Революция

     Лысый человек  с шишкой на голове вошел в аудиторию и бросил на первую парту, где сидел Мишин и Петров, газету со словами: “Посмотрите, кто начал!”
На титульном листе газеты была помещена фотография, на которой омоновцы замахнулись дубинками на граждан.  То было смутное время начала девяностых, время демонстраций, борьбы старого с новым, прошлого с будущим.
     Мишин посмотрел в газету, а потом бросил её преподавателю на стол с усмешкой: ”А-а-а, так это ж “Со-ве-тская Россия”!” Петров поддержал позицию товарища и вообще, ведь на дворе новые времена, демократия, свобода слова,  все могут говорить, что хотят.
      Лысый человек с шишкой затаился. Он преподавал философию в институте, был убежденный коммунист, часто любил рассказывать, как он сидел в зале рядом с  самим Юрием Гагариным. Когда он говорил: ”Посмотрите — мерседес поехал. Это же, сколько детей без молока остались!”, то Мишин с Петровым только посмеивались.
     Петров к тому времени уже прочитал все выпуски журнала “Огонек” конца восьмидесятых годов с разоблачениями репрессий и культа личности. В его памяти еще были свежи воспоминания о скучных комсомольских собраниях и очередях в магазинах.
     Петров чувствовал, что на экзамене по философии лысый человек с шишкой на голове отыграется на нём. Он готовился усиленно, а когда взял билет, то понял, что отлично знает ответы на вопросы.
     Когда он отвечал, лысый человек обратился к аудитории: “Вот, все постарайтесь отвечать так же,  как Петров!” Петров внутренне удивился, все время ожидая получить удар, но не получая его. Под конец лысый человек задал вопрос:
— Вы ответили прекрасно. Задам лишь один вопрос. Революция — это прогресс или регресс?
     Наконец, Петров понял, в чем подвох. Этот единственный вопрос ставил его в неловкое положение — отказаться от своей позиции или нет?
Петров, почти не задумываясь, ответил:
— Посмотрите на нашу жизнь, разве это прогресс?
— Революция всегда прогресс! Четверка.
     Петров почувствовал, что четверка хуже тройки или двойки, что она более унизительна. “Вы легко пересдадите” – сказал лысый человек с шишкой на голове, ухмыляясь. Петров понимал, что пересдача вновь поставит его перед вопросом — защищать свою позицию или отказаться от неё.
     Четверть века прошло. Петров порою вспоминал  лысого человека. Если бы ему вновь пришлось сдавать экзамен и отвечать на этот вопрос, то что бы он ответил сейчас? Много разочарований постигло его за эти годы. Узнал он и про Виталия Коротича из "Огонька", который при Союзе восхвалял партию, а после его развала проклинал её; и про Солженицина, который писал: "Не имея в руках никакой статистики, не боюсь, однако, ошибиться, сказав: поток 37-го - 38-го ни единственным не был, ни даже главным, а только может быть - одним из трех самых больших потоков, распиравших мрачные вонючие трубы нашей тюремной канализации." Чувствовал Петров, что как после Революции большевики старались скрыть от народа правду о дореволюционной России, так и новые деятели что-то умышленно замалчивают, да искажают, дескать — вот какая ужасная жизнь была в СССР, не то, что сейчас!
     Как-то брёл он по пустынной московской улочке, думая о том, что верить надо тому, кто при любом режиме говорит одинаково. Много ли таких? Вдруг видит Петров краем глаза: черный  "гелендваген" медленно едет рядом с ним. Остановился Петров, и джип остановился. Опускается стекло, и из салона хрипловатым голосом водитель говорит:
— Брателло, ручка шариковая есть?
— Есть, — как бы оправдываясь ответил Петров.
— Одолжи, а? — из окна высовывается пухлая рука в перстнях, а в ней сто долларов. Отдал опешивший Петров ручку, а деньги не берёт.
— Старик, ты что ли? —  послышалось из "гелендвагена", дверь открылась и из машины вышел... Мишин. Поговорили, повспоминали.
— А помнишь нашего лысого философа? — спросил Мишин и засмеялся. — ”Посмотрите — мерседес поехал. Это же сколько детей без молока остались!” Вот досталось бы мне сейчас!
— Ну, а мне он экзамен зарезал своим вопросом, помнишь? — ответил Петров.
— Помню, о прогрессе революции что-то. Ну, а как бы ты ответил сейчас? —  испытующе прищурился Мишин и закурил.
— Наверное, сегодня я бы не стал все наши беды связывать с Октябрем. Живем мы с тобой сейчас на территории, которую Россия занимала в семнадцатом веке, безработица, наркомания, заводы стоят, народ землю бросает, уходит в город. Но это все последствия не семнадцатого года, а девяносто первого...
— Погоди, погоди... что до территории, так это Ильич именно в семнадцатом империю на части перекроил, по которым Союз и треснул. По мне, так пусть Запад на нас движется, всё культура поближе — чистенько будет.
— Но социальные достижения именно октябрьской революции похерили. Право на труд, на восьмичасовой рабочий день, оплачиваемый отпуск,  бесплатное образование и лечение. И всё, обрати внимание, было впервые в истории. А вот в девяносто первом была скорее контрреволюция, ведь не прогресс, а регресс на лицо...
— Да, черт с ними с этими социальными достижениями, — с холодком в голосе ответил Мишин и выпустил дым почти в лицо Петрову.  — У меня безработицы нет. Все работают. А кто плохо работает — на улицу. А ты считаешь не справедливо?
Больше двух недель отпуска в год не даю. Не может быть равенства прав без равенства способностей. Зачем мне равные права с баранами?
     Помолчали. Мишин курил и смотрел мимо Петрова. Потом он сделал усилие над собой, чтобы смягчиться, с улыбкой хитро посмотрел на Петрова и сказал:
— Сдаётся мне, мил человек, что ты теперь левачок.
     Он попрощался с Петровым, сел в машину и уехал. "Да, никакие внешние социальные потрясения не могут переделать человеческую натуру. Народ должен прежде всего сам измениться внутренне, тогда идея приживется." — подумал Петров, провожая глазами моргнувший на прощание красными фарами черный джип, из-под колес которого разлетались опавшие листья, и пошёл своей дорогой.                      

05 февраля  —  4 марта 2016 г.


Рецензии