ЖОРА

( Немного  о  нём)
Он  родился  и  вырос в деревне.  Окончил  семь классов  в 1936  году.  Родственники  забрали  его  в  Москву,  когда  ему  исполнилось  пятнадцать  лет.  Парень  был  высокого  роста,  стройный, крепкий,  жилистый, с пропорциональными  чертами лица.    Ещё школьником  он  любил  называть себя Жорой.  И  все его  так  и  звали – Жора.  Хотя  в действительности  он был  Егор  Герасимович  Васильев.

В  Москве  он учился  в ФЗО,  потом  работал  на  заводе.  Занимался  спортом  в  секции  лёгкой атлетики.  Его  основными  спортивными снарядами  были:  кольца,  брусья,  турник.  Часто  выступал  на  спортивных  соревнованиях.  К  девятнадцати  годам это  был  крепкий, сильный,  мускулистый парень,  метр  восемьдесят  ростом. И,  естественно, он не  был обделён женским вниманием. 

Осенью  сорокового  года  его  призвали  в  армию,  а  через  семь  месяцев  началась  война.  Жору  сразу  ещё  по  призыву  определили  в  артиллерию,  как   грамотного  и  технически подготовленного.  Служил  он  нормально,  с  командирами  ладил,  стремление  самому  командовать  у  него  было. 
К  сорок  третьему году  он уже  был  старшим  сержантом,  а  после  Сталинградской  битвы,  где  участвовал  и  их полк  дальнобойной  артиллерии,  ему  присвоили  звание  старшины  и  назначили старшиной  батареи.  В  мае  сорок  третьего  их часть  перебросили на  Курскую  дугу.  Жора  к  этому  времени  имел  два  ордена  Красной  звезды  и несколько  медалей,  в том числе и  «За  отвагу». 

А  так как  парень  он  был статный, привлекательный,  то  быстро  «закрутил»  роман  с  симпатичной телефонисткой.  Та,  увлечённая таким  видным, холостым и  перспективным  кавалером,  быстро отшила  своего  ухажёра – капитана  из  штаба  полка.  Тот  был  и годами  старше  Жоры,  да,  к тому  же,  женатый. 

Капитана  сильно  задела  измена  его  пассии,  да  и  самолюбие было  ущемлено.  Он видел,  как  ехидно поглядывали  на  него   штабисты,  хотя  и старались делать вид, что  будто  они  ничего  не знают  и  не  ведают. Ну,  он и взвинтился.  Пошёл  выяснять  отношения  «с  этим  старшиной».  И,  как  говорится: «слово  по   слову,  кулаком по  столу»,  дело  дошло  до  кулаков.  Капитан  выхватил  пистолет,  но  Жора  одним  ударом  послал его в  нокаут.  Так что,  капитан  отлетел в одну  сторону,  а его  пистолет – в  другую.  На  беду  Жоры,  были  свидетели,  как  он  ударил  офицера,  да  и  он  сам этого  не  отрицал.  Его  судил военный  трибунал. Присудили: «Штрафной  батальон,  до  первой крови».  Разжаловали, отобрали  награды.

Пробыл  он  в  штрафбате  недолго.  Как-то  их  батальон  построили  по большому сбору.  Вышел  к  ним  генерал – командир  дивизии  и  с  ним  начальник  Особого  отдела  дивизии.  Комдив  объявил,  что на  этом  участке  фронта,  который занимает  их  дивизия, готовится  наступление.  На прорыв обороны  немцев  первым  пойдёт  их батальон.  Задача: прорвать  первую  линию  обороны  фашистов  и продвигаться  на вторую  линию  обороны, а вслед  за  батальоном  в прорыв  войдут  основные  силы ударной  группировки.  Если прорыв  буде успешным и всё пройдёт  по  плану,  всему  батальону  будет амнистия,  даже  не раненным.  Всем.

Бой  был жестокий.  Штрафники  на  своём  участке прорыва  разнесли  в пух и прах  первую  линию  обороны  немцев.  В  прорыв вошли основные силы дивизии  и наступление  пошло  по  плану.  Штрафбату  не  пришлось  даже  штурмовать  вторую  линию  обороны,  так  как это  сделали  основные силы, да  и в батальоне  практически  не с  кем было  это делать,  у них осталось  в строю  сорок восемь человек.   

Командование  своё  обещание  сдержало:  все  штрафники,  оставшиеся  в  живых, были амнистированы.  И  раненные,  и  невредимые.   Жоре вернули  награды,  восстановили  в звании  и  в партии.  Он вернулся  в  свою  батарею  дальнобойной  артиллерии. Ни  той телефонистки,  ни  того  капитана в полку  уже не  было.  Их  перевели  в  другие  части,  а капитана   даже  на  другой  участок фронта  по  его  просьбе.  Уж больно   он  неуютно чувствовал  себя  под  взглядами товарищей…

В  конце  сорок  четвёртого  Жора  опять  угодил  в  штрафбат и опять  из-за  телефонистки.  К  этому  времени  его  избрали  парторгом  батареи.   Был у них случай,  когда    молоденькая  телефонистка  заснула  на  дежурстве  и  не  приняла приказ: «Немедленно  открыть  огонь  для поддержки  наступления».
     Её поведение  обсуждали  на  совместном  партийно – комсомольском   собрании  и  всё шло  к тому,  чтобы  передать  это  дело   в  трибунал.   Жора  сжалился  над  рыдающей  девушкой  и,  как  парторг,  взял её  на  поруки.  Она,  конечно, дала слово,  поклялась  на  собрании,  такого  больше  не повторится.   

Всё  текло  своим  чередом.  Дальнобойная  артиллерия – не передний  край.  Жизнь здесь,  по  венным меркам, протекает более  менее  размеренно  и спокойно  до  начала  очередного  наступления.  Для  Жоры  служить  здесь было  весьма  комфортно  и безопасно.   

Как-то  он на  пароконной  повозке привёз  на батарею  продукты  и обмундирование.  Предстояло  наступление,  а с ним и  передислокация.  Он  распряг  лошадей  и  стоял, посвистывая,  собирал вожжи.  В  это время  из  землянки  связистов  выбежала  телефонистка, которую он  брал на поруки,  и вся  в слезах  кинулась  к  нему.

—Ой!  Дядя  Жора!   Я  опять проспала приказ: «Открыть  огонь».  Что  мне  делать?  Меня  отстранили  от дежурства,  и передают  дело в  военный трибунал.  Я  этого  не вынесу.  Я  повешусь!

Жора  пришёл  в  бешенство.  Опять  нарушалась   его  такая  размеренная  жизнь,  да  и к ответственности его  могут привлечь,  как  поручителя.  Поэтому он,  не  подумав,  в  порыве гнева  бросил  ей  в ответ:

— Ну  и вешайся,  чёрт  с  тобой,  вертихвостка.  Вот  тебе  вожжи.

И,  бросив ей под ноги  связку вожжей, ушёл  в свою  землянку.
Примерно   через час за  ним  пришёл  вестовой.  Вызывал  командир  батареи.  Он  быстро собрался  и пришёл в землянку  комбата. Доложил  по  форме.
— Садись,  Егор Герасимович.  Разговор  у  нас  будет  очень  серьёзный.
— Да знаю.  Опять проспала,  вертихвостка.
— Хуже,  старшина.  Хуже.  Она повесилась.
— Этого  ещё  не  хватало, - побледнел  Жора.
— И  самое  плохое  для  тебя  то,  что  есть  свидетели,  как  ты  бросил  ей вожжи  и  что  ты сказал  при  этом.  Да к тому  же,  ведь  ты за  неё  поручался.  И  повесилась она на  вожжах,  которые  ты  ей  бросил.
— Да!  Плохо дело, -  убитым  голосом  отозвался  тот.
— А  учитывая  то  обстоятельство,  что ты  уже  был под трибуналом,  сам  понимаешь,  что  тебе грозит в этом  случае.  Мне приказано  арестовать  тебя  и  доставить  в  Особый  одел  дивизии.
— Да  я  и  сам туда дойду,  не  убегу.
— Знаю,  старшина.  Но  таков  приказ. Так что  сдай оружие,  документы  и прощай.  Штрафбат – не санаторий.  Жалко  мне тебя,  но видно  судьба твоя такая.  Может  быть  ещё и выживешь.
Жору увели. И  опять  его  разжаловали,  отобрали все  награды  и отправили в  штрафбат.

Где-то уже на территории  южной  Польши им  опять  пришлось  прорывать оборону  немцев.  Но  на  этот раз  фашисты  точно  знали,  кто  будет  штурмовать  их  оборону  и  соответственно  подготовились.  Когда после  сильной  артподготовки  батальон  пошёл в  атаку,  немцы,  почти   не оказав сопротивления,  отступили   до второй  линии обороны.  Батальон  преследовал  их по  пятам.  Но  тут  в тылу  у  него в месте прорыва  так загрохотало,  что не  стало  слышно  собственной  стрельбы.  Немцы  захлопнули  прорыв,  так что  наши  ударные  части  не  смогли пробиться даже к  их  передовым  окопам.   Потом  началось  уничтожение  батальона.  Штрафники  поняли, что  попали в  ловушку  и попытались прорваться  обратно  к своим.  Но  немцы не  зря так  легко  отступили  с  переднего  края.  Батальон обложили со  всех сторон большими  силами  и близко  не подпускали к переднему  краю.                  

Тогда комбат,  видя,  что  фашисты  основные  силы  бросили, чтобы отрезать  батальон  от  переднего  края,  двинул  своих  штрафников  в тыл  к  фашистам. Легко прорвав слабые  тыловые  заслоны,  они  начали  громить тылы  немцев.  Шесть  дней они колесили по  тылам  фашистов, а на седьмой  резко  повернули к линии  фронта,  чего немцы  никак не ожидали.  Вечером  седьмого  дня  остатки батальона  в  количестве  пятнадцати  человек  прорвались  к  своим.  Тяжело  раненного комбата,  которого  они  последние трое  суток  носили  на  плащ - палатке,  вынесли  всё-таки  живым.
    
Всем  вышедшим  из окружения,  как и обещали,  вернули награды,  восстановили  в званиях  и  направили  в действующие части.  Жоре тоже всё вернули, кроме одного – его  не  восстановили  в  партии.  Дальше он  уже воевал  до  Победы  и вернулся  домой  в  Москву  живым  и  невредимым.
      
 В  последней  мясорубке,  в  которую угодил  их штрафбат,  он не  получил  ни одного  ранения.  Дело  в том,  что  комбата ранило  на  третьи  сутки  к вечеру  и  Жоре  вместе  с  другим  таким  же  крепким  парнем   поручили  нести  его на  самодельных носилках  и беречь  больше своей  жизни.  Жизнь  комбата была залогом    амнистии  тем, которые выйдут  живыми  к  своим.  Жора с напарником  учли это  обстоятельство.  Поэтому,  когда  их  пытались  подменить,  чтобы  они  передохнули,  они  отказывались, зная, что комбата  будут  охранять,  даже  рискуя своей  жизнью,  а  вместе с ним  будут охранять   и  их.  Они  со  своим подопечным  комбатом  всегда  находились  в центре  батальона,  даже тогда,  когда  их осталось  пятнадцать  человек,  из которых  половина   были  ранены.
      
Отпраздновали  возвращение  оставшихся  в живых  старых друзей.  Это  длилось  почти  месяц,  так  как возвращались-то  не одновременно  все.  Большинство  из вернувшихся  имели ранения, а  один  потерял  руку.  Он вернулся  ещё в начале  сорок  пятого.  В застольных  беседах  не  раз возникал вопрос:  кто,  как  думает  устраивать  свою  дальнейшую жизнь.

— На  завод  или  фабрику мы,  кто  может  работать,  ещё успеем  устроиться,  работы  сейчас  всем  хватает.  Я  предлагаю  пока  поторговать  немного, поднакопить  на  благоустройство  своей  жизни,- предложил  Василий, у  которого  не  было  руки.

— Это  что,  на  базаре стоять?  Да и чем  торговать-то? – Спросил  его  Жора 
— Да есть  у меня  план. Я  уже  всё  разузнал, - ответил  Василий. – За  прилавком  на  базаре найдется,  кому  стоять  и  без  нас. А  наше дело – закупить и  доставить  сюда товар. Сейчас  пока  эйфория  Победы,  фронтовики  в большом  почёте.  Проезд  и провоз  багажа  у  нас льготный,  а  я  ещё  и явный  инвалид,  так  что  и документы  показывать  не надо,  да  и награды  у  всех  есть.
    
 В  общем,  договорились.  Начались  их  вояжи  в  восточные  и южные  районы  страны,  а оттуда  в  западные  и  центральные,  а в основном  в  Москву  и  Тулу.  Потому  что  туда  возвращались  эвакуированные  целыми  заводскими  коллективами.  Продукты  и  товары  были  в  дефиците.  Короче говоря,  наши  ребята  занялись спекуляцией,  пользуясь  льготами  фронтовиков  и  хорошим,  добрым  отношением  к  ним  простых  людей  и милиции.   Но  в  азарте  гонки  за барышом, он  потеряли  осторожность.  И  уже в январе  сорок шестого  их группу  арестовали  и  судили.  Жора  получил  восемь лет  лагерей.
      
 В  лагерях  на  лесоповале,  а затем  на  стройке  он и  ещё  шестеро  таких же крепких  мужиков  организовались  в бригаду  и начали  перевыполнять  нормы  выработки.  По  существовавшему  тогда порядку,  для перевыполняющих нормы  выработки  накрывался «Красный стол».  То  есть  усиленный паёк. 
Там  были  яйца,  колбаса,  сыр  с маслом  и белый хлеб.    Конечно,  блатные  и  урки  им завидовали  и злились,  но  к такой  бригаде  здоровяков,  да ещё прошедших горнило войны,  было  не  подступиться.
      
В  общем,  Жора вместо  восьми  лет  отсидел  два  с  половиной  года. За ударный  труд  и  примерное  поведение  он  был  освобождён  досрочно.  Тогда существовал  такой  порядок освобождения. Вернулся  он  в  Москву,  в  течение  трёх  дней собрал  свои  вещи  и  уехал к матери  в  деревню.  Конечно,  не по  своей доброй воле,  а  согласно  Указу  ПВС   СССР.  По которому  всех зэков  выселяли  из  Москвы,  не  менее  чем за сто километров
    
 Работал он  в  колхозе по  наряду  на различных  работах,  но  как-то нехотя. Любил  перекуры,  разговоры.  Назвать  его ленивым  нельзя было.  По дому  он делал  всё  и  хорошо,  а  вот на  колхозных  работах….  Любил  увильнуть  и как-то  уговорить  бригадира,  чтобы тот  проставил  ему  норму  выработки.  А  ведь мужчина  он  был сильный  и  здоровый.  Любил  застолья,  застольные  беседы  и  песни,  мог выпить  много,  не  пьянея. Его  никогда  не  видели  в состоянии  сильного  опьянения.  Свои  деньги  на  это  дело  старался  не  тратить,  а  больше  полагался  на  друзей.  С  начальством  никогда  не  спорил  и  не ругался,  Он  умел  с  ними ладить  и договариваться.  Располагать он  к себе мог. Этого  у него  не отнять.
      
 Были у  него ещё  и скрытые черты характера, которые он  старался  явно  не  проявлять.  Но  они иногда помимо  его воли  внезапно  проявлялись при определённых  обстоятельствах.  Это:  жестокость,  безразличие  к  чужому  горю, равнодушие  к  людям,  а также  эгоизм  и себялюбие. Конечно, даже  последний  идиот  себя любит,  но в  нём  негласно  выпирало  то, что  говорила мадам  Помпадур: «После  нас,  хоть потоп».   
    
 В  деревне  он женился.  У  них родился сын.    В  октябре  1953  года меня  призвали  на флот, а когда я  вернулся  в  декабре  1957  года,  Жора  уже  работал  комбайнёром.  Тогда у  нас  ещё  не  было самоходных  комбайнов,  а  только  прицепные.  У  Жоры  был  новенький  комбайн с дизельным  мотором.  Мне приходилось  с  ним  работать  в паре:  он – на  комбайне,  я – на  тракторе.   На жатве  не посачкуешь,  некогда,  погода  не  ждёт,  да  и  самое  время для заработков,  особенно  для  комбайнёров.  Тут  он  работал  нормально,  старался  побольше заработать. Это  естественно.  А  вот, что  касается  профилактических  работ по  уходу за техникой,  на  это дело  у него  просто руки  не  поднимались,  оскомина появлялась.  Ну  не  любил  он  брать  ключи  в руки  и,  тем  более,  лазить  куда-то  внутрь  или под  комбайн.
    
И  вот  как-то  в  сырую  погоду  в разгар  жатвы  мы  остановились  на  профилактику,  и  он  вскрыл  барабан,  чтобы проверить, отчего  это  изменился  звук  в  нём  при  работе.   Посмотрели мы, а там,  в  статоре  барабана,  одной  трети  зубьев  не  хватает.  От  вибрации  гайки  открутились  и  зубья  повыбивало.  А  комбайн-то  новенький,  поэтому нужно  было  Жоре  ещё  до  начала жатвы  проверить  и  подтянуть  все крепления, а  он  этого  не сделал,  не посчитал  нужным.

— Жора,  надо  ведь  срочно  привернуть  новые  зубья,  а то очень  большие потери  зерна  будут.  Да и остальные,  наверное, нужно  подтянуть,  а то  и  их повыбивает,– посоветовал  я ему.

 Ничего. И  так  сойдёт. Там  зубьев  ещё  много. Не  будет  потерь. Всё  нормально, - махнул  он  рукой,  но  остальные  зубья  все  же  подтянул.
    
Закрыл  барабан  и  продолжал  работать,  как  будто,  так  и надо.   А  уже в сентябре  нас  захватил  в поле  дождь, когда мы  убирали пшеницу.  Комбайн  мы  не  стали  перетаскивать   на  стан  тракторной  бригады, а  уехали домой  на  тракторе.  Думали,  что  до  завтра  подсохнет.  А  дождь  начал  лить  с  перерывами,  а  потом  перешёл  на  круглосуточную  работу  и  продолжал  своё  дело  с  короткими  передышками  целую  неделю.   Всё  промокло  и раскисло.    Даже  по  жнивью ходить нельзя  было,  ноги  вязли.  На поле  родники  начали бить. И  не где-нибудь в  низине, а почти  у  самой  вершины.   

Комбайн,  стоя  на  месте,  просел  в землю  по  ступицы  колёс.   Когда  мы  приехали,  чтобы  отбуксировать его  на  стан,  Жора,  ничего  не  проверив,  начал  проворачивать  двигатель  комбайна  вручную.  В  результате  сильной  отдачи  у него  вырвало  из  рук  заводную  рукоятку – рычаг  и  этой  рукояткой  сильно рассекло  ему  верхнюю  губу. 
   
По  своему  равнодушию, перед тем как  уехать  домой  с  поля он  не накрыл  чехлом  двигатель  и  воздухоочиститель,  хотя  чехлы  эти  у него   имелись  в комплекте.  Поэтому  от  длительно ливших дождей  в  картер  двигателя  и  в поддон  воздухоочистителя  набралось  много  воды,  а  при проворачивании  он  втянул  воду  из  воздухоочистителя  в  цилиндры  двигателя.  Вот  и произошёл  гидравлический  удар  по  физиономии  «рачительному»  хозяину.  Так  что  двигатель  пришлось  полностью  перебирать,  хотя  он  не  отработал даже  один  сезон.  Вот  это  и есть  «человеческий фактор».  Человек  халатно  отнёсся  к  своим  обязанностям  по  уходу  за  техникой,  которая  работала  на  него,  давая  ему  возможность  заработать хлеб насущный.
    
 В  шестидесятых  годах, когда отменили Указ о  выселении зэков  из Москвы,  Жора с  женой и сыном  уехал  туда.  Там  он  работал  на  ДОЗе,  а  сын  учился  в школе.  Но  в семидесятых  у него  случилось  горе.  Хулиганы  пырнули  его  сына  ножом,  когда  тот  шел  вечером  из  школы домой.  Мальчик,  не приходя  в сознание,  умер  уже в больнице.  А  через год  умер  и сам  Жора. Он  слегка  поранил  себе  ногу на работе,  халатно  к этому  отнёсся,  вероятно,  плохо продезинфицировал,  и  у  него  началось  заражение  крови.  Поздно  кинулся  к  врачам,  и  спасти  его  не  удалось.  А ведь  ему  было  всего  пятьдесят  три  года.  И  тут  сказался пресловутый  «человеческий  фактор».                   


Рецензии