Бумаги Эйнштейна. Часть 1. А поутру они проснулись Гл. 17(5) Первое письмо в Париж (1)
Письмо первое
6.VI. 53
Действительного члена бессмертной Академии “Олимпия”
досточтимого, высокоучёного Мориса Соловина
имеет честь приветствовать
Президент Академии Альберт рыцарь фон Штейссбейн.
Дорогой друг! Вот я снова держу её перед глазами, ту самую открытку с видом Собора Божьей Матери, которую вы с Конрадом послали мне в марте из Парижа. И вспоминается былое, давным-давно минувшее: начало века, Берн, “заседания” троицы усачей, наши совместные штудии, молодой задор и вольнодумство споров – живое биение, тогда ещё незрелой, но свежей и свободной мысли.
Не забылись и ежечасные взаимные подтрунивания, шуточки, шалости, иной раз попросту дурацкие. Но самое драгоценное из всего, сохранившегося в душе от тех счастливых дней – это чистое, бескорыстное, жизнеутверждающее чувство: детская радостная восторженность от осознания великолепных достижений человеческого Разума и его величественно-беспредельной будущности.
Подумать только! Прошло 50 лет, а горя, бедствий, страданий, безумных душегубств и массовых кровопролитий на долю государств и народов за этот срок выпало столько, что достанет их, пожалуй, на все 500 мирных лет. Дикий, разрушительный вихрь Обесчеловечивания вырвался из каких-то Преисподних глубин и накрыл Старый Свет, побушевал всласть, потом приутих на время, отдохнул, набрался сил и налетел снова, стал расти, шириться и вот уже ураган неистощимой людской злобы, ненависти, изуверской, не знающей пределов жестокости гуляет по всему Восточному полушарию, ломая и унося жизни миллионов и миллионов.
Боже, упокой души невинных жертв, а преступившие законы человечности пусть не знают больше покоя и да получат они за злодеяния свои по заслугам! Но что поделаешь? Свершившееся стало историей и уже непоправимо, потому оставим скорбное.
И вот теперь, когда мировая непогода до поры до времени улеглась, я нежданно-негаданно получаю открытку с французским адресом, из текста которой с несомненностью следует: незабвенная “Олимпия” чудом перенесла лихолетье и не только жива, но и даже способна подать о себе весточку.
Можете себе представить, дружище, как поднялось от этой новости моё, ныне из-за нездоровья, чаще дрянное настроение!
Признаться, не совсем помню содержание впопыхах набросанного и тотчас отосланного вам обоим ответа, однако, полагаю, суть его была безусловна и очевидна: “Vivat, Academia!”
На следующий день вечером я уселся за стол с намерением составить более подробное послание. Да, к сожалению, вас двоих и меня разделяет океан, пересечение которого, для меня, старика, (а, скорее всего, и для вас) предприятие едва ли осуществимое. Но, с другой стороны, наша “Олимпия” за полвека, как выяснилось, распространилась на оба земных полушария и тем доказала свою жизнеспособность. А потому не устроить ли нам ещё ряд заседаний, пусть заочных, посредством корреспонденции?
Так подумал я тогда, и в тот же миг понял, какого рода теоретические вопросы стоят того, чтобы вынести их на повестку дня нашего первого заочного заседания. Я решил: “Была не была, рискну, предложу дружескому вниманию то, чем ещё не делился ни с кем: свои посильные, отнюдь не систематические соображения последних лет по предмету, никоим образом, во всяком случае, от меня, по общему мнению закоренелого и уже неисправимого физикалиста, не ожидаемому: попытке взглянуть на Относительность и всё с нею связанное в аспекте не физическом, а метафизическом (точнее, «надфизическом»).”
Не мешкая, я принялся за дело. “То-то почешут Морис и Конрад в затылках, получив такой отчёт!” – посмеивался я про себя, водя пером по бумаге. “Морис – философ, но всё равно хоть сколько-нибудь, да удивится, а вот Габихт…” Явственно представился Конрад: растерянный взгляд через очки из-под взметнувшихся бровей, слегка отвисшая от изумления челюсть, а на лице – гримаса, такая забавная, что я вслух расхохотался».
Постепенно увлекшись, я несколько вечеров кряду уделил изложению своих, бесспорно, небесспорных и, несомненно, сомнительных идей.
Когда же число исписанных листов стало угрожающе расти и нечто, задуманное, как письмо, стало постепенно превращаться в манускрипт, я одумался, перестал строчить, отобрал из листов, примерно, половину и отправился с ними к секретарю.
– Хелен, дайте мне конверт побольше.
– Да вот, пожалуйста.
Я засунул бумаги внутрь, и, заклеив пакет, продиктовал адрес и распорядился отправить послание в Париж авиапочтой.
Ответная рецензия не заставила себя долго ждать. Спустя всего два месяца (пустяковый срок, не так ли?) я уже держал в руках конверт с выведенным по-французски обратным адресом. Правда, уж больно тощеньким он показался. Нетерпеливо вскрыл – внутри всего лишь пара листов скромного формата.
Первым делом, Вы, Морис, сообщили о том, что Габихт ещё в марте уехал к себе в Шаффхаузен, и между вами больше не было контактов, ни телефонных, ни эпистолярных. “Жаль!” – посетовал я мысленно. Вчитался в дальнейшее и... на сей раз поползли вверх мои брови. Настал мой черёд удивляться. Дошёл до прощальной фразы, оторвал глаза от бумаги, пожал плечами и призадумался. Меня словно окатили холодной водой. Вернее, не меня, а её, душу мою, ох, окатили её холодом, по полной программе окатили.
Увы, ни одна из предложенных мной для обсуждения рубрик (“Относительность и Абсолютное”, “Взаимосвязь Бытия и Небытия” плюс все прочие) не привлекла и толики Вашего внимания. А я-то в своей неискоренимой наивности рассчитывал на большее, на иную, заинтересованную, конструктивную реакцию.
Мало того, судя по прохладному тону и ноткам сарказма, моё обращение к проблемам Философии вызвало у Вас, некогда секретаря парижского философского журнала, блестящего редактора и издателя книжных серий и многочисленных философских публикаций, нескрываемое разочарование.
Это поначалу озадачило, но я в два счёта нашёл решение заданного неравенства. Вот оно.
Бегло пролистав мои бумаги и, вскользь ознакомившись с их содержанием, между строк Вы углядели ни много, ни мало – признаки прогрессирующего психического расстройства. Вам, мой славный Соло, почудилось, будто дедушка Альберт на склоне лет стал потихонечку впадать в старческий маразм. И Вы, озаботившись моим умственным благополучием (за что больной Вам премного признателен), без колебаний бросились другу на помощь, тем самым выполнив миссию врача. В благодарность за отзывчивость предлагаю вниманию моего любезного Мориса следующий опус:
Продолжение: http://www.proza.ru/2015/11/11/2309