Уикенд на сеновале

Если нет в вашем сердце любви,
то грешна даже ваша молитва…

Лёжа на верхней полке плацкартного вагона, Николай пытался заснуть под мерный стук колёс, но сон никак не приходил. После очередного скандала с женой он не мог прийти в себя и успокоиться. Хотя поначалу вечер пятницы обещал быть обычным, конец рабочей недели Николай отметил с друзьями в пивной, поговорили о том, о сём и разошлись. Дома его Наташа, как всегда, завелась с порога, учуяв запах спиртного: и зачем она связала свою жизнь с неудачником, и сколько он будет мучить её и ребёнка своими пьянками-гулянками, и когда это кончится, и почему он не ищет нормальную работу, где платили бы приличные деньги. Деньги для неё были всё, но почему-то они не любили Наталью: через пару дней после николаевой зарплаты кошелёк её оказывался пуст, она умудрялась влезать в долги, и конца-края этому не было видно.
 
Работал Николай на машиностроительном заводе, рядовым инженером, карьеры никакой не сделал, хотя после окончания технологического института прошло уже двенадцать лет, десять из которых они прожили с Натальей. Нельзя сказать, чтобы он не любил свою жену, но, если каждый день после работы видеть её вечно недовольное лицо и слышать одни и те же упрёки, чувства быстро притупляются и сменяются желанием уйти, скрыться, отдохнуть от всего этого. Одна радость – дочка Светлана, она уже большая, нынче пойдёт в школу. Играя с ней, читая ей книжки и рассказывая разные истории, просто гуляя по улицам и парку недалеко от дома, он отдыхал душой. И жизнь не казалась ему такой беспросветной, серой и унылой.

Пятничный отдых дома не задался, Николай поздним вечером, побросав кое-какие вещи в дорожную сумку, отправился на вокзал и купил билет до Михайловки, родной деревни, где его никто не ждал, потому что мама скончалась прошлой осенью, а отец двумя годами раньше. После похорон матери Николай заколотил окна и двери родительского дома и уехал в свой город, не чая вернуться сюда когда-либо.

Ранним утром его ногу тронула проводница:

– Михайловка!..

Николай за несколько минут успел обуться-одеться, даже сбегал умыться и почистить зубы. Поезд притормаживает на станции всего на одну минуту. По правде сказать, никакой станции здесь нет – есть только небольшая забетонированная платформа и указатель с надписью «Михайловка», а дальше – степь, покрытая небольшим кустарником и редко стоящими деревьями. До самой Михайловки ещё километров пять топать надо, и автобусы здесь не ходят, разве что какой-нибудь лихач на машине промчится по здешнему бездорожью.

Следом за Николаем из вагона выскочила девушка в джинсах и голубой кофточке, с сумкой через плечо:

– Вы в Михайловку? – спросила она. – Можно я с вами пойду, как будто я ваша подруга, чтобы встречные бандиты не приставали?

– А вдруг я и есть бандит? – усмехнулся Николай.

– Нет, вы на бандита не похожи. И я вас знаю, вы осенью приезжали в деревню, на похороны, я вас видела…

– Вот как? А я тебя не помню. Хотя там некогда было разглядывать по сторонам. Может, и видел, да не запомнил. Тебя как зовут-то?

– Настя. Анастасия. А вас?

– Николай. Ну, вот и познакомились.

– А я вас ещё в городе, на вокзале, заметила. Хотела подойти, но постеснялась. К тому же вы такой грустный были. Мне так и хотелось вас пожалеть, только не смейтесь надо мной. У вас какие-то проблемы?

– Да нет у меня никаких проблем. Просто я живу. А жизнь и есть одна сплошная проблема!..

– Ну, нет! Тут вы неправы, – возразила Настя. – Посмотрите, какая красота кругом! Живи и радуйся! Особенно летом, когда столько воздуха, столько простора кругом, так бы и полетела!..

– Я бы тоже не прочь полетать, кабы крылья были…

Настя щебетала всю дорогу: рассказала про то, как она дважды поступала в институт, но провалилась на экзаменах, как устроилась в прошлом году секретарём в сельсовет, как она гостила в городе у подруги, потому что сама сейчас в отпуске, как рада вернуться в Михайловку и как рада, что встретила его, Николая. Тут Настя осеклась, чтоб ничего не подумал такого: просто рада, что есть попутчик, и не нужно идти одной по этому бездорожью.

Николай больше молчал, слушал нежданную попутчицу. А её жизнерадостность и оптимизм подействовали на его уставшую и раненую душу как лекарство: боль уходила, становилось легче, и будущее представлялось уже не таким безысходным.

Николай сорвал какой-то полевой цветок, росший у дороги, и вручил его Насте; та зарделась от удовольствия, будто ей преподнесли роскошный букет роз. Она восхищённо глядела на мохнатое фиолетовое чудо, подносила его к носу и вдыхала аромат знойного луга, потом протягивала руку вперёд и как бы издали любовалась бесценным даром Николая, сама вложив в цветок множество радостных чувств и волнений, какое доступно лишь очень влюблённому человеку. В конце концов, Настя прикрепила стебелёк цветка булавкой к блузке и так прошествовала с ним до самого дома.

– Ну, вот вы и дошли, – сказала Настя, останавливаясь возле дома с заколоченными ставнями. – Если что понадобится, я живу рядом, вон тот дом с зелёными воротами и беленьким палисадником. Можно я вас поцелую на прощанье?

Не дожидаясь ответа, Настя чмокнула Николая в щёку и поспешила дальше, ещё раз оглянувшись и помахав ему рукой:

– Так вы придёте? – крикнула она.

Николай молчал. Потом повернулся и открыл калитку родительского дома.

Разыскав в амбаре старенький топор, стал, не откладывая дело в долгий ящик, отрывать доски с наличников, открывая ставни давно не видевших белого света окон. Потом сбегал в местный магазинчик и прикупил краски и кистей, решив покрасить полы в доме и наличники в улицу. Работа нетрудная, и за несколько часов он управился.

Наступал летний вечер, когда Николай присел на крыльце амбара, чтобы отдохнуть и перекусить. И тут в воротах появилась Настя, она несла небольшой узелок, сделанный из беленького платка:

– Вот. Вы не пришли, и я сама решила к вам заглянуть. Принесла вам горяченького – тут картошка с мясом, молоко и хлеб домашний. – Она развернула платок, сотворив из него маленькую скатерть, на которой разместилась добрая краюха черного деревенского хлеба, бутылка молока и эмалированная миска жаркого. Не забыла даже ложку и кружку. – Кушайте!..

Николай немного смутился:

– Да не надо было беспокоиться. У меня тут есть что перекусить.

– Ладно, вы ужинайте, а я проинспектирую вашу работу. Можно?

Днём Николай прошёлся со старой, неправленой косой по двору, сплошь заросшему крапивой и полынью, и теперь ограда приняла обитаемый вид, хотя оставались ещё явные следы запустения. Настя прошлась по увядшей за день скошенной зелени, заглянула в дом, где блестели в закатном солнце свежевыкрашенные полы, поглядела на окна, сиявшие бирюзовой краской, и осталась вполне довольна работой Николая:

– Молодец, времени даром не терял…

Николай тем временем завершил свою вечернюю трапезу, поблагодарил Настю за ужин и закурил, удовлетворённо глядя на родные пенаты. И почему человека так тянет в родные места?! 

Вспомнил ранешнюю деревню, она была та же, но совсем другая. Были в Михайловке даже свои юродивые – звали их Ваня-парашютист и Маня-вещунья. Ребятня, хоть и насмешничала, но побаивалась их, а взрослые относились не то, чтобы с почтением, но с удивлённым вниманием.

Ваня, тот и зимой, и летом носил вериги, тяжёлые толстые цепи, и блаженно улыбался, когда его дразнили. Поговаривали, что он был когда-то парашютистом, но не раскрылся однажды его парашют. Куда и зачем прыгал, шут его знает, а только остался Коля в живых без права быть несвободным. Вернулся в Михайловку, да только не остался в ней насовсем, а уезжал временами куда-то, иногда надолго, потом появлялся снова, позвякивая цепями и тыкая в небо указательным пальцем, грозил встречным и заставлял сердца сжиматься и трепетать под его бессмысленной улыбкой и обжигающим взглядом мёртвых глаз на ещё живом лице.

Маня-вещунья была толстая старуха с невыносимо безобразным лицом, на котором выделялись крупные, похожие на увядшие помидоры, морщинистые губы, обрамлявшие слюнявый рот с двумя-тремя зубами. На глаза ей старались не попадаться. Потому что Маня редко бывала в благостном расположении духа, а чаще сулила каждому встречному-поперечному разные беды и несчастья, в чём, несомненно, преуспела. Может, потому что радостей в жизни сельчан с каждым годом становилось всё меньше, а неприятностей и бед – хоть отбавляй. Только Богу известно – Маня ли в этом виновата, или судьба у деревни такая. Одно можно сказать точно: после того, как сгинула слюнявая деревенская вещунья, напастей не убавилось…

Странное дело: эти двое могли отсутствовать по нескольку месяцев, а то и год, и два, но обязательно возвращались в родную деревню, будто что-то манило их сюда, как рыбу на нерест. Вот и себя Николай поймал на том, что вроде бы и не собирался больше приезжать в Михайловку, а как стало тягостно и невыносимо, как задумался о дальнейшей жизни, так и потянуло в Михайловку.

Родина! Как часто мы клянём её, ругаем, проклинаем, даже иногда ненавидим, смеемся над её простоватостью и неухоженностью, над её наивностью и отсталостью. А она молча терпит эти выходки своих детей, снова и снова принимает нас такими, какие мы есть, снова и снова согревает нас своим теплом и спасает от жизненных невзгод!..

Настя присела на крылечке рядом с Николаем, боясь спугнуть его задумчивость и мечтательное выражение лица.

Наконец, она осмелилась задать вопрос, который сейчас особенно волновал её:
– Николай, а вы надолго приехали в деревню?

Настя надеялась услышать «Навсегда», но Николай молчал, сам ещё, видимо, не решив, как быть дальше.

– Не знаю, Настя, я как-то запутался. Думаю, всё-таки завтра к вечеру нужно возвращаться. Мой уикенд на сеновале закончится, меня ждёт завод, семья, дочка, наконец…

Настя вскинула на него испуганные и умоляющие глаза:

– Не уезжайте, Николай!.. Вы… Я…

Насте так захотелось, чтобы он обнял её сейчас же, притянул к себе сильными руками и поцеловал. Так захотелось, что она расплакалась.

– Дурёха, ты чего? – Николай обнял Настю и спросил: –  Тебе сколько лет-то?

– Двадцать три, – сквозь слёзы ответила Настя.

– Ну вот, а мне тридцать шесть, и у меня дочка, и жена…

– Я знаю. Но я, я не могу… Я не могу вас отпустить, я люблю вас!..

Прежде чем Николай успел опомниться, Настя осыпала его лицо поцелуями и крепко-крепко прижалась к нему…

Утром Настя проснулась рядом с Николаем на его сеновале, осторожно просунула голову под его рукой, так, чтобы он обнимал её, погладила его густую поросль на груди и прошептала:

– Коля, Коленька, родненький мой… Я всегда-всегда буду любить тебя, только не бросай меня…

Николай ещё спал, но через секунду-другую очнулся от небытия, хотя глаза ещё не открыл, но уже думал о том, как ему быть дальше. Он устал быть виноватым. Перед женой, перед дочкой, теперь вот ещё и перед Настей. Почему нельзя быть просто счастливым? Почему его счастье почти всегда – чья-то боль, чья-то потеря? А, может, он не зря вчера приводил свой старый дом в порядок? Может быть…


Рецензии
Ощущение такое, что я эту Михайловку знаю. Даже дурачки у нас были Ваня и Манюня, причём от описанных мало отличались. Только людей не обижали, наоборот боялись.
Вам удалось передать атмосферу и настроение.

С уважением

Владимир Рукосуев   02.03.2017 21:26     Заявить о нарушении
На это произведение написаны 3 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.