади, где-то сзади казалось стоял кто-то еще, куда более страшный, огромный и вырастающий все выше. И это присутствие было столь ощутимым, что Рейни невольно и не желая того медленно обернулся, ощущая мурашки по спине и волосы встающие дыбом.
   Яркие сполохи играли на фасадах окрестных домов и деревьях, на одежде пожарных и местных жителей. Лица зрителей застыли как маски ужаса. Туман смешивался с дымом и паром. Все это клубилось оранжево-багровым маревом и колыхалось вокруг. Черное небо казалось еще чернее. И люди, бегающие около огня, отбрасывали мечущиеся тени на этот туман.
   И над всем хаосом складывалась еле заметная фигура, черный вибрирующий силуэт, вырастающий выше домов и деревьев словно Годзилла. И музыка нарастала в ушах все сильнее и сильнее, превращаясь в грохот. И силуэт поднимался все выше и выше – кто-то страшный и незримый смотрел на пожар, дирижируя этой музыкой и огнем. И ветер раздувал его черно-багровый плащ.


    Часть 4

   Мир вдруг словно раскрылся, и они оказались в странном пространстве; они не понимали где. Впрочем это было не важно. Потому что они смотрели потрясенными глазами на бездонное небо вокруг подсвеченное мириадами звезд и галактик. Все это двигалось в бесконечном кружении и везде ощущалась жизнь, но они не видели какая. Они просто ощущали невероятной силы любовь, как будто рядом была высоковольтная станция и это было ее напряжение, ее вибрация, долгая как звук «м-м-м-м».
   – Как красиво! – прошептала одна из девушек, протягивая руки к звездам, словно купая их в лучах света.
   – Что это? – спросила вторая, тоже поднимая руки вверх, – Где мы?
   – Однажды ты узнаешь, – ответила женщина, – Может быть…
   – Как?! – тихо воскликнул юноша, – как мы попали сюда?
   – Мы всегда здесь, но только мы этого не видим, – ответила женщина, – Изредка человек получает возможность увидеть… почувствовать… И для этого надо много трудиться…
   – Как?! – воскликнул юноша, – Что надо делать?!
   – Самодисциплина, – ответила женщина, – Чистота. В мыслях, мечтах, словах, делах. Молитва. Доброта. Честность. Не делать зла. Ну ты и сам знаешь…
   – Не знаю! Откуда мне это знать?
   – Да… Откуда… – чуть разочарованно протянула женщина, – Как будто мы никогда об этом не говорили…
   – Ну… Это… – ответил юноша нетерпеливо, – Это же все взрослые говорят… Делай то, не делай это… Кто это слушает?
   – Ты хочешь Это? – спросила женщина, – Значит слушай. Увидеть мир с другой стороны это редкий дар. И редкий случай в жизни. Ты не скоро сюда вернешься.
   – Но ты-то сама не очень…
   – Что?
   – Доброта там… Честность…
   – Я это другой случай, – ответила она улыбнувшись, – Такие как я проходят с заднего крыльца. Кто-то получает этот дар будучи несовершенным, и может использовать во зло… Результат будет ужасен.
   – Откуда ты знаешь?
   – Да, да, спроси меня, откуда я знаю… – сказала она печально.
   – А я? Я смогу сам? У меня получится?
   – Если хочешь. Это может каждый. Только не каждый хочет. Много работы, много стараний. Без гарантии результата.
   – Но у тебя-то есть результат! И я что-то не видел, чтобы ты сильно старалась!
   – Я другое дело, я же сказала. Иногда появляется шанс... срезать углы. Кажется, что так проще… Ан нет… Гораздо труднее победить зверя в себе, когда он в десять раз сильнее. Потому проще дисциплинировать себя, когда ты обычный человек. Когда это получается, то вот этот мир сам к тебе приходит.
   Они долго молчали, купаясь в красоте и любви этого мира, но наконец юноша не выдержал:
   – А я хочу как ты! Сразу! Сейчас!
   – Чтобы не работать? Тогда нужна Сила. Помнишь, как в кино: да пребудет с тобою Сила!
   – Как? Откуда? Где ее взять?!
   Она вздохнула и долго молчала. Наконец промолвила:
   – Взять? Ты думаешь, это ты берешь Силу? Нет, дружок. Это она тебя. Ты временная лодочка, а она твой парус. Ты возничий, она твои кони. Может она унесет твою колесницу ввысь, а может в бездну; направляешь ты. Но она пролетит над тобой, над твоей жизнью и почти тебя не заметит. Пока ты с ней, она оберегает тебя, как фермер бережет корову. Но твоя жизнь сгорит как спичка, а она полетит дальше искать следующего. Только ты сам можешь сделать так, чтобы твое осталось с тобой, но тогда эта Сила тебе и не нужна…
   Юноша слушал ее, протягивая руки к звездам и ощущая ладонями их свет исполненный бесконечной доброты и любви.
   – Только ты сам… – повторила женщина, – И тогда это у тебя не отнять…
   

   Глава 73. Робин
   Двейн Рейни. 29 августа
 
 – Если вы спросите меня, – сказал пожарный почесывая изуродованную старым ожогом щеку, – то я скажу, что это работа хозяина.
   Вернее пожарным он был когда-то, пройдя от рядового звена до самого верха, а теперь работал экспертом.
   – У меня были уже случаи, – продолжил он, – когда хозяева сами поджигали дом, чтобы получить страховку.
   – Не думаю! – мрачно прогудела Дубчек, – я с ней беседовала несколько раз. Она не производила впечатле…
   – Даже если и не производила, – ответил тот пожимая плечами, – Даже тогда…
   – Но ведь прошло несколько часов с тех пор как она улетела, – сказала Дубчек.
   – Ну это не проблема, – ответил тот, – начиная с самого простого типа свечки, кончая разными электрическими устройствами…
   
   То, что это был поджог, выяснилось практически сразу. Экспертиза показала, что пожар начался в нескольких местах одновременно; большое количество горючего обеспечило быстроту распространения и катастрофические последствия. И как они поняли, возгорание произошло вскоре после их отъезда, за те небольшие сорок-пятьдесят минут пока они ехали от Аннаполиса до Силвер Спринг. Значит возможно в то самое время, когда они стояли около дома, кто-то неизвестный уже занес туда несколько канистр бензина или чего-то подобного. Возможно наблюдал из-за штор, дождался их отъезда, приоткрыл окна, чтобы была превосходная тяга, понаблюдал какое-то время пустынную улицу, щелкнул зажигалкой…
   Дом сгорел до основания. В пыль, пепел и труху, которую потоки воды превратили в черную грязь. Все старинные коллекционные книги, картины, альбомы фотографий и прочая меморабилия рассыпалась в первичные элементы. Сгорел и старый сад, и даже часть леса, так как погода несколько дней стояла жаркая и сухая. Но никто не видел никаких подозрительных машин – ни в тот самый день, ни за день до того. Ничего подозрительного на маленькой богатой тупиковой улочке, где половина домов имеют камеры наблюдения, и улица видна с нескольких ракурсов. Почти вся, кроме дома судьи. И уж конечно по этим камерам можно отследить все подозрительные машины, появляющиеся на улице. Однако их не было. И неделю, и месяц назад были все те же машины самих жителей и почта. К дому подъезжала только сама Робин.
   Дубчек, напуганная замечанием Рейни, что они могут больше не увидеть ее в живых, начала обрывать телефон, но без результатов. И поскольку Робин собиралась остановиться в доме брата, телефона которого Джина не знала, она прозвонилась в отделение полиции ближайшее к тому дому и на повышенных тонах потребовала срочно отправиться по адресу и во-первых проверить наличие и состояние самой Робин, а во-вторых доставить новость. А потом по возможности доставить и саму Робин в аэропорт и посадить на ближайший рейс из Денвера обратно в Балтимор. Последнее ей объяснили срочно сделать невозможно, так как от указанного адреса до аэропорта ехать не менее четырех часов по горным дорогам, и ближайший рейс будет только утром, а в остальном обещали посодействовать.
   Пара полицейских машин приехали и выяснили, что Робин только что доехала и начала выяснять, что произошло с братом. Полиция добавила к одной трагедии другую. Новость Робин перенесла тяжело; пришлось вызывать скорую помощь. Женщину доставили в местный госпиталь с сердечным приступом.
   Перепуганная Джина среди ночи созванивалась с лечащим врачом Робин, потом по наводке врача и с ее психотерапевтом, потом с психиатром. От их туманных объяснений и постоянных ссылок на конфиденциальность ситуация выглядела все хуже и хуже. Но хотя бы те в срочном порядке связались с госпиталем в Колорадо, где разместили Робин, и начали общение с врачами. Понятно, что разрешения ни на интервью, ни на перелет пациента Джина не получила. Утром она не выдержала и вылетела в Денвер сама.
   У госпиталя и у палаты больной теперь дежурили полиция и сама агент Дубчек, но больше ничего сделать она не могла; пациентка была на тяжелых седативах в почти коматозном состоянии. Рейни предвидел, что именно так и будут развиваться события, потому отказался лететь, тем более, что на месте шло живое расследование. Картина в воображении, рисующая часы топтаний под дверью госпитальной палаты его не вдохновляла.
   Он попытался уговорить полицию осмотреть окрестный лес с собаками, но не встретил понимания. Тогда изучив спутниковые карты гугла и изображения с высоты птичьего полета бинга, одевшись в спортивное и закрывающее как можно больше тела Рейни отправился сам. Одежда не спасла. Он вернулся весь в ожогах от ядовитого дуба и плюща, в колючках, занозах и укусах, совершенно уверенный, что Гарри Гаррисон писал свою «Неукротимую Планету» побывав в каком-нибудь подобном лесу. Все эти укусы и волдыри жутко чесались, и оставалось только надеяться, что их сделали не клещи, переносящие гадкие болезни. Долгая ванная и тюбик кортизона, вымазанный на себя, принесли некоторое облегчение, но ненадолго. Хотелось стонать, выть, чесаться и кататься по полу. Хотелось скупить всю аптеку и намазаться еще. А главный результат все же был таков, что он нашел несколько звериных троп, выводящих в разные относительно цивилизованные точки, в том числе в жилой район, но не нашел на них заметных следов, только несколько оборванных колючих вьюнов, кое-где примятую траву и обломанные ветви, что с успехом могли сделать олени, которых в округе было множество. Погода стояла жаркая и сухая, следов на сухой земле не оставалось.
   Рейни сообщил результаты в отделе и передал полиции, полиция отреагировала без энтузиазма. Тем более, что через день прошел сильный ливень, потому вопрос поиска с собаками закрылся сам собой. Во-вторых, как выяснилось, ближайший к дому судьи выход был с бедной улочки не снабженной наблюдением, и если предположить, что найдется идиот, который будет таскать на себе через лес канистры с горючим, то отследить его было невозможно.
   И все же под некоторым давлением полиция начала расспрашивать жителей и внезапно выяснила, что на той улице действительно несколько раз видели загадочную машину, старый серый облезлый вэн. Номера его никто не запомнил, но последний раз он появлялся как раз в день пожара. Полиция оживилась и прорабатывала эту версию уже с интересом.
   В одной из поездок проезжая мимо какой-то местной церковки Рейни внезапно остановился. Он запарковался на этой парковке и начал исследовать карту местности на наличие ортодоксальных церквей. Русские церкви нашлись в крупных городах – Вашингтоне и Балтиморе. Греческие церкви имели более широкую географию. Одна кстати была расположена совсем неподалеку в Аннаполисе. Рейни решил испытать удачу…
   Дубчек обрывала телефон, требуя новостей, и готова была жаловаться часами. Рейни понимал и давал ей возможность выговариваться, отрешаясь и переходя в режим «мгм».
   Ситуация в Колорадо была безрадостная. Делать Джине было практически нечего кроме как ждать под дверью палаты, звонить в местную полицию запрашивая новости про Ника Болтона, звонить его жене и звонить Рейни. Хотя однажды она героически попыталась проехать с полицией на поиск в горы, но вернулась задыхаясь и с сильнейшей головной болью. Горного кислорода ей явно не хватило. «Я поняла, почему слоны не бегают по горам…» печально пожаловалась она Рейни.
   Она испытала истинное облегчение, когда наконец утром после тяжелой битвы в кабинете врачи сказали волшебное слово «скоро», и начали осторожно выводить Робин из ее медицинской комы. Радость была недолгой; Робин в себя не пришла.
   Она была жива, все функции тела работали относительно нормально, но взгляд ее был совершенно далек и пуст. Она больше не реагировала на окружающее, словно сознание ее умерло. И интервью с нею отменилось до не понятно каких времен…


   Глава 74. Океан
   Маркус Левин. 2 сентября

   – Прощай… сынок… – прошептал лес.
   Словно все вокруг качнулось в последнем усилии, и он проснулся в смертном ужасе, и бросился бежать по этому лесу. Неизвестно каким чувством он знал, что где-то там происходит что-то ужасное, непоправимое, бессмысленное! И он бежал, чтобы это остановить, и уже знал, что бесполезно. Что он опоздает, что все пропало, и ничего уже не будет прежним!
   Он бежал три дня без еды и почти без воды, время от времени перехватывая несколько глотков воды из лесного ручья или подставляя рот тяжелому летнему ливню, он бежал сначала рыдая и умоляя непонятно кого, а потом просто беззвучно, как лесной зверь, уже растеряв все свои человеческие чувства. И под конец просто задыхаясь, дрожа, скользя и падая от усталости.
   И когда знакомая тропа вывела его на тот самый пригорок, когда наконец лес раздвинулся и появилась избушка у озера, когда ему осталось преодолеть только последний спуск, он уже знал, что все напрасно, и что уже поздно. Что страшное уже случилось. И уже почти без сил он поскользнулся на мокром склоне и полетел прямо вниз на острые камни…
   
   Маркус проснулся, и ему было очень страшно. Это было не его видение, это был тот самый лес, но уже не чарующий и уютный, а другой. Безразличный. Немой и слепой свидетель…
   
   – Ни в коем случае никаких разговоров с полицией! – сказала Бианка с порога, – Никаких и никому.
   Она обвела присутствующих указательным пальцем с кроваво-алым ногтем. Присутствовали все домашние и они встретили это заявление напряженным и удивленным молчанием.
   – Расскажи мне про свое алиби, – продолжила Бианка останавливая палец на Маркусе, который открыл ей дверь и теперь стоял рядом, – Если оно у тебя есть.
   – Какое алиби? – удивился он.
   – Мистер Левин, у вас что, нет телевизора? – ответила Бианка осматриваясь, – Ваш случай из деликатного только что стал криминальным. И боюсь у вас есть все шансы стать подозреваемым. Хотя надеюсь полиция этого еще не знает. Интернет-то у вас хотя бы есть?
   Они сидели и смотрели планшет Бианки, который показывал последние новости. Мистер Эбен Джонсон из Калифорнии был найден мертвым в отеле «Красные Клены» в Квинстауне. Информация была достаточно скупой и очень предварительной. Было ясно только, что он был убит накануне вечером или ночью. Причина смерти – два огнестрельных ранения, одно в голову, другое в грудь. Дальше шел стандартный пассаж о том, что полиция опрашивает свидетелей, просит сообщить, кто что знает…
   – Так что вы делали вчера вечером и сегодня утром? – спросила Бианка.
   – У Маркуса выходной, мы были в гостях, – ответила Кицунэ, – А потом на океане. Вдвоем.
   
    Это была тихая и немного грустная вечеринка. Хотя грусть соседствовала с какой-то странной и не понятной Маркусу радостью. Эта грусть была светлой.
   Несколько дней назад Кицунэ созвонилась с кем-то из своих друзей и попросила Маркуса отвезти ее. И если хочет пойти с ней. Он конечно пошел.
   Это был буддийский студенческий центр похоже какого-то тибетского направления, хотя Маркус в них не разбирался. В большой комнате на полу лежали толстые красные подушки, на алтаре стояли золотистые статуэтки, крошечные свечи и серебристые чашечки. Столов не было, видимо обычно все сидели на этих подушках, но сегодня для Кицунэ студенты принесли складные столы и стулья.
   Всего набралось человек пятнадцать смешливых молодых людей из разных стран и самых разных рас, хотя азиатские лица преобладали. Девушки обнимали Кицунэ и о чем-то весело шептались. Среди всех Маркус с удивлением увидел и того самого темноволосого студента с азиатской внешностью и со славянским акцентом. Его звали Бадма. Они с Маркусом поприветствовали друг друга как старые друзья.
   А когда обмен приветствиями и новостями закончился, когда они разложили на бумажных тарелках печенье, торт, кексы, пластиковые стаканы, салфетки, бутылки воды и яблоки, Кицунэ спокойно сказала:
   – Я скоро умру, вы проведете по мне пхову?
   – Даже не спрашивай! Конечно! – ответил Бадма, – Если бы я был эгоист, то я бы сказал «поскорее возвращайся», потому что мы тебя все любим и будем скучать! – он засмеялся своей шутке и поднял стакан с водой как для тоста, – Но я борюсь со своим эго, потому скажу, бросай ты лучше эту сансару! Быстрого тебе освобождения, девочка!
   – Йе-е-е! – все захлопали в ладоши и подняли бокалы.
   – Освобождение? – неожиданно для себя не выдержал Маркус, – От чего? От жизни? От любви?
   – Да нет же! – воскликнула маленькая кругленькая Алтан, студентка из Монголии, – Не так уж драматично! Любите кого угодно и сколько угодно. Кицу! – воскликнула она, – Я тебя очень люблю, и хочу тебя родить!
   Все опять рассмеялись и захлопали в ладоши, а Алтан продолжила обращаясь к Маркусу:
   – Это свобода только от привязанностей.
   – Я не понял, – сказал Маркус, – как это?
   – А так, – ответил Бадма радостно, – Вы любите радугу? – и сам же ответил, – Конечно! И рассвет, и закат, и океан! Но вы не можете положить океан в карман, присвоить его. И не надо! Но это же не мешает его любить! – Он широко развел руки в сторону, словно даря свою радость. И целый океан.
   – Вот именно, – добавила Алтан, – любовь это не обязательно привязанность. Если ты знаешь, что радуга однажды погаснет, то ты также знаешь, что однажды она засветится вновь. Это просто радость! Встречи, тепла, любви! Но без чувства собственности.
   – Радуга погаснет… – повторил Маркус задумчиво.
   – Это как фишка про стакан, – сказала темнокожая студентка, которую звали Саша, – Наполовину полный или наполовину пустой. Это только твой выбор, как думать. Одни теряют радугу каждый раз, когда она гаснет, а мы находим, когда она загорается. И радуемся.
   – Но нельзя найти другую мать или другого отца, – сказал Маркус.
   – Да будут благословенны все живые существа, – подняла стакан с водой Саша, и все подхватили вместе с ней, – мои драгоценные матери!
   И все снова весело чокнулись пластиком. Саша и Алтан по очереди чмокнули Кицунэ в нос и погладили ее по щекам, приговаривая «мамочка» и хихикая.
   Бадма взял гитару и начал петь. Мотив был серьезный и завораживающий; песня затягивала своим тихим ритмом. Бадма не столько пел, сколько проговаривал слова мрачноватым голосом, явно стараясь подражать неизвестному певцу. Было в мелодии что-то роковое и надвигающееся и она задела за живое. Маркус напряженно вслушивался в слова незнакомого языка, и вдруг осознал, что смысл проникает в его сознание по каким-то неизведанным каналам.
   «…Ночью над нами пролетел самолет, завтра он упадет в океан, погибнут все пассажиры. Завтра где-то кто знает где, война, эпидемии, снежный буран, космоса черные дыры… Следи за собой, будь осторожен, следи за собой…»
   – Песня парамедиков? – спросил Маркус, и все снова смеялись, явно все уже знали содержимое песен Бадмы.
   Было около двух часов дня, когда они собрались домой. Выходя из центра на улицу и глядя в пасмурное небо Кицунэ вдруг заметила:
   – Океан, наверное это красиво…
   – Да. Очень красиво, – ответил Маркус, внезапно жалея, что однажды он уехал туда без нее, – Хочешь, съездим?
   – Да? Правда? Когда?
   – Хоть сейчас! Это пара часов. И даже успеем доехать до темноты.
   
   Они успели. Огромный океан дышал непогодой, над ним висели уплывающие вдаль тучи, подсвеченные заходящим солнцем, и было грозное величие в этой картине. Тревожное и предвещающее что-то.
   Маркус поставил музыку на своем телефоне, и они медленно танцевали обнявшись под «Fragile» и «Fields of gold» Стинга и «Слезы в небесах» Клептона. Потом Маркус укутал Кицунэ запасным одеялом из багажника поверх ее куртки, посадил к себе на колени и обнял, и они смотрели на вечный бег волн и медленное движение судов, слушали музыку, чаек и гудки пароходов. Даже когда короткий осенний день погас и берег погрузился во тьму, разрываемую только огнями самолетов и кораблей, они все еще не хотели уходить, слушали грозное биение волн и вдыхали запах океана. Оба ощущали, что кончаются последние спокойные дни их жизни. Или может быть даже самый последний спокойный день…
   
   – Где это было? – спросила Бианка, когда Маркус вкратце рассказал расписание предыдущего дня.
   – Рехобот Бич, – ответил Маркус, – Мы провели там остаток вечера, поужинали в местной забегаловке, подремали в машине и на рассвете поехали домой.
   – Понятно, – ответила Бианка, – И дорога туда и оттуда проходит, если не ошибаюсь, через Квинстаун?
   – Да.
   – И доехать до Квинстауна оттуда можно, если не ошибаюсь, минут за двадцать?
   – Да, пожалуй…
   – Камеры на парковке? – пробормотала она словно говоря сама с собой.
   – Я не видел… – ответил Маркус пожимая плечами, – Дикий берег…
   Она медленно вздохнула и так же медленно выдохнула.
   – Молитесь, чтобы они где-нибудь там были! – сказала она медленно и добавила, – вынуждена вам сказать, мистер Левин, я рада, что мы несколько затянули и не начали никаких движений по вашему делу. Вы будете очень хорошим подозреваемым!


   Глава 75. Новые сотрудники
   Двейн Рейни. 4 Сентября

   – Сначала они кричат «перемен, перемен!» – густым приглушенным басом сказал Дентон, сидящий сзади, – Потом спохватываются, что надо было кричать «хоро-о-оших», но уже поздно!
   – А почему?! – громким шепотом ответил Спенсер, – потому что все разделяют одно странное заблуждение, что все так плохо, что хуже быть не может!
   – А оно мо-о-ожет! – тоже шепотом подхватили сразу три голоса.
   Все сидели на собрании, на котором им представляли новых сотрудников, одним из которых был Ларри Кардоси, второй должен был появиться с минуты на минуту. Кардоси светился счастьем, а старожилы делали осторожно-приветливые лица. Рейни тоже подавал заявление на эту позицию, его даже проинтервьюировали, как впрочем еще Бека, Спенсера и нескольких других, как своих, так и чужих, но назначили кого назначили. Он впрочем и не ожидал.
   – Про хорошие перемены, – тихо заметил Бек, поворачиваясь к заднему ряду, – говорят, что они идут упакованные с плохими в пропорции один к пяти.
   – Тебя обманули, – ответил Дентон, – Как минимум к десяти.
   – Оптимист! – откликнулся кто-то.
   – Слушай, Рейни, – громким шепотом заметил вдруг Спенсер, – а ты не хочешь поработать с новым начальником следственной группы? Чтобы его отсюда тоже вымело в короткий срок.
   – Да, точно, – подхватил Дентон, – будем на тебе кресты рисовать: Шульц, Беллини, Кримзон и Грей. Круто! Кто следующий?
   Галерка начала радостно подсмеиваться.
   – Не смешно, – ответил Рейни и удивился, как быстро шутка, запущенная Беком, прижилась в отделе.
   – Вайруса, Вайруса забыл! – мрачно прошептал Дентон, – По ускоренной программе. Успел побыть твоим начальником. Так что пять крестов!
   Смешки затихли и никто не ответил на реплику; все знали, что Дентон и Вайрус ненавидели друг друга, но всем все же стало неловко.
   – Невиновен, – ответил Рейни с нажимом и подчеркнул долгим взглядом в упор.
   Дентон отвел глаза и наконец тоже почувствовал неловкость. Спорить было не о чем. И когда наконец открылась дверь и появилось новое лицо, то все с облегчением переключились на вновь прибывшую, и тихое «вау» прошло по всему мужскому ряду за спиной. Она была симпатичной, смуглой с черными волосами до плеч и хорошей фигурой под костюмом. На волне эмоций даже появление шефа прошло незамеченным.
   – О, агент Иглесиас! – очнулась Брейди, – Добро пожаловать!
   Она жеманно представила новую сотрудницу и предоставила ей возможность сказать пару слов о себе. Та только начала как в конференц-комнату ввалилась Дубчек, мрачная как туча, обвела глазами собрание, нашла Рейни и пошла в его сторону разметая кресла по дороге с деликатностью носорога, не обращая внимания, сидит в них кто-то или нет.
   – Агент Дубчек! – воскликнула Барби, – Как хорошо, что вы приехали! Вы не хотите представиться новым сотрудникам?
   – Нет, – отрезала Джина, – Все, что им надо знать, что в каждой конторе есть свой выродок, которому наплевать на правила. Здесь это я.
   Она смазала обоих новичков взглядом, словно прикидывая в уме, сможет убить их одним ударом, или понадобится два? Барби только тихо вздохнула; не будешь же обижаться на стихию.
   Рейни заметил, как шеф сел и устремил все свое внимание на Барби, и взгляд его был достаточно мрачным и очень твердым. Как алмазное сверло. Та тоже заметила, чуть поежилась, но все же выпрямилась и снова встала во главе стола.
   – О’кей… Я хотела… – она прокашлялась, – Надо сказать… Пришло время…
   Она посмотрела на шефа, тот кивнул, и она снова повернулась к собранию.
   – Я должна рассказать одно… э… Лет семнадцать назад мы вели расследование, – она снова прокашлялась и повернулась к шефу, – я вам рассказывала. И просто надо было все проверить. Я не хотела… э… создавать ненужного ажиотажа. Но теперь становится все более ясно... что оно, это дело, возможно принадлежит той же серии.
   У Рейни вытянулось лицо. Это было действительно неожиданно. Он посмотрел на Бека, но тот не повернулся в его сторону, и мрачный взгляд его был прикован к начальнице.
   – Вот для того, – продолжала она, – я и настояла, чтобы новую группу возглавил агент Кардоси, потому что он вел прежнее расследование… э… под моим началом, и вел его просто замечательно.
   – И в чем состояло это… замечательное? – перебил Рейни, стараясь, чтобы даже легкая ирония не проявилась в его голосе.
   – В том же, что и у вас, – в тон ему ответил Кардоси, вставая и тоже стараясь, чтобы торжество не особенно прорывалось наружу. Голос был резкий и скребущий, всем сразу захотелось прокашляться, – Мы нашли некоторые доказательства и идентифицировали подозреваемую. Тогда все казалось надежно и прочно. Кто же знал?
   Пинок получился чувствительный, но Рейни не подал виду. Сам напросился.
   Кардоси встал и наклонился над столом, вернее даже навис над ним, опершись на костистые кулаки. Лысина его блестела под лампами, а глаза в минусовых стеклах казались крошечными и словно жили отдельной от лица жизнью.
   – К сожалению все документы по этому делу практически потеряны, – продолжил он полностью завладев вниманием аудитории, – Какие-то проблемы с хранилищем случились уже много лет спустя, когда мы все работали в разных местах. И теперь нам возможно придется все начинать сначала. Подозреваемая или женщина похожая на нее была найдена мертвой два года спустя, идентифицирована бойфрендом, и в то время сомнений не возникло. Но поскольку труп был не в лучшем состоянии, то сейчас в контексте новых событий эти сомнения появились. Несколько похожих женщин в южных штатах числятся пропавшими без вести, я наводил справки, и очень может быть, что тело принадлежало одной из них, а не пропавшей медсестре. Увы сейчас мы этого уже не узнаем; местная полиция кремировала тело много лет назад…
   Он продолжал рассказывать то, что Рейни и так уже знал, и слушал все это с очень странными ощущениями. Вся его теория заговора рассыпалась в один момент. Он с одной стороны ощущал, что был по многим вопросам прав, и это подтверждалось, но что это доказывало? Кажущаяся причастность Брейди теперь выглядела просто осторожностью испуганной чинуши, и не более. И она была логичной. И в пропаже информации, и в возможной ошибке с идентификацией тела она призналась, хоть и сделала это через своего подчиненного. «Ну что ж, он отрабатывает», подумал Рейни, «За хорошую позицию можно прикрыть грудью любящего начальника. И тем не менее…» Что думать дальше он не знал.
   Потом Кардоси отвечал на вопросы, потом рассказывала Барби, потом и она отвечала на вопросы. Рейни сидел в том же погашенном состоянии, и не мог понять своих ощущений. Все было правильно, и все было опять неправильно. Словно его переиграли, и он не мог понять кто и как.
   – И потому, – ворвался в сознание голос Барби, – я бы очень хотела, чтобы ваша группа, агенты Рейни и Дубчек, продолжили работу под началом агента, а теперь начальника следственной группы, Кардоси…
   Рейни услышал оживление за спиной. Дентон произнес басовым шепотом: «йес-с!», кто-то с кем-то ударили кулаками, а кто-то начал шепотом подсмеиваться: «Ставки! Делаем ставки!»
   – И у вас будет теперь полный доступ ко всем материалам… – продолжала Барби.
   – Если вы хотите, чтобы мы переключились на дело Кемпбелл, то вряд ли это получится, – ответил Рейни за двоих, – мы сейчас работаем с пожаром. Это срочное, свежее и относится к тому же.
   – Конечно, конечно! – не возражала Барби, – Кстати расскажите как там дела? Есть ли новости?
   Рейни переглянулся с Дубчек, кивнул ей; та встала и начала рассказывать.
   Серый вэн по-прежнему не нашли. Тело Ника Болтона и его велосипед извлекли из пропасти, но прошедшие дожди смыли все следы, если таковые и были, и полиция записала происшествие в несчастный случай. По крайней мере не было ни одной причины думать иначе. Робин Аллисон наконец разрешили перевезти в Мериленд и разместили неподалеку в хосписе; но она по-прежнему пребывала в иной реальности.
   Вернувшись Дубчек начала копать старые служебные и вне-служебные романы судьи, частные школы, которые посещали его дети, и все вообще частные школы постепенно расширяя круги вокруг Аннаполиса, но пока без успехов. И больше рассказывать было собственно нечего.
   – Однако, агент Рейни, – Кардоси вдруг вывел его из состояния отрешенности, – Бек сказал, что у вас есть новая информация, касающаяся медсестры Кемпбелл? Которую мы упустили во время основного расследования.
   Все опять воззрились на Рейни и даже Дубчек удивленно подняла брови.
   – И как вы ее нашли? – спросила Барби; она вдруг стала очень любезной и старательно проявляла уважение, – и все остальное, что вам удалось узнать. Нам теперь очень нужна любая информация; все придется собирать с нуля…
   Рейни пожал плечами, и не видя никаких причин скрывать рассказал все – и про кошачьего доктора, и про ранение медсестры, и про изумруды Анджелы. Добавил информацию про соседку Минни и пастора. Перечислил всех найденных церковных подруг. Информация произвела впечатление. Под конец спросил:
   – Вам нужны новости только по тому случаю или по другим тоже?
   – А что? Еще что-то есть? – спросила Барби шокировано.
   И Рейни рассказал, что Ольгу по фотографии опознали в греческой православной церкви в Аннаполисе. Хотя она давно там не появлялась, и имя ее не вспомнил никто.
   – В греческой? – Кардоси озвучил всеобщее удивление, – Почему в греческой?
   Рейни объяснил. И поскольку он также объехал несколько окрестных церквей ортодоксальной номинации и нигде больше ее не видели, то можно было примерно определиться с местностью, где она проживала.
   Его попросили подготовить письменный отчет и спросили, не возражает ли он, если кто-то продолжит его расследование? И конечно-конечно теперь-то его будут держать в курсе… Он не возражал, и начальство просияло. И Рейни тоже остался доволен – от него наконец отстали.
   Вернувшись в свой кубик он с тяжелым сердцем набрал телефон.
   – Доктор Пинкофф? Это агент Рейни. И у меня для вас плохие новости.
   – А? Наверное открываете дело? – спросил доктор Пинкофф чуть печально, – Я понял, что это случится, когда вы пришли в первый раз.
   – Да, увы… – Рейни ожидал куда более эмоциональной реакции и решил пояснить, – Сейчас уже можно сказать, что она не была убийцей. Ее подставляли… Похитили…
   – О… – несколько растерянно отреагировал доктор, – это очень… грустно… А что с ней стало?
   – Пока точно не известно. Скорее всего ее нет в живых.
   – Да? Жаль… Очень жаль… Она была хорошей медсестрой… Хорошим человеком… Добрая… Заботливая…
   Он задумался и молчал какое-то время. Рейни тоже молчал, не зная, что сказать. Наконец Пинкофф вздохнул:
   – Ну я думаю, это к лучшему. Я имею в виду, что вы открываете дело. Никто не заслуживает такого… такой несправедливости.
   – Да… Думаю вы правы, – ответил Рейни с облегчением.
   – Жаль, что ничем не могу помочь… – сказал Пинкофф еще после некоторого молчания, – Держите меня в курсе. По личному сотовому. Потому что я ухожу.
   – Куда? – удивился Рейни.
   – На пенсию! Подал заявление месяц назад, заканчиваю оформлять. Стало легче жить… Вот теперь думаю, чем заняться. Хотел попутешествовать.
   – Ну что ж, это замечательно! – ответил Рейни уже улыбаясь, – Я только что вернулся из Новой Зеландии. Месяц под парусом. Невероятная красота!
   – Да? – радостно удивился доктор, – Новая Зеландия? Вау! Фантастика! Почему бы и нет?!


   Глава 76. Шаман
   Маркус Левин. 12 сентября

   – Тени ходят вокруг. Странные тени! – сказал плотный веселый индеец в ковбойской шляпе.
   В одной руке он держал за ручку жестяное ведро, из которого клубился ароматный дым, в другой тлеющий пучок травы, связанный шнуром, которым он этот дым разгонял. В ведре тоже тлели угли и какая-то трава. Лицо индейца было словно вырезано из коричневого камня, волосы связаны в две косички. Он был одет в затертые джинсы, желтую клетчатую рубашку и кожаную жилетку с бахромой.
   Кампус университета жил своей жизнью, студенты шли в разных направлениях, и никто не обращал внимания на этого странного человека очень экстравагантной наружности, который производил весьма необычные действия на серо-зеленой осенней лужайке между корпусами университета.
   Маркус и Кицунэ невольно остановились посмотреть. Индеец увидел, что они остановились и удивился.
   – Что? – спросил он, – Видите?
   – Кого? – спросил Маркус.
   – Кого? Меня, – улыбнулся тот, – Глазастые значит! А то вокруг больше безглазых.
   И вдруг спросил:
   – Ну-ка скажи мое имя?
   – Сладкая Трава, – ответил Маркус причем даже сам не понял, откуда это имя выскочило в его сознании.
   – Хорошо! – индеец кивнул и разулыбался еще шире, продолжая махать своим тлеющим травяным пучком, разгоняя дым.
   – Что за тени? – спросила та.
   – Словно ты не видишь! – усмехнулся тот, – Те, которые приходят ночью! Как спалось?
   Она не ответила, но у обоих на душе стало нехорошо. Вернее и так было нехорошо. Кицунэ этой ночью просыпалась несколько раз с криком и в слезах. Даже Элена услышала через стенку, спрашивала, что случилось.
   Утром они отправились на долгую прогулку вдвоем. Тенистая аллея привела их на территорию университета, где они и увидели этого человека.
   – Он придет! – сказал индеец.
   – Кто? – спросил Маркус тревожно и мрачно.
   – Ты знаешь. Он будет ждать и с той стороны, и с этой.
   – Почему он ходит за нами? – спросил Маркус не задаваясь лишними вопросами.
   – Чтобы взять. И твое, и ее, – и продолжая держать ведро за ручку, он пошел вокруг них разгоняя дым в их сторону и что-то бормоча себе под нос.
   – А твое? – спросил Маркус, – Почему он не хочет взять твое?
   – Потому что оно мое, – ответил индеец хитро, – Его не возьмешь. А твое залетное.
   Он зашел с подветренной стороны, бросил немного сухой травы в ведро и дым повалил более густыми клубами, обволакивая их со всех сторон. Запахло горящими душистыми травами и какой-то смолой. Они стояли не сопротивляясь. У Маркуса были странные ощущения, но он не чувствовал опасности. Судя по всему Кицунэ тоже не испугалась, просто прижалась к Маркусу и стояла вдыхая запах дыма от сухих трав.
   – Делай длинный вдох, – сказал индеец, – потом длинный выдох. Еще раз. Медленно! Ме-е-е-дленно…
   И он опять пошел вокруг со своим веником, обметая их с ног до головы тлеющей травой.
   – Как нам спастись от него? – спросил Маркус тихо.
   – Никак, – ответил индеец, – Только встретить лицом к лицу. Он не отступит. Жажда.
   – Что нам делать? – спросил Маркус еще тише.
   – Проси Великую Мать, – ответил индеец и пошел прочь со своим ведерком.
   – Где?! Где найти ее? – крикнул Маркус ему вслед.
   – Ее искать не надо, – ответил тот не оборачиваясь, – Она везде!
   
   Они шли домой обнявшись и задумавшись каждый о своем. А может об одном и том же. И лишь подходя к дому Маркус наконец спросил:
   – Как ты узнала?
   – Что? – спросила она, – ты о чем?
   – Когда со мной это случилось, я запомнил. Меня ранило, я почувствовал что-то необычное… Как удар. Вторжение. Как этот индеец сказал, что это залетное.
   – Да… – тихим эхом ответила она.
   – А ты? Откуда это у тебя? Если это с детства, то как ты поняла? Как ты узнала, что ты не такая как все? Помнишь, как у Гарри Поттера, что-то начало происходить. Разные чудеса, сова, письма и все такое. Как это было у тебя?
   Она задумалась и долго молчала, потом все же решилась:
   – Я сначала не знала, что это. Только иногда видела, как с теми, кого я не люблю, случаются неприятности, – ей было неловко об этом говорить, – А с теми, кто мне нравится, наоборот… Подружки в школе меня любили. Просили нагадать что-то хорошее. У меня получалось. Иногда было очень смешно.
   Она улыбнулась воспоминаниям.
   – Потом появился тот… который… – ее настроение нырнуло в черную бездну, и Маркус понял, о ком она говорит, – Он мне все рассказал. Откуда это и как пришло. От моей матери. Она умирая передала мне… Рассказал, что это и как работает. Что если мечтаешь, думаешь о чем-то, то это притягивается. Про случайности, как они становятся… неслучайными. Он называл это Силой. Как у джедая.
   Она надолго замолчала и Маркус спросил:
   – И что потом?
   – Потом… Это было мучительно и страшно. Словно живешь в черноте без входа и выхода. Много дней и ночей… Я хотела…
   Она запнулась и замолчала. Потом отвечая на его внимательный взгляд продолжила еле слышно:
   – Я хотела убить себя… Заперлась в машине, вставила шланг в выхлопную трубу, заправила в окно. Но меня нашли во-время. Сила она… не дает умереть. Охраняет. Потом реабилитационный центр… Диагноз…
   Она надолго замолчала.
   – Потом я начала просить и думать, чтобы пришло понимание, облегчение. Спасение. Я хотела спастись.
   – И? – спросил Маркус.
   – И однажды ребята пригласили меня в буддийский центр. Когда я там оказалась впервые, то словно… Знаешь, как бывает странное чувство… Словно вернулась домой.
   – Да… Наверное… – ответил он.
   – Я перестала бояться смерти. Как бы пришло принятие. Знаешь, есть стадии у смертельно больных. Гнев, зависть, попытка выторговать, депрессия… Потом принятие. Я просто приняла, и я больше не боюсь.
   Они долго шли по аллее и молчали, но Маркус чувствовал что-то еще не сказанное. Он не торопил, но ожидание его пугало.
   – Потом я встретила тебя… – начала она наконец, но оборвала себя.
   И снова Маркус почувствовал, что она хочет сказать что-то еще, что-то важное.
   – Я не хотела, чтобы ты ушел ко мне! Это было бы неправильно! Любовь по заказу не бывает. Но я…
   Она замолчала снова, не решаясь признаться.
   – Но ты… – не выдержал Маркус после долгой паузы, ощущая мурашки по спине.
   – Нечаянно… Я однажды я представила, как мы с тобой летаем…
   У него зашевелились волосы на голове.
   – Что?
   – Да. Я захотела, чтобы ты… стал…
   – Что? – спросил он опять не веря своим ушам.
   – Как я…
   – Нет… – прошептал он в смятении. – Нет! Зачем?!
   – Я нечаянно… Это была как мечта… – она почти плакала.
   – Нет! Зачем? – повторял Маркус, словно он мог еще что-то изменить.
   – Я подумала, может быть… – прошептала она, – ты сможешь меня спасти…


   Глава 77. Пикник
   Двейн Рейни. 15 Сентября

   – А она красивая? – тревожно спросила Лора, когда Двейн обмолвился про новую сотрудницу.
   Вернее он говорил в основном о новом начальнике группы, отвечая на бесконечные вопросы Лоры, а агента Иглесиас упомянул лишь мельком. Нечаянно обронил слово «она». И после шока первый вопрос Лоры был, красивая ли эта новая сотрудница.
   – Мгм, – ответил Двейн, не отрываясь от лаптопа, который лежал на его коленях.
   Лора посмотрела на него расширенными глазами:
   – И ты мне не сказал?!
   – Сказал. Только что, – ответил он.
   Он сидел на диване в прихожей, которая почему-то была самым обжитым местом в доме, когда у них в отношениях царил относительный мир. Тут стоял самый удобный диван, небольшой телевизор и небольшой стол, на котором Двейн сейчас разложил свои распечатки и заметки. Вокруг ходила Лора, готовясь к торжественному выходу и разговаривая с мужем, о чем тот лишь смутно догадывался.
   – Нет! Ты мне не сказал! Ты не сказал, что у тебя новая сотрудница, что она женщина, и что она красивая.
   – Сказал, – ответил Двейн механически.
   – Мне надо новое платье! – ужаснулась Лора.
   – Оно у тебя новое. Красное. Еще никто тебя в нем не видел.
   – Как никто?! Я же у нее уже была в этом платье!
   – Ей все равно.
   – А она красивее меня?
   – Она уже старуха… – так же механически ответил Двейн.
   – Кто? Агент Иглесиас? Ты же сказал, что она красивая…
   – Так… Давай по порядку, – начал Двейн наконец оторвавшись, – Ты о ком говоришь? Какая «она»? Новая или старая?
   – Новая. Красивее меня? – видимо это больше всего ее волновало.
   Двейн вздохнул и посмотрел на нее устало.
   – Так сравнивать нельзя, – сказал он философски, – Как в кино, есть хорошая девочка Бонда, есть плохая. Половина зала влюблена в одну, половина в другую.
   – Ты про мужскую половину зала? – воскликнула Лора, – Она влюблена в ту, которая в данный момент на экране! И если бы их было больше разных, то для вас было бы только лучше.
   – Ну в общем… пожалуй да… – согласился Двейн. Он снова погрузился в свой компьютер, но добавил: – Ты выглядишь, как хорошая девочка Бонда, а она как плохая.
   Это явно было не то, что она хотела услышать.
   – Лора, это глупо! – сделал он последнюю попытку, – Это собрание сотрудников, а не кинозвезд! Это пикник! Хочешь отличаться на пикнике одень черный костюм! И ты одна там будешь выглядеть как суперагент!
   – Мне нужно новое платье! – ответила она трагическим шепотом и ушла.
   
   Платье было оранжевое, кое-где сверкающее золотом, с еще большим декольте, чем красное и еще более облегающее. И Лора осталась довольна, так как агент Иглесиас, а попросту Мария, была в тонком свитере, джинсах и кроссовках, не пытаясь превзойти никого по красоте, и потому Лора успокоилась. Там конечно были еще женщины, но их Лора воспринимала только в качестве фона, выгодно подчеркивающего ее достоинства.
   Рейни одетый в цивильное с бумажной тарелкой тоже слился с этим фоном, наблюдая «танцы регалий» со стороны. Все те же сотрудники, тот же «паркинсон» на самодвижущемся кресле, важные персоны и неважные персоны с бумажными тарелками, одетые нарочито без официоза, беседуя, перетекая от одной группы к другой на просторной крытой веранде и в доме. Во дворе несколько энтузиастов крутились около котла и готовили барбекю благо день выдался теплый. Судя по звукам оттуда, там явно рассказывали не очень приличные анекдоты, пользуясь отсутствием поблизости женщин.
   Рейни отыскал глазами Бека, но у того была какая-то напряженная беседа с парой сотрудников, и встревать в эту беседу не хотелось. Барби опекала двух седых и явно влиятельных джентльменов, судя по виду каких-то сенаторов наверное из комиссии по безопасности. В джинсах, свитерах и без галстуков они старались выглядеть неофициально; впрочем свитера у них были кашемировые и наверное от Диора, а ботинки стоили по тысяче каждый. Вместе с хозяевами они разместились в центре огромной комнаты на больших диванах и постепенно стали фокусом беседы. В этот эпицентр медленно дрейфовали некоторые сотрудники, стараясь, чтобы выглядело неназойливо. Другие наоборот дрейфовали в противоположную сторону. Они предпочитали древнее солдатское правило – подальше от начальства, поближе к кухне – и крутились вокруг еды и красивых женщин, тем более, что эти «интересы» были сосредоточены в одном месте. Женщины угощали мужчин, помогали им грузить салаты и нечто дымящееся из кастрюль на бумажные тарелки. Всем было приятно. Там царило простое солдатское счастье. Лора видимо решила, что лучший способ победить это приручить, и теперь «девочки Бонда» общались как лучшие подруги.
   – Как вы не любите большие кампании, агент Рейни, – проскрежетал вдруг над ухом Кардоси.
   – А что? – спросил Рейни, – это запрещено законом?
   Тот посмеялся неестественным смехом, показывая, что оценил юмор, и добавил из какой-то старой шутки:
   – Пункт номер пять: солдат, избегающий других, явно что-то замышляет.
   Он жестами пригласил его в самый «высокий» круг, и Рейни нехотя поплелся за ним. Аппетит у него сразу пропал, он оставил свою тарелку на каком-то столе и сунул руки в карманы.
   – Ну вы по крайней мере не можете сказать, что он глуп, – говорила Барби конгрессменам, стараясь, чтобы большие персоны заметили, какая она умная, – Это было очень загадочное дело и все еще таковым остается. Очень нетривиальное. Преступник не оставляет следов, он действует крайне редко и в разных штатах. Его мотивы до сих пор не известны, и он каждый раз меняет модус операнди!
   – Да, и у нас нет общей базы данных! – улыбаясь добавил седовласый сенатор, демонстрируя ослепительно белые зубные протезы.
  &