Lucid dream

                                                                                                      “Не веря воскресенья чуду”
                                                                                                                О. Мандельштам

Стараясь вспомнить свой сон, Люся долго не открывала глаз; но сон, как всегда,  ускользал и прятался, зарываясь в воспоминания, маскируясь под них; она попыталась схватить картинку с обложки сна, что еще кое-как держалась в памяти; но он, все же вырвался, безнадежно ухнув в темноту подсознания, да и притаился там, как в плохом детективе, оставляя следы, в виде смутных образов, ощущений, длинного шлейфа предчувствий, по которым днем, точно молния и, возможно некстати, как положено молнии, выскочит на поверхность сознания. Это был странный сон.
За окном дворник убирал снег и скрежет лопаты об асфальт, усиленный акустикой двора, окончательно разбудил Люсю. Этот металлический звук присутствовал и во сне. Она еще не пришла в себя, постепенно осознавая своё тело на кровати, затекшую руку, комнату, окно, серое небо за ним и город, заметённый снегом, в котором что-то должно произойти.  “Хоть бы в воскресенье дал поспать” – рассердилась Люся на дворника, тем более что, муж с сыном уехали к маме и она мечтала выспаться.  Но, окончательно проснувшись, решила идти в церковь. Так бывает,  забыв что конкретно нам снилось, мы долго еще находимся во власти этого сновидения, оно даже как-то руководит нами и чувство, пережитое ночью, живет наяву. Что бы сбить наваждение, Люся заварила крепкий кофе, и сама же морщилась от горечи. Это отрезвило. “Обычное утро, – подумала Люся – Дворник убирает снег. Декабрь. Она сидит на кухне и пьет чертовски крепкий кофе, смотрит в окно, за окном все та же стена дома напротив, ходят люди и ездят машины. Ничего сверхъестественного не может произойти в такое утро и может еще поспать?”

Хлопнув дверью подъезда, Люся съежилась от ветра.
– Как жизнь, соседка? – крикнул дворник Саид, оперевшись на свою лопату.
– Пройдет, – буркнула она и сама же засмеялась.
 Люся миновала свободную от снега часть двора и свернула к маленькой калиточке, а затем на тропинку, одну из тех, по которым любила передвигаться на районе. Большие и многолюдные тротуары Люся старалась избегать. Хотя она была открытым человеком, ей нравилось веселье, вечеринки, праздники и все такое, больше всего, Люся любила бывать одна. Никто, наверное, об это не догадывался, хотя… в их кругу многие считали Люсю немного, ну того, странной что ли: то замолчит внезапно, уткнется глазами в ладони и насупится; то начнет ржать, как сумасшедшая; или опоздает, объясняя причину, тому, кто ждет её больше часа, что она, мол, пыталась прислушаться к себе. За калиткой Люся вступила в сугроб. Стая воробьев поднялась с тополя и брызнула в небо. Люся задрала голову и стала наблюдать за траекторией их полета по нейтрально-серому; описав восьмерку бесконечности, стайка исчезла за стеной кирпичного дома. “Небо”, – подумала Люся, что-то отозвалось в подсознании, словно, она уже видела это и внезапно вспомнила свой сон, все его события, в деталях отчетливо стояли перед глазами. Люся ахнула:  так неужели, это правда,что все мёртвые воскреснут?  Она продолжала стоять в снегу, пытаясь осознать это внезапное открытие, и голова шла кругом. Как это может быть?
Хорошо, допустим, по ДНК можно восстановить их тела. Не исключено, так же, что от всех живших на земле хоть что-то осталось (признаться, она и сама старалась аккуратней обращаться с отстриженными ногтями или волосами, по ним, если она не оставит чего-то более важного в жизни, по крайней мере, по ним, можно будет восстановить её в Судный день). Но, какой она будет тогда? Нос курносый Люсе всегда не нравился. Можно ли рассчитывать на какую-то пластику? И какими воскреснут все? Тела миллиардов в какой-то там степени людей, прахом рассыпанные по земле, соберутся, словно крошки железа под действием магнита и будут воссозданы до мелочей? Даже с бородавкой на щеке? Толстые и лысые, курносые и сутулые, рыжие и коротышки? Как могут они снова стать какими были, если годы их жизни, приходятся, допустим,  на Средневековье? Раньше  Люся об этом не задумывалась и то что “мертвые от гробов воскреснут” казалось просто красивым образом, чем-то символическим. Но сегодня она поверила, что произойдет всё буквально. Но, если ДЦП или болезнь Альцгеймера?  Самое главное, конечно, не это. Куда их расселять? Это гигантское количество беженцев с полными правами на ПМЖ. Именно, постоянное место жительство. Постоянное. Земля и так переполнена. Люся представила, что в их квартиру набьется еще человек сто. Наверное, в космос, – прогнала эту мысль Люся – вселенная бесконечна и всем хватит места. Обрадованная такой гипотезой, она представила, как её умершая в прошлом году бабушка, пропишется на Сириусе.

Люся тихонечко прикрыла за собой церковные двери и ей пришло в голову, что церковь – это инкубатор воскрешения.  Она невозмутимо обошла черную старуху, зыркнувшую на её джинсы, старуха протянула юбку с запахом; миновала мамашу в русском сарафане, что пыталась унять пятилетнего мальчика, одетого в камуфляж; прошла свечную лавку, где считали деньги, и оказалось в самом дальнем и темном углу храма.
Чтобы не пропустить начала, Люся подошла ближе к раке со святыми мощами. Здесь почти никого не было. Священник в главном пределе молился “о плавающих и путешествующих, недугающих и плененных и о временах мирных”, а Люся не отрываясь смотрела на раку. Прихожане крестили лбы и вставали на колени, кто-то перешептывался, а Люся всё удивлялась, неужели они не знают, что должно произойти?  Пел хор, Люся унеслась куда-то в свои мысли, чуть было не задремала и вздрогнула от резкого крика священника. “Наконец-то” – пронеслось в голове. Однако  он изгонял оглашенных, правда, несмотря на все усилия, никто  не покинул церковь. Началась Херувимская. “Тайноооо обраааазууующеее” – тянули певчие, свечи мерцали и отражались в иконах; а так же в окнах, на которых стояла герань; так что в сером небе, откуда падал снег, светились желтые огоньки, казалось, что это и есть царство, которое так и называется – небесное. Пролетела галка. Люся отвела взгляд от неба и стала смотреть на Николу Угодника. “Почему его всегда пишут таким строгим, будто сейчас покарает? – размышляла Люся,  – ведь он был добрейшим человеком, всех любил, всем  помогал, опять же Санта Клаус, излучал свет и радость, к  тому же итальянец (она не могла вообразить себе итальянца с таким суровым видом). Люсе представилось, как она подошла бы к воскресшему Николаю, и он бы улыбнулся. Это была бы самая добрая улыбка на свете, полная абсолютной любви, и ей бы стало стыдно за всю свою жизнь, она бы тогда совершенно раскаялась, не потому что её накажут, а потому что невозможно без этого смотреть в его прекрасные глаза. И всем бы, кто подошел к нему, захотелось бы раскаяться в грехах, исправиться, жить и любить по-новому, он бы всех обнял… ну ладно, не всех, Гитлера или Сталина не обнял бы” – подумала Люся и  вытерла слезы. – “Опять размечталась”, – одернула она себя и стала внимательнее следить за мощами.
“А как же он воскреснет, если там воздуха нет? – спохватилась Люся и подошла к раке. Делая вид, что прикладывается, незаметно приоткрыла крышку, чтоб туда попало немного кислорода. Крышка скрипнула и издала негромкий металлический звук. Люся испуганно оглянулась, но внимание всех устремилось на алтарь, а она стала рассматривать покрывало на голове святого, зеленое с золотой вышивкой, пытаясь определить, где должны быть глаза, нос и рот.  Внутри ничего не происходило и Люся от нетерпения осторожно постучала пальцем по стеклу: вставай, мол, пора!
“Верую в воскресение мертвых” - пронеслось по церкви, а  Люся так упорно смотрела на мощи, что показалось, как глаза моргнули под этим покрывалом. Её сердце стукнуло. Потом, словно воздух прошелся по этому телу, холодному и полу–истлевшему, из которого вышла жизнь много лет назад, приподнялась грудь и Люсе показалось, что раздался тихий вздох. Она так перепугалась, что отскочила от раки, побежала к людям и стала в ряд молящихся, казалось, сердце вот-вот выскочит из груди. Люся смотрела только вперед, боясь оглянуться и когда все пали на колени, она сделала это с особым удовольствием, так как ноги подкашивались. Люся уткнулась головой в пол и какой-то священный ужас сковал её. Потом она встала,  набралась храбрости и оглянулась на раку. Но там было по-прежнему тихо, лишь в темноте кто-то прикладывался к мощам,  а может это церковный служка увидел, что дверца приоткрыта и решил навести порядок. Наверное привиделось, Люся подошла и какой уж раз по счету удивилась цинизму священнослужителей: человек в подряснике сидел прямо на раке и болтал разутыми ногами! Она приблизилась и увидела, что рака пуста! Люся все поняла. Она взглянула в лицо сидящего. Этим человеком был старичок с редкой седой бородкой и седыми же спутанными волосами, завязанными в тонкую небрежную косу. Монашеская шапочка, кажется их называют камилавками, подрясник и вытертая вязанная жилетка – никакого апокалипсического пафоса. Он полез в карман жилетки, достал платок и громко высморкался.
Нечаянно он уронил платочек и Люся подняла  его. Она протянула святому его вещь, взглянула в глаза и радость накрыла её. Ах, если бы раньше, хоть раз в жизни видела бы она эти  глаза!  В них была светло-голубая бездна любви. Совершенной Любви. Его глаза нельзя было назвать просто стариковскими, но и просто детскими их назвать было трудно. Они были и тем и тем, вернее всем по-переменно. Эти метаморфозы отражались и на лице, оно становилось то по-детски наивным, то старчески озабоченным – святой уходил в себя, вселенская скорбь и жалость охватывали его,  потом он снова превращался в мальчика, точь точь как ее Лёва, и даже ерзал по раке, крутясь, смотрел по сторонам. Свет лампадки отражался в зрачках, хотелось то плакать, то смеяться, глядя в них и стало так стыдно за себя. Святой пошевелил губами и Люся, затаив дыхание, ждала, как он скажет нечто очень значительное. Он прокашлялся и тихо произнес: “Ноги затекли, пока я спал, и замерзли, аж кости ломит.” Он посмотрел на Люсю, тихо и жалобно улыбнулся и она поняла, что слов не нужно. Любовь передалась и ей, она опустилась на колени и стала растирать его ноги, скинув на пол дырявые шерстяные носки. Подбежала тетенька в синем фартуке, прикрикнула и осеклась, разглядев  воскресшего. Он продолжал улыбаться, крутил головой, разглядывая церковь, а Люся массировала ступни с тонкой младенческой кожей, боясь нечаянно повредить их, дышала на затекшие синеватые пальцы, с родинкой на правом мизинце, терла пятки, а сама удивлялась: “Какие маленькие ножки. Ссохлись что ли, пока спал?"
– Найдёте, пожалуйста, обувь, – повернулась она к тётеньке, – размера так – окинув глазами ноги, – тридцать шестого.
Стал подтягиваться народ. Подошел охранник в форменной куртке, рванулся исполнить обязанности, но озадаченно застыл на месте, забыв даже про свою рацию. Настоятель говорил проповедь в главном пределе, а толпа верующих перетекала в дальний угол, где находились мощи святого, имя которого мало кто помнил.  И кажется, это он, действительно он, сидел на своей раке, невозмутимо, как на кровати, а девушка, похожая на ребенка, растирала ему ноги – чудо было каким-то очень обыкновенным. Толпа тихо загудела: кто-то стал усердно креститься, кто-то заговорил про мошенников, один мужчина сказал, что знает этого артиста, кто-то упал на колени, многие начали  фотографировать, а старуха в черном исступленно стала биться головой об пол.
– Ох, родимые, как ноги-то застыли – пожаловался всем святой.


Рецензии