О конопле и не только

     Ещё  в  пятидесятые годы и  в  начале  шестидесятых  в  колхозах сеяли много  конопли   на  пеньку.  Созревшую  коноплю  скашивали, обмолачивали, связывали в снопы.  Потом  эти  снопы свозили  к  речке  и там  связывали из  них  большие  плоты,  сбрасывали  их  в  речку  и  нагружали  булыжниками  так,  чтобы  эти  плоты  были  полностью  погружены в  воду.  Держали  их  в  воде  больше  недели.  Затем  снопы  вытаскивались  из воды,  ставились вертикально  и  таким  образом  сушились.  Хорошо просушенную  коноплю  женщины  мяли  мялками, трепали  пеньку,  очищая  её от  костры.  А  потом  сдавали  в  колхоз.  Часть  конопли  колхоз  сдавал  на  переработку  на  льнозавод.   Косили  коноплю  вручную  косами.  Жаток  ещё было  мало, даже  очень  мало,  на  весь  район  несколько  штук,  а  колхозов  десятки. 

     Бригадиром  у нас  был тогда  Василий  Федин, молодой  ещё мужчина тридцати шести лет, но  уже с довольно  большой  плешью  на  темени,  среднего  роста,  склонный к полноте.  К  этому  времени,  он  уже год  руководил  бригадой.

       Во  второй  половине сентября  он собрал  общее собрание  бригады,  на котором одним из  главных   вопросов  был – уборка  конопли.  Всю площадь,  которую она  занимала,  разбили на равные участки  и  распределили  их  по  дворам.    Женщины  довольно  загомонили, обсуждая  между собой,  когда  и  как  нужно  начать  уборку,  чтобы управиться  к  Покрову.  Потому  что переработка  конопли  на  пеньку  исстари  считалась чисто  женской  работой.  Мужчины  только косили  её,  да  замачивали,  делая плоты.

 Но  бригадир  вдруг  заявил:
— Самим  косить  коноплю  не  нужно.  Я  на  этой  неделе  пригоню жатку  и  за день, два  мы одним  махом  всё  скосим,  а  вам только   останется связать  её в снопы.  Потом  сразу  же  выделим  подводы,  свезём  всё к  речке  и замочим.

На том  и  порешили.  Прошла  неделя,  идёт  вторая,  а  жатки  всё  нет.
На  утренних нарядах  женщины  почти  каждый  день  теребят бригадира:  «Где  жатка?  Когда  будет?»

— Будет  жатка  на  днях,  не  надо  косить вручную,-  неизменно  отвечал  он.

А  погода  стояла  хорошая,  сухая, почти  безветренная.  На  третью  неделю  после  первого  обещания  бригадира   пригнать  жатку,  зарядили  ежедневные  осенние  дожди.  Мелкие  и  холодные.  Конопля  начала  чернеть  на  корню.

Через  неделю  после начала  дождей  мы  опять  собрались  на  собрание. Первым,  как  всегда,  начал  своё  выступление  бригадир.  Он  любил  ораторствовать.  Голос  у него  был поставлен  хорошо  и  начинал  он свои  выступления  всегда  с  фразы: «Я  хочу  сказать…»

— Товарищи! – Начал  он.- Я  хочу сказать,  что  это  безобразие.  Что же это  такое  получается?  Почему  до сих  пор  не  убрана  и  не  убирается  конопля.  Три  недели  назад  мы  распределили  участки  по  дворам, а  никто  до сих  пор  и снопа  не связал.  Это  форменное  безобразие.

Женщины  опешили  от  такого  наглого,  несправедливого  обвинения.  Все  недоуменно  начали  переговариваться,  не  решаясь,  почему-то,  возмутиться  открыто.  Класс загудел.  Бригадира  уже не слушали.  Председательствующий  пытался  навести  порядок.

— Тише,  товарищи,- вопрошал  он.-  Дайте  бригадиру  закончить,  а потом  выступайте  по  очереди.

Но  класс  гудел.
            
Я  сначала   даже  не  понял  о  чём  идёт  речь,  настолько  его  заявление было  нагло  и  лживо,  а  когда  до  меня  дошёл смысл  сказанного им,  то  вскочил  с  места  и, не  спрашивая  разрешения  на  выступление,  громко  крикнул:

— А  ну-ка  тихо,  женщины!

Зал  затих,  будто  звук выключили.

— Это  как же  вас  понимать,  товарищ  Федин?  На  каком  основании  вы  обвиняете  женщин  в  том,  что  они  не  убрали  коноплю?  Три  недели  назад,  когда  погода  стояла  сухая  и  безветренная, вы  запретили  косить  коноплю вручную  и  все эти  три  недели обещали  людям,  что  вот-вот пригоните  жатку  и одним  махом  скосите  всю  коноплю.  А  сейчас  сплошные  дожди,  конопля  гниёт  на  корню,  и  вину  за это  вы  возлагаете  на  колхозников. Я  этого  решительно  не  понимаю, товарищи.  В  голове не укладывается.  Это  же  какое-то вредительство!  Иначе  никак  не  воспринимается  ваше  поведение,  товарищ  Федин.

Женщины  одобрительно  загомонили.  Федин  молчал.

В  начале  своего  выступления,  в  горячем  порыве  возмущения  я почти  не смотрел  на  бригадира,  так  как  больше  обращался  к  аудитории,  но  под  конец  своей  пылкой  тирады  я  взглянул  на  него,  увидел  его  лицо  и  прервал  свой  монолог. 

Федин  стоял  бледный,  как  чистый  лист  бумаги,  как  в  народе говорят,  в  лице ни  кровинки, только  крупные  капли   пота  блестели  в свете  лампы.    
Он  тяжело дышал  открытым  ртом,  как  рыба  на  берегу.   Широко  открытыми  глазами  он  смотрел  на  меня.

Я  смотрел  на  него  с  сожалением  и  удивлением.  С  сожалением - подумал,  что  у  него  что-то  с сердцем,  а  с  удивлением – не  понимал:  почему  такая  реакция,  если  это  реакция  на  моё  выступление. Наконец, Федин  начал  приходить  в  себя  и  заговорил.

— Ты  что,  Коля?  Зачем  ты  так?  Я  что?  Разве  я  кого  обвиняю?  Зачем  же  так  сразу – «вредительство?»

— Да  я  и  не  обвиняю  тебя  во  вредительстве.  Я  просто  выразил  мнение людей,  которых  ты  несправедливо  обидел  своим  обвинением.

— Ну не  смог  я  выбить  эту  жатку.  Не  получилось.

— Так  нужно  было  в первую  же  неделю  сказать  людям,  чтобы не ждали эту  пресловутую  жатку.  Ведь  пенька  теперь  получится  максимум  второго сорта  и  это  будет  ещё  хорошо, а то  может  вообще  ничего  не  получиться.  Вот  народ  и  возмущается. Потому что  труда  теперь  будет  вложено в эту коноплю гораздо больше, чем обычно, а заработка практически  никакого. Люди будут  работать даром.

Закончили  мы  собрание,  начали  расходиться. Федин  догнал  меня  на  улице  и  опять  начал  в  извинительном  тоне  говорить  о  том,  что  он  никого  не хотел  обвинять, что  это  так  как-то  получилось.  На  том  мы и  расстались.

Дома  я спросил  у матери, которая  тоже была на  собрании,  почему  это  Федин  так разволновался  от  моего  выступления.

— Да,  сынок, я  заметила это. Он  очень  был  напуган.  Это,  наверное,  от  того,  что  за  ним  тянется  хвостик  ещё  с  оккупации  сорок  первого  года,  когда  он  был  полицаем.
 
И  я вспомнил  разговоры  об  этом  эпизоде  из его жизни.

— Мама,  а  подробней  ты можешь  рассказать  об  этом?

— Я  подробностей о нём  не знаю, а вот  что  тёплинские  бабы  рассказывали, помню.  Когда немцы  пришли  в  октябре, он,  Васька-то, сам пошёл к ним и попросился  в полицаи. И  ходил  по  селу  с  повязкой  на  рукаве  и  с  винтовкой  на плече.  Почти  три  месяца  он  был  полицаем.  А  как  наши  пришли  в  конце  декабря,  его и арестовали. Но  потом  отпустили,  так  как  он ещё  не успел  ничего плохого  людям  сделать, да  и  шёл  ему  тогда  семнадцатый  год.  А  он  утверждал,  что его  немцы  насильно  заставили  быть  полицаем.  Следователи опрашивали  людей, но  никто  не пожаловался  на  Федина.  Вот его и оставили  в покое. Поэтому  он  и испугался так.  Боится,  как  бы  ни  всплыло  это  дело  на  свет  Божий.

Выслушав  мать,  я  понял,  что Василий  на  собрании  действительно перепугался.  А  я  до  сих  пор  уверен, что  коноплю  он  сгноил  умышленно.  Его действия  в этом  деле иначе расценить нельзя. Тут  всё  на виду.  Вот  так  и вредили,  как  могли,  из-под  тишка,  по  ходу  оплакивая  «жертвы  сталинских  репрессий».   

Ведь  тогда  пенька  была  стратегическим  сырьём. Из  неё  изготавливали брезенты,  парусину, мешки, паклю, верёвки,  тросы,  канаты,  лини, фалы и т.п.  для флота.  Ведь  капрона,  нейлона  и  другой  синтетики  тогда  ещё  не  было,  а если  была,  то  в  мизерном  количестве. Пенька  в народном хозяйстве тогда  имела  значение  гораздо  большее,  чем лён.  Она была  в одной  шеренге  с  хлопком  и  шерстью.
   
Так  что  наш бригадир  недаром   испугался  брошенного  мной  в  пылу  полемики  слова «вредительство».  Он  хорошо понимал,  чем это  могло обернуться  для  него,  если  бы кто-то  всерьёз  воспринял мою  фразу  об  умышленных  действиях  бригадира  во  вред  государству.
    
А  коноплю  уже  с большими  затратами  и  потерями  переработали  на  пеньку.  Но  она получилась  очень  низкого  качества.  Да  и  по  весу, и  по  объёму  выход  был  гораздо  меньше,  чем   в  нормальных  условиях  из  такого  же  количества  конопли.   Получилось:  и  колхозникам,  и государству,  и  колхозу  сплошной  убыток.                


Рецензии