Фонарь

Повесть

Автор: Сергей Стасенко

Жар. Невыносимый!

Ничего не вижу. Вокруг темнота. Чувствую пустоту.

Жар спал. Первое, что понял — я маленький. Низкий. Есть руки! И ноги. Правда… Не пойму… Ходить не могу.

Я слышу свой крик…

***

Проснулся. Не могу сказать, что было до сна, а что — после. Ничего не было. Помню только яркую вспышку.

Вижу перед собой туманную улицу. Внизу очень высоко. Каменная дорога. Глядя на дорогу, понял, что я высокий. Вижу свою длинную ногу. Черного цвета. Она одна. Шевелиться не могу. Внутри меня горячо. Это свеча горит. Рук не чувствую. Их нет. Внизу появились фигуры. Люди. Подошли ко мне. Это дети.

— Васька, а Васька! А ты знаешь, что вчера в этот фонарь молния ударила?
— Правда?
— Да так ударила, что искры на целую версту отлетели. Гляди на него. Он даже покосился немного.
— И правда. Диво.

Как же? Что это? Эти мальчики говорят, что я фонарь?.. Как такое может быть? Ведь раньше я был… А кем я был? Не помню.

Один из мальчиков продолжил:

— Давно в Петербурге не было такой грозы.
— Как же давно?! А на той недели?
— Молний не было.

Я в Петербурге. Откуда я знаю этот город?

Стой, стой, стой. Постой! Быть не может. Не понимаю. Не знаю. Не помню… Это наверное сон. Ну да! Нельзя в реальности стать фонарем. Ах, как жарко! Свеча все жарит. Как же она жарит! Она внутри моей головы.

Дети ушли. Надо было их дослушать. А я… Нет, нет, нет! Сейчас все пройдет. Сейчас я проснусь и окажусь… А где окажусь? Не знаю. Нет! Во сне всегда так. Ты не знаешь, кто ты, а потом просыпаешься и все хорошо!

***

Прошло несколько недель. Не проснулся. Стал привыкать к своей безмолвной жизни. Никак не понимал, почему не помню, что было раньше.

Я не чувствую рук. Их нет. Ног нет. Одна длинная такая. Постоянно горячо от свечи. Понимаю только, что могу мыслить.

Стою на одной улице. Одной маленькой улице. Никому невдомек, что у меня есть душа. Злюсь, когда на меня клеят объявления о продаже двух пудов картошки. Радуюсь, если целый день греет солнце. Плачу, когда идет дождь. Мерзну в стужу и вьюгу.

Постепенно привыкаю, что никто не понимает моего существования. Это неспроста. Всему будет объяснение. Я не сойду с ума. Клянусь, что не сойду! Эти дикие животные. Почему они постоянно под меня писают? Отойди, гад, в подворотню и испражнись под Денисовича (это я так про себя прозвал старый дуб). Так нет же. Свет нужен! После — привык. Все же носа у меня нет, чтоб нюхать зловоние.

Денисович заговорил со мной через несколько дней. И я понял, что не схожу с ума и это не вечный кошмар. Мне все-таки стало легче. Денисович рассказал, что такое бывает. С ним это было. Яркая вспышка. И тут раз! Стоит себе дуб дубом.

Он ничего не рассказывал, что было и что будет.

Размышлять мне долго не пришлось.

***

Начало моей новой жизни на улице выдалось насыщенным. Первый год — убили царя Александра II. Второй — застрелили генерал-губернатора. Все на моем глазу. Он-то у меня один.

Я не понимал хорошо это или плохо. Просто под меня постоянно прибегал глашатай и громко кричал.

Но это еще что! В третий год наступило наихудшее! Хуже для жизни фонаря и быть не может. Это такой позор… Меня перекрасили. Перекрасил меня мальчишка. А цвет! Цвет — розовый. Это позор. Вы нигде не найдете розовых фонарей. С меня долго смеялся Денисович. Фонарь должен быть черным! На худой конец — металл. А здесь — розовый...

Как дело было?

Пришел, значит, этот малец. И главное — не один. Со свитой. Из кареты вылез. Вокруг него две няньки. Какие-то дядьки высокие. Все в усах. Один в черном сюртуке, длиннее остальных, приговаривал:

— Ваше Императорское Высочество! Николай Александрович! Извольте слушаться! Прекратите бегать. Зачем вам эта краска?

— Не будь занудой, Афанасий! — мальчуган ловко вытащил из кареты банку с краской, выхватил кисточку из рук какой-то симпатичной барышни и бросился ко мне. — Давеча катались с Жоржем на вороных. Заметил, что все фонари в столице черные! Экая глупость. Хочу розовые. Немедленно папеньке об этом скажу, а сейчас сам позабочусь о покраске. Хочешь сделать хорошо — сделай сам!

Мальчишка подскочил к моей ножке, опустил по самый край огромную кисточку и принялся водить в разные стороны. Я изо всех сил пытался увернуться. Но ведь я недвижимый! Люди! Были бы у меня слезы, они в тот самый час полились бы на голову этому мальчишке. Розовая краска так гладко ложилась на мой черный столб… Это катастрофа. Теперь я и фонарем переставал быть! Фонариха какая-то, что ли?!

Малец схватил стремянку и принялся окрашивать мой второй метр…

— Цесаревич, ну разве вам нужно весь этот несчастный фонарь окрашивать? — голосила симпатичная барышня, она все крутилась вокруг свисающего мальчугана, видать боясь, что рухнет. — Я вынуждена немедленно доложить о вашем поведении Великой Княжне.

— Маменька сама говорила, что Петербург больно хмурый. Благородный, но хмурый. Пора вносить новшества. Аннушка, вы б лучше не крутились под ногами, а то рухну ненароком. С вашими слабенькими ручонками только веером махать, а не мальчиков ловить.

— Ка-ак! — у барышни выступили слезинки на глазах, она немедленно отскочила от мальчишки, на ее смену пришел высокий усач.

— Николай Александрович, слезайте. Молим вас! — в этот момент я молил, чтоб пошел дождь на мою фонарную голову.

Может это его прогонит?

— Афанасий! — мальчишка уже перешел к моему третьему метру. — Как же я слезу? Фонарь-то все еще не облагорожен. Так не годиться!

Издевательство продолжилось. Вскоре послышались крики совсем рядом. Роскошная карета резко остановилась у этого действа. Оттуда вышла тонкая дама, не дожидаясь пока дверцу кареты откроют слуги. Узкие черты лица, бежевое платье в пол, красивый головной убор… Красавица одним словом. Но, что я об этом! Мальчуган все красил.

— Ники, изволь немедленно слезать!
— О, maman! Я тут порядок навожу. Город облагораживаю.
— Мария Феодоровна, Его Императорское Высочество…
— Ах, бросьте, Афанасий. Все я знаю. Ники! Если ты не слезешь, то будешь сидеть взаперти целую неделю. И на сей раз не жди заступительства Афанасия и Аннушки. Слезай!
— Но, maman! Фонарь ведь некрасивый!
— Не тебе решать судьбу фонаря. Афанасий, голубчик, не стой столбом. Помоги Ники слезть.
— Не слезу пока голову не окрашу.
— Афанасий, мне лезть за ним? — возмущалась княжна.
— Простите, Мария Феодоровна, сию минуту. Николай Александрович, я иду за вами. Не обессудьте!

Препирательства продолжались еще минут двадцать. За это время малец успел таки закрасить половину моей головы. Теперь, когда солнце попадало на меня, я видел жизнь в розовом цвете!

Все закончилось. Кареты разъехались. Я понуро глядел перед собой и еще долго бранился. Денисович из подворотни не выдержал, прикрикнул:

— Ну ты, стальная голова, хорош ругаться! Тебя сам наследник престола красил, а ты нюни пускаешь. Замолчи!

Это произвело впечатление. Я понятия не имел, что такое «наследник престола», зачем он меня красил, и что в этом такого особенного…

Но меня впечатлил вид этих господ, мальчишки и той дворянского вида дамы. Подожди! Откуда взялось это слово в моей голове: «дворянской»? Что-то замелькало перед глазами, но я не успел уловить эти образы. Дивно.

Однако на следующий день я был даже благодарен этому мальчику. Он изменил меня, тем самым закрасив картинки, которые впоследствии мелькали перед моим глазом.

***

Я стал постоянным местом встреч. Ах, если бы встречи были приятными! Отнюдь. Подо мной собирались очень дивные люди. Не скажу, что они противные, однако всегда были одеты в пасмурную одежду, кепки натянуты не то, что на глаза. Нет! На нос. Говорили всегда тихо. Беззвучно. Иногда доносились обрывки фраз:

— …Из Москвы принимаем партию динамита на следующей неделе…
— …Акцию подготовили. Давеча действующий статский советник будет париться в баньке на Матисовом острове. Вы придете на место без четверти семь. Так уговорено. Зайдете в зал. Произнесете пять слов: «Приветствую вас от светлого батюшки». Это пароль. Вам ответят: «Благодарю за оказанную честь». Лысый банщик — обязательно лысый, не спутайте — выдаст вам ключ. Пока неизвестно, какая комната. На ключе будет номерок. Вы должны в ту же минуту занести этот сверток в баню. Время до взрыва — полчаса. После этого, не медля ни минуты, удаляйтесь черным ходом…

Встречи всегда были короткими. Люди боялись каких-то «филеров». Часто называли их легавыми или того хуже.

Свечу в моей голове зажигали под вечер, поэтому я мог все прекрасно видеть.

Разговоры «пасмурных» людей мне не нравились. Как правило, после них на утро глашатай оглашал какую-нибудь печальную весть, раздавая направо и налево газеты:

— Нигилисты вновь учинили теракт! Убит действующий статский советник! Император оглашает войну террору!

Мне было тревожно. Я, конечно, предмет не живой, но почему у меня всегда ощущение, что это случайность?

Я пытался заговорить об этом с Денисовичем, но он или молчал, или сопел и приговаривал, чтоб я отцепился.

Люди становились более подозрительными и ходили по моей улице реже. А вечером и вовсе никого не было.

Так я понял, что как бы я не радовался той штуке, которая светит на меня целый день сквозь розовый цвет, она так не влияет на остальных людей.

***

Вскоре подо мной перестали обсуждать нехорошие вещи. Я так понял, что эти люди с красивой речью, шальными уставшими глазами и были теми самыми «нигилистами», о которых часто вещал глашатай.

Они пропали. Появились филеры. Много лет подряд один и тот же филер стоял подо мной. Денисович говорил, что он «дежурил». Черт его знает, что это значит, но мне так было спокойнее.

Несколько светлых лет. И не потому, что я все еще видел Петербург в розовом цвете, радовался яркому светилу. Со мной ничего не происходило. И я даже немного заскучал.

Филер состарился и умер. Кстати, прямо подо мной. Он все стоял, рассматривая свои башмаки. Внезапно вскрикнул и рухнул. Мне было его жаль. Этого старика. Стариком он стал как раз подо мной. Частенько жаловался, что стоит здесь вот уже четвертый год, а попросить повысить жалованье или хотя бы на другой участок переставить — стесняется. Дивный он был. Никогда не смотрел мне в глаз.

Однажды перед нами — ну мной и филером — воришка выхватил сумку у одной барышни. Старик засвистел, стал догонять, воришка остановился, бросился на него, повалил с ног и убежал. Филер поднялся, сплюнул и вернулся под меня. После этого случая больше ни на кого не бросался, и вообще замолчал. Дивный он. Думаю — несчастный. Я видел много несчастных людей.

После того как филер умер, я понял, что в отличии от меня люди не могут радоваться простым вещам. Видимо, потому что они могут двигаться, а я — нет.

***

Вскоре подо мной стали собираться довольно яркие барышни. Денисович звал их «путанами». Так и приговаривал:

— Завидую я тебе, башка стальная. Подо мною только псы с котами гадят, а возле тебя вон какие красотки пасутся. Эх, был бы человеком из их убежищ не вылазил бы. А человеком был я. В прошлой жизни. Только вот беды много наделал. Вот теперь век мучатся буду здесь. С тобою. Ты, видать, тоже накуролесил. В неживые предметы редко превра… — он резко прервался. — Ах, нельзя говорить. Ладно. Получай удовольствие, болван!

Он был человеком, оказывается! А может и я был? Но почему ничего не помню? Проклятье! Хотя нет! Постой. Какое-то видение возникло перед глазами. Явственное. Первый раз я умудрился ухватиться за что-то конкретное. Вокруг много дыма. Хлопки. Это не хлопки! Взрывы! Я могу двигаться. Я вижу перед собой свои руки, ноги. Новый хлопок. Но… одной ноги не стало. Я беззвучно кричу. Ко мне подбегает человека. Кажется, он одет так же как и я. Я человек! Видение прервалось.

Я долго размышлял, что это было. Видимо, прав Денисович. Я в прошлой жизни что-то натворил, поэтому в этой — стал фонарем, чтоб больше ничего не мог делать. А как быть с этим видением? Почему оно все время стоит у меня перед глазами? Это сложно…

Мои мысли прервал смех. Это новая дамочка подошла под меня весело ворковать с шатающимся господином в цилиндре.

Денисович был грубым. А эти дамочки — нет. К ним частенько приходили разные мужчины. Кто из кареты в красивом сюртуке, кто победнее в пошарпанных башмаках и рваных штанах. Но все сияли, когда приближались к дамам. А уж барышни… Эх! Может и прав этот Денисович.

Однажды один мужчина, покачиваясь, подошел к путане. Что-то долго говорил. Стал браниться и ударил ее наотмашь. Потом сорвал одежду. Она кричала, плакала. Однако умудрилась убежать.

С того самого дня путан больше подо мной не собиралось. Опять дежурил филер.

Я был молчаливым наблюдателем этой сцены. И в мою голову со свечой внутри пришла мысль. Оказывается, люди не только могут сами умирать. Они причиняют боль друг другу.

Жизнь стала размеренной. Ненадолго.

***

Однажды приехали люди. Это были мужчины. Все довольно крепкие. На веселе. Они схватили какие-то длинные острые предметы. Заговорили ужасные вещи:

— Филиппыч, ну давай поживее. Нам через час нужно быть на Адмиралтейской.
— Так уж скажешь — «поживее»! Скакнула бы тебе на ногу этим утром Варька, знал бы, как это — «поживее». Прости Господи! — мужичок неуклюже перекрестился и зацепил за меня веревку.

Второй в этот момент рассмеялся:

— Ты чего это, Степан Филиппыч? Свою Варьку присмирить не можешь? Вот моя Феодора только ласково со мной разговаривает. А как бранится начинает, если я в таверне засиживаюсь, так как-то мягко говорит. Вроде не я, а она виновата. Молвит: «Эрастушка, не ходи больше ты в эту таверну. Давеча Климку Вяземского там порезали. Не ходи, голубчик!». Видишь, как оно…
— Ну ты уж не в свое дело-то не лезь, Эрастушка. Давай резать его поскорее.

Я увидел в руках этого «Эрастушки» что-то тяжелое. Он, видимо, хочет меня этим бить! Они надели на головы шлемы.

Услыхал крик Денисовича. Старый дуб:

— Ну, стальная башка, жить будешь! А я уж тут устал стоять!

Треск. Ветки полетели наземь. Денисович с жутким криком свалился прямо на двух мужиков. Тросы порвались. Послышались крики.

— Да что ж это такое делается?! Помогите, помогите!

В округе все заметались. Двое людей были ранены. Филиппыч, с раздробленной головой, приговаривал:

— Как же теперь я это? Больно…

Их забрали. К вечеру все разошлись. А мне стало очень грустно. Я никогда не любил Денисовича. Но теперь мне и поговорить не с кем. А он меня спас…

В моей голове возникло слово «дружба». Но не просто возникло. Что-то снова замелькало перед глазами. Какая-то сцена. Стойте! Я ее уже видел. Снова это поле, хлопки вокруг, дым, моя нога, которой не стало через мгновение и… меня кто-то тащит. Тащит человек. Я ухватился за эту картину. Только бы не пропала! Вижу! Вижу! Не пропала. Человек тащит меня в какое-то укрытие. Под дерево. Он кричит: «Сестра! Сестра!». Подбежала девушка с красным крестом на лбу. Они что-то делали, а мужчина, тащивший меня, приговаривал: «Брат, дружище, держись! Держись!». А я отвечал ему: «Семен. Не жилец я… Спасибо за дружбу!». И все опять пропало.

Я не мог все это сложить в одну цепочку, но с момента, как Денисовича не стало, я понял, что человек способен помогать другому человеку, а не только причинять боль.

***

Начало двадцатого века — а я понял, что это новый век по крикам глашатого, вечно торчащего подо мной — выдалось бурным. Постоянные митинги. Требования. Транспаранты. Все чего-то хотели, хотели, хотели! Я тоже подхватил это. И захотел я, наконец, освободиться. Денисович, конечно, жизнь мне спас. Но какую? Я все равно ничего не могу, кроме как стоять, слушать и светить! Это жутко.

Мне всегда хотелось чего-то большего. Глашатай внизу частенько рассыпал свои стопки газет и я видел красивые картинки. Больше всех мне приглянулись картинки с «паровозами». Такие большие, мощные с носиком на голове. Оттуда выходил красивый белый пар.

Как-то под меня присели два «машиниста». Они себя так почтенно называли: Машинист Георгий и Машинист Григорий.

Помню говорили:

— Эх, Георгий!..
— Кхе-кхе!
— Прошу прощения! Машинист Георгий. Видел бы ты мой новый паровоз. Это не паровоз. Не-ет… Паровозище!..

После они часто приходили под меня, выпивали и рассказывали дивные истории. Так я узнал о Сибири, Москве, Урале…

С тех пор замечтался. Думаю — срежут меня когда-нибудь и переплавят в паровоз. Буду рассекать просторы железной дороги. Это же восхитительно. Только я, машинист и бескрайние просторы. Каждый день путешествие!

Мне ничего не оставалось. Только мечтать.

После бесед этих машинистов я понял, что жизнь происходит не только на моей улице.

***

Наступило двадцать второе января тысяча девятьсот пятого года. Я запомнил эту дату, потому что в тот день маленькая бумажка упала под меня. Там так было и написано. Кажется, она называлась календарем.

Очередная толпа ринулась в центр Петербурга. Множество людей в рабочей одежде с плакатами: «Долой чиновников!», «Даешь собрание народа!», «Свобода России!». Они пошли к Зимнему дворцу.

Удивительно, но их вел человек в длинной черной мантии. Все общались с ним с большим почтением. Я потом узнал, что это был какой-то священник Георгий Гапон. Глашатай кричал:

— Кровавое воскресенье! Рабочих его святейшества Гапона расстреляли слуги самодержца! Государь Николай Второй убивает свой народ!

Было страшно. Я впервые сумел затушить свечу в своей голове. Хотел провалиться под землю, чтоб меня не было видно.

Слышал очень громкие хлопки. Люди кричали. Толпа бежала от дворца. Все были измазаны чем-то красным. Несчастные и растерянные лица сменялись на злобные, желающие отомстить.

До этого я не видал такого количества людей. Я понял, что слово «толпа» означает много-много злых людей. Они не слушали, но издавали звуки. Что бы им не говорили, они не слушали.

Тогда я узнал, что с толпой говорить невозможно, а с людьми — нужно.

***

После того дня филеров стало больше. Они теперь дежурили по двое.

Однажды я увидел перед собой двух почтительных господ. Я как раз проснулся. Да, да. Я забыл вам сказать, что научился спать. С открытым глазом.

Они долго курили и беседовали на повышенных тонах, то и дело оглядываясь. Видимо, боялись, что их кто-то услышит:

— Николай Павлович, это неслыханно!
— Голубчик, говорите тише. Глядите, сколько полицейских вокруг. Услышат — нам несдобровать!
— И что? Мы ведь за монархию печемся. Слышали бы вы сегодня, чего там творится?!
— У Государя?
— Вот именно. Этот подлец уговаривает Государя на неслыханное!
— Слышал, голубчик, слышал. Но может быть — это выход. Ведь народное брожение стало мощнее. Все недовольны всем.
— Да будет вам. То были всем довольны, а сейчас — нет. Ладно бы крестьяне! Русскому мужику дай кроху хлеба, может с маслом, он и доволен! Но помилуйте! Как мы можем идти на поводу у этих… Проклятье, не хочу говорить, кого!
— Говорите тише, Иван Палыч, глядите! Идут филеры.
— Эх!

В ту же минуту мимо этих господ прошли полицейские, подозрительно их разглядывая. Как прошли, возмущенный господин продолжил:

— Попомните мои слова, Игнат Васильич, попомните! Создадут эту самую думу — это крах России. Слышите! Крах!
— Голубчик, но во всей Европе уже давно законодательные собрания…
— Ах бросьте вы! Бросьте, сударь! Европа — это Европа. Там живут ленивцы. Мы совершенно другие. У нас народ почувствует легкое попустительство и все. Всё! Поглядите, до чего докатилась Франция после Наполеона. Давеча мой зять вернулся из Парижа. Представьте! Теперь любой социалист…
— Рабочий, любезный Иван Палыч, рабочий. Не бросайтесь вы так словами бездумно.
— Прекратите, Игнат Васильевич. У меня складывается мнение, что и вы вскоре пойдете на поклон к этому самому дикарю Гапону. Опомнитесь!
— Иван Палыч, не говорите ерунды. Я лишь утверждаю, что не нужно быть таким категоричным. Они тоже заслуживают на свои права!
— Какие права, милейший?! Какие? Под прикрытием свободы и равенства они хотят лишь одного, дорогой мой, лишь одного! Власти! Этот наглец… Как же его, напомните, наконец! Вы же у нас государю докладываете о европейских думателях...
— Маркс, вероятно?
— Именно! Они прикрываются его теорией классовой борьбы и необходимостью поделиться властью с народом, но на самом деле этот идол призывает лишь к одному, дорогой мой, лишь к одному, — господин совсем раскраснелся, периодически раскуривал свою трубку, которая то и дело тухла, — полнейшей аннигиляции монархии. Попомните мои слова.
— Ти-и-ише, Иван Палыч. Опять городовые идут!
— К черту их. К черту! Слышите?!

Два филера обратили внимание на раскрасневшегося господина. Подошли.

— Ваше благородие, — заговорил полный, — может вам…
— Все великолепно.
— Ваше благородие, у нас наказ градоначальника после десяти вечера никаких ночных путников. Никаких. После того воскресенья в столице нездоровым духом запахло. Давайте мы вас проводим. Уж не обессудьте. Это для вашего же блага. Тем более… не знаю, как сказать…
— Филимонов, прекратить разговоры! — это второй филер прервал первого. — Господа, пойдемте с нами.
— Мы задержаны? — красный господин настороженно смотрел на полицейских.
— Нет, что вы? На улице нынче небезопасно.

Господа удалились. Вскоре я услышал свист и звуки приближающейся повозки. Они удалились.

Я долго размышлял, что же значили слова этих двух господ. Пришел к выводу — толпа подвергала их опасности, а господа желали ее избежать. «Государь» пытался удовлетворить интересы и этих господ, и толпы. Однако, как можно примирить слушающих тебя людей с одной стороны и полностью игнорирующих — с другой? Мне было это непонятно.

***

Времена были бурные. С тех пор митинги участились. Однако они перестали меня донимать, потому что своих проблем хватало. Пришли эти мерзкие создания из канализации. Крысы!

Каждую ночь ровно в два часа ночи они устраивали подо мной пир. Муниципальные службы установили рядом мусорные баки. Это был сущий ад. Весь мусор съедался подо мною. На долгие годы я стал пристанищем для грызунов.

Впрочем, мои проблемы длились недолго. Глашатай все продолжал вещать страшные вещи. По его словам, пришла война.

Воодушевлению парнишки не было предела. Он с такой гордостью, рвением и радостью прокрикивал слова императора в Зимнем:

— …Я здесь торжественно заявляю, что не заключу мира до тех пор, пока последний неприятельский воин не уйдёт с земли нашей…

Я не имел никакого представления о мире, однако после ежедневных выступлений глашатого я стали иметь представление о том, что такое война.

Сотни раненых, тысячи искалеченных людей. Их возили на повозках и на лошадях, носили на руках. Я перестал видеть Петербург в розовом цвете. Краска на моем одном глазу облупилась, да и не Петербург это уже был вовсе. Петроград…

А в начале самого холодного месяца в городе стали носиться толпы, которые громили булочные. Напротив меня уже лет десять была хлебная лавка. Там почивал милый булочник с большим животом. Внезапно налетело с несколько дюжин людей. Они неистово кричали:

— Хлеба, хлеба нам! Долой произвол! Долой войну! Долой самодержавие!

Булочника побили, хлеб отобрали, саму булочную разнесли. Позже собралось несколько этих людей, которые с воодушевлением рассказывали о своих похождения:

— Слыхали вести от Афоньки?
— Какие?
— Так сегодня не только мы работали. Афонька со своими ребятами четырнадцать хлебных бомбил! Четырнадцать, представляешь?
— Неужто больше дюжины?
— Да чтоб мне пусто стало на этом месте! Это только начало. Монархии конец, а за ней и войне. Скоро русский народ освободиться от тысячелетнего гнета самодержца.
— Ну, ваши слова да Богу в уши, дорогой вы мой!

На следующие дни бродили уже не сотни и не тысячи. Десятки тысяч с транспарантами. А после глашатай кричал:

— Монархия свержена! Император Николай Второй отрекся престола! Это конец войны! Армия перешла на сторону народа!

Впервые со дня моей жизни мне стало поистине печально. Ведь на фотографиях из газет я узнал в благородном лице человека, которого глашатай называл «император», того мальчика, подарившего мне жизнь в розовом цвете. Видимо, он не смог помирить толпу и тех двух господ. Ему сделали что-то плохое.

С тех пор я понял, что не всегда нужно говорить. Иногда людям нужно действовать без слов.

***

Через несколько дней мимо меня проезжала почтенная делегация. Я услышал возглас.

— Петр, останови машину!

Кортеж дернулся и резко остановился. Я насторожился. Прислушался.

— Ники, нам нельзя задерживаться.
— Подожди, Александра.

С заднего сидения автомобиля выбрался высокий худощавый мужчина. Он был одет в серые одеяния. Очень красивые. Огромные мешки под глазами, красные глаза и висячий на нем китель выдавали сильную усталость.

— Я вспомнил этот фонарь. Розовый фонарь.
— Ники, дорогой, нужно ехать. Тебе поставили условие…
— Будет тебе, Александра! — внезапно мужчина выпрямился и грозно обернулся к вышедшей за ним женщине. — Дай мне попрощаться с городом. Вероятно, я сюда не вернусь более.

Он подошел ближе и я узнал в лице этого уставшего господина «императора». Я хотел крикнуть ему что-нибудь ободряющее, однако рта у меня не было. Как кричать?

Он тронул меня, поднял голову, посмотрел прямо в мой единственный глаз.

— Подумать только… Сколько лет прошло, а краска все держится.

Слуги господина вышли и стали рядом с ним.

— Ваше Императорское Высочество! Николай Александрович…
— Знаю, Федор. Знаю… — царь обернулся на голос слуги. — Как это странно. Петр построил гавань дворянства, а я сделал ее пристанищем черни…
— Ники, не брани себя, — дама тронула господина за руку.
— Да-да. Пора в путь... Бог дал… И Бог взял.

Господин внезапно поклонился, перекрестился и быстро нырнул в автомобиль. Кортеж уехал.

Я смотрел вслед кортежу. Передо мной вновь что-то замелькало. Картина. Наконец-то! Я ждал этого долго! Вдруг — вспомню… Знакомые лица. Тот человек, который спас меня с поля боя. Сестра. Вокруг белые стены. Крики. Повсюду перемотанные люди. Что-то красное. Это кровь! Над моей постелью склонился человек, спасший меня. Он все твердил: «Я найду того, кто выстрелил и убью его!». А я ему говорю: «Не вздумай, друг мой! Не гоже так поступать. Значит так было нужно.»

Видение опять прервалось. Я размышлял и понял. Не всегда быстро принятое решение будет правильное, однако его отсутствие приводит к трагедии.

***

После все закрутилось с пущей силой. Я уж думал, что перестану наблюдать раненных и несчастных. Отнюдь. Летом возле меня остановились автомобили. В последнее время этих автомобилей стало довольно много. Оттуда вышли люди. Двое были одеты в парадную форму. Один из них держался более уверенно. Высокий, с пышными усами. Второй, видимо иностранец с переводчиком, благостно упрашивал его:

— Александр Васильевич, мы с восхищением наблюдали за вашими успехами и успехами вашего флота на Черном море. Мы сожалеем, что вы больше им не командуете, но сохраняется все же надежда победить немцев на море. Для этого мы просим вас о помощи. Мы бы хотели получить от вас консультации по минному делу. Возможно, ваше правительство сможет выслать вас в качестве военного советника. Мы воюем с одним врагом и, думаю, в этом вопросе Россия как никогда нам близка. Мы намереваемся вести активные боевые действия в районе Дарданелл и Босфора.

Человек в белой форме измученно посмотрел на иностранца. Однако его лицо смягчилось.

— Мое правительство… — он походил из стороны в сторону. — Мое правительство… А где оно — мое правительство?.. Впрочем, это лирика, адмирал. Я благодарен вам за это предложение, однако я не волен принимать такое решение в одиночку. Это самое мое правительство должно откомандировать меня в Соединенные Штаты. Обратитесь к Керенскому. Если будет принято решение, я незамедлительно отправлюсь в ваше распоряжение. Вы абсолютно правы. Мы должны бороться с общим врагом.

Через пару дней глашатай кричал:

— Спаситель России адмирал Колчак бежит в Америку под предлогом борьбы с немецкими подлодками!

Глашатай потом часто приходил и все время ругал этого самого Колчака. А он ничего не отвечал и не приходил ко мне. В тот день я понял, что мнение многих сильнее мнения одного. Поэтому и с крысами под столбом я ничего не мог поделать.

***

Наступила осень. Петроград давно не был добрым. Злые лица, голодные глаза, перестрелки.

Однажды ночью я услышал выстрелы. Не просто выстрелы, грохот. Кто-то кричал, что это сигнал «Авроры». Потом толпа солдат ринулась в сторону Зимнего дворца. Спустя несколько часов мимо меня проехали солдаты. Они вели господ с опущенными лицами. Видимо, старший из сопровождавших этих господ мужчина с револьвером в кожаном пальто и кепке, приговаривал:

— Ну что, Керенский, допрыгался с либерализмом?
— Я не совсем понимаю… О чем вы, гос…
— Не заикайся. Товарищи мы. А господа вскоре на виселицах будут.
— Егоров, разговоры. Веди арестованного! — второй мужчина в кепке прервал эту злобную речь.

Вскоре после новых выступлений глашатого мимо меня с несколькими людьми проходил мужчина в черном. На голове у него была кепка, а под рукой потертая черная папочка. Он пристально поглядел на мой давно облупившийся внешний вид.

— Товарищи! — воскликнул он. — Пора привести внешний вид Петрограда в порядок. Немедленно издайте декрет от моего имени. Перекрасить все фонари Петрограда в красный цвет! Это цвет нашей партии, победы и цвет всего рабоче-крестьянского движения!
— Да здравствует товарищ Ленин! — вскричал один шепелявый парнишка из свиты этого мужчины. — Мировой вождь пролетариата!

Люди радостно загомонили и принялись долго и мучительно петь.

На следующий день меня перекрасили. Даже не удосужились стереть старую краску. Я стал красным. А вот облупившаяся розовая краска на моем глазу осталась.

С этого времени лихорадочное брожение людей в Петрограде происходило постоянно. С утра кричали «Долой войну!». Днем — «Земли крестьянам!». Вечером — «Смерть буржуям!»

И очень много песен. Несколько месяцев подряд эти люди собирались по вечерам подо мной, выпивали и принимались на радостях от содеянного петь.

Груда битого стекла и тел валялись всегда напротив моего столба. Мусор не убирали. Однако транспаранты на красном фоне были всегда чистыми. И утро, как в порядке вещей, всегда начиналось с митингов и распевания новых куплетов.

Вокруг творилась неразбериха. Я уже не понимал, кто хороший, а кто плохой. Ведь несколько месяцев назад глашатай кричал, что хорошие те, кто свергли императора, а теперь хорошими оказались уже другие люди. Глашатай раздавал газеты. Я вглядывался в них и видел абсолютно противоположные слова в разное время. И я понял, что газеты очень часто меняют свое мнение словно путаны, часто меняющие своих кавалеров.

***

Однажды вечером я увидел непривычно хорошо одетых людей. Двое мужчин в соболиных шубах медленно подошли ко мне. Один из них прислонился к столбу, вытащил из-за пазухи пузырек, отхлебнул содержимое. Я прислушался. Попытался посветить им в лица. Не вышло.

— Семен Ефграфович, в поезде передохнем. Пойдемте!
— Ах, оставь меня, Николай. Не хочу я ехать. Здесь мой дом. В этом городе я вырос. В соседнем дворе я падал, кричал, учил Пушкина, бранился с Василием, получал по шее от отца, влюблялся… На той опушке я впервые видел, как наши солдаты с войны возвращаются, Николай. А это тебе не шутки! Я был горд, что вижу это! Горд, слышишь?! А теперь, что мне прикажешь делать?
— Уезжать, Семен Ефграфович. Выхода нет. Вчера арестовали Афанасия Варфоломеева. Сегодня-завтра придут за нами. В нашем доме расстреляно уже двадцать пять человек. На всей улице двести тридцать. Мы еще можем спастись.

Мужчина постарше горько усмехнулся, отхлебнул из пузырька.

— Когда это все случилось, Николай?
— Что?
— Когда мы страну просрали, черт бы тебя побрал?!
— Семен Ефграфович, дорогой, не кричи так громко. Мне не менее горьче, чем тебе. Но здесь ты прав… Я отвечу… Мы просрали ее пятьдесят лет назад. Мы ни черта не сделали для укрепления монархии за эти годы. Мы позволили большевикам протащить свою идеологию в народные массы. Они пахали, дорогой Семен Ефграфович! Пахали не менее полувека. Результат… Ты видишь на улицах. Они пахали пока мы балы устраивали, книжки читали и беспокоились, переживали, озадачивались… Но мы НИ-ЧЕР-ТА не делали, Семен Ефграфович!
— Да брось ты, Николай!..
— А не брошу. Слабый мрёт — сильный живет. Неужели года в дипломатах тебя ничему не научили? Хватит водку хлестать!

Пожилой человек опустился на землю.

— Я пью с горя, Семен Ефграфович.
— Рано, Семен Ефграфович. Рано горевать. Пока дышишь — ты еще можешь. На том свете не сможешь. А здесь… Вставай! Нас ждет поезд на Париж.
— Что мы там будем делать? Хлестов уже в Турции. Пишет, что живет почти на помойке. Я не хочу…
— Черт возьми, какой вы нудный, сударь! — Николай от чего-то перешел снова на «вы», а я все вслушивался в их непонятные слова. — Неужто ты думаешь, что я не был готов к октябрю? Недооцениваешь. Я не зря отдал двадцать лет службе. Или ты так уверен, что Колчак заграбастает все золото монархии? — он вплотную приблизился к лицу пожилого человека, старик несколько раз нервно моргнул глазами. — В Париже уже год назад была готова моя резидентура. Мне все стало ясно после пятого года. Царь слаб. Это был вопрос времени. Теперь его дни сочтены.

Пожилой человек оторопел. Приподнялся.

— Что ты имеешь в виду?
— Ах, не строй из себя болвана, Семен Ефграфович. Все ты знаешь, что я имею в виду. Здесь не место для препирательств относительно того, как мы это допустили. Ты должен встать и поехать со мной. Аграфена Николаевна уже на вокзале, Семен Ефграфович. Детишки там же. Разве ты хочешь, чтоб они остались без отца? Или хочешь, чтоб большевики за ними пришли? Напомнить тебе, что они сотворили с Белоконем и супругой.
— Не смей, Николай!
— Ты мне нужен. Твердый и непоколебимый. И твои дипконтакты. Ты политик. Любому политику нужны такие люди, как я, милейший Семен Ефграфович. Вставай.

ПРОДОЛЖЕНИЕ ЧИТАЙТЕ НА МОЕМ САЙТЕ: http://www.stasenkoscript.com/435797163

***

По вопросам экранизации повести, написания сценариев, пьес, рассказов и других публикаций обращайтесь:

+380975350573

sergey_stasenko@i.ua

https://www.facebook.com/sergey.stasenko.3


Рецензии
Оригинальный выход посмотреть на историю со стороны столба.Я также сторонник живой материи. Органика сплошь состоит из не органики.Значит не органическая материя породила жизнь.Тогда все вокруг получается живое.
успехов вам в экранизации.

Игорь Крымов   16.12.2016 17:27     Заявить о нарушении
Благодарю, Игорь. С экранизацией - точно подметили :)))

Сергей Стасенко   17.12.2016 15:33   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.