В роли главного инженера

В роли главного инженера
(Отрывок из романа "Неодинокий Попсуев")


В огромном двойном окне драмтеатра висело объявление: «Современному театру требуется главный инженер. Мужчина не старше 45 лет. Желателен опыт руководящей работы, а также опыт работы на электротехническом, сантехническом, вентиляционном и осветительном оборудовании». «Оставил завод, оставлю след и в искусстве, — подумал Попсуев. — Главный, не хило».

Зашел в просторный, прохладный холл. У входа простенький стол, два стула, мусорная корзина. Тихо. Даже глухо. В нос ударил запах китайской лапши. Вахтерша, держа в одной руке кипятильник, второй ковырялась в пиале, вылавливая там что-то лиловое.
— Добрый день, — сказал Попсуев. — Я по объявлению, на работу. К кому?
— К кому? А вон к тому, дверь в перламутре. Что же это такое? — она понюхала выловленный кусочек. — Морква? Чи буряк?

Дверь и впрямь была в перламутре, массивная, под потолок, казалось, за ней восседает черт знает кто. Им, как явствовало из таблички, был «Директор Современного театра Заслуженный работник культуры Российской Федерации Ненашев Илья Борисович».

В предбаннике с узким высоким, как в средневековом замке, забранным решеткой окном секретарши не оказалось, и Попсуев открыл следующую дверь, пониже, темную и без финтифлюшек. Глазам Попсуева предстал, нет, не рыцарь на коне, предстал огромный кабинет с тремя широченными окнами по трем стенам, громадной хрустальной люстрой и зелеными явно импортными обоями в широкую золотую полосу. Пол устилал небывалых размеров зеленый же ковер, придавленный по центру гигантским столом заморского дерева, за который не стыдно было усадить самого Черномырдина. «Мебель затаскивали через окна, — подумал Попсуев. — Однако рояль тут не помешал бы, вон туда. И пять-семь рядов кресел».

— Заходите-заходите! — радушно приветствовал гостя кругленький человек, выкатывая из-за стола. — Вы Хочубинский? Харон Израйлич?
— Я мужчина не старше сорока пяти лет. Попсуев, Сергей Васильевич. По объявлению. — Попсуев махнул в сторону окна.

Круглый человек крепенько, но не сильно пожал ему руку.
— Чрезвычайно рад. Ненашев Илья Борисович. Заслуженный работник культуры РэФэ. — Усадив посетителя в одно из располагавших к приятному сиденью кожаных кресел, человечек подкатил к центральному окну и поглядел на зеленый дворик. Там под раскидистыми кустами цветущих роз прохаживались дама в шляпке в стиле Ренуара и мужчина с ней под руку в стиле Тулуз-Лотрека.
— По объявлению, какому?
Попсуев снова махнул в сторону окна с улицы.

— А, по объявлению. — Ненашев ткнул пальцем в стекло. — Константин Сергеевич выгуливает Изольду Викторовну. Главреж Консер (мы так для простоты зовем его) и прима.
Попсуев понимающе кивнул.
— Тристан и Изольда.
Директорское лицо осветила улыбка:
— Года не те… Староваты. Ну да сердца-то юны?!

По широкому внешнему подоконнику прохаживались говорливые голуби.
— Птицы, а!
— Да, птицы, — подал голос и Попсуев, прислушиваясь к их успокоительному воркованию. — Голуби.
— Загадили театр!
Илья Борисович постучал костяшками пальцев по стеклу и энергично помахал кулачком вслед взлетевшим птицам.

— Очень, очень приятно, Сергей Васильевич! — Директор подошел к Попсуеву, как киношный Ленин, сунул руку за обшлаг пиджака и стал покачиваться на носочках скрипучих туфелек. — Чем обязан?
— Я по объявлению, — повторил Попсуев, слегка приподнявшись с кресла и едва не бухнув: «Владимир Ильич». — Мужчина… На главного инженера.
— А-а-а! — попридержал его коротенькой ручкой Ненашев. — Да-да. На роль главного инженера, прелестно, прелестно! — воскликнул он. — Как же, как же, имеется такая вакансия! Вакансище!
«Прелестно» у него прозвучало с придыханием: «Пхгелестно».

После того, как Попсуев уточнил, нужен ли театру именно главный инженер или достаточно простого, директор воскликнул:
— Разумеется, главный, самый главный, какой вопрос! Ведь сознайтесь — простых инженеров и нет?
Закрой глаза — точно Ленин — в исполнении всенародно любимых артистов. Вот только почему-то «батенька» не говорит. По всему было видно, что Илья Борисович всю жизнь культивировал в себе благожелательность к посетителям, которых если и не считал, так называл «главными», отчего и сам выглядел не менее чем «главный», и превратился, в конце концов, в эдакий колобок радушия с живыми глазками, сочными губами, элегантно грассирующим говорком. Похоже, одним этим он располагал к приятной беседе любого ходока, даже по самому щекотливому вопросу, причем так, что щекотало одного только собеседника.

Попсуев согласился, что слово «простой» выдумано не от великого ума. Илья Борисович, как видно, привыкший при человеке «снизу» (даже самом главном) более сам говорить, чем слушать, непринужденно широкими мазками и звучным бархатистым голосом нарисовал театр военных действий по электрическому, сантехническому и прочим направлениям. Осветительную аппаратуру он и вовсе назвал «светотехническим плацдармом», причем слышалось опять же: «святотехнический». Просто вылитый Владислав Стржельчик в роли начальника Генштаба Антонова в киноэпопее Озерова «Освобождение» или, спаси Господи, даже какой-нибудь наипочтеннейший иерарх РПЦ.

Не сходя с места, Ненашев тут же назначил Попсуева командующим театральным тылом. И хотя директорской решительности позавидовал бы сам Наполеон, по некоторым его словечкам, по манерам и внешнему облику видно было, что Илья Борисович глубоко чужд бастионам, рукопашным и вообще всяким боевым действиям, где проявляется мужской характер. Вряд ли когда он нюхал порох, но зато был прирожденный тыловик, выпивоха, картежник и интриган. В терминах далекого военного времени — успешная тыловая крыса, которой, конечно же, можно быть, имея только прирожденные способности на это, соответствующую корпуленцию да еще закрома.

— Окопы для солдата хороши, — вырвалось у Попсуева.
— Что вы говорите! — восхитился Ненашев. — Чем же?
— Не так кусают тыловые вши.
— Прелестно! Просится на музыку. Буонапарте, кстати, начинал свое восхождение с окопов. На заводе кем изволили служить? — поинтересовался Ненашев. — ИТР?
— ИТР и т.п. Много кем. Мастером…
— Великим? — поднял мохнатые брови Ненашев, изобразив на лице ироничное почтение.
— Зачем? Простым и старшим. — Попсуев стал загибать по-русски пальцы: — Начальником участка, технологом цеха...

— Прелестно. Гамма профессий, прелестно! Это весьма пригодится вам, весьма. Кто был никем, тот станет всем, прошу прощения за невольный каламбур, ха-ха! Главное для главного, отличить приму от рампы, а Софокла от софитов. Сдается мне, вы отличите.
— Да должен, — согласился Попсуев. — Софит от софитов отличу.
— Да что вы? И как? Множественным числом?
— Нет, единственным образом: софит — это потолок, панель такая, а софиты — светильники на этом потолке. Это меня один итальянец просветлил, художник Луиджи Ванцетти.
— Не тот, что на электрическом стуле с Сакко?
— Однофамилец. — Попсуев почувствовал, что этот порхающий диалог стал слегка напрягать его своей бессмысленностью. — А мой предшественник... как бы поговорить с ним? Дела принять?
— Увы, Сергей Васильевич. Принять дела от него никак нельзя. Дела-дела… как сажа бела… да и поговорить... Архангельский, увы, покинул нас. — Илья Борисович воздел глаза и тут же что-то записал себе в поминальник.
— Уехал?
Директор изобразил переживание на лице.

— Посадили? — Пред Попсуевым предстала унылая, но широкая картина хищений и растрат. «Надо мне это?» — подумал он.
— Кабы, — вздохнул Ненашев. — Убит и взят могилой. Убит разгневанным режиссером за срыв генералпробе*. Представляете, совратил приму накануне прогона!
— Приму можно совратить?
— Увы, — вздохнул Илья Борисович, покачал головой и пощупал себе грудь. Заметив легкое недоумение на лице без пяти минут главного инженера, директор поспешил успокоить его: — Не беспокойтесь, Блюхера больше нет с нами.

— Сидит?
— Что вы, сидит да сидит! На театре «не содют». Лежит. Там же, рядом с Архангельским. В семнадцатом секторе, между двумя цыганскими баронами. «Я цыганский барон…» — вывел речитативом Илья Борисович, выжидающе глядя на Попсуева.
— «Я в цыганку влюблен…» Понятно. И ладно, — сказал тот, решив не углубляться в эту запутанную историю. «Собственно, какое мне дело до того, что было до меня, — рассудил он. — Архангельский, Блюхер, бароны, прима... Так и до Немировича с Данченко можно дойти. А дальше?»

— У нас тут весьма строго с производственной дисциплиной, — ни к селу ни к городу добавил директор. — Да и с техникой безопасности. Уже столько директоров погорело на театральных пожарах. Персонал, майн херц**, кого ни возьми — поджигатель, просто сволочь какая-то! Не театр, а Москва двенадцатого года, которая восемьсот, разумеется, тысяча, горит каждый день. Гиляровского бы сюда, короля репортажа.
— Может, на каждого огнетушитель повесить? — ляпнул Сергей.
— А что! — даже взвизгнул от удовольствия Ненашев. — Представляю! Костя с огнетушителем! Или Изольда! — И тут же сделал пометку в поминальнике.

— А прима кто? — поглядев в окно на куст Ренуара, спросил Попсуев, чувствуя усталость от избытка энергии Ильи Борисовича. Почему-то вспомнились мухи на липучке, которых видел черт знает когда в заброшенной деревне под Волоколамском.
— Узнаете, скоро всё узнаете, Сергей Васильевич. Да завтра уже. Начало в девять, плюс минус фюнф минутен***, не завод ведь.
— С завода я еще не уволился.
— Кайне проблем****, совместите, Сереженька, совместите. В ваши годы!
____________________________
* Генеральная репетиция (нем.).
** Душа моя (нем.).
*** Пять минут (нем.).
**** Никаких проблем (нем.).

Попсуев удивленно взглянул на директора, но тот его удивления не заметил.
— Да, еще, — задумался директор. — У нас тут с премиями не разбежишься, но варианты есть. В театре деньги хоть и любят, но служенье муз и прочая ерунда, в общем и целом бескорыстно. И это надо взять за основу.
— Да, самая бескорыстная любовь — к деньгам.
— Прелестно! Об этом, кстати, говорил еще наш Ильф. — Ненашев потряс руку Попсуеву, как близкому родственнику.
«А Петров — не наш?» — хотел спросить Попсуев, но благоразумно сдержался.

— Как вы думаете, Сергей Васильевич, рояль вон туда не помешает?
— Не помешает, Илья Борисович. Даже поможет.
— И прекрасно! Завтра же закажем!

На стене крест-накрест висели две старинные рапиры.
— За заслуги? — указал Сергей на оружие.
— Да, перед отечеством. Были и мы когда-то рысаками, — ничтоже сумняшеся ответил Ненашев и холеной рукой робко коснулся острия.
«Такой ручонкой спагетти наворачивать на вилку или банкноты считать, — подумал Попсуев, — да на шпажку оливки надевать или кубик сыра».

Радушно, с поклонами попрощались. Секретарша так и не появилась. Вахтерша живо поинтересовалась: — Ну что, берут? Слесарем? Наконец-то! Вторую неделю засер. Завтра выходишь?
— Да, — кивнул Попсуев, решив, что ослышался — засор, наверное. Чередующиеся гласные «о», «е» фантастически обогащают язык, а «ты», «вы» — существенно упрощают.

Вышел из театра Сергей несколько подавленный. Общение с Ненашевым утомило его и наполнило раздумьями и непонятной досадой. Неужели на самого себя? «Так всё-таки, не хило или хило?» — думал он, а воображение рисовало какие-то странные картины, где он и Ненашев находятся вроде как и в одном месте и в одно время, но в разных мирах. Причем он видит Илью Борисовича, а тот его нет. А может, просто и видеть не хочет…

Рис. http://omsu.ru/file.asp?id=4979

Это была глава НП 12 "В роли главного инженера" из романа "Неодинокий Попсуев"
Спасибо!


Рецензии
Здравствуйте! Очень интересно написано и юмор замечательный, понравилось. Я там увидела в отзывах Вы написали "как широко шагает Азербайджан" При въезде в город, где я жила много лет в Азербайджане,кто-то на стенде рядом написал : "по магазинам Грузии и Армении". Милиция тогда весь город на уши подняла, но так и не нашли, кто это написал. Творческих, Вам успехов! С уважением, Вера.

Вера Мартиросян   28.07.2016 18:19     Заявить о нарушении
Добрый день, Вера!
Благодарю Вас за отзыв и за эту веселую историю!
Всего доброго Вам!
С уважением,
Виорэль Ломов.

Виорэль Ломов   29.07.2016 08:08   Заявить о нарушении
На это произведение написано 9 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.