1909 год. Петербург.
Я стою перед гримёрной комнатой актрисы, только что сыгравшей в спектакле. Корзину крупноцветных хризантем должен был уже передать посыльный. Намереваюсь постучать, но дверь оказывается приоткрытой, и изнутри раздаётся мужской голос:
– Анна, отчего Вы не вышли на поклон? Такой фурор – зрители аплодировали стоя! Им понравилось. Анна, им понравилась постановка! Это победа!
Слышно, как он в возбуждении шагает по комнате.
– Виктор, позвольте, ну как же я могла выйти? Без ноги и зарубленная насмерть топором, – тон её несколько возмущён.
Пауза, затем заливистый смех мужчины.
– Ах, да Вы шутите? Ну да Бог с ним, с этим поклоном. Анна, Вы блистательная актриса, я Вас обожаю. Ну-с, не буду мешать Вашему переодеванию, вот деньги на извозчика, целую Ваши ручки.
Он отворяет дверь и видит меня. От неожиданности режиссёр вздрагивает, затем лицо его расслабляется, и, указывая в мою сторону, он произносит, радостно просияв:
– О! Это Вы! Ведь это Вы – тот человек с балкона, который первым… оценил пьесу по достоинству! А я Виктор Балабанов, автор и режиссёр постановки.
Он протягивает мне руку, я жму её и подтверждаю, что да, это я; что мне по нраву пришёлся новый жанр, я в восхищении, я имя моё Нил Абрикосов. Затем спрашиваю разрешения засвидетельствовать своё почтение актрисе. Виктор взглядывает через плечо и, видя, что та ещё не начала переодеваться, оборачивается к ней со словами:
– Анна, к Вам молодой человек, приславший хризантемы, примете?
Режиссёр, кивнув на прощание, уходит. Я, получивший согласие, вхожу, притворяя за собой дверь.
Актриса сидит на стуле перед гримёрным столиком, смотрясь в большое зеркало. На ней всё тот же голубой с белым халат из постановки. Она поворачивается ко мне, и я замечаю, что яркий театральный грим она успела уже снять. Лицо её от этого стало ещё красивее: кожа нежнее лепестков роз; высокие скулы чуть тронул румянец; темные дуги бровей приподняты в вопросительном выражении; серо-зелёные глаза, словно бездонные омуты, завораживают, притягивают, так и манят окунуться в них, утонуть навсегда; прямой нос говорит о благородном происхождении; губы, красиво очерченные, чувственные, словно созданы для поцелуев.
– Так как Вы говорите, Вас зовут? – голос её возвращает меня в реальность.
– Нил Абрикосов, сударыня, – я почтительно склоняю голову.
– Не стойте у двери, проходите же, присаживайтесь, прошу Вас, – она указывает на стул рядом с собой, затем смотрит на корзину, стоящую рядом – красивые цветы, спасибо, мне очень приятно, хотя, признаюсь, мне не по сердцу ужасы, которые ставятся в этом театре.
Я пристраиваю свой котелок на вешалку возле двери, подхожу и сажусь на предложенный мне стул, расстёгиваю нижнюю пуговицу жакета и слегка облокачиваюсь о спинку.
– Вам не нравятся сами истории или роли отрицательных героинь, которые Вы играете? И играете, отмечу, очень и очень блистательно! Ваше исполнение бесподобно, Анна…– я замешкался.
– Можно без отчества, – слегка кокетливо улыбается она, – да, я не люблю жуткие истории, я понимаю, что это по-детски прозвучит, но они меня пугают. Кстати, и в детстве я боялась страшных сказок.
– О, да, пугающие сказки издревле были неотъемлемой частью народного творчества. Но, если их слагали, значит, это зачем-то было нужно? Возможно, такие истории, как ни банально это прозвучит, помогали людям справляться со своими страхами.
Анна возмущённо подёргивает плечами:
– Нил, но людям в наше непростое время и так тяжело и страшно, а они по своей собственной воле продолжают пугаться в театре ужасов.
– Смею предположить, что в нашем случае со спектаклем ужасов, зритель, пережив пугающую ситуацию понарошку, оказывается лучше подготовленным к всяческим потрясениям в своей настоящей жизни. И этот испуг от увиденного на сцене действует, как микстура от болезни под названием «страх». Вам так не кажется? – я чуть подаюсь вперёд, заглядывая в её изумительной красоты глаза.
Мои слова наводят актрису на размышления, и через некоторое время она соглашается:
– Возможно, что здоровому человеку, сочувствующему героям, имеющим значительно большие проблемы, нежели у него, такой просмотр полезен. Человек этот испытывает облегчение, а окружающий мир ему видится после этого в более радужных тонах. В таком случае я бесконечно рада буду исполнять самые ужасные роли для того, чтобы сделать его жизнь счастливой и беззаботной!
– Ах, как я рад тому, что Вы принимаете эту мысль! – восторгаюсь я, а она продолжает, встав со своего стула и полуотвернувшись от меня.
– А что, если какой-то человек с больными нервами, посмотрев такое представление, психически возбудится, а в голове его это «искусственное» перепутается с «настоящим»? Что тогда, а? – она резко повернулась – Что, если кто-то, одержимый своим собственным правосудием, захочет покарать актёров постановок, возомнив их реальными персонами? Решит убить по-настоящему!
Я, услышав эти слова, вскакиваю с места и оказываюсь рядом с нею, дрожащей от страха; беру её руки в свои и ощущаю их холод. Пытаясь разогреть лёд её пальцев, сильно, но осторожно начинаю растирать их.
– Анна, о чём Вы сейчас? Вам угрожают? Вы знаете, кто это? Вы говорили кому-нибудь об этом? Надо сообщить в полицию!
Она осторожно высвобождает свои руки из моих.
– Нил, то лишь мои предположения, и я ни с кем ими не делилась. Но я не могу отделаться от постоянного ощущения, что за мной следят. И я боюсь стать жертвой кого-нибудь типа, наподобие Джека Потрошителя, который посчитает меня падшей женщиной.
Я собираюсь мыслями для ответа ей, а в это время, тихонько скрипнув, захлопывается дверь гримёрной. Странно, я помню точно, что закрыл её, когда вошёл в комнату.
next... http://www.proza.ru/2016/06/16/1736