коллаж

1
Свинцовое небо. Ветер и дождь.
Я еду на такси в аэропорт. Как бы не отменили рейс.
Регистрация, паспортный контроль.
Дьюти Фри - и Джеймсон в зеленой бутылке.

Летим: Нью-Йорк - Тель-Авив.
Мой сосед, религиозный еврей в кипе, прислонился лбом к иллюминатору, смотрит на облака.
Я разрываю пакет, отвинчиваю крышку, быстрым движением подношу бутылку к губам, делаю два глотка.
Жжет там, где перепонка бюстгальтера.
Сосед учуял запах алкоголя, брезгливо морщится.

Пассажирам предлагают ланч. Курица с рисом, овощной салат, пита. Кофе и крошащийся брауни.

Я засыпаю и просыпаюсь к следующему приему пищи. Выпиваю треть бутылки.
Снова отключаюсь. Прихожу в себя, когда самолет идет на посадку. Голова не болит, но я будто бы не спала - странное возбуждение, готова смеяться и плакать одновременно.
Самолет касается земли, легкий толчок,- пассажиры суетятся, хватают сумки, звонят родным. Сегодня Суккот, через несколько часов перестанет ходить общественный транспорт. Все хотят скорее попасть домой, в свою суку.

-Ершалаим!- кричит темнокожий водитель.
Я забираюсь в душный шаттл, занимаю место сзади, рядом с тюками и чемоданами. Всю дорогу трясет.
Спустя сорок минут шаттл въезжает в белый город, по улицам которого спешат люди в черных одеждах, с пальмовыми ветвями в руках.

Я забронировала хостел в Старом городе.
Хозяин, пожилой араб, протягивает мне медный ключ. Я поднимаюсь в свой номер. Голые стены, алюминиевая кровать. Унитаз и душ за голубой ширмой. Из окна номера можно вылезти на крышку, сесть на сундук Алладина и любоваться куполом Храма Господня. И есть хумус, и пить кармелитское вино.

Продираюсь сквозь толпы арабских торговцев, нарядных евреев, православных старушек, японских туристов. Пахнет всем сразу – подгнившим мясом, человеческим потом, гранатовым соком, сладкими духами, жареным в позавчерашнем масле фалафелем.
Город, в котором начинаешь верить в сказку.
Город, в котором сказка находит тебя.
Мое внимание привлекает пара с четырьмя детьми. Дети шоколадные и кудрявые, двое младших в коляске. Мама – высокая спортивная блондинка, папа – красивый негр, похожий на молодого Уилла Смита. И родители, и дети одеты в костюмы волшебников: на них колпаки, туфли с заостренными концами и бордовые мантии. Я иду за волшебниками. В армянском квартале они исчезают, будто растворяются в воздухе. Я спускаюсь в подвальное помещение, в ресторан. Там бесчисленное количество светильников и совсем неармянская еда. Кебаб пахнет тхиной. Я съедаю несколько кусочков и отодвигаю от себя тарелку.

На Яффо темно и тихо. Машины не ездят, люди спят в суках. Я надеюсь купить вино или пиво. У меня еще остался виски, но крепкого не хочется.
Русский магазин – единственный открытый на Яффо в Суккот. Шпроты, селедка, бородинский хлеб. Беру две банки Жигулей.

Пью пиво в кровати. Просматриваю Фейсбук.

Утро солнечное. Я купила крендель у уличного торговца. Хозяин хостела заварил мне кофе. Завтракаю на крыше. Крендель на вкус постный, не сладкий и не соленый. А кофе крепкое и ароматное. Впереди прогулка, часа полтора пешком.


Дверь открывает Нани.
Она толстая и загорелая, в джинсовых шортах, полосатой майке и розовых кроксах. Волосы у Нани седые, короткие, растут в разные стороны.
-Здравствуй. Проходи. Рада тебя видеть.- Нани говорит на ломаном английском.
Я не уверена, что она действительно рада.

Нани ведет меня в дальнюю комнату, рассказывает:
-Мы взяли новую сиделку. Ее зовут Соня. Она тоже родилась в Москве. Здесь давно, с семи лет. Москву совсем не помнит. Только снег, и как родители новогоднее дерево наряжали.

В комнате полумрак. Окна зашторены темно-желтым. Пахнет больницей. Книги разбросаны по полу. Сиделка Соня сидит, скрючившись, на табурете и читает.
-Вам не темно?- спрашиваю ее по-русски.
-Ньет, итс окей,- отвечает она. - Ада спит.
Голова на подушке – ввалившиеся щеки и серый пух вместо волос. Неузнаваемое, страшное лицо.
-Что читаете?
-Уголовно-процессуальный кодекс Украины.
-А… Интересно?
-Не очень. Я начала, надо закончить.
Ада полувздыхает - полустонет. Открывает глаза. Зрачки будто покрыты матовой пленкой.
-Привет,- говорю я наигранно бодрым голосом.
-Здравствуйте…
-Я Саша.
-Да. Я узнала. Зачем ты здесь опять?
Что ей ответить? Что я здесь ради себя? Что у меня незакрытый гештальт, и мой психотерапевт считает…
Я молчу. Стараюсь не рассматривать Аду. Должно быть, она не хочет, чтобы ее рассматривали люди из прежней жизни.
Нани приносит чай – Соне и мне. Аду она поит сливовым компотом, держит стакан, и Ада сосет через соломинку.
Потом мы с Нани и Соней говорим – на английском, чтобы всем было понятно. Говорим о погоде, о внешней политике Барака Обамы. Ада слушает, громко дышит. Вскоре закрывает глаза и возвращается в сон.
-До завтра. Или до послезавтра. – говорю я Нани на прощание.
-Да, конечно.

На улице я почти бегу.
Так что вначале картинка получается размытой. Я не сразу воспринимаю то, что увидела. Делаю еще несколько быстрых шагов и останавливаюсь. От волнения прокусываю нижнюю губу. Ощущаю солоноватый привкус крови. Показалось? Я медленно оборачиваюсь.
В пяти метрах от меня на красных детских качелях сидит Инна.

2
Школа наша была – два серых трехэтажных здания, соединенных между собой узким коридором. Типовой проект, в народе называемый школа-самолетик.
В раздевалке, обнесенной черной чугунной решеткой, еженедельно случались кражи, поэтому, вопреки школьным правилам, сменкой мы с Танькой не пользовались, а куртки-шубы таскали с собой из кабинета в кабинет.
Напротив раздевалки стояли деревянные скамейки, сидеть на которых по необъяснимой причине было строго-настрого запрещено. На стене над скамейками остались с прежних времен выгравированные портреты Ленина, Маркса и Энгельса и надписи – МИР, ТРУД, ДРУЖБА, БЕРЕГИТЕ ХЛЕБ.
Вход в школу и раздевалку охранял деда Петя, в молодости потерявший правую руку. Деда Петя активно интересовался женским полом. Ухаживал одновременно за всеми учительницами.
В столовой стоял вечный запах позавчерашних щей. Можно было либо завтракать бесплатно, либо не завтракать и получать раз в месяц денежную дотацию. Мы с Танькой записывались на дотацию, а после третьего урока бежали в столовую и воровали чужие завтраки.
Я очень хорошо помню вкус и цвет школьной еды. Холодная манная каша с комками. Яйца с зеленоватым желтком. Пригоревшая творожная запеканка с изюмом и макаронами. Колбаса с кусочками тающего жира. Сморщенные яблочки. Приторная коричневая жидкость под названием “чай”.
В детских туалетах закрывающиеся кабинки не были предусмотрены. Унитазы стояли в ряд, мы справляли нужду и меняли прокладки друг перед другом. Только в учительском туалете можно было запереться изнутри. Там время от времени появлялся “Шарм”- освежитель воздуха в баллончике, лимонный или фиалковый. Мы с Танькой распыляли его на одноклассников.

Моим нелюбимым предметом был труд. В детском саду и первых классах школы у меня никогда не получалось слепить из пластилина гномика или смастерить из папье-маше божью коровку. Самое ужасное началось, когда мальчиков и девочек разделили на группы. Мальчики "трудились" в мастерской, а девочки осваивали швейные машинки. Машинка казалась мне изобретением дьявола. Во-первых, она была ножная, а я не умела сучить ножками так, чтобы шов был ровный. Во-вторых, я не могла запомнить, как правильно заправить нитку во все это.
Я искренне недоумевала: зачем шить фартук, если такой же, даже лучше, продается в магазине. Время, ушедшее на пошив фартука, можно потратить гораздо плодотворнее. Например, открыть медицинскую энциклопедию и прочитать статью про половой акт или сифилис. Интеллектуальный труд казался мне более привлекательным. Труд физический я решила игнорировать.
Когда девочки потели над выкройками, а я читала принесенный из дома любовный роман, трудовичка кричала:
-Мальцева! Я по гороскопу телец! Я тебя своими рогами так трахну! Убери книгу и лезь под парту!
Трудовичка надеялась, что сидеть под партой мне будет стыдно, и я займусь наконец выкройкой. Но я сидела с удовольствием, продолжала читать и каждые пять минут кукарекала.
Ближе к концу урока трудовичка доставала из сумки баллончик с антистатиком, протягивала его лучшей ученице Шаталовой, задирала юбку, обнажив черные кружевные панталоны, и говорила:
-Побрызгай, кисуль. Синтетика, липнет.

Биологию у нас вела учительница по прозвищу Пудель. Прическа у нее была – как у пуделька. И очки смешные круглые.
Пудель считалась умной, так как получила четыре высших образования. В молодости она подавала большие надежды, и сделала бы сногсшибательную карьеру, если бы ей на голову не упала сосулька. Пудель попала в больницу с сотрясением мозга, где познакомилась с водителем газели, которому в дворовой драке переломали все ребра. Пудель влюбилась в водителя без памяти и вышла за него замуж. Перед свадьбой водитель поставил условие – жена должна вести себя скромно, не умничать и не выделываться. Чтобы муж не обижался, Пудель отказалась от карьеры и устроилась простой учительницей в школу.
Несмотря на долгие годы брака, Пудель очень ревновала мужа. Каждый вечер бегала в гараж проверить, не трахается ли он там с какой-нибудь прошмандовкой.

Химоза с сентября по апрель ходила в одной и той же коричневой кофте. В апреле кофта сменялась красной в белый горох блузой. На уроках химоза кушала яйца. В разбаловавшегося ученика запускала своей туфлей. Если кто-то жевал жвачку, подходила, протягивала ладонь, говорила “Плюй!” и размазывала резинку по волосам “жвачной коровы”.

Англичанка Елена Станиславовна сочетала малиновый пуловер с изумрудными лосинами и умудрялась натянуть белые свадебные туфли на шерстяной носок. Елена Станиславовна испытывала ко мне стойкую неприязнь, и если на уроке до ее слуха доходило чье-то хихиканье или шуршание, она нервно вздрагивала и визжала:
-Мальцева! Ща вылетишь отсюда как торпеда!
Однажды во время контрольной я написала на ладони Fuck You, и смотрела на ладонь, будто списываю. Англичанка подкралась к моей парте, схватила за руку. Такого сильного эффекта я не ожидала: Елена Станиславовна побледнела, затряслась, дала мне пощечину, выбежала из класса и до звонка на перемену рыдала в туалете.

Историчка была нашим классным руководителем. Мы прозвали ее Лошадью за двухметровый рост, галоп-походку и английскую зубастую улыбку. Лошадь мало интересовали наши невыученные уроки и прогулы. Она лелеяла мечту: устроиться в солидный офис секретаршей. Будущие перспективы историчка обсуждала с подругой, учительницей младших классов. Подругу работа в офисе пугала. Она боялась домогательств со стороны сексуально распущенного начальника.
- Зато там мужа приличного подыскать можно,- уверяла ее Лошадь.
На нашем выпускном пьяную историчку целовал в туалете Витя Тесемкин. Парочку застала директриса, и Лошади пришлось уволиться по собственному желанию. Витя жил у нее какое-то время. Потом его забрали в армию, а Лошадь нашла работу в турфирме. Сбылась мечта исторички: один из богатых клиентов стал ее мужем.

3
Инна пьяна. Как-то недоверчиво улыбается.
-Вот и встретились.- говорит. - Удивительно.
Я киваю, хотя это совсем не удивительно. Именно здесь мы и должны были встретиться.
-Ты к Аде?- Мой вопрос звучит, скорее, как утверждение.
-Да. В первый раз. Хотела выпить для храбрости, но нечаянно перебрала.
-В таком состоянии лучше не идти.
-Саш,- Инна берет меня за руку,- у тебя есть, где перекантоваться?

Инну совсем разморило. Она еле держится на ногах.
-Сейчас, сейчас…- Я тычу пальцем в айфон.- Может, такси в суккот работает.
К счастью, рядом останавливается раздолбанный зеленый фиат.
За рулем русскоязычный парень.
-Какие планы, красавицы?
-Нам надо в хостел,- прошу я.- Подруге плохо. Довези, пожалуйста. Мы заплатим.
В машине Инна икает. Парень рассказывает о русской дискотеке в Тель-Авиве.
-Я там душой отдыхаю. Только наши ребята, хохлы, белорусы. Пиво дешевое. А по субботам гей-вечеринки. Но я на них не хожу. Вам куда? В Старый город? Прямо туда не подъеду, перекрыто. Высажу, где получится, немного пешочком придется.
Я протягиваю парню пятьдесят шекелей и обещаю подумать о совместной поездке в Тель-Авив на дискотеку.
Подходим к Дамасским воротам.
Из тихого Иерусалима попадаем в Иерусалим громкий, бурлящий.
-Хочу пирожок с мясом!- кричит Инна мне в ухо.
-Потом!
-Сейчас!
Пока десятилетний пацаненок отсчитывает пирожки в целлофановый пакет, Инна теряется в толпе. Хватаю пакет, не знаю, куда бежать. Пацаненок тянет меня за край футболки, цокает языком. Я забыла заплатить ему деньги.
Через десять минут нахожу ее. Инна сидит на деревянном ящике рядом с продавцом гранатового сока. Я покупаю два стакана. Инна отказывается от своего. Выпиваю оба залпом, беру Инну под руку, веду по узким улицам.
В номере раздеваю ее. Такое же худое тело. Мужские боксеры, под ними – гладко выбритый лобок.
Заставляю принять душ. Вытираю махровым полотенцем. Инна падает на кровать. Укрываю ее одеялом.

До вечера еще долго. Я гуляю по крышам. Вот женщина развешивает во дворике постиранное белье. Вот толстый дядя курит в окно кальян. А здесь кудрявая девочка ощипывает курицу.

Инна просыпается после захода солнца.
-Выпить есть?
-Виски. Треть бутылки.
-Че так мало?
-Тебе хватит.
Вместе возвращаемся на крышу.
-Свежо,- говорит Инна.
-Тебе принести толстовку?
-Пока нет.
Я наливаю виски в стакан, предназначенный для зубных щеток. Инна делает глоток, закусывает мясным пирожком. Садится на сундук Алладина, закуривает сигарету и пускает хоббитовские колечки дыма.
-Рассказывай.- говорю я.
-Да чего рассказывать. Приехала сюда на пару месяцев. К англичанке. В смысле, английской еврейке. Познакомились на Баду. У нее волосы из носа растут, и она все время говорит nice. У нее там еще одна баба живет, толстая, зовут Hat - Шляпа. Эта Шляпа пол менять хочет, но у нее денег нет. Англичанка богатая, может, заплатит за операцию. Я с ними вчера поругалась. Достали дуры. А ты что здесь делаешь?
-Прилетела на неделю.
-Из Москвы?
-Из Нью-Йорка.
-Ого. Неожиданно. Типа умная, и тебя пригласили туда работать?
-Типа муж умный.
-Значит, замужем?
-Да.
-И дети есть?
-Детей нет.
-Слава богу. Слушай. А мы ночью будем спать в одной кровати?
Об этом я как-то не подумала. Кровать двухместная, но…
-Не стоит.- уверенно отвечаю я.
Спускаюсь на ресепшен, оплачиваю второй номер.
-Вот,- протягиваю Инне ключ.
-Спасибо,- ухмыляется она.

4
Первое сентября в десятом классе. На мне были синие гриндерсы, голубые джинсы с дырой под попой, белая футболка, сквозь которую просвечивались соски - лифчики я тогда еще не носила, мне казалось, они больно врезаются в кожу.
Глаза я обвела фиолетовым тенями, в ноздрю вставила мощную железную клипсу. Очень хотелось, чтобы одноклассники поверили, что я проколола нос. Я собиралась, но мама случайно узнала о моих планах и так сильно ругалась, что пришлось отложить.
Танька накануне первого сентября пошла на толкучку отовариться к новому учебному году. Купила тетради, карандаши, ручки. Потратила все выданные родителями деньги. Уже собралась домой, когда увидела шикарный черный балахон с изображением Курта Кобейна. Балахонами у нас в школе называли толстовки или кенгурушки с капюшонами. Танька попросила у продавца разрешение примерить балахон. Продавец разрешил. Танька надела – балахон был размера XXL, доходил ей до колен. Танька поняла, что не сможет с ним расстаться, и побежала. За ней гнались продавец и два милиционера, но она дворами ушла от погони. На линейке в честь первого сентября Танька утопала в обновке и хвасталась мне, какая она ловкая воровка.
Неожиданно танькино лицо вытянулось.
-Новенький! – возбужденно прошептала она.
Незнакомый мальчик стоял в нашем ряду десятиклассников. Мальчик был так красив, что у меня сжалось и закололо что-то внизу живота.
Танька пробралась к мальчику и пропела ему в самое ухо:
-Сеньор красив, прекрасен, желанен, вонюч, гремуч!
-Местная сумасшедшая? – ничуть не смутившись, уточнил мальчик у Вити Тесемкина.
-У нас телки дуры.- ответил Витя. – Просто не обращай на них внимание.

Новенького мальчика звали Максим. Максим Гобельсон. Поначалу его фамилия вызывала у нас гомерический хохот.
-Кобельсон, Кобельсон!- кричала Танька и била Максима линейкой по спине.
Максим линейку отнимал и молча отдавал на следующей перемене.
У Гобельсона были черные волосы и удивительного, морского цвета глаза. Вообще новенький разительно отличался от привычных нам пацанов: не заедался, не обзывался, девочек за бедра не лапал. Однако чувствовалась в нем особенная внутренняя сила, уверенность в себе.
От наших парней несло потом и дешевыми сигаретами. Максим пах дорогим парфюмом – свежим, апельсиново-сосновым. И он не подражал Курту Кобейну, одеваясь во все старое и дырявое и месяцами не моя голову.
Конечно же, Максим мне нравился. На уроках я то и дело поворачивалась, чтобы увидеть, как он пишет в тетради, как посасывает кончик ручки, как проводит ладонью по длинной челке. Движения у него были плавные, спокойные. Боясь выдать свои чувства, на переменах я присоединялась к обезьяне Таньке, и мы хором, чуть ли не до исступления, дразнили Гобельсона и корчили рожи.
В конце октября Максим несколько дней отсутствовал на уроках. Классная руководительница Лошадь сказала:
-Дети, надо беречься. Без шапки на улицу не выходить. Грипп свирепствует. Вот – Витечка уже заболел, и Максим тоже.
Мы с Танькой, загородившись учебниками по истории, списывали домашку по химии. Услышав про Максима, обе замерли.
-Слышь,- Танька ткнула меня локтем в бок,- давай посмотрим кобельсоновский адрес в журнале и нанесем ему визит. Как будто нас Лошадь послала больного проведать. Пусть ему после нашего визита еще хуже станет.

Максим жил в кирпичном двенадцатиэтажном доме. На первом этаже дежурила бдительная бабушка-консьержка. Минут пять она нас допрашивала – к кому, зачем.
Не успела я нажать на кнопку звонка, как дверь распахнулась. Перед нами стояла женщина-пират – тельняшка, всклокоченные волосы, синяк под глазом и мусорное ведро в руках.
-Ну,- процедила она сквозь зубы,- че надо? За шаболдой пришли? Она наказана. Дома сидит до завтрашнего дня. В глаз мне закатала, сука!
В этот момент из глубины квартиры раздался звук бьющегося стекла. Женщина-пират поставила ведро на пол и убежала. Вернулась через минуту.
-Вот еще и вазу материну любимую разбила. Что, до мусоропровода сложно дойти?
Я послушно дошла до мусоропровода, опустошила ведро, вернула его женщине.
-А Максим Гобельсон не здесь, значит, живет? – уточнила Танька.
-Вы к Максиму?- Пиратское лицо неожиданно расплылось в доброй улыбке.- Так бы сразу и сказали! Заходите.
Женщина провела нас на кухню. Максим сидел за столом и ел борщ.
-Привет,- будто бы не удивившись, спокойным тоном сказал он.
-Девочки, вы голодные?- спросила женщина.
-Да!- обрадовалась Танька.
Женщина и нам налила по тарелке борща. На второе были котлеты, мы с Танькой съели по две и чуть ли не вылизали тарелки. Максим от котлет отказался.
-Они вчерашние,- недовольно пробурчал он.
-А тебе все только самое свежее подавай! Барин!- Женщина обидчиво шмыгнула носом и ушла из кухни.
-Это же не твоя мать?- прошептала Танька.
-Конечно, нет. Это Женька. Она следит за Гуфи.

Оказалось, у Максима есть сестра-двойняшка. По имени Алиса, по прозвищу Гуфи, в честь ее любимого мультяшного героя.
Гуфи после третьего класса перевели на надомное обучение. У нее был дефицит внимания – гиперактивность, иными словами. Гуфи не могла сосредоточиться на диктанте или арифметическом примере. Во время урока выбегала из класса и каталась по полу в коридоре. Беспричинно смеялась. Обзывала учительницу хитрой жопкой. Так избила соседа по парте, что тот получил сотрясение мозга и две недели провел в больнице.
Гуфи выглядела как мальчик. Как красивый мальчик – с синими глазами и пухлыми, будто обведенными бордовым карандашом, губами. Волосы Гуфи брила машинкой под ноль. Говорила грубым голосом. Над пупком выжгла сигаретой свастику. Носила пестрые штаны, сшитые из индийских ковриков.
Женщина-пират Женька выполняла функции гуфиной няньки. Работенка у нее была не из легких: из шумного неугомонного ребенка Гуфи превратилась в подростка-хулигана. Сбегала из дома, ночевала с бомжами на вокзале. Особую страсть Гуфи питала к рынкам. Часами гуляла по торговым рядам, заводила знакомство с таджиками, азербайджанцами, молдаванами. Клянчила либо воровала помидоры, абрикосы, яблоки, хурму. Приносила их домой килограммами. Пыталась угостить Женьку, за что получала от нее ремнем по попе.
По ночам Гуфи играла в компьютерные игры и слушала блатные песни. Ложилась спать под утро. В час дня Женька силой вытаскивала подопечную из постели. Заставляла почистить зубы и скушать яичко. Гуфи норовила открыть окно и попасть яичком в темечко случайного прохожего.
Во второй половине дня к Гуфи приходили учителя по разным предметам. Ученица устраивала им концерты: пела, танцевала, изображала лягушку – делала все возможное, чтобы сорвать урок. Уважала она только Георгину Яковлевну, преподавателя русского языка и литературы. Георгина Яковлевна считала Гуфи талантливой девочкой и поощряла ее творческие порывы, заключающиеся в написании тревожащих воображение опусов. До сих пор помню названия некоторых гуфиных сочинений - “Как мальчик-с-пальчик съел мышкин хвостик и провалился в щель”, “Мой брат-двойник-Максим-Гобельсон-ангел”, “Зачем звериному солдату мухи”, “Бычий цепень - глист во рту”, “Камнеед, спустись ко мне в Поднебесье”. Если бы сейчас выложить эти произведения - ну, скажем, в Фейсбук или ЖЖ, они определенно бы стали трэш-хитами.

Нам с Танькой понравилось бывать у Максима дома. Мы приходили без приглашения, чуть ли не каждый день. Максим по этому поводу неудовольство не выражал. Женька кормила нас обедами. Гуфи радовалась гостям, кривлялась, рассказывала истории из жизни рыночных торговцев.

Отца у Максима не было.
-Моя мать – вдова,- сказал он однажды.
Мы с Танькой потом так и называли ее между собой.
Той осенью Вдова жила на даче, которая находилась в месте со сказочным названием Лазаревское. Я поначалу думала, это в Подмосковье. Очень удивилась, узнав, что Лазаревское рядом с Сочи.
Дачей в моем представлении был не дом на море, а скособоченный домик на шести сотках, пахнущий болотцем и мышами, окруженный березами и пузатыми соседями в панамах.
Да и вообще - в голове не укладывалось, как это мать-одиночка не бегает по Москве в поисках дополнительного к основной работе заработка, а проводит осень на море, оставив детей с чужой теткой.

Вдову я увидела в начале ноября.
Мы с Танькой сидели после уроков у химозы, пытались исправить двойки по контрольной. Не исправили – химоза бросила в нас туфлей и обозвала тупыми неблагодарными свиньями.
Дико голодные, мы отправились к Гобельсонам. Дверь нам открыла Вдова.
Я не встречала женщины, обладающей красотой более магической, более притягивающей и очаровывающей. Поверьте: когда она шла по улице, все, буквально все прохожие, и мужчины, и женщины сворачивали шеи. Вдова казалась нереальной, неземной. Извините за штамп, но она будто бы сошла с обложки самого дорого модного журнала. Сейчас в такую красоту было бы легче поверить – рельеф сделала в зале, лицо в швейцарской клинике. Но тогда в России еще не было ни ботокса, ни повсеместного фитнеса. Вдова получила от бога дар - дар прекрасного женского тела. Она была высокая, стройная, черноволосая. С пышной грудью. С эллинскими глазами, малиновым цветом губ. С голосом - бархатным как кожица персика. Помню, как мне хотелось дотронуться до ее запястья – тонкого, нежного, с сиреневыми веточками вен.
Мы с Танькой лишились дара речи. Смотрели на эту удивительную женщину и молчали.
-Вы к кому?- улыбаясь, спрашивала она.- К Максиму, Алисе?
Мы не отвечали.
-Максима нет дома. Он закинул рюкзак после школы и поехал на Горбушку за дисками. А Алису я отправила с гувернанткой в музей.
Слово “гувернантка” вывело меня из оцепенения. Оно никак не вязалось с образом непричесанной пиратской Женьки. Я покосилась на Таньку – не смешно ли ей?
-Меня зовут Ада Владимировна. – продолжила Вдова. - Можно просто Ада. Я мама Максима и Алисы. Хотите подождать их?
Я пожала плечами.
-Ну что вы такие неразговорчивые? Проходите. Угощу вас пирожными.
В прихожей я сняла гриндерсы и заметила, что один носок у меня дырявый. Я испугалась – о ужас, Вдова увидит розовый палец, торчащий из дырки, и сунула ноги в максимовы тапочки.
Пили чай с пирожными - мы с Танькой продолжали молчать и разглядывать Вдову, а она говорила о том, как хорошо жить не в грязной Москве, а на берегу моря. После чая Вдова предложила посмотреть ее комнату. Раньше мы в эту комнату не заходили, она была заперта на ключ.
Комната Максима мне нравилась. Она была просторная, светлая. Мебели было по минимуму - небольшой платяной шкаф, письменный стол, вращающийся офисный стул. Максим спал на полу на матрасе. Читал на нем же, прислонившись к стене, подложив под спину большую красную подушку.
Женька и Гуфи спали в другой комнате – там повсюду валялась гуфина одежда, всегда было зашторено и накурено. Курили обе, бурно ссорились из-за последней сигареты в пачке.
Комната Вдовы была будто декорацией для фильма об аристократических вампирах. Темные бордовые обои, мягкий коричневый ковер. Мебель – сплошной антиквариат. Кровать с фиолетовым балдахином. Старое немецкое пианино с шишечками. Пузатый комод, причудливых форм пуфики. Позеленевшие от времени медные подсвечники. Африканские маски на стенах. На круглом столе, покрытом синим бархатом,- череп кошки, шаманский бубен и хрустальный шар.
-Я – гадалка, - сказала Вдова.
-Настоящая? Гадаете людям за деньги? - Почему-то сразу поверила я.
-Если у кого-то нет денег, гадаю бесплатно. Хочешь, тебе погадаю? Узнаешь свою судьбу.
-Н-нет.
-Не бойся. Это не страшно. Это очень интересно.
Вдова зажгла несколько свечей, поставила их на стол. Задернула плотные шторы. Посадила нас напротив себя, взяла колоду карт, принялась тасовать.
Узнать судьбу оказалось не судьба.
-Мама!- В комнату вбежал Максим.- Мама, я же тебя просил включить стиральную машину! И где мои тапки? Саш! Сними мои тапки!
-Не сниму! Иди отсюда!– всполошилась я, вспомнив о дыре в носке.
Вдова включила свет и потушила свечи.
-Дети! Займитесь чем-нибудь, мне надо разобрать бумаги.

5
-Какие у тебя планы?- спрашиваю Инну за завтраком.
Мой завтрак – вчерашний пирожок с мясом и кофе.
Ее завтрак – кофе и сигарета.
-У меня разные,- отвечает Инна.
-Пойдешь к Аде?
-Сегодня нет.
-Тогда что?
-Знаешь, на Яффо есть бесплатная столовая. Там бедненьких бабушек кормят, бомжиков. Можно вкусно пообедать. Курочкой, пюрешкой, макаронами.
-Тогда уж лучше в ресторан.
-У меня денег нет.
-У меня есть. Не волнуйся.
-Ну хорошо. А до обеда пойдем гулять в Меа Шеарим.

Меа Шеарим – район ультраортодоксов. Чем ближе мы к нему подходим, тем грязнее становится улица. Пахнет пылью и жареной рыбой.
На стенах домов расклеены стенгазеты. Старик с белой развивающейся бородой читает одну вслух, сам себе.
Инна сутулится и шаркает ногами.
-Устала? Кроссовки натерли?- волнуюсь я.
-Нет, все нормально.
-Давай поменяемся. Надень мои кроксы.
-Саша, мне хорошо. Угомонись.

У мальчика кипа сползла на бок, рубашка выбилась из штанов. Мальчик смеется – кажется, он только что обозвал меня шиксой. Здесь все мальчики – и этот задиристый, и его приятели, сбившиеся в кучку и смотрящие исподлобья, и тот, которого ведет за руку тяжелая круглая мама, и тот, который сидит на заборе и ест булку,- все будто немного знакомы мне. Я знаю, или мне хочется верить, что знаю о каждом маленький секрет. Задиристый, например, влюблен в рыжую девочку с соседней улицы. А сын тяжелой мамы мечтает о шапке из меха черно-бурой лисы.
-Саш,- Инна сжимает мою руку чуть выше локтя.- Пожалуйста, пойдем отсюда. Мне нужно к Стене.
Я киваю задиристому на прощание. Он удивленно пожимает плечами.
-Ты только не смейся,- говорит Инна, тяжело дыша,- я вдруг поняла, что еще ни разу не была у Стены.
-У тебя одышка,- говорю я.- Докурилась.
-Бросать поздно.
-Никогда не поздно.
-Я буду курить до самой смерти. Затянусь и улечу в тот мир.

Площадь перед Стеной заполнена солнцем и людьми. Мы идем на женскую половину. Хотя это не половина, а, скорее, треть. Женщинам положен меньший кусок Стены.
Здесь молятся и толстые неповоротливые бабы в париках, коричневых колготах и уродливых ботинках, и красивые девушки в джинсах и брендовых солнечных очках. Наблюдаю за одной из красивых. Представляю, как провожу языком по ее пухлым ягодным губам.
Инна раздобыла огрызок карандаша и желтый клочок бумаги. Садится на пластмассовый стул, пишет.
Я почти готова познакомиться с этой девушкой. С ней можно гулять по ночному Иерусалиму, обниматься под фонарями.
Инна сворачивает бумагу в узкую трубочку. Подходит к Стене, проводит ладонью по шершавому камню. Пропихивает трубочку в узкую щель. Возвращается ко мне.
-Написала. Туда. Думаешь, дойдет?
-Конечно. Это ведь Стена Плача, а не Почта России. Связь налажена.
Девушка пропала.
-Ты чего озираешься? Потеряла кого?
-Да так,- вздыхаю я.
-Пойдем в хостел, выпьем.
-Ты виски уже допила.
-Купишь еще?
-Куплю.
-Лучше водку, русскую.
-А в ресторан пойдем?
-Давай водочку, на крыше. Еду местную можно – хумус или фалафель в пите.

6
Моя любовь к Максиму переросла в любовь к семье Гобельсонов.
Они сильно отличались от всех, с кем я общалась прежде. Для меня они были людьми совершенно иной формации – яркими, свободными, живущими не так, как надо, а так, как хочется. Мне нравилось наблюдать за каждым из них, и если мы с Танькой не бывали у Гобельсонов больше недели, я начинала скучать даже по Женьке.

Я родилась в СССР, и в первый класс пошла при СССР. В моем понятии семья состояла из мамы-папы, дедушек-бабушек, одного или двух детей. Никаких нянек и гувернанток.
Московские семьи делились на рабочие и интеллигентные. В рабочих семьях отцы пили, прятались от жен в гараже, воспитанием детей не занимались. Мамы работали на заводе и фабрике, продавщицами в магазине, уборщицами в детском саду.
Мои родители считались интеллигентами. Папа был врачом в детской больнице, мама – инженером в НИИ. С развалом СССР врачи остались врачами, а инженерам пришлось искать новые способы заработка. Моя мама закончила бухгалтерские курсы, и в дальнейшем зарабатывала гораздо больше папы. А мамина коллега Вера стала челноком, возила из Греции и Китая одежду на продажу.
Родители не запрещали мне общаться с детьми из рабочих семей, но всегда намекали, что они другие.
-Вася сопьется, как и его отец. Вот увидишь.
-Дима после девятого класса попадет в ПТУ, и ваши пути разойдутся.
-А Лена – она хоть книжки читает? Ты у нее дома книжки видела?
Главным родительским страхом было, что я не поступлю в институт. Однажды я подслушала их разговор.
-Не знаю, куда ее после школы возьмут.- грустно говорила мама.- Ни черта не учит. По алгебре опять двойка.
-Ну, может, и необязательно в институт?- вздыхал папа.- Она же девочка, в армию не надо. Устроится секретаршей - тоже неплохо.
-Ужас.- накручивала себя мама.- Ну как это – секретарша без высшего образования?
-Замуж выйдет.
-Да какое замуж! Она даже чай заваривать не умеет. Ее муж выгонит на следующий день. Нет, надо что-то думать с институтом. Искать репетиторов. В институте, надеюсь, ума наберется.

Мама Максима и Гуфи о высшем образовании не говорила. И не говорила, что в этом магазине дороже, а в том дешевле, поэтому она пошла в тот, чтобы сэкономить. Вдова не боялась потерять работу – работа находила ее сама в лице истеричных дам, мечтающих узнать свое будущее, снять венец безбрачия, приворожить мужчину. Детей Вдова никогда не ругала. Впрочем, Максима и ругать была не за что, а роль гуфиного цербера исполняла Женька.

Сейчас вспоминаю – Максим был, скорее, безразличен к нашим с Танькой частым визитам. Он всегда занимался своим делом: слушал музыку, смотрел фильм, играл в компьютерную игру. Мы сидели рядом с ним и болтали друг с другом. Максим почти не участвовал в разговорах. Он ничего не рассказывал о себе, и мы так и не узнали, почему он перешел в нашу школу. Что удивительно, друзей у Максима не было. Он ни с кем не гулял, и к нему не приходили ребята. С парнями из класса Максим общался только на переменах.

Женьке было тридцать пять лет. Из них пятнадцать она прожила с Гобельсонами.
Родилась и выросла Женька в Сочи. В шестнадцать осталась сиротой. Закончила ПТУ, работала маляром. Познакомилась с Адой, когда та отдыхала с малышами в Лазаревском. Ада уже тогда была вдовой. Пожаловалась Женьке, что трудно одной с двумя маленькими детьми. Женька посоветовала:
-А вы возьмите няньку с проживанием.
-Вот вы – не хотите попробовать себя в качестве гувернантки?- неожиданно спросила Вдова.
И Женька согласилась. Продала сочинскую квартиру, уехала с Гобельсонами в Москву.
Каждую субботу у Женьки был выходной. Она надевала малиновый пиджак с золотыми пуговицами и шла в бар. Сколько она выпивала в баре, не знаю. Домой возвращалась с двумя бутылками девятой Балтики. Выгоняла Гуфи из комнаты, включала телевизор, сама с собой обсуждала то, что происходит на экране. Допив Балтику, засыпала. В воскресенье была хмурая и дерзкая. Беспрерывно курила и могла больно стукнуть Гуфи, если та попадалась под руку.


7
В начале июня Гобельсоны уехали на все лето в Лазаревское.
Мы с Танькой скучали в Москве. С одноклассниками было неинтересно. Мы шатались по району, плавали вместе с утками в мутной Москва-реке.

В середине июля случилось событие: мы встретили Вдову у ларька с мороженым.
-Вам какое?- спросила Вдова вместо приветствия.- Эскимо, щербет?
Через минуту мы с Танькой сосали замороженный сок едкого розового цвета.
-Прилетела с юга на неделю,- рассказала Вдова.- Дело у меня тут. Вы сегодня как? Заняты? Если нет, поехали со мной в центр, погуляем.
Вдова поймала такси. Окна в машине были открыты, теплый ветер нежно обдувал волосы.
Вдова попросила таксиста высадить нас на Трубной.
-Трубная – это что?- спросила Танька.
-Ты москвичка? – поинтересовалась Вдова.
-В третьем поколении! – гордо ответила Танька.
-Трубная – площадь. Как не стыдно не знать свой город! Устрою вам сегодня экскурсию.

Вдова оставила нас ждать возле арки, а сама спустилась по лестнице к черной металлической двери.
Мне на Трубной понравилось: было тихо, уютно, и пахло свежим хлебом.
-Ну и что вы здесь забыли? – услышали мы мужской голос.
Я подняла голову и увидела мужчину, высунувшегося по пояс из окна второго этажа.
-А вы что забыли?- Танька ответила вопросом на вопрос.
-Я жду, когда рабочий день закончится. Вот – курю. Преступление сидеть летом в офисе. На вашем месте я бы в речке купался, а не шлялся по таким местам.
-По каким местам?
-По этим самым.
-А я бы на твоем месте не приставала к маленьким девочкам,- сказала вернувшаяся Вдова.- Иди работай, сладкий мой!
Мужчина чуть не подавился сигаретой и уставился на Вдову обожающим взглядом.
У Вдовы горели глаза, румянец проступил сквозь ореховый загар.
-У одного человека сегодня день рождения,- сказала она.- Я отнесла ему подарок. Печально, что он не празднует свои дни рождения.

Потом мы гуляли. Вдова очень интересно рассказывала, знала историю чуть ли не каждого дома. У меня даже закралось сомнение – а не выдумывает ли она?
Я люблю вспоминать тот день: золотистый воздух, ленивые голуби, старые церкви и особняки.
От Трубной дошли до Чистых прудов, от Чистых прудов до Китай-города, потом – до Красной площади, потом вышли на Театральную.
-Вот,- сказала Вдова,- моя любимая гостиница. Метрополь. Давайте зайдем.
Мы опустились в кресла в холле гостиницы. Седой музыкант в настоящем фраке играл на рояле. Вдова заказала нам свежевыжатый апельсиновый сок, а себе Мартини со льдом.
За соседним столиком сидели смуглые мужчины в белоснежных рубашках. Вдова прошептала, что это турки, и поморщилась. По всей видимости, турки ей были неприятны, но мне они понравились. Турки потягивали кофе из маленьких чашечек и вели неспешный разговор. Я представила: моим мужем будет не прыщавый пацан из соседнего подъезда, а такой вот брюнет - мужественный, богатый.
После Метрополя мы перешли по подземному переходу к Большому театру.
-Посидим на лавочке,- предложила я.- Посмотрим на фонтан.
-Все лавочки заняты.- сказала Вдова.- Здесь голубые собираются.
-Кто?
-Ну голубые. Гомосексуалисты.
Я подумала, что ослышалась. Но Танька пихнула меня локтем в бок, и я поняла, что Вдова действительно произнесла это слово.

Мы, конечно, знали о существовании гомосексуалистов. Но были уверены, что они больные люди, живущие в параллельном мире. Упоминать о них при взрослых было чревато наказанием.
Вдова, как ни в чем не бывало, продолжала рассказ об архитектуре города.
-Вот улица Петровка. А вон ЦУМ. До революции это был торговый дом Мюр и Мерилиз. Его основали шотландцы.

Домой ехали на метро. Вдова поблагодарила нас за приятную компанию и пообещала подарить книжки о Москве.
-Зайдите на неделе. У меня есть очень хорошая литература – прочитаете, про все улицы будете знать.

На следующий день, вечером, мы с Танькой отправились смотреть гомосексуалистов.
Мы понятия не имели, как они выглядят, похожи на людей или нет. Сели на край фонтана и принялись ждать, когда двое мужчин начнут целоваться друг с другом.
В течение получаса ничего необычного не произошло. А потом к нам подошел молодой человек в белых джинсах и белой футболке.
-Девочки, хотите фокус?- спросил он.
-Хотим.- хором ответили мы.
Молодой человек расстегнул ширинку. Трусов под джинсами не было. Мы увидели сморщенный половой член.
-Раз, два, три!- задорно произнес молодой человек, и член, как по команде, встал.
Тут же рядом с нами оказался милиционер, грузный потный дядька с усами.
-Опять двадцать пять, - устало вздохнул он.- Ну сколько можно одно и то же. Ведь здесь женщины, дети.
-Будто женщины этого не видели!- хихикнул обладатель послушного члена.
Милиционер взял его под руку и повел в отделение. Нам с Танькой велел следовать за ними. Мы, дурочки, не посмели ослушаться.
В отделении пахло Пушкинским музеем. Милиционер сел за стол, а нам указал на стулья напротив. Зазвонил телефон, милиционер снял трубку:
-Майор Орешкин слушает.
-У Орешкина жопа как орех! – Молодой человек продолжал веселиться.
Майор показал ему кулак и попросил представиться.
-Так мы ж знакомы.
-Имя, фамилия. Паспорт.
-Да ладно тебе.
-Имя, фамилия.
-Собольская,- парень протянул Орешкину руку для поцелуя.
Майор поморщился и подозвал другого, молоденького милиционера.
-Миша, отведи Соболева в обезьянник. Пусть посидит, подумает.
-А с Кусковой что делать? Третий час воздух портит.
-Кускову выпусти. Освежителем воздуха после нее побрызгай.

Майор Орешкин прочел нам с Танькой лекцию о том, чем должны заниматься девочки нашего возраста. Девочки должны находиться дома, вязать, шить, готовить. В центр ездить только со старшими, чтобы не приставали извращенцы. В следующий раз он вынужден будет сообщить о нашем поведении родителям.
Мы дали слово, что больше никогда не будем гулять возле Большого Театра. Майор Орешкин проводил нас до двери.

Возле отделения стояла Кускова, которая испортила воздух в обезьяннике. С виду Кускова была существом неопределенного пола и возраста. Пахло от нее действительно неприятно – прокисшими овощами, сыром и зассанным подъездом.
-Привет.- Кускова улыбнулась беззубой улыбкой. – Меня Иркой зовут. Я здесь лавэ стреляю.
-Что-что делаешь?
-Деньги клянчу.
Следующие два часа мы азартно помогали Кусковой стрелять лавэ. Бросались к прохожим мужчинам, говорили, что не хватает на метро. Настреляли неожиданно много. Кускова сказала, что мы теперь подруги навек и пошла в магазин за водкой. А мы дождались, когда из отделения выпустят Собольскую, и пригласили его в Макдональдс.
Поели втроем в Макдональдсе, потом купили пиво и пили в каком-то дворе, в песочнице. Собольская рассказывал о своем пятидесятилетнем любовнике. И о том, что у Ирки Кусковой дочка есть. С дочкой она не общается, потому что сидела в тюрьме, а теперь бомжует. Каждые полчаса Собольская демонстрировал нам свой член. Он, оказывается, был не только гомосексуалистом, но еще и эксгибиционистом. Мы с Танькой повторяли, смаковали новое слово – экс-ги-би-ци-о-нист.

Домой мы поехали под утро. Денег хватило еще и на такси. Мама отстегала меня по спине мокрым полотенцем. Таньку за позднее возвращение и пьянство наказали строго: запретили выходить на улицу в течение недели.

8
Я вспомнила, что Вдова обещала нам книжки о Москве, и решила пойти к ней одна. Ждать, когда закончится танькин домашний арест, не было смысла: Вдова к тому времени уедет обратно на юг.
Я позвонила предварительно, предупредила, что зайду.
-Конечно, буду ждать,- ласково сказала Вдова.

Она была в красном шелковом халате.
-Привет, можешь не разуваться. Женьки нет, убираться некому.
Я тебе сегодня одну книгу дам, другие пока что не нашла. Это Гиляровский. Очень интересно о быте москвичей писал. Вино будешь?
-Что?- удивилась я.
-Мне приятель вино и сыр привез. Из Прованса.
-Откуда?
-Из Прованса. Это во Франции.
Вдова налила мне треть бокала. Я выпило вино залпом, закусила отвратительно пахнущим склизским кусочком. Вдова налила еще, спросила:
-Ну что, к Большому театру ходили?
-А вы откуда знаете?
-Так я ж гадалка. Ясновидящая.
У меня от смущения загорелись уши.
-Да ладно, не пугайся!- засмеялась Вдова.- Догадалась просто. Я б на вашем месте тоже пошла поглазеть. Понравилось?
-Что?
-Ну что. У Большого театра гулять.
-Так…
-Понятно. Вино вообще медленно пьют. Чтобы букет почувствовать.
Я послушно сделала медленный глоток, чтобы почувствовать букет, - на языке стало вязко, - и в тот самый момент поняла, что Вдова слишком близко ко мне стоит. Так близко, что почти вплотную. Я услышала ее дыхание и кожаный запах духов. Голова закружилась – и от алкоголя, и от неожиданной близости красивой женщины. Я шагнула назад, прислонилась спиной к стене и, наверное, меня плохо держали ноги, я поехала вниз,- потому что Вдова крепко взяла меня за плечи, встряхнула:
-Саш, все хорошо?
Мы с полминуты смотрели друг на друга, меня начало трясти.
-Ты похожа на волчонка.- прошептала Вдова. – И почему-то дрожишь.
-Не дрожу.
-Дрожишь. Я же чувствую. Боишься?
-Чего?
-Этого.
Случилось невероятное. Вдова меня поцеловала.
Вначале она коснулась губами моей щеки, потом медленно провела языком по моим губам, проникла между ними и зубами, увеличила темп. Теплой рукой скользнула под мою футболку, нашла грудь, прижала пальцем сосок.
Я вырвалась, закричала. Заплакала. Села на пол. Бил озноб, и было горячо в висках.
-Я случайно,- повторяла Вдова.- Случайно, правда. Сама от себя не ожидала. Саш, успокойся, пожалуйста. Я тебе валерьянки дам.
Вдова достала из пузырька таблетку, налила в стакан воды. Присела рядом со мной на корточки.
-Вот, запей. Давай договоримся никому об этом не рассказывать. Пусть это останется между нами.
Я выхватила у нее стакан и плеснула водой ей в лицо. Вскочила, выбежала из квартиры.
До ночи я ходила по району и рыдала. Вернулась домой зареванная, с красным опухшим лицом. Боялась, что родители заметят и забьют тревогу. Они, к счастью, смотрели телевизор. Я закрылась в своей комнате, разделась, легла на кровать. Представила, что Вдова лежит тут рядом, и можно дотронуться до ее волос, живота, груди. Меня разрывали желание и страх.

Уснула я, когда начался рассвет, и защебетали птицы. Не выспалась – мама разбудила в восемь.
- Я на работу, запри за мной дверь. Ешь сырники, пока горячие. После завтрака пропылесосишь квартиру и сходишь в магазин. Список продуктов и деньги в кухне на столе.
Я впихнула в себя половину сырника. Выпила чашку сладкого чая. Решила не пылесосить, а наврать, что пылесосила.
Вернувшись из магазина, убрав купленное в холодильник, пошла в родительскую комнату. Там на стене висело большое овальное зеркало. Можно было рассмотреть себя в полный рост.
На мне были шорты из обрезанных джинсов. Любимая салатового цвета футболка, которую привезла из Китая мамина подруга Вера. Футболка пацанская, с надписью Cold Planet. У меня были загорелые стройные ноги. Волосы длиннее лопаток, русые, с несколькими осветленными прядями. Глаза темно-серого цвета. Брови я не щипала – они с рождения были слегка дугой, отчего на фотографиях у меня получался удивленный вид.
Я провела пальцем по подбородку и шее.
Вдова поцеловала ту девочку, которая в зеркале. Девочка похожа на волчонка.
Вдова поцеловала меня.

9
Открыв дверь и увидев меня, Танькина бабушка недовольно цокнула языком.
-Зачем пришла?
-К Тане.
-Родители ей до вторника запретили из дома выходить и с тобой общаться.
-Я по делу.
-Какому?
-Мама заставляет летом химией заниматься. Послала к Тане за учебником.
-У нее что, учебник особенный?
-Да. С дополнительными упражнениями. Ей учительница дала.
Бабка, конечно же, не поверила, но впустила меня в квартиру.
-На полчаса!- грозно предупредила она.

Танька сидела на полу в детской и считала накопленные двенадцатилетним братом деньги.
-Вот куркуль,- сказала она.- Ему родственники дарят, он не тратит. Под матрасом хранит, думает, я не знаю. Возьму чуть-чуть, может, не заметит. Че, как дела?
Вытирая слезы и хлюпая носом, я рассказала Таньке о случившемся.
-Не может быть…- прошептала она.
-Нет, правда. Клянусь. Здоровьем клянусь. Что теперь делать? Как жить?
-В таком случае, нефиг реветь. Это же круто. Теперь ты знаешь, что  чувствует Собольская, когда трахается с мужиками!
-Причем здесь Собольская?
-Притом, что я его люблю.

Во вторник, когда у Таньки закончился домашний арест, а я уже почти отошла после поцелуя Вдовы, мы отправились к Большому театру искать Собольскую.
-В его жизни,- уверенно говорила Танька,- будет единственная женщина. Я.

В десять утра только одна лавочка возле фонтана была занята. На ней сидел паренек, похожий на больного облезшего воробья. У ног паренька тяжело дышала грязная овчарка.
-Мальчик, как тебя зовут?- спросила Танька.
-Пашок.
-Тебе сколько лет? Тринадцать?
-Двадцать. Я ростом мелкий просто.
Пашок, как потом оказалось, жил с матерью-алкоголичкой в Сергиевом Посаде. Вернее, жил он там только в холодное время года. Летом бомжевал в Москве. Пашок не расставался со своей собакой, Викой. Очень был к ней привязан, заботился. Сам голодный, на последние деньги покупал Вике мясо и кости.
Пашок постоянно жаловался на капусту, которая росла у него в жопе и мешала работе. Что это за болезнь, мы с Танькой так и не поняли. А работа Пашка заключалась в торговле своим хилым телом. Клиентами были пропитые деды, которые пользовали его в подъездах и парках.
-Капуста только увядать начала. Теперь опять нарастет. Колька старый засадил, до крови. - стонал Пашок после очередного акта продажной любви.

В день нашего знакомства Пашок показал место, где обычно ночует. Мы зашли в подъезд,- в те годы еще можно было спокойно зайти в чужой подъезд в центре города,- поднялись по лестнице на последний, седьмой, этаж, оттуда вылезли через чердак на крышу.
-Только тихо.- сказал Пашок.- Люди спят.
Люди спали под огромным одеялом, из которого торчали грязные клочья ваты.
Пашок снял рубашку и устроился загорать, положив голову на овчаркин живот.
Проснулся и вылез из-под одеяла парень с кукольными желтыми волосами. Парень был в зимних ботинках, черных брюках и в сером длинном пальто. Он подошел к краю крыши и оросил улицу утренней мочой. Достал из кармана пальто осколок зеркала, улыбнулся своему отражению и заговорил с ним:
-Привет, Анфиса. Ты сегодня какая? Никакая? Ох, и я, подруга, никакая.
Потом из-под одеяла выкатилась Кускова, вместе с которой мы неделю назад стреляли лавэ.
-Пашок!- недовольно закричала она.- Что это за девки? Ты их привел?
-Ты нас не узнаешь?- заволновалась Танька.
Кускова подошла ближе, прищурилась.
-Сестры!- И кинулась обниматься.
Я увернулась, а Танька не успела, Кускова сжала ее в своих объятиях.
-Пойдем, пойдем постреляем!- повторяла Кускова.- Вы мне в прошлый раз так помогли!
-Я с вами. – сказал Пашок. – Собаке мясо нужно купить.
-Вначале нам водку, а потом твоей дерезе мясо.- уточнила Кускова.

К трем часам дня мы настреляли порядочную сумму денег. Кускова, желтоволосый Анфиса и Пашок распили на троих две бутылки водки. Анфиса куда-то пропал. Пашок спал в кустах, сытая овчарка охраняла сон хозяина, рыча и скаля зубы на прохожих. Кусковой повезло искупаться в фонтане и остаться незамеченной милиционером Орешкиным.
Мы с Танькой, слегка пьяные и безудержно веселые, носились от лавочки к лавочке, знакомились с обитателями Плешки (Пашок пояснил, что на местном жаргоне сквер перед Большим театром - Плешка). В тот день мы выучили благородное английское слово гей и узнали, что гомосексуалисты подразделяются на пассив, актив и комбайн, что пассивных называют пе(и)довками, и мечта каждого из них - карьера лютки-валютки.

Вечером на Плешку пришел Собольская. Танька бросилась к нему и сообщила о своей любви.
-Я готов жениться. - сказал Собольская. – Ради мамы. Она мечтает о внуках.
-Я знала, что ты согласишься. – Танька заплакала от счастья.
В тот день вся Плешка пила за продолжение рода Собольской.
-Я только школу закончу,- отвечала Танька, когда ее поздравляли с предстоящим бракосочетанием. – Через год поженимся. А то родители ругаться будут.

10
До конца лета мы с Танькой гуляли на Плешке и стреляли деньги. Сдружились со всеми пидовками. Было весело, и Гобельсонов мы почти не вспоминали.
-Наверное, они уже в Москве. - сказала Танька в один из последних дней августа. - Может, зайдем?
-Не сейчас!- закричала я. - Вот учеба начнется!..
-Боишься Вдову?- захихикала Танька.

Первого сентября Максим Гобельсон в школу не явился. И второго тоже. Третьего мы подошли к Лошади и спросили, не в курсе ли она, что с Максимом.
-В курсе,- ответила Лошадь,- болеет. Мама его звонила.
При слове “мама” меня словно током ударило. Ужасно захотелось увидеть Вдову.

Дверь нам открыла мрачная Женька. Кивнула вместо приветствия.
-Мы навестить больного Максима,- сказала Танька.
-Здоровый он. Шляется где-то.
-Не шляется, я его по делам послала!- крикнула Вдова из кухни.- Девочки, заходите!
У меня руки задрожали, когда я ее увидела. Она была в том же красном халате. Смотрела на меня и улыбалась.
-Мы думали, Максим болен,- сказала Танька.
-Это я вашей классной руководительнице наврала.
-Зачем?
-Ну что делать в школе в первые дни? Все равно никакой учебы.
-А Гуфи где?
-Алиса да – шляется. Я тоже сейчас ухожу. Поможете Жене старые фотографии разобрать?
-Поможем,- ответила Танька.
-Саш, ты чего молчишь? – Вдова дотронулась до моего плеча.
Я вздрогнула. Танька сделала такое лицо, будто наблюдает за клоунами в цирке,- вот-вот расхохочется.

Женька достала с антресолей две огромные картонные коробки. Поставила их на пол в максимовой комнате. Села рядом, задымила сигаретой. Принялась доставать из первой коробки фотографии и рвать на маленькие кусочки.
-А нам что делать? – спросила Танька.
-Ничего не делать. Молчать и не мешать.
-Ада Владимировна сказала помогать.
-Мало ли, что она сказала. Я сама справлюсь. Не маленькая.
-Зачем ты все фотографии рвешь?
-Да нахер они теперь кому нужны? С собой они их не возьмут, а я все равно выброшу.
-Куда они с собой фотографии не возьмут? – Я наконец открыла рот.
-В Израиль.
-Израиль?
-Да. Уезжают они. Навсегда.
Женька потушила сигарету о свои джинсы. Бычок бросила в сторону. Встала, ушла в их с Гуфи комнату. Вернулась в малиновом пиджаке.
-Сегодня не суббота,- прошептала Танька.
-Не суббота, но повод напиться есть. Идите домой. Я вас одних здесь не оставлю.
-Почему они уезжают в Израиль?- Я еле сдерживала слезы.
-Евреи они, евреи.
-А как же ты?
-Я не еврейка. Мне туда нельзя.
-Где ты будешь жить?
-Пока в этой квартире. Там посмотрим. Если Аде деньги понадобятся, придется продать. А дачу она сейчас продает.

Я не была в курсе еврейской темы. Дома родители евреев не обсуждали. По крайне мере, при мне не обсуждали. Холокост в школе не проходили. Для меня евреи были одной из многочисленных народностей распавшегося Советского Союза. Рассказывают про них анекдоты? Про чукчей тоже рассказывают. Обзывают жидами? И что? Армяне – хачи, украинцы – хохлы, азербайджанцы – азеры, евреи – жиды.
То, что многие уехавшие за границу в семидесятых, восьмидесятых, девяностых годах связаны с еврейской линией эмиграции, я узнала, только когда Гобельсоны собрались на ПМЖ в Израиль. Тогда я начала интересоваться и читать. Мне хотелось знать об Израиле все. Он казался недосягаемым – я ведь никогда не была за границей. Израиль мне снился: синее небо, оранжевая пустыня, раскаленный воздух. Я предчувствовала мучительную тоску. Плакала от бессилия ее предотвратить.

Мы с Танькой придумывали глупые, наивные способы удержать Гобельсонов в Москве. Пугали Максима, что если он уедет в середине учебного года, то не получит аттестат.
-Мама уже договорилась в экстернате,- смеясь, отвечал Максим.- Мне аттестат раньше на полгода дадут. Да и вообще – нафиг он там нужен. Совковая бумажка.

Плешка отошла даже не на второй, на сороковой план. Мы с Танькой постоянно обсуждали предстоящий отъезд Гобельсонов и приходили к ним каждый день, уверенные, что помогаем, но на самом деле мешали собираться. Я прогуливала репетиторов, нанятых родителями для поступления в институт. Дома были постоянные скандалы.
-Дура! - кричала мама. - Учиться надо! За голову браться! А ты? Влюбилась в парня, который вот-вот уедет! Ему начхать на тебя. Начхать!

Гобельсоны уезжали навсегда, а потому им надо было собрать очень много вещей. Чтобы не было перевеса, Вдова решила упаковывать все в картонные коробки, а не в чемоданы. Что-то планировала сдавать в багаж, что-то отправить до места назначения отдельным грузом.
Каждую вещь, будь то пиджак или косметичка, Вдова взвешивала. Проверяла - а помещается ли в ее дамской сумочке дорожный утюжок? Механическую мясорубку разбирала на детали и раскладывала по карманам гуфиной куртки. Репетировала с Гуфи:
-Проходишь, значит, в аэропорту через металлоискатель. Он пищит. Таможенник спрашивает - что пищит? Ты вынимаешь из кармана тюбик зубной пасты и говоришь: “А вот! Он же из металла.”
Гуфи не хотела уезжать. Говорила, что Россия - дом родной. Начала читать русские народные сказки и семь раз посетила Третьяковскую галерею. Ласкалась к Женьке, покупала ей сигареты.
-Эх, шаболда, шаболда,- повторяла Женька, прижимаясь губами к гуфиному бритому затылку. - Не увидимся боле, чует мое сердце.

Вдова раздавала свою библиотеку. Женьке книги были ни к чему. В течение нескольких лет она пыталась осилить один-единственный том – пообещала Вдове. Когда Женьку спрашивали, о чем эта книга, она отвечала, что про Ницшу.
Я взяла себе Набокова, Нагибина, Кортасара, Сартра… Особенно меня впечатлили рассказы Инны Тавровской. Сборник назывался “Инцест-инсценировка”. Я его читала ночью, с фонариком под одеялом. До сих пор помню – сто пятьдесят страниц печатного текста, переплет мягкий, бумага офсетная. На обложке – девочка и женщина, стоят, обнявшись. На развороте черно-белая фотография автора.
-Такая книжка классная,- сказала я Вдове,- там первый рассказ о том, как девушка в мачеху влюбилась. Еще есть про эскимоску, которая поставила чум на Красной площади, и про бездомную, которая ела свои волосы. И…
-Плохая книга,- перебила меня Вдова.- Ты в литературе не разбираешься пока что.

В середине ноября Гуфи пригласила нас на день рождения своей лучшей молдавской подруги. Я заболела, Танька пошла без меня. День рождения отмечали в кафе-шатре возле рынка.
Танька пила молдавское вино, Гуфи пила водку. Танька закусывала шашлыком и чебуреками, Гуфи закусывала яблоками. Вскоре Гуфи развезло, и она полезла спать под пластиковый стол. Один порядочный хачик помог Таньке дотащить Гуфи до дома.
-Что так рано?- удивился Максим, открыв дверь.- Десяти нет.
Гуфи повалилась на пол.
-Эта дура напилась. Позови Женьку, чтобы она ее в постель уложила.
-Женька занята. Пусть пока в коридоре поспит. Чай будешь?

Танька пила чай, Максим играл в компьютерную игрушку. Ему послышалось, что Гуфи тошнит, и он пошел проверить, не испачкала ли она его новые ботинки. А Танька пошла в туалет. Дверь в комнату Вдовы была приоткрыта. Таньке стало любопытно – что там делает Вдова, гадает очередной несчастной даме или пакует вещи? Танька заглянула и глазам своим не поверила. На кровати под балдахином лежала голая Вдова. Ноги ее были разведены в разные стороны. Между ног склонилась голая Женька, которая делала языком такое, такое…
-Перепила я.- сказала Танька Максиму. – Голова кружится. Пойду домой лучше.

Неделю Танька говорила только об этом. Она была в шоке. Не могла поверить. Не могла успокоиться. А я представляла, как бью Женьку кулаком по лицу.


11
Гобельсоны уезжали в холодный мартовский день. Ночь накануне я не спала. Плакать уже не было сил. Лежала и смотрела в темноту.
Танька зашла за мной в восемь утра, будто бы в школу.
Мы покурили за углом дома.
К Гобельсонам шли медленно, не разговаривали.

Женька сидела в углу максимовой комнаты. Взгляд у нее был блуждающий.
-Она не в себе,- сказал Максим.- Ночью хотела сбежать и напиться. Я ее караулил, не выспался.
-Ну и отпустил бы,- сказала Танька.- Все равно напьется.
-Вот улетим – пусть делает, что хочет. А в аэропорту она нам пьяная не нужна.

Гуфи была в сером размашистом свитере. У нее немного отросли волосы, и вообще – она стала больше похожа на девочку.
Вдова. Она была в черном, такая стройная. Мне очень хотелось остаться с ней наедине. Хотя бы на пять минут. Запереться в ванной. Обняться. Прижаться губами к ее шее, почувствовать в своей ладони ее тонкое запястье.
Кроме нас с Танькой, провожать Гобельсонов приехала только одна подруга Вдовы. Я ее видела впервые. Вдова называла ее Марой. Мара эта тоже была красивая, цыганистая, в чернобурке.
-Может, тебе там не понравится. Может, вернешься еще.- повторяла Мара, обнимая Вдову. - Вернешься – я тебя замуж выдам, за друга Вовки.
-Не вернусь. Тем более замуж. Ты знаешь, как я к этому отношусь.
-Я точно так же к этому относилась, пока Вовку не встретила. Замужем спокойно. И что ты в Израиле делать будешь?
-То же, что и здесь. Гадать. Мне Россия до чертиков надоела. То зима, то дожди. Люди нервные. Совок был, совок остался.

В Шереметьево Мара повезла Вдову, Максима и Гуфи на своем черном шестисотом мерседесе. Для нас с Танькой и Женькой заказали такси.

В аэропорту я немного отвлеклась от переживаний, наблюдая за еврейскими репатриантами. Запомнился долговязый подросток в пальто, из которого вырос. Уродливыми губами он пускал пузыри - как младенец, в левой руке держал потертый футляр со скрипкой, пальцами правой отбивал по футляру ритм. Каждые пять минут к подростку подбегала старушка, похожая на Эйнштейна, доставала из пакета коричневую половинку банана и кричала:
-Скушай, Мишенька! Для тебя приберегла!
Мишенька мотал головой и закрывал глаза.

Когда объявили регистрацию на рейс, и все засуетились, и Мара театрально всплеснула руками, и Гуфи завопила, что никуда не полетит, и Женька завыла белугой, я подошла к Вдове и сказала:
-Наверное, буду по вам скучать.
Вдова улыбнулась и поцеловала меня в щеку. Это был нежный прощальный поцелуй.

Из аэропорта возвращались на мерседесе. Женька рыдала и стонала.
-Вот, блин, - возмущалась Мара. - Что с ней делать? Ведь не оставишь одну… Ада, конечно, молодец. Жень, посидеть с тобой до вечера?
Женьку трясло, она не могла говорить.
-Ладно, посижу. Девочки, вам уроки делать надо? Или тоже к Жене пойдете?
-Пойдем, - ответила Танька.
-Хорошо. Я Вовке позвоню, чтобы еды привез. Сомневаюсь, что Ада холодильник полный оставила.
-Знаешь, - прошептала Танька мне на ухо. – Я поняла, что на самом деле люблю Максима, а не Собольскую. Собольская – пидор, нафиг он мне сдался? Школу закончу, в Израиль поеду. Максим на мне женится, вот увидишь.

Муж Мары Вовка приволок два пакета еды и бутылку Hennessy. Вовка был похож на бандита: огромный, синеглазый, со шрамом на щеке, с золотым крестом на бычьей шее.
-Вовочка, может, с нами посидишь? – проворковала Мара.
-Нет, что ты, дела. Отдыхай без меня, солнышко.

Женька уже не плакала, только каждую минуту вздрагивала и сжимала кулаки. От коньяка она отказалась.
-Дорогое не пью. Не приучена. У меня водка есть – под кроватью.
-Ну пей свою водку,- вздохнула Мара. – А мы с девочками коньяк будем.
Я почти не удивилась тому, что Мара наливает нам с Танькой. Она ведь была подругой Вдовы.
После бокала коньяка, чашки крепкого чая, трех бутербродов с сырокопченой колбасой и плитки черного шоколада мне стало легче. Захотелось улыбаться, и Израиль не казался таким далеким. Действительно – закончим с Танькой одиннадцатый класс и уедем туда. Найдем способ уехать.
Женька тоже расслабилась, порозовела.
-Хотите, слайды посмотрим? – неожиданно предложила она. – Там Гуфи и Максим маленькие.
-Фотографии уничтожила, а слайды оставила? – не сдержавшись, съязвила Танька.
Женька повесила на стену белый экран, настроила проектор, выключила свет. В луче проектора засеребрились пылинки. На экране появился кудрявый малыш.
-Максим, - прошептала Женька, и у меня от нежности защекотало в носу.
Слайдов было много. Трехлетняя Гуфи в детском саду. Пятилетняя Гуфи пускает мыльные пузыри. Десятилетний Максим разжигает костер в лесу.
-Нечестно, - пробурчала Женька, - нечестно было увозить детей. Я их растила и я ими занималась с того самого момента, как Ада приволокла их ко мне сюда.
-К тебе сюда? – переспросила я.
-Ко мне. Сюда. Это моя квартира.
Мара включила свет.
-Жень, не надо…
-А почему не надо? Имею право. Ада всегда врала, придумывала небылицы. Сама якобы москвичка, со мной в Сочи познакомилась, привезла в Москву. На самом деле наоборот – я москвичка, она из Сочи. Я ее пожалела. Я пригласила ее в Москву. Я нянчила ее детей.
-Ого,- сказала Танька, потирая ладони,- какой неожиданный поворот сюжета. Жень, давай, рассказывай.

И Женька рассказала.
Ее мама работала уборщицей. Мыла подъезд и этажи цековского дома. Того, собственно, дома, из которого уехали Гобельсоны, и в котором мы теперь пили коньяк. В этой квартире жил дед, бывшая партийная шишка. Жена деда умерла, сын спился и тоже умер. Ухаживать за дедом было некому, и он женился на женькиной маме. Из коммуналки одиннадцатилетняя Женька переехала в цековскую квартиру. Они с мамой спали в одной комнате, дед спал во второй, третья комната считалась гостиной.
Дед питал к новой жене теплые чувства – называл ее душечкой и милочкой. С удовольствием ел кашки, которые она ему готовила, пил бульон, кисель, морс. Спокойная семейная старость продолжалась три года. Дед умер. Квартира перешла по наследству жене. Когда Женьке было шестнадцать, маму зарезал на улице пьяный мужик. Просто так – подошел и пырнул ножом в живот. Женька осталась одна. Поступила в малярное училище, училась, закончила. С парнями спала, но не нравилось. Поехала летом на юг и увидела на пляже женщину, которая перевернула ее мир, ее жизнь. Ради того, чтобы каждый день видеть эту женщину, Женька была готова на все.
У женщины были дети-двойняшки и проблемы с милицией, потому что она торговывала марихуаной, опиатами и эфедроном. Причем сама наркотики не принимала. Женщина решила завязать с криминальным бизнесом и уехала в Москву.
-Я в тот день трахалась с двумя,- рассказывала она Женьке историю зачатия Максима и Гуфи.- И, представляешь, Максим похож на одного, а Гуфи на другого. Не знаю, возможно ли такое… А проверять не хочу. Те мужики – оба придурки. Один еще и наркоман конченый.

-Ну хватит! – грубо прервала Женьку Мара. – Не морочь девочкам голову.
-Чем я морочу им голову?
-Болтовней своей дурацкой.
-Мара, я не посмотрю, что ты Адина подруга, выгоню тебя, и все.
-Уйду и девочек с собой заберу. Сиди тут одна… Давайте лучше еще выпьем.

Я проснулась на ковре в комнате Вдовы. Было темно и холодно. Тело затекло. Болела голова, во рту было погано. Я нащупала спящую рядом Таньку, потрясла ее за плечо.
-Иди в жопу!- Танька перевернулась на другой бок.
Я пошла в туалет. Пописала и поблевала. Вернулась в комнату. Глаза привыкли к темноте. Я увидела, что на кровати под балдахином лежит Мара.
-Ну чего тебе не спится? – прошептала она.
-Домой надо. Родители убьют.
-Позвони им, скажи, что все в порядке.
-Боюсь.
-Глупая девочка.
-Сейчас Таньку разбужу.
-Дай человеку выспаться. И сама ложись.
-На полу неудобно.
-Господи. Ну ложись рядом со мной.
Я легла на край кровати. В аэропорту мне хотелось прижаться к Вдове, а теперь захотелось прижаться к Маре и заснуть в обнимку, но я не осмелилась дотронуться до нее.

Уже во сне я услышала далекий переливающийся звон.

-В дверь звонят,- Мара села на кровати. – К Женьке, может, собутыльник какой. Не буду вставать, сама откроет.
Но Женька не открывала. К звону прибавился стук в дверь.
Мара чертыхнулась и голая пошла открывать.
Там были мужские голоса, какое-то волнение, быстрые шаги.
Вдруг везде включили свет. Я зажмурилась. Когда открыла глаза, увидела Мару, натягивающую платье.
-Вставайте,- глухим голосом проговорила она,- Женька, сука…

Женька пробралась на крышу соседней пятиэтажки и сиганула вниз. Ее нашли еще живую, в сознании. Она была в малиновом пиджаке с золотыми пуговицами. Когда приехала скорая, сказала врачу, что идеальной любви не бывает. Назвала свой адрес. И умерла.


12
Просыпаюсь от шума дождя. В номере неуютно. Ощущение сырости, и ломит руки – как на Васильевском острове в холодном июне.
Одеваюсь, спускаюсь вниз. Хозяин хостела предлагает сварить кофе.
-Две чашки,- говорю я и протягиваю ему двадцать шекелей.
Выхожу на улицу. У арабов мокнут товары. Сами они в прозрачных плащах поверх свитеров и курток.
Покупаю восточные сладости, красные и коричневые плитки. Красные пахнут розой, коричневые орехом.
Возвращаюсь в хостел. Хозяин ставит передо мной поднос с двумя чашками.
-Эй,- стучусь Инне в номер,- просыпайся! Давай завтракать.
Инна не отвечает, я толкаю дверь коленом, она сразу же поддается и открывается. В комнате бардак, одеяло смято, Инны нет. Пахнет сигаретами – наверное, целую ночь курила.
Пью кофе в одиночестве - вначале из одной чашки, потом из другой. Съедаю все коричневые плитки.
Дождь продолжается, и некуда пойти. Некоторые города совершенно не приспособлены под осадки.

Инна приходит днем. Уставшая и задумчивая. Садится мокрыми от дождя джинсами на мою кровать. Молчит, смотри на стену. Я тоже молчу, минут десять или пятнадцать, потом спрашиваю:
-Где ты была?
-У Ады,- отвечает Инна. – Но она спала. Я просто на нее смотрела.
-Понятно,- киваю я.
-Больше всего жалко волос,- говорит Инна.
Мне тоже жалко – волос, губ, глаз, запястий. А больше всего, да простит меня бог, мне жалко своих собственных воспоминаний о первой женщине, которая меня поцеловала. Воспоминаний, исковерканных ее болезнью.

Два года назад я нашла Вдову в Фейсбуке. У нее был открытый профиль и две фотографии. Друзей было мало – человек тридцать. Я отправила ей запрос и следующую неделю изучала друзей. Почти все они жили в Израиле. Среди них не было ни Максима, ни Гуфи. Когда Вдова добавила меня, я написал ей длинное подробное письмо, в котором рассказала о себе и задала много вопросов. Вдова ответила только, что у нее в жизни черная полоса, и скоро будет операция.
Я решила, что пока не буду надоедать. Не спрашивала ни о чем больше. Но каждый день заходила проверить, не появились ли у нее на страничке новые фотографии. А спустя два месяца взяла билет в Израиль. Просто съезжу, говорила я себе. Прошвырнусь, отдохну от Нью-Йорка.
Несколько дней я провела в Тель-Авиве. Потом перебралась в Хайфу, к дальним родственникам мужа. Меня поселили в комнате с окном во всю стену. Напротив окна стояла кровать. Просыпаясь утром, я видела, как на горизонте море сливается с небом. На четвертый день я сказала гостеприимным хозяевам, что мне срочно надо в Иерусалим. Взяла машину напрокат, поехала. В Иерусалиме сняла квартиру в белом многоэтажном доме. Написала Вдове: “Привет, так получилось, что я рядом с вами и буду еще какое-то время. Хотелось бы увидеться. Можно?”. “Можно,”- ответила Вдова: “Но, Саша, боюсь, что я Вас разочарую.” 

Вдова была после химии и мастэктомии. С синяками вокруг глаз, с восковым цвета лица. Шутила:
-Ну вот – когда я в парике, датишные будут за свою принимать. Может, получится совратить ортодоксальную мать семейства. Всегда мечтала с такой попробовать.

В Израиле Вдова устроилась, как умела: за ней ухаживает Нани, простая женщина, ослепленная ее прежней красотой. Детей у Нани нет. Есть квартира и были кое-какие накопления в банке, которые она потратила на лечение любимой.
Максим вскоре после приезда на историческую родину пристрастился к героину. Может, у него это было наследственное, ведь один из его предполагаемых отцов страдал наркоманией. За два года я была в Израиле четыре раза, но у меня так и не получилось встретиться с Максимом. Вдова сама не знала, где, с кем он живет. Говорила, что он приходит, когда надо занять денег, что он очень худой, бородатый. Дала мне его телефонный номер, который оказался заблокированным.
Гуфи в двадцать лет выкинула свой самый фееричный фортель. Приняла ислам, вышла замуж за палестинца и уехала с ним на территории. Однажды я общалась с ней по скайпу: она была в платке, надвинутом на брови, с обабившимся лицом. По-русски говорила с ошибками, цокала языком, раз десять спросила, почему я не рожаю. У нее четверо сыновей. Старший – Ахмад, а имена остальных я не запомнила.


13
Женькины похороны организовывал Марин муж Вовка. Он дал денег священнику, и, несмотря на то, что покойница самоубийца, ее отпевали в церкви. Для Вовки отпевание было очень важно. Он носил на шее большой золотой крест, и в его джипе я насчитала двенадцать икон.
На отпевании и на кладбище были мы с Танькой, Мара с Вовкой, Вовкин телохранитель и Женькина подруга юности, малярша Валя.
На кладбище было очень неуютно. Падал мокрый снег. Каркали вороны. То ли мне казалось, то ли от гроба действительно исходил запах формалина.

Поминки устроили в квартире. Вовка заказал еду из ресторана. Сладкая кутья мне не понравилась. Я съела котлету, четыре блина с красной икрой, выпила две стопки водки. Отогрелась, успокоилась после отпевания и кладбища. На поминки пришли еще люди, и я принялась их рассматривать. Рядом с Марой села худая женщина с рыжими волосами. Они у нее были короткие, художественно растрепанные. Выражение лица у нее было любопытное и слегка озорное. Женщина привлекла мое внимание. Я подумала, что вижу ее не в первый раз. Может, она была подругой или клиенткой Вдовы.

Рыжая достала из маленькой черной сумочки металлическую зажигалку и необычную пачку сигарет. Пачка была не прямоугольная, а квадратная, ярко-синего цвета. Женщина затянулась, выпустила в потолок облачко дыма.
-Это что за сигареты? – не выдержала я.
-Это? А… Житан. Хочешь попробовать?
-Да.

-Мы встречались раньше?- спросила я рыжую, держа дымящуюся сигарету между двух пальцев и откинув мизинец.
-Вряд ли,- ответила она.
-Вы приходили к Аде Владимировне?
-Последние два года не приходила.
-Вы два года не общались? – вклинилась в наш разговор Мара.
-Общались немного. В основном по телефону. Несколько раз виделись, пересекались в центре... Она даже не подумала на похороны прилететь?
-Нет, конечно. Ты знаешь Аду. Только уехала – обратно ни за что не поедет.
-Квартира ей достанется?
-Большая часть точно. Она здесь прописана. И дети тоже. Она хотела, чтобы Женька привыкла к тому, что ее нет, и года через полтора приехать, поделить метры. Переселить Женьку в однушку или коммуналку. А тут все гораздо быстрее получилось.
-Естественно,- ухмыльнулась рыжая женщина.- У Ады всегда быстро получается то, что она хочет.

Никто в тот вечер не назвал рыжую по имени. И я не спросила, как ее зовут.

Спустя месяц мне захотелось перечитать “Инцест-инсценировку” – книгу, доставшуюся от Вдовы. Я устроилась с книгой на кровати, решила, что начну с рассказа про эскимоску. В поисках оглавления наткнулась на фотографию автора. Совершенно точно, без сомнений, это была та женщина. Которая курила на поминках Житан. На фотографии волосы были темными – ну так это была черно-белая фотография. Вот как: на женькины поминки приходила Инна Тавровская - писательница, чьи рассказы Вдова считала плохими.


14
Наступило лето, а вместе с ним школьные экзамены, выпускной бал и поступление в институт. Бал проходил в актовом зале школы. Мы пили апельсиновый сок, в пакеты с которым закачали шприцем водку. На медленный танец меня пригласил Коля Хромов, худенький светленький мальчик из параллельного класса. Вообще Коля был скромным тихоней, но под действием алкоголя внезапно осмелел. После танца потащил меня на другой этаж, прижал к стене, залез рукой под платье.
-Ты очень красивая,- сказал он, тяжело дыша.
Мы долго целовались. Коля гладил мои бедра.
В это же время классная руководитель Лошадь целовалась в учительском туалете с Витей Тесемкиным. Дверь они забыли запереть, и их за этим занятием застукала директриса. Она так громко кричала, что нам с Колей пришлось прервать свои обжимания и идти узнавать, что там происходит.

Мои родители вовремя сунули председателю приемной комиссии, и меня с первого раза зачислили на вечернее отделение Мориса Тореза. Танькины родители почему-то думали, что их дочь в состоянии поступить в институт сама, без протекции. Танька поступала все лето, не гуляла и плакала. Только в конце августа родители засуетились и запихнули ее на лоховской деффак МПГУ им. Ленина.

После поступления в институт я решила лишиться девственности.
Акта дефлорации я боялась, потому что знала: будет больно. Даже тампон нормально всунуть не получалось. Однажды впихнула еле-еле, занырнула в Москва-реку, тампон от воды разбух, и меня буквально пронзила боль. С диким ревом я вылезла из воды и побежала в кусты.
Я была уверена, что у Коли Хромова тоненький член, и потому он подойдет на роль моего дефлоратора.
Коля жил на соседней улице. Я подкараулила, когда он гулял возле дома, и подошла.
-Привет,- кивнул Коля.
-Привет. Поступил?
-На платный. Из-за этого с родителями на море не поехали. Теперь экономить придется.
-А родители че, дома?
-Сейчас нет. На работе.
-А пошли к тебе. Чай попьем.
Выпили по чашке чая, по бутылке пива. Я сообщила Коле, что у нас сейчас будет секс. Коля оторопел. Не ожидал от меня такой прыти. Он подошел к окну. Отодвинул занавеску. Посмотрел на солнце. Задернул занавеску. Тяжело вздохнул и принялся раздеваться.
Колин член долго не вставал. Коля нервничал и просил взять у него в рот. Я отвечала, что в рот брать негигиенично.
-Тогда потрогай,- чуть не плача, пробормотал Коля. Ему было стыдно.
Я взяла член в руку, и, когда он наконец сделался горячим и твердым, вспомнила про контрацепцию.
-У тебя ведь нет презерватива?- уточнила я у Коли.
-Нет.
-И у меня нет. Придется тебе сбегать в аптеку.
-Как я сейчас побегу?
-Значит, трахаться ты можешь, а в аптеку ради девушки сбегать не можешь?
Коля оделся и ушел. Когда вернулся, я сообщила ему, что девственница. Коля ничего не ответил, но, думаю, его сексуальный опыт тоже был небогатый.
На этот раз член встал быстрее. Коля, правда, повозился с презервативом. Не умел его надевать. Потом лег на меня и замер.
-Ну?- строго спросила я.
-Что ну?
-Входи уже.
Коля засопел, заелозил членом у меня между ног. Несколько минут не мог попасть. А как попал, попер танком. Тут мне его член показался огромным колом. Действительно, было очень больно. Я орала, чтобы он прекратил, а он двигался быстрее и быстрее. Внезапно затрясся, ахнул и обмяк.
Я вылезла из под Коли, изучила простыню. Нашла пятнышко крови.
-Надо застирать. Так принято.
-А я скажу родителям, что шоколад в постели ел.- Коля счастливо улыбнулся.
Мальчик радовался, что у него теперь есть девушка. А я думала, что раз я теперь дефлорирована, зачем мне секс и Коля?
С ним я больше не общалась, на звонки не отвечала, хамила, когда он пытался заговорить со мной на улице. Коля страдал. Ходил мрачный, с серым лицом.
Танька очень завидовала, что я лишилась девственности раньше нее. Когда дома никого не было, пригласила в гости Собольскую и уговорила его на половой акт.
-Ты у меня будешь первым, и я у тебя буду первой!- сказала она ему.

-У него с глазами что-то произошло, когда он кончал,- рассказывала Танька потом. - Глаза стеклянными сделались.

Осенью начался институт. Там было веселее, чем в школе. Мы с Танькой пили с ее и моими однокурсницами. Стреляли деньги все вместе, тратили их в баре или на дискотеке. Только в ноябре Танька предложила сходить в гобельсоновский дом, проверить, не прилетела ли Вдова продавать квартиру. Консьержка рассказала нам, что Ада Григорьевна приехала по истечении шести месяцев после смерти Женьки. За две недели успела найти покупателей и оформить сделку.
-Она была здесь и не позвонила! - Я была готова разреветься.
-Да ладно тебе,- успокаивала меня Танька. - Поедем в Израиль, набьем ей морду.
-Когда? После школы собирались – не поехали.
-Институт закончим и поедем. Что в Израиле без высшего образования делать?


15
У Большого театра пидовки больше не собирались. Плешка полностью переехала на Китай-город, к памятнику героям Плевны. Мы с Танькой приезжали туда поболтать с Собольской и его дружками. Собольская постоянно рассказывал о гей-клубе Три Обезьяны.
-Это лучший клуб в городе. Там тусуются депутаты и Иванушки Интернешнл. Рыжего Иванушку вчера вынесли пьяным на улицу, он полежал в снегу, освежился и поблевал. Для девушек там вечеринки по субботам. Сходите. Посмотрите на лесбиянок.

14 февраля, в День Святого Валентина, правильные девочки пошли с мальчиками в кино или в театр. А мы с Танькой пошли на dyke party в Три Обезьяны.
В тот день был жуткий мороз. Просто нереальный. Танька явилась в маминой шубе, в двух шапках, и на перчатки натянула варежки. А я, наоборот, решила выпендриться и надела гороховое демисезонное пальто, которое нихрена не грело.
Обезьяны находились на Трубной. Танька сказала, что знает, как идти, ей Собольская все объяснил.
Мы вышли из метро Охотный ряд и сразу же начали плутать. Танька повторяла, что еще чуть-чуть, повернем за угол и увидим черную дверь.
Я чуть не померла от холода. Мы пробрались в какой-то подъезд и полчаса грелись у батареи. Я предлагала вернуться домой. Танька была в шубе и потому сдаваться не хотела. После подъезда добежали до продуктового магазина. Сели у прилавка на корточки.
-Вы тут долго сидеть собираетесь?- спросил молодой продавец.
-Мы клуб ищем,- ответила Танька. – Три Обезьяны, не слышали?
-Слышал. Помойка это, а не клуб. Площадь пересечете, там дверь будет… без вывески.
На подходе к клубу нам встретилась чудесная парочка - женщина лет пятидесяти, при боевом макияже, и кавказец без шапки. Они гуляли под ручку, и им не было холодно.
-Девочки!- обратилась к нам женщина.- Любимый человек подарил мне розу. Домой я ее принести не могу, там муж. Отдаю ее вам – на счастье!
Танька взяла розу и принялась дышать на нее, чтобы согреть.

Перед черной металлической дверью мы минут семь топтались в замешательстве.
-Жми на кнопку! – говорила Танька. – Я не могу, у меня роза!
-Как-то стремно,- отвечала я.
Танька в итоге нажала сама. Дверь открылась. Мы зашли. С нами поздоровалась короткостриженая охранница в мужском пиджаке и галстуке. За стойкой на ресепшен сидела пожилая женщина, похожая на жабу: у нее были очки с толстыми линзами, и губы накрашены зеленой помадой.
-У нас сегодня вечеринка по случаю Дня Святого Валентина,- сказала жаба. – Раздевайтесь, проходите. Я смотрю, вы с розой. Сегодня все влюбленные девушки с цветами – такой день!..
-Она не моя вовсе! – заорала Танька, бросила розу на пол и выбежала вон из клуба. Я выскочила за ней.
-Она подумала, это ты мне розу подарила!- возмущалась Танька, когда мы шли обратно к магазину, чтобы спросить у продавца дорогу до метро.
Я смеялась.
-Блин!- Танька вдруг остановилась.- Ты разве не узнала?
-Что?
-Это место.
-В смысле?
-Нас сюда водила Вдова. Помнишь – мы ждали на улице, а она заходила в этот самый клуб!
Я вспомнила. Лето. Запах свежего хлеба. Мужчина, курящий на балконе. И черная дверь.
Мне стало совсем не холодно. Мне стало жарко. Мы с Танькой развернулись и пошли назад, к клубу.
А возле черной двери увидели писательницу Инну Тавровскую.
На ней была легкая курточка.
-Здравствуйте,- сказала я.
-Здравствуйте.- ответила Инна и поежилась.
-Вам не холодно?
-Пока еще не очень. Я только из машины.
-Мы встречались на поминках… вы сидели рядом с Марой.
-Да-да.
-Я читала вашу книгу. Мне ее Ада дала.
Тавровская посмотрела на меня с любопытством. Мы стояли под фонарем, и я увидела, как маленькая снежинка засеребрилась на ее реснице.
-Вы в клуб, что ли?- спросила Инна.
-В клуб в другой раз. Сейчас некогда.
-А то пошли. Глинтвейном угощу.
-Нет. В другой раз.
-Дайте ваш телефон, созвонимся, глинтвейном угостите.- не постеснялась Танька.
Тавровская вынула из кармана куртки визитку.
-Дура,- сказала Танька, когда писательница скрылась за черной дверью,- чего ты отказалась? Могли бы сейчас вина горячего попить, согреться!
-Ты тоже дура. Розу бросила.
-Короче, ко мне поехали. Предки в гостях. Бабка с Димкой спать будут. У отца водка есть, отольем себе. И картошки пожарим.

Мы позвонили Тавровской в середине недели и договорились, что в субботу она повезет нас в клуб и угостит глинтвейном. Так что во второй раз мы приехали в Три Обезьяны на джипе.
На ресепшен опять дежурила жаба. Рядом с ней стояла блондинка лет пятидесяти. Позже мы узнали, что блондинку зовут Валя Курская. Она издавала лесбийскую газету, а на дайк-вечеринках выступала массовиком-затейником: устраивала дурацкие конкурсы. Курская пять раз выходила замуж за гомосексуалистов из провинции, чтобы помочь им получить московскую прописку. Волосы Валя всегда украшала немыслимой формы заколками и бантами. Однажды это был не бант даже, а прозрачные трубочки, по которым катались разноцветные шарики. 

Верхнюю одежду мы оставили в гардеробе и поднялись на второй этаж. Вдоль стен стояли молоденькие девочки. Некоторые были больше похожи на мальчиков. Взрослые дамы сидели за мозаичными столиками, курили и пили вино.
-Я звонила, чтобы зарезервировать стол.- сказала Инна официанту. - Вон тот, в углу.

Тавровская заказала нам по глинтвейну и по картошке фри. Тогда картошка фри была моим любимым лакомством.
За наш стол подсели две интеллигентные тетеньки в шерстяных юбках. Оказалось, они школьные учительницы. Рассказывали, какие сложные сейчас подростки. Танька их слушала внимательно, а я пошла бродить по клубу.
На танцполе было много народа. Девушка-диджей поставила Аишу, и все одобрительно заулюлюкали.
-Разрешите вас пригласить!- прокричала мне в ухо колхозная белобрысая девица. От нее несло перегаром.
-Нет, простите,- вежливо ответила я.
-Ты не одна? Со своей? Я просто смотрю – ты одна стоишь. Может, все-таки потанцуем, пока твоя отошла?
И тут меня сзади кто-то нежно обнял. А потом развернул и прижал к себе. Это была Инна.
-Спасу тебя от этой,- сказала она.
-Я никогда не танцевала с женщинами.
-Ну клади руки мне на плечи. Смелее. Вот так.

Той ночью началась оттепель. Когда мы вышли из клуба, пахло весной.
-Как это - танцевать с женщиной? - шепотом спросила меня Танька.
-Совсем по-другому. Она мягкая. Приятно. - тоже шепотом ответила я.
-Больше двух говорят вслух.- сказала Инна.- Блин, девки! А ведь и правда – почти весна!

16
Еще через неделю Инна повела нас в кафе. Не сама пригласила, а мы напросились.
Пили какао. Танька съела два чизкейка и мороженое. Я – два безе и шоколадный торт.
-Вы в центре живете?- спросила Танька, облизывая губы.
-Да.
-Я так и думала. Вы похожи на женщину, которая живет в центре. Где именно?
-На Покровке.
-Это ж рядом с Китаем!
-Ну да.
-Вы на Плешке гуляете?
-Я? Нет, конечно.
-Почему?
-Потому что я взрослая солидная дама. - Тавровская хитро улыбнулась.
-А мы там гуляем. Можем как-нибудь к вам в гости зайти.
В общем, после кафе Инне пришлось везти нас к себе домой.

-Вот,- сказала Тавровская, включая свет в прихожей,- сегодня прибрано.
-Сами убираетесь?- спросила Танька. Она терпеть не могла убираться.
-Нет, что ты! Ко мне женщина приходит.
-Ваша?
-В смысле?
-Ваша женщина?
-Нет, не моя. Домработница.
В гостиной был белый ковер. Диван и два кресла - с советских времен, но добротные, матерчатые, оливкого цвета. На журнальном столике – пепельница из черного дерева, полная окурков.
-Еще есть спальня и кабинет, - сказала Инна. – Из них красивый вид на старую Москву.
-Покажите кухню!- попросила Танька.
-Ты опять голодная? – засмеялась Тавровская.
-Ну так… чуть-чуть.
Я ткнула Таньку пальцем в спину. Сколько можно жрать?
В иннином холодильнике нашлась только пачка пельменей. Тавровская налила в кастрюлю холодную воду и, не дожидаясь, пока она закипит, вывалила туда пельмени.
-Вы что! – Танька склонилась над кастрюлей. – Вы же их испортили!
-Ладно,- сказала Инна, - ты попробуй реанимировать пельмени, а мы с Сашей сходим в магазин. Купим еще чего-нибудь пожевать.

На первом этаже было темно, хоть глаз выколи. Инна положила руку мне на плечо:
-Осторожно. Тут ступеньки. А здесь клитерочек надо нащупать... да не дергайся! Я не про твой клитерочек! Вот. На стене. Кнопочка. Чтобы дверь открылась.

В магазине Тавровская набрала полную корзину продуктов. На кассе долго шарила по карманам и вытащила наконец мятую купюру - сто долларов.
-Мы у.е. не принимаем.- сказала кассирша.
-Примите в виде исключения. Сдачи не надо. Потом обменяете – сдачу себе возьмете.
Кассирша шмыгнула носом, понюхала купюру, посмотрела на свет и убрала в рукав свитера.
-У вас совсем не было русских денег?- спросила я у Инны на улице.
-Почему же. Были.
-Зачем вы ей тогда сто долларов оставили?
-Да так. Выебнуться захотелось.

А когда мы сидели на кухне, пили вино и ели бутерброды, раздался звонок в дверь.
-****ь, - выругалась Инна.- Кажется, Дженис черт принес.

У меня не было опыта общения с иностранцами, но я сразу поняла, что Дженис иностранка. У нее было какое-то особое, нерусское выражение лица.
-Здравствуйте, я подруга Инна.- Голос Дженис дрожал.- Вы тоже подруги Инна?
-Да. - Танька смотрела на Дженис с любопытством. - А вы откуда?
-Я из Швейцария. Я, может быть, завтра лечу в Швейцария.
-Выпей. - буркнула Тавровская, наливая Дженис вина.
-Я, может быть, завтра лечу в Швейцария. - повторила Дженис.
-Вино хорошее, грузинское.
-Спасибо, Инна! Я не хочу пить! Ты пить всегда хочешь. Ты алкоголик, Инна!
-Перестань. – Тавровская недовольно поморщилась. – Девочки маленькие.
-Девочки маленьки. Ты приводить девочки маленьки. Девочки, сколько вам лет?
-Восемнадцать,- ответила я.
-Секс можно с девочки!
Тавровская встала, схватила Дженис за руку и утащила в спальню. Вначале там что-то стукало и падало. Затем последовали десять минут тишины.
-Трахаются, - прошептала Танька.
-Или просто целуются,- прошептала я.

-Одевайтесь, я вас домой отвезу,- сказала Инна, выйдя из спальни и прикрыв за собой дверь.
-А Дженис? – поинтересовалась Танька.
-Дженис здесь останется. Спать.
-Она завтра уезжает?
-Никуда она не уезжает! Она просто истеричка.

Вначале завезли Таньку, а потом поехали к моему дому. Дорога шла вдоль Филевского парка.
-Что это у вас?- спросила Инна. - Лес?
-Парк.
-Страшный парк с маньяками?
-Не страшный. Я там каждый куст знаю.
Тавровская остановила машину:
-Пойдем прогуляемся. Подышим свежим воздухом перед сном.
В парке было холодно. Ночью дорожки покрывались льдом. Я шла медленно, чтобы не поскользнуться. Остановились под фонарем. Инна подошла близко, я невольно сделала шаг назад.
-Не бойся, - сказала Инна,- я не насилую маленьких девочек.
-Нехорошо как-то. Мы тут с вами гуляем, а Дженис дома одна.
-Ну и что?
-Она вас любит?
-Наверное, любит.
-А вы ее?
-В твоем возрасте и в моем любовь разная. Так что нам с тобой сложно об этом говорить. Ладно, пойдем назад, к машине.

17
Дженис было тридцать восемь лет. Она была очень худая, высушенная, как вобла.
Дженис родилась в богатой аристократической семье. Девочкой она жила в замке со слугами и мебелью восемнадцатого века. Ела с тарелок, на которых был изображен фамильный герб. Занималась верховой ездой на лошадях из собственной конюшни.
Естественно, замок казался молодой Дженис золотой клеткой. Естественно, она мечтала жить в квартире, курить в окно, обедать фаст-фудом и устраивать шумные вечеринки. Дженис поступила в Калифорнийский университет, провела в Америке десять лет, потом путешествовала по миру, изредка возвращаясь в Швейцарию. В начале девяностых Дженис попала в Москву и поняла, что Россия – ее настоящая любовь. Здесь Дженис наконец-то почувствовала себя дома. Она сняла в Марьиной роще однокомнатную квартиру и принялась учить русский язык. Несколько раз Дженис совершала путешествие в Сибирь. Ехала в плацкартном вагоне до Новосибирска, смотрела из окна на озера, леса и поселки. Плакала от счастья, а круглые бабы-пассажирки думали, что бедную иностранку бросил мужик, и успокаивали ее, как могли.

Россия была первой и главной любовью Дженис. Второй любовью была Инна, с которой они познакомились на лесби-квартирнике. Дженис ревновала Инну ко всем ее знакомым мужчинам и женщинам, но постоянно жить с любимой на одной территории отказывалась.
-Я привыкла иметь свой место,- говорила она.
Основной русской бедой Дженис считала пьянство и настойчиво пыталась отучить Инну от алкоголя. Хотела даже отправить ее к наркологу. Мы над Дженис смеялись: бутылка вина за вечер - разве это много?
Дженис испытывала стыд, что она такая богатая, а в России все бедные, поэтому открыла на имя Инны счет в банке и ежемесячно переводила туда деньги. Говорила:
-Они могут тебе пригождаться. Не возвращай.
У Инны, думаю, и в мыслях не было их возвращать.

18
Мы с Танькой стали приезжать к Тавровской.
Нам у нее было комфортно. Она, как и Гобельсоны, отличалась от большинства людей. Делала, что хотела, и на чужое мнение ей было наплевать.
Раньше Инна была соучредителем крупной фирмы по поставке медицинского оборудования. За несколько недель до кризиса она как-то удачно продала свою долю – и теперь жила в свое удовольствие, ждала, когда ее посетят новые предпринимательские идеи.

Вставала Тавровская поздно. Просыпалась и еще долго лежала в постели, курила, сыпала пепел на белые простыни, привезенные Дженис из Швейцарии. Приходила домработница Ольга, уже побывавшая у Дженис, варила Инне кофе и приступала к уборке. Тавровская любила дождь, снег, мороз. Дрянная погода - отличное оправдание, чтобы никуда не идти, сидеть у окна, пить кофе, курить и писать.
Инна сочиняла странные рассказы о сношениях людей с животными, инцест-связях, сущностях из параллельного мира. Издавала их на собственные деньги. Некоторые рассказы наполовину состояли из матерных слов. В некоторых не было знаков препинания. Некоторые мне ужасно нравились, а некоторые я совсем не понимала.
Однажды мы с Танькой в очередной раз напросились к Инне в гости. Я ехала из дома, а Танька из института. Я приехала раньше.
-Привет, - сказала Инна, открыв дверь.- Посиди десять минут молча, я допишу текст, о’кей?
Я присела на край дивана. Невольно залюбовалась Инной – у нее был красивый профиль и рыжие мальчишеские вихры. Печатала она быстро – тонкими пальцами с красными ногтями.
-О чем пишешь? – Мне надоело молчать.
-Про еблю, как всегда. Закури мне сигарету.
-Про еблю у тебя не всегда,- сказала я, доставая сигарету из синей пачки.
-Ну ладно. Не совсем про еблю. Двигайся ко мне. Читай.
Я почему-то не могла сосредоточиться, чтобы прочесть. Строчки запрыгали перед глазами.
-Ну как? Интересно?- спросила Инна.
-Да, очень.-соврала я.
Раздался звонок в дверь. На пороге стояли двое – Дженис с пакетом из продуктового магазина, и Танька, довольная тем, что Дженис купила еды.
Дженис заволновалась – а что это мы с Инной наедине делали?
Тавровская нарезала хлеб, сыр, колбасу, открыла бутылку вина и принялась рассказывать историю о том, как в шестнадцать лет была влюблена в вагоновожатую: ездила на трамвае, заглядывала к ней в кабинку и стеснялась познакомиться.

Только в мае мы узнали, что у Тавровской есть сын. Зашли к ней домой и увидели на диване джинсы детского размера.
-Ты худая, конечно, но на тебя они не налезут,- сказала Танька.
-А я не себе купила. Пацану.
-Какому пацану?
-Своему.
-В смысле?
-Ну парню своему.
-У тебя есть парень? Карлик, что ли?
-У меня есть сын.
Оказалось, что Инна когда-то была замужем. Инна. Замужем. У меня это в голове не укладывалось.
-А кем работает твой бывший муж? – спросила Танька.
-Философом,- ответила Инна.
Мне представился сутулый бородатый старик в очках.

Сын Инны жил с бабушкой. Ему было одиннадцать лет. Имя у него было необычное – Герман.


19
Весна пролетела быстро и весело. Мы с Танькой много гуляли, стреляли деньги, ошивались на Китае, заходили в гости к Тавровской. У Инны и Дженис в конце мая – начале июня была пора нежности. Вечерами они бродили, обнявшись, по Маросейке, Покровке, Солянке. Иногда брали нас с собой. Дженис почти не ревновала, называла нас милыми девочками.
Когда мы были заняты сессией, они уехали в длинное путешествие. Швейцария, Италия, Франция и Кения. Инна хотела увидеть Африку.

Не помню, скучали ли мы по Тавровской, но помню, что звонили ей на домашний с середины июля, проверяли – не вернулась ли? В начале августа я услышала в трубке ее хрипловатое “Алё-о” и рассмеялась.
-Что смешного? – не поняла Инна.
-Ну… ты в Москве. Супер.
-А… Поедете на дачу?
-На твою?
-Нет. К подруге.
-С Дженис?
-Куда ж без нее?

Дача находилась на Николиной горе. Мы тогда еще не знали, что это за место - Николина гора. Инна сказала, там снимали “Утомленные солнцем”.
Дом был большой, добротный. Его построил дедушка инниной подруги, известный в советское время писатель.
До Николиной горы мы с Танькой доехали сами, на автобусе. Тавровская встречала нас на остановке. Загар у нее был ореховый. Она обняла Таньку вначале, чмокнула ее в щеку, потом прижалась ко мне. От Инны пахло алкоголем слегка, сигаретами и Фаренгейтом. Она была уверена, что только мужской парфюм ложится на ее кожу.
Тавровская надела нам на руки браслеты из черных длинных жгутов. Оказалось, это волосы из слоновьего хвоста. Сувениры из Африки.

Хозяйке дачи Полине было двадцать семь лет. Она пила портвейн из бутылки и горланила песни. Бойфренд Полины, представившийся бисексуалом Жужей, помогал Дженис готовить на мангале грибной суп. В итоге он случайно перевернул кастрюлю с супом на угли.
Мы наделали бутербродов и пошли на пляж.
Москва-река там была еще относительно чистая. Течение быстрое, прямо-таки сносило.
Полина заснула под деревом. Жужа, весь в разноцветных татуировках, принялся строить замок из песка. Инна купалась и загорала топлесс. Я надела жужины солнцезащитные очки, чтобы не было заметно, как я рассматриваю ее соски – маленькие, коричневые, затвердевшие от холодной воды. Хотелось ощутить их пальцами.

Мы с Танькой поплыли на другой берег. Там было много глины. Я вылепила из нее осьминога, а Танька огромный фаллос. Инна тоже переплыла реку и предложила мазаться глиной.
- Кого стесняетесь?- закричала она.- Снимайте лифчики свои дурацкие, сиськи измажем!

Все в глине, похожие на чертей, мы втроем носились по полю.
Мимо проезжал юноша на лошади.
-А можно вас сфотографировать? – спросил он. – У меня фотоаппарат с собой.
-Можно, если пришлешь фото,- ответила Инна.
-Давайте адрес, пришлю. - Юноша вынул из рюкзака огрызок карандаша и блокнот.
Тавровская продиктовала свой адрес. Осенью, когда мы уже забыли про этот эпизод, она нашла в почтовом ящике конверт. В конверте были фотографии - одинаковые, в количестве трех штук. Я сунула свою карточку в “Войну и мир”. В прошлом году навещала родителей, и мама попросила помочь разобрать книги… Такие мы на этой фотографии смешные, веселые. У Таньки, оказывается, была офигенная грудь.

Вечером делали шашлыки из баранины и курицы. Никак не могли дождаться, когда они будут готовы. Танька хватала сырые куски, Дженис пугала ее пищевым отравлением. Танька объелась, конечно же. И напилась. Они с Полиной дремали в гамаках. Дженис пожелала все спокойной ночи и ушла в дом. А мы с Инной и Жужей пошли гулять. Опять спустились к реке. Сели на остывший песок. По воде бежала лунная дорожка.
-Костром пахнешь,-сказала Тавровская, понюхав мои волосы.
-Ты тоже.-ответила я.
-А я хочу жить в Нью-Йорке.- сказал Жужа.- Там движуха.
Жужу я почему-то иногда вспоминаю. Было бы здорово встретить его в Нью-Йорке. Мы бы дружили.


20
В сентябре Инна позвонила мне с неожиданным предложением.
-Слушай,-сказала она,- ты ведь в инязе учишься.
-Как бы учусь.- ответила я.
-Позанимаешься с Германом?
-В смысле?
-В прямом. Позанимайся с ним английским. За плату, конечно. К нему раньше девочка ходила, а теперь замуж собралась. Не до Германа ей.
-Но я же не училка!
-Училок школьных ему хватает. Тут нормальный человек нужен, с незамутненными мозгами.
Пообещав Инне подумать, я отправилась к Таньке. Советоваться.
-Да что тут думать!- закричала Танька.- Ей деньги предлагают, а она думает. Соглашайся, на месте разберешься.
И я согласилась.

Герман жил недалеко. На метро по прямой, до Киевской.
Дверь мне открыла Тавровская.
-Гера! – позвала она.
Из комнаты вышел мальчик.
Нет, он не был похож на маму. Черные волосы, черные глаза. Губы слегка поджаты, а взгляд совсем не хитрый.
-Знакомься,- сказала Инна,- это Саша. Она будет помогать тебе с английским. Покажи ей свою комнату.

Из окна комнаты открывался вид на реку и набережную Тараса Шевченко. Сталинская, монументальная Москва.
Комната напоминала не детскую, а, скорее, кабинет. Из игрушек – несколько моделей танков. Старый добротный стол. Офисное кресло из кожзаменителя. Стеллажи с книгами. Кровать застелена темно-синим.
-Много читаешь?- поинтересовалась я.
-Читаю, но тут не все мои книги… Бабушкины. И дедушкины. Он умер, когда мне было три года.
Я чуть было не спросила, нравятся ли ему мамины книги, но вовремя одернула себя.
Герман рассказал о себе по-английски. Примерно следующее:
-I’m eleven years old. I was born in Moscow. My mother’s name is Inna. She is a businesswoman. My father’s name is Ilya. He is a philosopher and a businessman. My parents are divorced. I live with my grandmother Zoya. My hobbies are reading and playing computer games.
-Странно,- удивилась я.- Ты, вроде как, не сделал ни одной ошибки.
-Я этот текст наизусть знаю. Учил.
Тут в комнату вошла бабушка. Она тоже не была похожа на Инну. Такая уютная бабушка, плавная, с седыми завитками, в пушистой кофте и тапочках.
-А я Зоя Михайловна,- представилась она.- Вы, Сашенька, теперь со мной обо всем договаривайтесь.
Я кивнула.
-Если что, если вдруг прийти не сможете, мне звоните! - Зое Михайловне явно не хотелось, чтобы какие-либо вопросы по воспитанию ребенка я решала с ненадежной Инной. - И если Герка лениться будет - мне говорите, не стесняйтесь! Вообще он мальчик старательный. Английский любит. Вы нас не бросайте. Мы под ваше расписание подстроимся. Борщ будете?
-Нет, спасибо.
-Со сметаной.
-Нет.
Мне почему-то показалось неприличным есть борщ в присутствии ученика.
-Тогда чай? - Не сдавалась бабушка.
-Чай я недавно дома пила.
-Хорошо.- Бабушка понимающе улыбнулась. - Потом стесняться перестанете, и я вас накормлю.

После урока Инна вышла со мной на лестничную клетку – проводить и заодно покурить.
- Я сказала, что мне тебя мать троих детей посоветовала,- прошептала она. - Что ты со всеми тремя занимаешься. И с детьми ее подруг тоже. Типа ты серьезная такая, на красный диплом идешь.
- Ну уж про красный диплом было необязательно!
- Да ладно! Прикольно же. Как тебе Герка?
- Умный мальчик.
- Это он не в меня.
- В тебя.
- По-твоему, я тоже умная?
- Еще какая!
-Спасибо! - Инна затушила бычок о стену. - Извини, Саш, что домой тебя не везу... С матерью надо обсудить кое-что.
Я вошла в лифт. Нажала на кнопку первого этажа.
- Подожди! - Инна сунула ногу между закрывающимися дверями. - У тебя воротник загнулся. Дай поправлю. Вот. Ну все. Пока.


21
Я приезжала к Герману три раза в неделю на полтора часа.
Говорят, если поменяться ролями, ненавистное прежде занятие может начать приносить удовольствие. В моем случае так получилось с уроками. Роль учительницы оказалась гораздо интереснее роли ученицы.
Мне нравилось объяснять правила и проверять домашнее задание. Чтобы ученик не заметил провалы в моем образовании, и чтобы ему не было скучно, я готовилась к урокам – впервые в жизни по доброй воле штудировала учебники, уточняла непонятные моменты у преподавателей в институте.

Герман был старательным и терпеливым мальчиком. Не помню, чтобы он отказывался выполнить задание, или ныл, что устал. Он был очень эрудированным, ему хотелось узнавать новое. Герман радовался, когда я приходила. Рассказывал, как дела в школе, какую книгу он сейчас читает, спрашивал, что я буду делать вечером, не увижусь ли с его мамой.
Бабушка создавала внуку домашний уют, но общения с родителями ему, конечно, не хватало. Герман то и дело упоминал Инну в разговоре – мама звонила вчера, а в прошлом месяце мы с мамой ходили на выставку, мама обещала приехать сегодня, но у нее не получается, наверное, приедет завтра.

Отец Германа оказался не стариком, а вполне себе импозантным мужчиной – высоким, с легкой сединой на висках, с аккуратной бородкой. У него была необычная манера говорить – он постоянно делал паузы, будто обдумывал каждое слово, причмокивал или цокал языком.
Звали его Илья. Илья и Инна. Инна и Илья. Красивая, должно быть, была пара.
Когда я впервые увидела Илью, он пришел к сыну с подарками.
-Папа,- заволновался Герман, услышав звонок в дверь.- Он только из Израиля вернулся!
До конца занятия оставалось пятнадцать минут – мы оба уже не могли сосредоточиться: Герман ерзал, прислушивался, о чем папа говорит в коридоре с бабушкой, а я, как обычно, когда при мне упоминали Израиль, вспомнила Вдову, и думала, как ей там живется, и что бы она сказала, узнав, что я преподаю английский сыну ее знакомой писательницы.

-Герман, тебе повезло. Я в твоем возрасте мечтал о такой молодой учительнице,- медленно, несколько раз причмокнув, проговорил отец.
Илья старался быть вежливым, но я чувствовала, что отнесся он ко мне с недоверием.
-Мама, говоришь, учительницу нашла?- Во взгляде Ильи появилась насмешка.- Ну ладно, посмотрим… Сын, занимайся усердно. Ты сейчас полностью открыт для знаний.
Герман достал из пакета, принесенного папой, синюю расшитую бисером шапочку.
-Это кипа! – сообщил он мне.
-Из Иерусалима,- уточнил Илья.
Герман надел кипу, подошел к зеркалу.
-Мне идет,- улыбнулся он.

Однажды бабушка уехала на несколько дней к подруге в Суздаль. Инна ее заменяла. Сорвала урок, вбежав в комнату с пионерским галстуком в руках.
-Саш, Гер, смотрите! Нашла на антресолях. Это мой! Можете меня представить в школьной форме с красным галстуком?
-Не очень,- ответила я.
-А я, оказывается, до сих пор помню, как его завязывать. Моторная память.
Я взяла галстук и понюхала его. Пионерский галстук должен пахнуть хлебом, – серьезно, были в моем детстве полтора года, когда я стирала галстук каждую субботу, гладила в воскресенье вечером, чтобы надеть свеженький в понедельник утром, и он после горячего утюга начинал пахнуть пшеничным хлебом и пах так примерно до среды. А этот долго пролежал среди прочего хлама на антресолях и пах старой дачей.
У меня тоже получилось его завязать. Инна дотронулась до красного узелка чуть выше моей груди.
-Мы в эту подушечку шпаргалки прятали,- проговорила она, не убирая руку.
-Мы тоже,- пробормотала я, чувствуя, что лицом становлюсь цвета галстука.
-А я на ладони пишу,- сказал Герман.

У Тавровской было ностальгическое настроение. Она снова полезла на антресоли и достала альбом со своими детскими фотографиями. У девочки Инны были косы, бантики и платьица с кружавчиками.
-Если бы мне тогда рассказали, какой ерундой я буду заниматься, то ни за что бы не поверила. Я думала, хирургом стану. Или пианисткой. У меня пальцы музыкальные… Все должно было получиться иначе.
-Ты должна была жить с папой, а живешь с Дженис,- ввернул Герман. -Хорошо, бабушка не в курсе.
-А ты, значит, в курсе?- удивилась я.
-Конечно. Только бабушке не рассказываю. Не хочу, чтобы она охала-ахала и валокордин пила.

За окном начался дождь.
-Обожаю такую погоду!- сказала Инна.- Пошли гулять все вместе.
-Ура!- обрадовался Герман.
-Не,- я покачала головой,- кроссовки промокнут. И сегодня надо попасть в институт.
-Забей на институт. Поехали на Китай, у меня там несколько пар сапог резиновых. И зонтики.

Сапоги еле на меня налезли, жали сильно. Я шла, прихрамывая и стараясь удержать зонтик. Дождь был предноябрьский, с северным ветром.
Инна и Герман с разбега прыгали в лужи. Им было хорошо.
А я до костей промерзла.
-Прими горячий душ!- сказала Тавровская, когда мы вернулись в ее квартиру.
Дверь в ванную не запиралась. Щеколда была сломана. Я стояла под душем и думала - а вдруг Инна сейчас зайдет! А если зайдет, что тогда?.. Она не зашла, конечно.
Потом пили горячий шоколад. Растопили Аленку в молоке, получилось вкусно.
 -У меня есть докторская колбаса.- сказала Инна.-Сделать бутерброды?
-Мясо с молоком не мешают, -сказал Герман.- Тем более докторская колбаса, кажется, из свинины.
-О боже!- Тавровская закатила глаза.- Опять отцовские бредни повторяешь?
-Это не бредни. Евреи не мешают мясное и молочное.
-Я еврейка и мешаю. Это во-первых. Во-вторых, в колбасе отечественного производства мяса нет. Мы с Сашей будем есть бутерброды, а ты голодный сиди!
-Ну ладно, я тоже… Мам, завтра суббота, в школу не надо. У тебя ночевать будем, ладно?

Ближе к ночи я засобиралась домой.
-Оставайся и ты тоже,- предложила Инна.
-Да!- радостно завопил Герман.- Положим тебя с нами!
-Положим тебя в гостиной,- уточнила Инна.
-Не, я пойду.
-Куда пойду? Мне тебя домой придется везти.
-Я сама.
-Оставайся.
И вот как-то они меня уговорили. Я позвонила домой и наврала маме, что напилась дома у однокурсницы, и она укладывает меня спать.

До часа ночи играли в карты. Мальчик начал засыпать на полу, Инна еле уговорила его пойти в маленькую комнату. Эта комната считалась его. Там было несколько мягких игрушек, маленький раскладной диванчик, столик.

Мы с Инной тоже легли на ковер в гостиной. Она что-то рассказывала, но мне было так охуенно, что я ее не слушала. Я просто улыбалась и щурилась – пыталась удержать ресницами эйфоричные слезки, которые все равно сквозь них просачивались.
-От тебя всегда Фаренгейтом пахнет,- сказала я, когда Тавровская перестала рассказывать и замолчала.
-Ага. Обливаюсь Фаренгейтом и балдею. Понюхай шею.
Я осторожно придвинулась к Инне. Ближе. Еще чуть-чуть ближе. Фаренгейт. Я ткнулась носом в ее шею, она вздрогнула и откатилась от меня.
-Спать пора.- сказала я, стараясь сгладить внезапно возникшую неловкость.
Тавровская разложила диван. Постелила швейцарское постельное белье.
-Ложись,- сказала она,- а я посижу на кухне. Попишу.
Я изо всех сил старалась заснуть. Переворачивала подушку, считала овец. Заснуть не получалось. Надела джинсы, пошла в туалет. Заглянула в кухню. На столе горел ноутбук. Тавровская не печатала. Стояла ко мне спиной, курила в приоткрытое окно. Почувствовала меня, обернулась.
-Саш, ты чего?
-Не спится.
-Ни в одном глазу?
-Ни в одном.
-Тебя убаюкать, что ли?
-Это как?
-Ну как детей убаюкивают. Сейчас, докурю.
Я опять залезла под одеяло, повернулась лицом к стене. Инна легла рядом, положила руку на меня и принялась укачивать.
Во сне я плыла на лодке.

Утром пришла Дженис с пирожными. Она знала, что Герман ночует у матери, и хотела устроить ему вкусный завтрак. Долго звонила в дверь, все нас перебудила. Увидев в квартире меня, изменилась в лице. Оставила пирожные на кухонном столе, сказала, что у нее внезапно разболелась голова, и ей надо побыть на свежем воздухе.
-Ну раз проснулись, давайте кофе пить,- зевнула и потянулась Инна.
-А Дженис ждать не будем?- спросил Герман.
-Она теперь до вечера не придет… ну, или до завтра.
-Почему?
-Обиделась.
-На что?
-Да там… Воду ставь, я не люблю, когда утром без дела болтают.
Когда Герман доедал последнее пирожное, позвонила бабушка.
-Да, мама,- проговорила Тавровская в трубку и показала сыну язык.- Мы уже проснулись. Гера позавтракал, мы с ним к английскому готовимся, неправильные глаголы повторяем. Чем позавтракал? Кашей. Кашу я ему сварила. Привезу ребенка завтра вечером, не волнуйся.
-Мне пора домой,- сказала я, когда Инна повесила трубку.
-Уже?- огорчился Герман.- А как же неправильные глаголы?
-Ну вот с мамой и повторишь. Бабушку нехорошо обманывать.
Подходя к метро, я увидела Дженис в окне Макдональдса. Она сидела, сгорбившись, держа двумя руками картонный стакан. Выражение лица у нее было скорбное. 


22
Той зимой я, студентка второго курса, пришла наконец в большой секс.
Сергей был на двадцать пять лет старше меня. Мы с ним познакомилась на катке в Парке культуры. Сейчас-то я понимаю, что он там девок клеил. Но тогда верила, что Сергей катается ради спорта, и я первая, с кем он изменил жене.
Несколько вечеров подряд мы летали по ледяным дорожкам и пили глинтвейн из пластиковых стаканчиков.
-Ты знаешь, что ты красивая?- Сергей заглядывал мне в глаза.
Я скромно пожимала плечами.
Потом, день на четвертый, Сергей пригласил меня в гости.
-У меня есть фильм, который тебе необходимо посмотреть.- сказал он.
И я поехала смотреть фильм. Почему-то не думала, что такой галантный взрослый кавалер сразу предложит ****ься.

Сергей говорил, что купил эту квартиру для того, чтобы отдыхать от стервы-жены, испортившей ему жизнь. Квартира была однокомнатная, с черным кожаным диваном, дорогим телевизором и dvd-плеером.

Сергей разлил по бокалам коньяк и открыл коробку конфет Осенний вальс.
-Ну, включай фильм,- сказала я.
-Подождешь десять минут? Я душ приму… Угощайся пока.
Из ванной Сергей вернулся голым. Член у него стоял, и показался мне таким огромным, что я зажмурилась.
Сергей раздел меня, положил на край дивана. Взял за ноги. Трахал стоя. Живот у него был прокачанный. На шее вздулась вена, и в такт фрикциям перекатывался по груди золотой крестик.

Всю зиму я ездила к Сергею заниматься сексом. Наше общение, собственно, только к этому и сводилось. Сергей учил меня делать минет, зажимать член между сисек и трахаться в позе рака. Последнее давалось мне с трудом. Почему-то было больно, и еще я боялась, что Сергей кончит в меня, а я не замечу. Презервативами он не пользовался, кончал мне на живот, я смотрела внимательно - чтобы ни одна капля между ног не просочилась!
Иногда Сергей жаловался на супругу.
-Противная баба. - говорил он. - Женила меня на себе. Я молодой был, глупый. Все ей не так. Все не эдак. Орет постоянно. Я бы ушел к тебе - да не могу. Сын. Понимаешь? Люблю его. Если уйду, она с сыном видеться не разрешит.
Я Сергея жалела. Представляла, как он, бедный, домой после меня приходит, а там тетка на Танькину мать похожая - большая, в бигудях, бьет Сергея половником по голове. Однако ж меня устраивало, что Сергей ее не бросает, не навязывается мне в женихи. За старого жениха меня моя мать тоже бы половником огрела.

В конце февраля, на том же катке, я познакомилась с Сережей. Сережа был милым девятнадцатилетним мальчиком с карими глазами. С большим рвением я принялась учить Сережу вещам, которые узнала от Сергея.
Днем, пока мама с папой были на работе, Сережа приезжал ко мне. Я зажимала его член между сисек, делала минет и даже разрешала иметь себя сзади. Было не так страшно - Сережа соглашался на секс с презервативом. Я ощущала себя опытной стервой, одновременно встречающейся с несколькими мужиками.

За месяц Сережа очень ко мне привязался. Решил познакомить с родителями.
Я нарядилась. Подвела глаза, накрасила губы.

Мама Сережи была приятной женщиной, черноволосой, стройной.
-А я пирог испекла.- улыбнулась она.- Сережа очень гордится вами. Вы не волнуйтесь, чувствуйте себя как дома. Мы с папой уйдем через полчаса, не будем мешать.
Тут из родительской спальни вышел поздороваться со мной папа. Я от ужаса чуть сознание не потеряла. Папой оказался мой старший любовник Сергей.
Я заперлась в ванной, собралась с мыслями. Решила не уходить сразу. Остаться ненадолго, выпить чаю, съесть кусок пирога, потом вспомнить, что мне надо по делам и свалить навсегда.
Пирог не лез в горло. Сергей-старший не уходил с кухни. Курил в приоткрытое окно сигарету за сигаретой, свербил меня взглядом. Кадык у него ходил ходуном.
-Пап, иди уже! – не выдержал Сережа.
-Ты как с отцом разговариваешь?- вскинулся Сергей.
-Я оделась, жду!- позвала из коридора мама.
Сергей затушил сигарету и плюнул в пепельницу.
-Шалава! – кричал он в телефонную трубку вечером.- Сына мне испортить хотела? Не получится! Он парень правильный, его ни одна гулящая девка с пути не собьет!
-Извини, я не знала, что он твой сын,- повторяла я.
-А что, по лицу не видно? Он моя копия! Все говорят. Ууу, сука, выслежу – покалечу.

Я решила залечь на дно. Несколько дней, а то и неделю не выходить из дома. Позвонила Тавровской, сказала, что пару занятий придется отменить.
-А что такое? – спросила Инна.
-От мужика прячусь. Он мне угрожает.
-Это тот дядька, к которому ты трахаться ездишь?- Почему-то сразу догадалась Инна.
-Да.
-Он что, в тебя влюбился?
-Хуже.
-Хуже?
-Я спала еще с одним мальчиком, который оказался его сыном.
-А, понятно… Ну, если хочешь, могу тебя на этой неделе к Герману на машине возить.
На следующий день Тавровская отвезла меня на урок и привезла обратно. На обратном пути поели в Макдональдсе, я заказала себе два чизбургера и три вишневых пирожка. Инна смеялась, говорила, что мне теперь надо еще больше есть, радовать себя после любовного стресса.
Я вышла из машины, направилась к подъезду. Передо мной возник Сергей.
-Ну все, тварь,- прохрипел он и замахнулся.
Я отлетела в сторону. Но не потому, что он ударил меня, а потому, что подбежавшая Инна толкнула меня в бок. Он ударил ее. По лицу.
Инна опустилась на корточки, прижала руку к носу.
-Дурак,- проговорила она,- чего до девочки докопался? В твоем возрасте ревновать неприлично.
-Сильно попал?- Сергей тяжело дышал и бестолково переминался с ноги на ногу.
Тавровская отняла руку от лица. Из носа текла кровь. Сергей протянул ей скомканный носовой платок.
-Спасибо,- сказала Инна.
-Может, в травмпункт?
-Езжай уже! Без тебя разберемся.
Сергей как-то по-старчески сгорбился и побрел к своему джипу. Больше я его никогда не видела.
Смывать кровь у меня в ванной Тавровская наотрез отказалась.
-Еще чего! Родителей пугать. Сейчас в машине посижу, голову запрокину – все пройдет.
Платок был весь в крови. Я отнесла его в урну. Села рядом с Инной, взяла ее за руку.
-Какая ты сегодня трогательная!- съязвила Тавровская.
-Тогда я к тебе поеду. Лед на нос положу.
-Не надо, там Дженис. Она положит. В следующий раз аккуратнее выбирай объекты страсти.
К Инне я поехала на следующий день. Офигела, когда она открыла  дверь. Вокруг глаз у нее были фиолетовые синяки.
-Когда бьешь в нос, отдает в глаз. - объяснила Инна.


23
Когда синяки побледнели и приобрели нежно-сиреневый оттенок, Инна пригласила меня на дачу.
-Гера будет рад,- сказала она. – Ему с тобой нравится.
Из-за дачи вышел конфликт с Танькой. Несколько месяцев я с ней почти не общалась, так как была занята свиданиями и сексом. Танька ревновала. Обрадовалась, узнав, что я рассталась с обоими любовниками.
-Пошли ночью в клуб! – позвонила она в пятницу утром.
-Не могу.
-Опять не можешь?
-Ну… я с Тавровской за город еду.
-Иди нахуй!- Танька бросила трубку. Разозлилась, что не берем ее с собой.

Дача была в Кратово. Старый, пахнуший сыростью дом, – Инна говорила, что он забирает много денег и сил, и, если бы не Зоя Михайловна, она бы давно продала его к чертям собачьим. Зоя Михайловна дачу любила. Они с мужем купили ее, когда дочке было два года. Не шесть, а целых восемь соток, клубничные грядки, кусты малины и крыжовника. Рядом был пруд, и лес, и ЦКовская столовая со множеством дефицитных продуктов. Зоя Михайловна находила общих знакомых, договаривалась – они с подросшей девочкой, пятиклассницей, шли через лес с судками, в столовой брали первое, второе, десерт. Куриный суп-пюре, например, рыбные котлеты с макаронами, вишневое желе с косточками. Девочка выросла и стала такой далекой, непонятной, будто бы неродной. Муж умер. А у Зои Михайловны появился темноволосый мальчик, за которого она отвечала. Мальчик, которому надо было устраивать лето, свежий воздух, велосипед и лес.

Дрова хранились на террасе. Мы сразу растопили печь – скоро в двух комнатах сделалось тепло и уютно. Мне предстояло спать вместе с Инной на двуспальной кровати. Герман настаивал на том, что хочет спать отдельно, он так привык.
Из сарая вынесли на улицу мангал. Разожгли огонь. Смотрели, как дрова превращаются в угли. Инна нанизала на шампуры куски баранины.
-Это точно не свинина?- На всякий случай уточнил Герман.
-Точно, угомонись!- прикрикнула Инна.

Постельное белье Тавровская тоже привезла из Москвы. После шашлыков, печеной картошки и чая Германа разморило. Инна постелила швейцарские простыни, засунула старое ватное одеяло в белоснежный пододеяльник.
-Ложись, Гер, - сказала она,- а мы с Сашей поболтаем еще.
Мы вернулись к мангалу, в котором тлели последние угольки.
-Расскажи про мужа.- попросила я.
-Что именно рассказать?
-Ты его любила?
-Любила, но как - не помню.
-А почему вы расстались?
-Я в бабу влюбилась.
-Сильно?
-Сильно, раз расстались.
-А сейчас - где она?
-Далеко.
-Не, правда.
-Правда далеко. Но про нее я не хочу рассказывать.
-Почему?
-Потому.

Когда мы ложились, Герман зашел в нашу комнату.
-Мам, ты не уедешь?- спросил он с тревогой в голосе.
-Гер, я тут. Тебе сон плохой приснился?
-Мам, ты в Швейцарию хотела, не уедешь?
-Не уеду. Пойдем я тебя уложу.

-Я бы уехала,- прошептала Инна,- уехала с Дженис. Но Илья мне Герку с собой забрать не разрешит.
-Не уезжай!- испугалась я вдруг.- Гобельсоны уехали, я еле пережила!
-Гобельсоны?
-Ну, Ада Владимировна с детьми. У которой Женька жила, которая из окна выбросилась.
-Да помню я, помню.
-Хочешь секрет?
-Давай.
-Однажды Ада Владимировна меня поцеловала.
-Взасос?
-Да.
-Ох уж эта Ада Владимировна,- вздохнула Инна и отвернулась от меня к стене.


24
С Танькой мы помирились в конце марта.
Воскресным утром, часов в шесть или семь, папа разбудил меня словами: “Вставай! К тебе подруга пришла!”.
-Че приперлась в такую рань?- закричала я, увидев в прихожей Таньку.
Танька затряслась и заплакала, размазывая по лицу тушь. Папа заставил ее выпить валерьянку. Танька повыла еще минут двадцать и сообщила, что встретила и потеряла Любовь.
На Таньке были мамины туфли, лаковые, на шпильках, платье почти вечернее, черное, и замызганный серый пуховик, в котором она обычно гуляла.
Накануне у Танькиной однокурсницы был день рождения, и они всей группой отправились в центр пить шампанское. Напились, и Танька познакомилась с Иностранцем. Какой национальности Иностранец, и как его зовут, Танька не поняла, поняла только, что это Любовь и Судьба. Иностранец пленил Таньку своей красотой: он был похож на Майкла Джексона в период перехода от черного к белому. Молочно-шоколадный такой.
Иностранец был при машине. Он катал Таньку по Москве и где-то в районе Юго-Западной показал дом, в котором живет. Но в квартиру не пригласил. Порядочный человек. Танька тоже решила показать Иностранцу самое интересное в Москве и повела его в ночной клуб Шанс. Иностранец не сразу понял, что это гей-клуб, а когда понял, рассердился. Танька хотела его успокоить и позвала за столик знакомых пидовок. Одна пидовка ущипнула Иностранца за задницу, и он сбежал. Таньке вначале было весело, она танцевала под Аллу Пугачеву, а потом до нее дошел весь трагизм ситуации, и она поехала ко мне в надежде, что я помогу решить проблему.
-Я постараюсь вспомнить, какой дом он показывал -, сказала Танька.- А там обойдем все квартиры.
-Херня вопрос. - ответила я.
-Но денег у меня осталось только на казахскую морковку,- сказала Танька.- Если я матери морковку не принесу, она мне за туфли и за ночное отсутствие голову оторвет.
В общем, вначале мы поехали на рынок. Ни о какой казахской морковке я не слышала раньше и думала, что речь идет о простой моркови, свежей.
Перед входом на рынок стояли тетки узкоглазые, с ведрами.
-Дайте пакетик казахской морковки!- попросила Танька.
-Корейской!- поправила ее тетка.
-Какая разница!
-Большая!- возмутилась тетка и открыла ведро.
Из ведра шел удивительный, неописуемый, тревожащий аромат.
-Что это?- прифигела я.
-Морковка казахская!- крикнула Танька.- Никогда не пробовала, что ли?
-Нет.
-Ну и дура!
- Дай чуть-чуть!
-Это для матери! Потом попробуешь!
Мы поехали на Юго-Западную автостопом. Доехали до МГИМО, а дальше никак не получалось попутку поймать. Начался дождь со снегом, и автомобилисты были злые. На наше “прямо бесплатно” посылали нас нахуй. На мне были ботинки зимние, а Танька упрямо месила грязь шпильками. Ноги у нее были по колено мокрые. Одну руку она грела в кармане пуховика, а другой держала пакетик с морковкой. Пакетик начал протекать и капать оранжево-масляным на Танькину одежду.
-Дойдем пешком до Юго-Западной, а там в метро погреемся!- сказала Танька.
-Давай хоть морковку съедим! Видишь - капает!
-Ну на, на, жри! – Танька развязала пакет, я взяла чуть-чуть и положила на язык.
В тот момент я была уверена, что пробую пищу богов. Вот так – они сидят на облаке и едят восхитительную морковку вместо манны небесной.
Мы шли по краю дороги и наслаждались морковкой. Проезжающие машины бибикали - чтобы мы свернули на тротуар, но он был завален мокрым снегом, и Танька потеряла бы в нем туфли.
На Юго-Западной Танька увидела какую-то высотку, сказала “может, эта, а, может, и нет”, и мы обошли все квартиры. Спрашивали - а не у вас ли живет Иностранец, похожий на Майкла Джексона в период перехода от черного к белому?
Танька хотела идти в еще один дом, но я сказала, что у меня уже сил нет, в другой раз. Мы пролезли бесплатно в метро и поехали к себе на район. Вышли из метро, а там тоже тетки казахскую морковку продают.
-Блин,- простонала Танька,- матери надо купить!
Мы настреляли денег на пять пакетиков морковки и один тонкий армянский лаваш. Зашли в подъезд пятиэтажки. Сели на ступеньки и сожрали по два пакетика морковки с лавашом. Не запивали. Это был наш морковный пир.

Вскоре Танька влюбилась в еще одного иностранца. Он был симпатичный, рыженький, с карими глазами и длинными ресницами. Приехал из Ливана в Москву учиться на врача. Звали его Хишам.

-Хишам араб только наполовину!- утверждала Танька.- Мать у него француженка.
Хишам обещал Таньке жениться и подарил золотое кольцо. Танька Хишаму дала. Вернее, не успела дать. Ливанец как вынул свое орудие из штанов, так сразу же кончил и поблагодарил Таньку за чудесный вечер. Танька решила, что любимый до нее был девственником.
-Это очень хорошо,- говорила она,- мужчина всегда привязывается к первой женщине не только физически, но и эмоционально.
Танька с удовольствием ездила к Хишаму в студенческое общежитие. Когда жених молился Аллаху, то выгонял Таньку из комнаты, и она терпеливо ждала в коридоре.
Однажды я зашла к Таньке, а она в юбке длинной, до пят, и платок черный на голову повязывает.
-Что это за маскарад?- удивилась я.
-С будущим свекром еду знакомиться!- гордо ответила Танька.- К Хишаму отец приехал.
-А платок зачем?
-Хишам сказал. И вообще - привыкать надо. Если я мусульманство не приму, он на мне не женится.
-А как вы дочку назовете?- крикнула с кухни Танькина мать.-Зульфией или Гульфией?
-Не лезь в мою личную жизнь!- завопила Танька.

Встреча с будущим свекром не удалась. Танька сидела тихо и скромно полчаса, а потом не выдержала и сказала:
-Я в туалет хочу.
Хишам покраснел. Вывел ее из комнаты и в коридор и зашипел зло:
-Ты! И меня, и себя опозорил! Разве можно при другой мужчина про туалет говорить! Отец не разрешит мне на такой невеста жениться!
-Ну и иди нахуй!- рассердилась Танька, сорвала с головы платок.
Хишам обратно в комнату забежал, дверь за собой захлопнул.
Танька ему назло под дверью и нассала.


25
-А мама все-таки уезжает,- сказал Герман.
-Навсегда?- Я чуть не поперхнулась куском торта, которым меня угостила Зоя Михайловна.
-Нет. На все лето. В Швейцарию.
Уже была середина мая. Не видеть Инну целых три месяца.

Вечером, после семинара, мы курили с одногруппницами в институтском дворике. Было очень тепло. По-летнему тепло.
К метро я с девочками не пошла. Купила еще сигарет, бутылку пива.
Хотелось гулять до утра. Слегка кружилась голова - от весны, пива, курева и чего-то нового, особенного, с чем я еще не успела разобраться.
Я дошла до набережной, свернула к Александровскому саду. Пересекла Красную площадь. Помахала рукой веселым пидовкам у памятника героям Плевны. По Маросейке вышла на Покровку. Услышала веселое:
-Саааш!
Обернулась. Передо мной стояла Тавровская – взъерошенная, в домашних спортивных штанах, в белой футболке, с бутылкой вина в руке.
-Саш, ты ко мне?
-Ну как бы… Ну как бы нет.- замялась я и неожиданно соврала.- С мужиком встречалась, а потом сбежала от него.
-С каким мужиком? Опять с этим кобелем женатым связалась?
-Нет. С новым. С новым мужиком.
-А я одну бутылку вина выпила и не смогла остановиться. Вот, еще пришлось покупать. Зайдешь?
-К тебе?
-Ну а к кому?
-Можно… минут на двадцать, ладно?

-А ты одна? –спохватилась я уже в подъезде.- Если с Дженис, то я лучше не буду заходить.
-С Дженис. Да ладно тебе. Ничего страшного.
-Нет. Не надо.
-Ну давай покурим тогда.
Мы расположились в пролете между вторым и третьим этажами. Инна поставила бутылку на подоконник.
-Герман сказал, ты уезжаешь,- вздохнула я.
-Да.
-И как он все лето без тебя?
-С бабушкой будет. На даче.
-А как мы с Танькой без тебя?
-Найдете, чем заняться. Ебарей с красивыми сыновьями в Москве много.
-Хватит вспоминать уже!
-Почему хватит? Ты молодец. Даже у меня в твои годы так ловко не получалось.
-Блин.- Я почувствовала, что вот-вот расплачусь.
-Блин,- повторила Инна.
Она бросила бычок на пол и раздавила его ногой. Взяла своей правой рукой мою левую руку и прижала к стене. Потом взяла своей левой рукой мою правую руку и тоже прижала к стене. Я задрожала от ее напора, близости, запаха Фаренгейта, вина и сигарет.
-Ну?- хрипло проговорила Тавровская.- Как тебя целовала Ада Владимировна? Так?
Вместо поцелуя она слегка прикусила мою нижнюю губу.
-Инна!- Сверху раздался голос Дженис.- Инна, ты здесь?
-Тихо,- шепнула Тавровская, отпустив меня.
Хлопнула дверь – Дженис вернулась в квартиру.
-Черт,- пробормотала Инна,- что я делаю… Саш, прости, я пьяная.


26
Весь следующий день я провела дома. Заперлась в своей комнате. Вспоминала, как это было – подъезд, окно, Фаренгейт. Не хотелось ни есть, ни пить.
Ночью позвонила Тавровской.
-Привет, не спишь?
-Почти сплю.
-Поговорить надо.
-Когда?
-Завтра. Давай встретимся у Плевны на Китае.
-Может, просто зайдешь?
-Нет.

Встретились в три часа. Сели на лавку. Инна улыбалась. Наверное, ей было любопытно.
-В общем, так. – Язык меня еле слушался.- Давай, будто бы это… ничего не было.
-Так ведь и правда ничего не было. Мы даже не целовались.
У меня защипало в носу. Еще чуть-чуть, и расплачусь.
-Ты стесняешься, что ли? – Инна лукаво улыбнулась. – В гей-клубы ходить не стыдно, а с лесбиянкой целоваться стыдно?
-У тебя же Дженис,- хлюпнула носом я.
-Да причем тут Дженис! Ладно, не боись. Это будет нашим с тобой секретом.

Потом - несколько недель я не видела Инну. Думала о ней постоянно, но не звонила. И она не звонила мне.
Май был красивый, теплый. Несколько раз бабушка отпускала Германа погулять со мной. Мы с ним ходили по набережной Тараса Шевченко - до гостиницы Украина и обратно.
-Ну вот, - то и дело повторял Герман, - мама уедет надолго, папа пишет книгу, а я все каникулы – опять с бабушкой, на даче.
Однажды сказал:
-Мама завтра утром улетает.
-Из Шереметьево-2?- Карандаш в моей руке задрожал.
-Кажется, да.

Ночью я терпела, чтобы не позвонить. В шесть утра не выдержала, набрала ее домашний номер. Долгие гудки: наверное, уже в такси.
Я посчитала свои деньги. Выбежала на улицу – ловить машину.

Они стояли под табло, ждали, когда объявят регистрацию. Обе с чемоданчиками на колесах. Обе в белых джинсах, футболках. Инна еще в белой бейсболке.
Я села рядом со спящим негром. Почему-то была уверена, что они меня не увидят. Я сама не понимала, зачем приехала. Все равно не осмелюсь подойти и заговорить с Тавровской.

Первой меня заметила Дженис. Обернулась и сразу заметила. Взгляд у нее был скорее удивленный, чем злой. Возбужденно жестикулируя, она начала что-то говорить Инне.
Я вжалась в сиденье. Наверняка покраснела.
-Ты чего здесь? – Инна склонилась надо мной. У нее в глазах черти плясали.
-Родительского друга встречаю,- буркнула я.
-А мы улетаем.
-Счастливого пути. - Я была мрачна и серьезна.
Объявили регистрацию на рейс, и Дженис замахала Инне рукой.

Домой я ехала на общественном транспорте. Хотелось бить людей, спешащих на работу.
-Куда утром таскалась?- набросилась на меня мать.- Садись завтракать.
От запаха яичницы меня затошнило.
-Нажретесь с Танькой дерьма всякого, хотдогов собачьих! Конечно, плохо будет!- не отставала мать.- Я тебя вчера сметану просила купить. Где сметана?
-Сейчас схожу.

На улице страдать спокойнее, чем дома.
Вышла из подъезда и глазам своим не поверила. Перед домом стоял иннин джип.

-Почему ты не улетела?
-Мы с Дженис поругались. Я ее в жопу послала.
-Может, она тоже не улетела?
-Думаю, улетела. В воспитательных целях. Вернется через месяц. Поехали ко мне?
-А если там все-таки Дженис?
-Найдем другое место.

В спальне Инна медленно расстегнула ширинку на моих джинсах. Проникла пальцами под резинку трусов. Я вздрогнула.
-Не бойся,- прошептала Инна.- Будет охуенно.


27
После поцелуев с мальчиками и мужчинами у меня вокруг губ почти всегда появлялось раздражение - красная сухая окантовка. Мама была уверена, что это аллергия на цитрусовые. У Инны щетины не было, мы целовались часами, и у меня только слегка припухали губы. Я ни с кем так подолгу не целовалась, как с Инной. С мужем, например, мы вообще не целуемся. Трахаемся без прелюдий и потом утыкаемся каждый в свой айпад.
У Инны был плоский живот. Ниже пупка, скрытое под трусами – родимое пятно в форме мотылька с неровными крыльями. Грудь была небольшая, упругая, как у восемнадцатилетней. Когда я дотрагивалась до коричневых сосков языком, Инна вздрагивала и запрокидывала голову назад.
Первые ночи мне очень хотелось смотреть на Инну спящую. Целовать спящую. Гладить по волосам. Водить пальцем между лопатками. Проснувшись утром, я не верила, что она так близко, и все это происходит со мной. Каждое утро заново привыкала.
То время было одновременно счастливым и сложным для меня. Многому надо было научиться, многое надо было осознать и принять.
До Инны и во время нее я спала с мужчинами. После Инны мужчин был целый эшелон - мне хотелось забыться. Но мне никогда не хотелось забыться с другой женщиной.
Мне нравилось спать с мужчинами. А любила я Инну. Самой сложно это понять, поэтому не жду вашего понимания. Просто рассказываю.
Любовь меня будто волной била о камень. Я, бывало, останавливалась посреди улицы и начинала орать. Казалось, если это не сделать, эмоции разорвут изнутри.
Дома же эмоции приходилось маскировать. Я максимум усилий прилагала, чтобы не заплакать или не рассмеяться невпопад. Очень боялась, что родители узнают. Мне это представлялось крахом всего, концом света.
Поначалу я скрывала наши отношения с Инной от Таньки. Если бы мы пару раз переспали и разошлись, я бы сразу рассказала. А тут – тут было серьезно, и я не знала, как Танька отреагирует. Она понимала, что что-то происходит, я отдаляюсь, мне не до нее. Обижалась, злилась, звонила мне. Я в очередной раз отвечала, что некогда. Потом, потом, на следующей неделе. Когда закончу дела.
Не помню, как я сдавала летнюю сессию. Было совершенно не до экзаменов. Но как-то сдала все на тройки. Тавровская на окончание второго курса подарила мне мобильный телефон. Синяя Нокия – я была на седьмом небе от счастья. Помню, шла по Тверской, не отнимая Нокию от уха. Делала вид, что разговариваю. Казалось, все прохожие завидуют. Родителям наврала, что телефон мне подарил ухажер-однокурсник. Мама закатывала глаза, кричала, что нельзя принимать от мужчин такие дорогие подарки.
Во дворе встретила Таньку. Она там стояла с соседскими ребятами, курила. Наверное, поджидала меня. Увидев в моей руке телефон, Танька широко раскрыла глаза и побелела лицом. Мобильник был ее мечтой. Она не могла поверить, что у меня он появился раньше, чем у нее. Решила действовать и раздобыть себе такой же.

Рядом с танькиным МПГУ им. Ленина находился оптовый рынок, называемый толкучкой. Чего только там не продавали. И колбасу, и сыр, и сахар, и свиные языки, и пирожки с картошкой, и зонтики, и трусы, и вазелин для жопы, и китайские гандоны. Таньке все-все хотелось купить и попробовать. Прогуливая пары, она шлялась по толкучке и, как Гуфи когда-то, выклянчивала у продавцов горсть семечек, кусочек лаваша, заколочку для волос. Так Танька познакомилась с Хмурычем, высоким худым мужиком, держащим на рынке рыбные палатки. Хмурыч всегда хмурился, и от него воняло рыбой. Он угощал Таньку мороженым и просил разрешение потрогать сиськи.

Танька отправилась на толкучку, разыскала Хмурыча и сказала, что позволит потрогать сиськи за деньги.
-Сколько?- удивился Хмурыч.
-Чтобы на мобильник хватило.
-Мобильник только за секс. Не новый. Свой старый отдам.
Танька, проститутка, согласилась.
Хмурыч повез ее в гостиницу. Вначале они ели фрукты и пили шампанское. Потом Хмурыч разделся. Таньке член не понравился – он был длинный и тонкий. Танька подошла к Хмурычу и неожиданно для себя ткнула его указательным пальцем под ребро.
-Щекотно! – захихикал и скрючился Хмурыч.
А когда распрямился, член у него уже был опавший. Как Хмурыч ни старался его поднять, ничего не получалось.
-Я сегодня уже две палки кинул, вот он и не стоит!- оправдывался Хмурыч.
-Какие палки?- косила под дуру Танька.
-**** жену два раза!- нервничал Хмурыч.
-Я с тобой поехала и не виновата, что ты жену ****, и у тебя не стоит,- гнула свою линию Танька,- так что мобильник я заслужила. Гони мобильник.
Делать нечего: Отдал ей Хмурыч свой старый покоцанный телефон. Кажется, Сони с зеленым экранчиком.


28
-Саш, а когда ты последний раз была на море?- спросила Инна одной ночью.
Я давно была на море. Между первым и вторым классом. Я его больше представляла, чем помнила.
-Гобельсоны все лето на море проводили. - сказала я. – Ада Владимировна и на осень там оставалась.
-Ты до сих пор не можешь ее забыть?
-А зачем мне ее забывать?
-Ну, я ревную.
-Врешь.
-Вру. – Инна села на кровати. – Саш, я хочу свозить тебя на море.
-Когда?
-Хоть завтра - если на наш юг. А если в Европу, визу надо. У тебя загранпаспорт есть?
Загранпаспорта мы с Танькой сделали полгода назад - просто так, на всякий случай. Я не думала, что мне скоро предложат Европу.
-Мать денег не даст… И не отпустит, наверное.
-Деньги я тебе дам. Во Францию поедем. В Прованс, в Ниццу.
-Прованс? – переспросила я, вспоминая.
С Провансом у меня тоже ассоциировалась Вдова. Она напоила меня вином из Прованса, а потом поцеловала.

Я очень нервничала перед поездкой. Маме наврала, что буду у Таньки на даче. А Таньке ничего об этом не сказала. Она, к счастью,  сама поехала на дачу и не звонила мне оттуда на домашний. Инне я отдала загранпаспорт и справку из института, подтверждающую, что я студентка. Тавровская оформила мне спонсорство. До последнего не верилось, что дадут визу.
Одежду я взяла из дома плохенькую, для загорода. Ночь накануне вылета провела у Инны. Меня лихорадило.
-Ну что ты глупая такая?- повторяла Тавровская.- Что с тобой?
-Боюсь. Страшно.
-Чего боишься?
-Всего.

От аэропорта до отеля ехали на такси. Водитель оказался русскоязычным армянином.
Тетка на ресепшен предупредила нас, что возле вокзала много pickpockets.
Мы вошли в темный номер. Инна открыла ставни, и мне в лицо ударило солнце. Запахло фруктами с уличных лотков, горячим камнем, сладкой акацией и жареным кебабом.

Наша комната была на третьем этаже. Каждую ночь мы пили розовое вино и наблюдали из окна за тремя проститутками, беседующими под желтым фонарем. Проститутки были возрастные, слегка за пятьдесят, с хриплыми прокуренными голосами, в сетчатых колготках и в миниюбках. Дамы уводили клиентов в дом напротив, возвращались скоро, минут через тридцать, продолжали болтать, курить, притоптывать каблучками.

Лазурный берег не просто так называют лазурным. Море там действительно лазурное, яркое. Мне запомнился негритянский мальчик лет десяти – как он плавал, как прыгал на волну. Как выбегал на берег, и капли блестели на его темной коже. Чайка подлетела совсем близко к мальчику. Он протянул руки – казалось, вот-вот поймает ее. “Маленький бог ”,- думала я.-“А лет через восемь будет торговать травой в переулке.” 
И еще запомнилась бодрая бабушка в русской церкви. Она там работала, сидела на входе. У нее была мелкая завивка, очки в тонкой оправе, сложенные бантиком подкрашенные губки. Бабушка сообщила, что ей восемьдесят восемь, но она хорошо помнит дореволюционное петербургское детство: каток, устроенный на замерзшем канале, новогоднюю елку, увешанную гирляндами, весну, прогулки с гувернанткой в Летнем саду, дачу, чай с булками под старым дубом, купание в пруду, чернику. В восемнадцатом году мать бабушки привезла ее в Константинополь, оттуда они перебрались в Берлин, а спустя несколько лет переехали из Берлина на юг Франции.
-Я всю жизнь мечтала вернуться,- сказала старушка,- но возвращаться было некуда. Россия пала.
Когда я прилетаю в Москву из Америки и вижу кислые лица наших таможенниц, я вспоминаю эту фразу. “Россия пала”. Последние сто лет она только и делает, что падает.

В первый вечер мы с Инной пошли в супермаркет и купили девять видов сыра. Инна разложила сыр на кровати и учила меня - вот, видишь, этот с плесенью, этот козий, козой пахнет, этот твердый, выдержанный, у него корка сухая и вздыбленная. Я нюхала кусочек сыра, клала на язык, перекатывала по небу, медленно жевала, запивала вином – это были совершенно новые гастрономические ощущения.
Я впервые попробовала устриц. Слышала о них раньше, но не представляла, какие они. Ужинать устрицами мы поехали в Ментон. Их подали на льду - пахнущие морем сюрреалистичного вида раковины со скользскими, еще живыми моллюсками. На моллюска надо было накапать лимоном и красным уксусным соусом, подцепить его трехзубчатой вилкой, всосать, прикрыв от наслаждения глаза, и заесть куском хлеба со сливочным маслом.
А когда мы сидели на лавочке в монакском Jardin Exotique, я заплакала и очень долго не могло успокоиться. Это были не слезы радости или печали, это были слезы непонимания.
-Почему,- всхлипываала я,- почему здесь так, а у нас не так?
Инна гладила меня по спине и терпеливо повторяла:
-Ничего, ничего… пройдет. Зато теперь ты знаешь, как должно быть.


29
В Москву я возвращалась с тяжелым сердцем. Не представляла, как теперь смогу там жить. Не знала, что скажу родителям и как объясню, откуда у меня такой красивый загар. Не знала, как вести себя с Танькой. Пришло время все ей рассказать.

-Ты почему черная такая?- Мать набросилась на меня с порога.- Где была?
-На даче,- сглотнув, ответила я.
-На даче так не загорают! - Мать полезла в мою сумку, выудила купальник, понюхала. - Морем пахнет!
-Пахнет. - согласилась я.
-Прошмандовка! - закричала мать.- С парнем на юг ездила?
Я кивнула.
-На машине? Дикарями?
Я опять кивнула.
-Ну что ж ты за идиотка такая! Разве ж можно! Я тебе запрещаю ездить так далеко на машине! Парни напьются и давай на дороге безобразничать! Аварий, знаешь, сколько сейчас? Приведи мне этого, с кем ездила. Я посмотрю, оценю хоть.
Я продолжала послушно кивать. Потом сказала, что устала с дороги, ушла в свою комнату. Легла на кровать. Было тошно и душно.
На следующее утро я отправилась к Инне. Дверь мне открыла Дженис.
-Инна спит!- сказала она раздраженно.
-Ты вернулась?- остолбенела я.
-Да. Что ты хочешь?
-Инну хочу.
-Она спит.
-Я зайду.
Дженис захлопнула дверь перед моим носом.
Чтобы не заплакать, я искусала до крови губы. Приехала домой, взяла сумку с еще неразобранными после Ниццы вещами.
-Куда опять?- возмутилась мать.
-Теперь действительно к Таньке на дачу.
-Не надоело шляться?
-Каникулы, мам.
-Вот лучше бы борщ научилась за каникулы варить!
-Приеду от Таньки и, честное слово, научусь. И котлеты делать тоже. И вареники.
-Почему у тебя глаза на мокром месте? Что с губами? Ты беременна?
-О господи! Нет!
-А что тогда? Ты с ним поругалась?
-С кем?
-С парнем со своим!
-Поругалась.
-Ну и пошел он в жопу! Ты себе лучше найдешь! Правда - поезжай к Танечке, отдохнешь там у нее, придешь в себя. И думать о нем забудешь.

Я доехала на электричке до танькиной станции. Добрела до пруда. Бросила в воду подаренный Инной телефон.

Танька сидела на корточках возле клубничной грядки, одной рукой срывала ягоды и отправляла в рот, другой сжимала свой драгоценный сотовый. Я плюхнулась рядом с ней и разревелась.

Танька очень разозлилась, узнав, что я скрывала от нее отношения с Инной, и что мы ездили в Ниццу без нее.
-Какая ты после этого подруга?- презрительно повторяла она. – ****уй в Москву обратно.
В Москву я не хотела. Москва была пропитана Инной. Приходилось терпеть язвительную Таньку и ее скучных дачных друзей.
Днем они купались в пруду, который после Средиземного моря казался мне гадким болотом. Вечером жарили шашлык. У них было специальное шашлычное место, штаб – на поляне перед лесом, рядом с полутораметровым муравейником. Они туда притащили старый красный диван, который никогда не просыхал после дождя и пах помойкой.
На меня приходили посмотреть ребята из соседних садовых товариществ. Живая лесбиянка, надо же! Мальчики предлагали себя в качестве лекарства от однополой любви. Одним вечером, напившись водки, подслащенной смородиновым вареньем, я согласилась отдаться Вове.
Вова был похож на фрица, большой, с рыжеватыми волосами и розовой кожей. Безо всяких прелюдий повалил меня на кровать, достал толстый ***.
-Пососешь?
-В рот не влезет,- буркнула я.
Тогда парень стащил с меня джинсы и трусы, раздвинул ноги и всадил так резко, что у меня от боли дыхание сперло. Через полминуты Вова хрюкнул и кончил.
-Так быстро?- Мне хотелось его унизить.
-Две недели бабы не было, вот и спустил. – Вова принялся надрачивать член. – Сейчас поднимется и долго будет.
Я пихнула его пяткой в живот и велела одеваться.
-Завтра продолжим? – уточнил Вова.
-Посмотрим. - вздохнула я.

На следующее утро меня разбудила Танька.
-Вставай, пьянь. К тебе приехали.
-Кто?
-Дед Пихто!
И тут я услышала иннин голос. Она беседовала с танькиной бабкой.
Я оделась и вышла на террасу.
Тавровская сидела на табурете, держала в руках стакан с ягодным морсом. Улыбалась и самозабвенно врала бабке.
-Я учительница их бывшая. Историю культуры в школе преподаю. Несколько раз в неделю, перегружать себя работой не хочу. У меня своих детей трое, так что дома дел хватает. Танечка у вас хорошая девочка. В школе, правда, не очень внимательная была, но в институте, надеюсь, исправилась. Я и не знала, что у нас дачи рядом. Я в садовом товариществе Молодость. Вчера Танечку на нашей улице увидела: она к соседскому мальчику в гости приходила. А сегодня я к вам в товарищество Труд решила заглянуть, посмотреть, как тут у вас.
Бабке Инна понравилась.
-Я вас сейчас творогом накормлю! – сказала она.
Танька перекривилась: она творог терпеть не могла. Бабка посадила нас всех за стол, поставила перед каждой по тарелке с творогом, политым сметаной.
Инна ела столовой ложкой, подмигивала мне и нахваливала дачное хозяйство танькиной бабки.
После завтрака Тавровская изъявила желание прогуляться, посмотреть дома и улицы садового товарищества Труд.
Мы втроем вышли за ограду.
-Ты как здесь оказалась? – спросила я.
-Секрет.
-Не взяли меня в Ниццу! – вспомнила свою обиду Танька.
-В следующий раз возьмем.- Инна потрепала ее по волосам.- Саш, что с твоим телефоном?
-Я его выбросила.
-Понятно. Придется новый покупать.
У Таньки от зависти вытянулось лицо.

Машина Тавровской была в ремонте, так что в Москву мы поехали на электричке.
С Танькой договорились: если что, она скажет моим родителям, что я у нее на даче. До станции нас провожало человек десять. Всем было любопытно познакомиться с моей любовницей. Вова шепнул мне на ухо, что баба приличная, он одобряет.
В электричке мы пили пиво.

Дженис сидела на полу рядом с лифтом. Она была явно не в себе: ревела и раскачивалась из стороны в сторону.
Инна громко показно вздохнула, достала из рюкзака ключи, отперла дверь.
-Вставай,- сказала она Дженис. – Умойся в ванной. Холодной водой. И езжай к себе домой. Я устала от твоих концертов.
-Если бы я знала, какая ты дрянь и любитель маленький девочка, я бы никогда не была твой! - зло проговорила Дженис.
-Все когда-нибудь кончается,- спокойным тоном ответила Инна.
В гостиной Дженис неожиданно завизжала и залезла на подоконник.
Я бросилась было за ней, но Тавровская схватила меня за руку.
-Не выпрыгнет,- усмехнулась она.
Действительно – через минуту Дженис слезла с подоконника и принялась носиться по комнате. Хватала все, что под руку попадется – диванные подушки, джинсы, пепельницу из черного дерева,- и бросала в Инну.
Потом она долго и жалобно стонала в ванной. Потом Инна повезла ее на такси домой, а я лежала на ковре, глотала вино из бутылки и курила сигарету за сигаретой. Пепел стряхивала в треснувшую пепельницу. Почему-то было очень страшно.
На ковре я и заснула. Проснулась от того, что Инна целует меня в шею.
-Дядя Рустем дал мне на час ключи от крыши. - прошептала она.
Дядя Рустем работал дворником в ее дворе.
-Чего вдруг?
-Я сказала, что мы хотим встретить рассвет.
Мы поднялись на крышу. Небо над старыми домами начинало розоветь.
-Москва бывает красивая. - сказала Инна. - Но когда-нибудь я уеду отсюда навсегда.
-Со мной?- спросила я.
Инна покачала головой.
-Но почему?- испугалась я.
-Все когда-нибудь кончается.- Тавровская повторила то, что говорила совсем недавно Дженис.
Я прижалась к Инне, обняла ее крепко-крепко, зашмыгала носом.
-Нет смысла думать об этом сейчас,- сказала Инна.- Когда я уеду в другую страну, тебе не будет до меня никакого дела. У тебя будет совсем другая жизнь.
У старших больше опыта, и они чаще оказываются правы. Конечно же, у меня другая жизнь. Которую я не могла в то время себе представить. Не счастливая, но и не несчастная. Нормальная. Только не Инна, а я уехала из Москвы навсегда.
Дженис тоже уехала – осенью того года. Приходила к Инне проститься, меня продолжала называть “маленький девочка”.
-Маленький девочка, подай чашка. Маленький девочка, выйди на пять минут из комната, у нас приватный разговор.
В Швейцарию Дженис повезла самовар, оренбургский платок, матрешки и советский кожаный напульсник с надписью “Для гиревиков”. Все это на память о дикий и прекрасный время в любимый страна Россия.


30
Летом Герман жил с бабушкой на даче. Мать его навещала несколько раз, но в Москву не привозила. В Москве она была занята мной.
В середине августа у бабушки случился инсульт.
Об этом мы узнали от Ильи, который разбудил нас в час дня громким стуком в дверь. Оказывается, и он, и соседи по даче пытались дозвониться до Инны с раннего утра. А она еще с вечера отключила и мобильный, и домашний: я приехала к ней на ночь, и мы не хотели, чтобы нас беспокоили.
-Зоя Михайловна в больнице рядом с Кратово,- сообщил Илья, косо посматривая на меня. – Буду сегодня договариваться, чтобы в московскую перевели… Германа я с дачи забрал, он сейчас один на Шевченко.
-А почему ты его к себе домой не отвез?
-А почему у тебя дома учительница английского?
-Английским занимаемся.
-Знаю я, каким английским ты занимаешься. С самого начала ясно было.

Спустя час Илья и Инна продолжали выяснять отношения уже на Киевской. Сидели на диване. Были похожи на брата и сестру – одинаковые позы, оба чуть ссутулись и положили ногу на ногу.
Подразумевалось, что я развлекаю в детской Германа, но я устроилась на полу в коридоре, откуда можно было видеть его родителей и слышать их разговор.
-Тебе, я смотрю, заняться нечем,- говорил Илья.- Нашла себе другого ребенка, играешься.
Под “другим ребенком”, ясный пень, он имел в виду меня.
-Зато тебе есть чем заняться.- возмущенно отвечала Инна.- Пишешь херню философскую.
-Херню пишешь ты. А я работаю. У меня нормальная семья, жена.
-Вот и забери Геру в нормальную семью!
-Ты же знаешь, я сейчас не могу. Через два дня мы уезжаем в Израиль. Вернемся в октябре. Ты вообще – мать или кто? Допрыгаешься: лишат тебя родительских прав.
-Как бы тебя не лишили!
Наконец Тавровская поднялась с дивана и вышла из комнаты. В коридоре чуть не споткнулась об меня и показала кулак.
-Гера,- сказала она, -заглядывая в детскую,- мы с папой решили: до октября ты будешь жить со мной.

Дома у Инны Гера пустил слезу.
-Бедная бабушка, - повторял он.- Ей больно? Она умрет?
-Будем надеяться, что нет, - мрачно отвечала Инна.

Тем вечером, уложив сына спать, Тавровская повезла меня домой на машине. Сказала:
-Только на Киевскую по пути заедем.
Я думала, она хочет забрать из квартиры кое-какие герины вещи и собралась подождать в машине, но Тавровская открыла дверь с моей стороны и неожиданно сильно дернула за руку.
-Пойдем. Дело есть.
В прихожей она стащила с меня футболку.
-Снимай остальное! Я дико хочу трахаться.
Мы трахались на полу в прихожей. Инну будто с катушек сорвало. Глаза горели недобрым огнем. Она исцарапала мне спину ногтями и, когда кончала, так сильно сжала мне горло, что я закашлялась.
Потом мы молча оделись и всю дорогу до моего дома не разговаривали.

Несколько дней я не появлялась у Инны. Как-то неловко было перед Германом: у ребенка стресс, ему надо пообщаться с мамой, успокоиться.

-Ну куда пропала?- прокричала Тавровская в трубку.- У тебя все нормально?
-У меня – да. А Гера как?
-Да че Гера. Радуется уже. Бабка не пилит. Приезжай сегодня, посидишь с ним. Мне по делам надо.

Небо было затянуто тучами. Накрапывал дождь. Герману такая погода нравилась: он завернулся в клетчатый плед, устроился на балконе на табурете и попросил приготовить ему горячий какао и бутерброды.
-Только, пожалуйста, не с колбасой. – уточнил мальчик.- С сыром. Какао на молоке, с мясным мешать нельзя.

Я принесла с кухни стул, села рядом с Германом.
-Ты когда-нибудь Ленина живого видела?- спросила Герман с набитым ртом.
-Живого не видела, только мертвого – в Мавзолее.
-Ну я это и имел в виду. Интересно?
-Не очень.
-Посмотреть хочу. Сходим как-нибудь? Тут близко, можно пешком дойти. Бабушка не разрешала: нечего ребенку смотреть на труп! А я взрослый уже.
-Сходим, конечно.
-Саш.
-Чего?
-Я знаю ваш с мамой секрет.
-Какой секрет?
-Ты теперь вместо Дженис.
Я сделала вид, что внимательно рассматриваю прохожих на улице.
-Саш, ты гораздо круче Дженис. Она унылая. Я ее не любил. А тебя люблю.
-Спасибо.
-А хочешь, я тебе свой секрет открою?
-Давай.
-Папа с женой собираются переезжать в Израиль. Они сейчас ездят туда, выбирают город, жилье. Когда все будет готово, папа меня туда заберет. Он обещал. Закончу там школу – поступлю в ешиву. Знаешь, что такое ешива?
-Нет.
-Это типа религиозного института. Буду духовно совершенствоваться.
Одеваться по традициям. Бороду отращу. И буду несколько раз в году навещать в Москве вас с мамой и бабушку.

Вечером я пересказала Инне этот секрет.
-Чушь собачья,- рассердилась она.- Никуда Илья переезжать не собирается. Придумывает религиозные сказки, засирает ребенку мозг. Философ недоделанный.


31
В начале сентября случилось неприятное.
Я в тот день была в институте. Вернулась вечером – на меня набросилась красная и злая мать.
-Чем ты, сволочь, занимаешься?
-Как чем?.. Лето было, отдыхала. Теперь учусь.
-Валентина Семеновна видела тебя в центре! Ты у всех на виду целовалась с женщиной!
-Только не бей ее. – Вышел из кухни отец.
-Хочу и буду бить! Для чего я ее рожала? Чтобы она замуж вышла и семью завела! А она что делает? С бабами встречается! Позор, какой позор!
Мать грохнулась на пол и засучила ногами. Папа метнулся обратно на кухню, принес ей валокордин в стопочке и стакан воды.
-Вот до чего ты довела маму.- сказал он с укоризной.
-Если умру, ты будешь в этом виновата.- добавила мать.
До этого я боялась, что в подобной ситуации меня будет колотить от ужаса. Страхи сбылись, но почему-то я была спокойна. Даже было чуть-чуть смешно и совершенно не хотелось оправдываться и кричать, что курва Валентина Семеновна обозналась.
-Почему молчишь? – возмутилась мать.
-Я совершеннолетняя. Имею право спать, с кем хочу.

-Совершеннолетняя?!- окончательно взбесилась мать.- В таком случае уматывай из родительского дома! Живи самостоятельно. Работай! Содержи себя! Одежду я тебе запрещаю брать. Одежду я покупала. Это моя одежда!
Я пожала плечами, достала из картонной коробочки паспорт и ушла жить к Тавровской.

Весь следующий день я покупала на выданные Инной деньги джинсы, кофты, майки, куртки, кроссовки. Первый в жизни большой шоппинг. Чувствовала себя свободной и счастливой.
Вечером пошла пить пиво на Китай. И встретила Отто.

Он был бритоголовый, загорелый. В тяжелый черных ботинках. Собирался с друзьями-скинхедами бить пидоров, но познакомился со мной, и никого не избил.
-Привет, я Отто.
-Что это за имя такое?
-Арийское.
-Тебя так родители назвали?
-Родители назвали Денисом, но мне больше Отто нравится. Хочешь – пойдем погуляем?
-Когда?
-Да хоть сейчас.
Мы долго бродили по темным переулкам. Наконец зашли в какой-то подъезд – посидеть на ступеньках, покурить.
-У тебя парень есть? – почему-то шепотом спросил Отто.
-Нет,- честно ответила я.
-А сделай мне, а?
-Что? Минет?
-Не минет. Потрогай, чтобы я кончил.
Мне очень захотелось потрогать, но несколько минут я ломалась – все-таки, вижу парня первый раз, а он еще и скин, и пидоров бьет.
-Потрогай,- настойчиво повторил Отто.- Денег дам.
-Я и без денег могу,- обиженным тоном сказала я и потянула его за ремень.
Отто застонал.
-Тихо ты! Нас услышат и прогонят.
Отто послушно закусил нижнюю губу и закрыл глаза. Я взяла в руку его член и начала дрочить. Вскоре Отто вскрикнул и кончил. Я вытерла руку о его джинсы.

Так продолжалось всю осень. Мы встречались у памятника героям Плевны, таскались по дворам, осматривали памятники архитектуры, обсуждали прочитанные книги. Потом находили свободный от бомжей и пьяных компаний подъезд. Замерзшие, промокшие прижимались друг к другу, к батарее у мусоропровода, отогревались,- И Отто расстегивал джинсы. Мне нравилось ему дрочить.
Отто был на два года моложе меня. Учился на первом курсе МАИ.
Оказалось, что суровый скинхед Отто умеет играть на скрипке и рисовать портреты. Однажды нарисовал меня. Эта картина висит теперь на стене в моей нью-йоркской квартире. Над диваном напротив барной стойки.
Между нами не было любви. Между нами было доверие. Мы, не стесняясь, делились друг с другом переживаниями и радостью.
Отто мечтал о сорокалетней женщине. Чтобы она была в обтягивающей юбке и белой, расстегнутой на несколько пуговиц блузке. Первый сексуальный опыт у Отто случился со школьной учительницей, которая так одевалась.
В одиннадцатом классе физику у него вела новая преподавательница. У нее был богатый муж, раньше она никогда не работала, а тут вот решила. Она была сорокалетняя, красивая, грациозная, на уроках рассказывала пошлые анекдоты. Отто ей хамил страшно. Хотелось унизить ее, схватить больно, прижать к стене, надавить на горло. Отто поначалу не понимал, что с ним. А потом физичка стала сниться – во сне он избивал и насиловал ее.
Отто перестал делать домашнее задание по физике. Учительница смеялась и ставила двойки одну за другой. Перед Новым годом объявила, что у Отто выходит два в полугодии.
-Надо что-то делать,- сказала она.
-Вызывайте родителей. – хамским тоном ответил Отто.
-Я лучше тебя к себе вызову. Будешь ходить ко мне все каникулы и заниматься. Муж с детьми в горы уезжает, так что я свободна.
31 декабря, утром, Отто пришел к учительнице исправлять двойку.
-Вот что, мой мальчик, сказала ему учительница,- ты умный, и сдается мне, физику знаешь, а мне голову морочишь. Я, наверное, тебе нравлюсь?
Отто покраснел весь, от пяток до ушей.
-Учить я тебя не буду,- продолжила учительница.- Учить не буду, а сделаю вот что.
Она расстегнула ширинку на его джинсах, сжала набухший член и принялась дрочить. Когда Отто кончил, сказала:
-За каждый выученный параграф буду делать тебе это.
До конца апреля Отто ходил к физичке закреплять пройденный материал. Она дрочила ему, даже когда муж был дома. Муж в комнату не заглядывал, не мешал учебному процессу.
В мае учительница сказала, что Отто ей надоел, и школа надоела. После экзаменов она увольняется и просит Отто больше ее не беспокоить.

Поначалу я говорила Отто, что живу у тети. Потом объяснила, что это за тетя такая.
-Значит, если я найду себе взрослую женщину, ты не будешь ревновать?- обрадовался Отто.
-Не буду.
-А то я боялся, что ты в меня влюбилась.
Несколько раз я приводила Отто в гости. Поила чаем, угощала пирогом. Инне наврала, что мы с бритоголовым мальчиком учимся в одном институте. Отто мне завидовал – такая охуенная баба досталась. Он искал похожую и все никак не мог найти.


32
А вообще – это была моя самая счастливая осень. Мне все нравилось – и то, что с каждым днем становится холоднее, и что листья желтеют, свертываются в сухие трубочки. Нравилось вставать рано утром по будильнику, готовить Герману завтрак. Мальчик ездил в школу на метро. Мы его не провожали: Инна сказала, он уже взрослый, пора привыкать к самостоятельности. Когда за Германом захлопывалась дверь, я шла досыпать. Спустя несколько часов просыпалась вместе с Инной. Приносила ей в постель кофе и разогретые в духовке булочки. Мы болтали, и целовались, и хихикали над всякими глупостями. Потом Инна писала рассказы или отправлялась по делам. Я встречала Германа из школы, кормила обедом, помогала с домашним заданием. Вечером ехала в институт или гуляла с Отто.
У меня появилось ощущение собственной семьи. Было уютно в том мирке, хотелось туда возвращаться.
Родителям я звонила раз в неделю – отметиться и сообщить, что со мной все в порядке. Мать кричала и обзывала нехорошими словами. Отец был сдержаннее, но в его голосе слышалось плохо скрытое недовольство.
С Танькой я почти не общалась. Мы совсем перестали понимать друг друга. Она испугалась вдруг, что не успеет выйти замуж, искала жениха по дискотекам и барам. И очень завидовала тому, что Инна дает мне деньги.

Тавровская редко вспоминала прошлое. Я ей надоедала вопросами. У тебя были косички? Как ты училась? Как одевалась? Как влюбилась в Илью? Постепенно узнавала, выстраивала картину ее жизни до меня и Дженис.
В школе Инна была отличницей. В институте тоже. Встречалась с Ильей, ответственным студентом, собирающим с однокурсников комсомольские взносы. На четвертом курсе вышла за него замуж. Теща в зяте души не чаяла.
Молодые жили на Китай-городе, в квартире, доставшейся Инне от бабушки с дедушкой. Закончили институт, устроились на работу. По выходным выезжали на дачу.
Все изменилось с рождением ребенка. Впервые взяв в руки теплый комочек, Инна заплакала не от счастья, а от незнакомого, тягостного чувства пустоты. По-научному это называют послеродовой депрессией. Инне казалось, что жизнь кончена. Что она ничего не успела, не попробовала, не надкусила.
Спустя два месяца Тавровская завела любовника, таксиста с пышными усами. Они встречались в гараже, Инна таскалась на свидания с коляской. Оказалось, совсем рядом с привычным ей миром советского интеллигента существуют иные, неизведанные и манящие миры. Мир необразованного, веселого, пахнущего конем таксиста. Мир синих пропитых мужиков, сидящих на корточках у соседнего гаража, пьющих из горла водку и обсуждающих жопу Людки-продавщицы. Мир молодых, похожих на дикобразов панков, перемещающихся по стране автостопом и ночующих у теплушек.

Однажды мне удалось вытянуть из Тавровской кусочек про любовь.
Была середина ночи, мы лежали в постели и не могли заснуть.
-Может, выпьем? – предложила Инна.
-Давай,- ответила я.
Тавровская принесла бутылку вина. Мы взбили подушки, сели. Пили по очереди из горла.
-Ты обещала рассказать, как вы расстались с Ильей.- сказала я, когда половина бутылки была выпита.
-Ничего я не обещала! – фыркнула Инна.
-Обещала.
-Не ври.
-Ну расскажи чуть-чуть.
-Чуть-чуть расскажу,- согласилась Инна. – Однажды я шла по улице. Было начало июня, и было тепло. Летел тополиный пух. Я шла с сумкой, полной дефицитных продуктов. Там, помнится, лежала банка красной икры и шоколадные конфеты Вечерний звон. И растворимый кофе. На автобусной остановке стояла женщина… В общем, я отдала Вечерний звон ей.
-Прямо так – ни с того, ни с сего отдала?
-Подошла, спросила, есть ли у нее дети. Она сказала, есть. А я сказала, что у меня детей нет, конфеты кушать некому. Герману тогда полтора года было. Конфет еще ни разу не пробовал – диатез.
-Почему ты наврала, что детей нет?
-Черт знает. День был очень странный. Судьбоносная встреча.
-А потом?
-А потом я стала жить с этой женщиной.
-Сразу?
-Не сразу. Через неделю.
-Ты по ней скучаешь? – ревниво спросила я.
-Спать пора,- вздохнула Инна и залпом допила вино.


33
Сиделка Соня открывает дверь.
-Нани уехала к родственники. Ада спит.
-Мы подождем, когда она проснется?
-Хорошо. Я сделай вам чай.

Чай дорогой – со вкусом сена. Мы сидим на балконе в плетеных креслах. Инна курит.
Соня приходит к нам.
-Скучно тебе с ней? – спрашивает Инна.
-Если быть честная, иногда страшно. Она зовет дети. Максим, Алиса. Максим давно не ехал. У него проблемы. Алиса не может ехать. Она на территории. Я читаю много. Чтобы не думать о смерти. Закачивала на разный язык в ридер.
-А если не нравится думать о смерти, зачем работаешь сиделкой?
-Чтобы учиться. Есть время учиться и читать.
-Понятно. Соня, у тебя красивые волосы.
Соня улыбается, проводит рукой по черным волосам. У нее и глаза красивые, миндалевидные. Любит читать, хочет учиться. Верит, наверное, в силу добра. Рожденная на нашей земле, среди нас,- и выросшая в Израиле. Другая.

-Ты? - Ада вглядывается в иннино лицо.
-Сама себя не узнаю. - пытается шутить Инна. - Вижу в зеркале незнакомую бабку.
-А я на себя не смотрю. Это не я. Тело подменили. Больно дышать. Все больно.
Инна опускается на корточки, дотрагивается указательным пальцем до адиного плеча.
Я выхожу из комнаты.

Инна находит меня на детских качелях.
-Саш! Покурим?
-Слушай. А я ведь только несколько лет назад поняла, что Ада – та женщина, ради которой ты бросила Илью. Откопала ее в Фейсбуке – и на меня будто озарение нашло.
-Долго до тебя доходит.
-Почему ты мне тогда не рассказала?
-Чтобы каждая оставалась в воспоминаниях со своей Адой Владимировной. Я – с Адой. Ты – со Вдовой.
-Глупо как-то.
-А что не глупо?

На столе пластмассовая формочка из русского магазина. В формочке селедка, уже порезанная. Рядом бородинский хлеб, пахнущий мхом и сыроежками.
Нам вкусно. Мы опрокидываем по стопке водки, отправляем за ней селедку, занюхиваем черной корочкой.
Можно сказать, у нас вечер воспоминаний.
-Знаешь,- говорит Инна,- Ада жила у Женьки. У них были отношения.
-Знаю,- киваю я.
-Я даже не сразу поняла. Она меня пригласила к себе, я думала, это ее квартира, и какая-то родственница ночует там из милости.
-Мы тоже так думали.
-Я поняла только, когда переехала к Аде. Женьку она выгнала в другую комнату. Женька, наверное, желала мне смерти. Но терпела. Боялась, что Ада уйдет. На самом деле, они были друг другу нужны. Ада была женькиной королевой, а Женька ее чернью и свитой. У них получился крепкий союз.
-А где жил Герман?
-Германа забрала моя мать. Илья, к счастью, быстро устроил личную жизнь, второй раз женился, занялся Богом и философией. Но и мать, и Илья считали, что я ****улась, и лучше меня не подпускать к ребенку. Потом утряслось. Я ушла от Ады и стала чаще видеться с сыном.
Тавровская наливает еще по пятьдесят грамм.
-А когда вместе с ней жили - срались днем и ночью. Убивали друг друга. Она на меня с ножом бросалась. Не терпела, ****ь, когда рядом баба красивая. Ей с женьками было проще. ****ет меня головой об стену, а потом целует. Когда руку мне сломала, я поняла: или сбегу, или сдохну нахуй. Мы с ней потом встречались регулярно. Трахались даже. Но я старалась не трахаться. После секса с ней месяц в себя приходишь, мужики и бабы – все раздражают. Никого не хочешь… Она мне подарки дарила. Играла роль внимательной подруги. Приедет перед Новым годом, мандаринов и конфет привезет. В тот год, когда в Израиль собиралась, узнала, что я на свой день рождения в Обезьянах буду. Пришла туда днем, оставила администратору сверток.
-У тебя день рождения летом? - уточняю я.
-В июле.
Я вспоминаю Трубную площадь и хлебный запах, московских голубей и Метрополь. Но мне почему-то не хочется рассказывать Инне о дне, проведенном с Танькой и Вдовой. Я спрашиваю, что было в свертке.
-Пепельница из черного дерева.
-Та самая? Которой бросалась Дженис?
-Наверное. Да.


34
В моем детстве ноябрьские каникулы ознаменовали начало зимы. Лужи покрывались тонкой корочкой льда, и утренний воздух становился морозно-прозрачным. Сейчас-то все не так. Ноябрь в Москве – относительно теплый месяц. Плюс десять, густой туман по утрам. И люди спешат в Египет - продлить лето, вернуться загорелыми и красивыми.
В начальной школе я любила ноябрь. После первых каникул - самая короткая четверть, а там снова каникулы, Новый год, елка и мандарины.
В старших классах ноябрь мне разонравился. Что может быть приятного, когда ветер задувает твою сигарету, в школу идешь, потому что прогуливать холодно, в рюкзаке ненавистная колючая шапка, которую мама напялила тебе на голову перед выходом, а ты в лифте сняла, спрятала - ты взрослая, какая к черту шапка? Деревья голые, без листьев, и грязь, грязь.
То, что я провожу ноябрь с Инной, примиряло меня с поздней осенью. С Отто мы реже встречались. На улице было промозгло, в подъездах менее уютно. Сидеть в кафе за мой счет Отто стеснялся. Большую часть времени, свободную от учебы, он тратил на то, чтобы заработать деньги. Разгружал вагоны по ночам. Набирал в ворде тексты для папиных знакомых. Переводил статьи для молодежных журналов.

-Как-то чего-то хочется,- повторяла Инна, просыпаясь утром.
-Чего?- спрашивала я.
-Чего-то.- повторяла она задумчиво. Вылезала из-под одеяла и голая подходила к окну. Смотрела на старый желтый дом напротив, на озябших ворон, покачивающихся на проводах.
Я любовалась ее силуэтом. Мне, в отличие от нее, не приходила в голову мысль, что чего-то не хватает. Я бы с удовольствием сидела целыми днями дома. И чтобы Инна была дома, и Герман. И пусть каждый занимается своим делом: Инна строчит рассказы, Герман учит уроки, я готовлю обед.

Седьмого ноября Тавровская, проснувшись, попросила сделать ей кофе. Я сварила его в турке. Подогрела в тостере тонкие куски белого хлеба, положила на них сливочное масло. Принесла все на подносе Инне в кровать.
Инна устроилась поудобнее, сделала глоток кофе и принялась рассказывать, как ходила седьмого ноября в десятом классе на демонстрацию.
-Холодно было. Минусовая температура. Нам директор сказал, что надо идти. И половина класса пошла, представляешь? Я голыми руками плакат с Лениным несла. Варежки дома забыла. Руки болели, но я их не отморозила – мороза сильного еще не было. После демонстрации мы с ребятами к Диме поехали. У него мама добрая была, медсестрой работала. Спирт в больнице ****ила. Так она мне этим спиртом руки натерла. Потом чай пили - с вишневым вареньем… Хорошее было время. Кто знал, что скоро все так изменится. Что СССР развалится. Что Дима больничным спиртом сопьется.
Я слушала внимательно. Мне было интересно.
-Отпразднуем октябрьскую революцию?- предложила Инна.
-Как? Вином?
-Давай съездим куда-нибудь погуляем. А потом вином. Геру к отцу сейчас отправим.
Илья вернулся в Москву неделю назад. Об обещании забрать ребенка к себе он, естественно, забыл, но заявил, что готов принимать мальчика у себя каждые выходные.
-Герочка!- крикнула Инна. – Ты что делаешь?
-Ничего. – Герман заглянул к нам в комнату.
-К отцу поедешь?
-Можно?- обрадовался мальчик.
-Конечно. Позвони ему, напомни, что уже суббота. Оставайся там до завтра.
Через пятнадцать минут Герман был в куртке и с собранным рюкзаком. Надевал ботинки.
-Он за тобой заедет?- спросила Инна.
-Нет. Мы договорились, что я сам. На метро.
-А завтра?
-А завтра он меня привезет.
-Ну ладно.- Тавровская чмокнула сына в лоб. – Будем по тебе скучать.

Мы отправились за город – в Поленово. Оказались там чуть ли не единственными посетителями. Валил мокрый снег, и конечно же, никому не хотелось культурно образовываться в дрянную погоду.
Бабушка-экскурсовод в шерстяной шали и валенках поводила нас по усадьбе. Я не запомнила ничего из того, что она рассказывала.
Всю обратную дорогу мы над чем-то смеялись. Дома открыли четыре бутылки вина, устроили дегустацию. Закусывали хлебом и докторской колбасой.

Я проснулась в три часа ночи – перебрали вина, болела голова. Инна хранила лекарства на кухне, в жестяной коробочке из-под английского печенья. Я нашла таблетку анальгина, запила ее стаканом воды. Потом решила освежиться на балконе. Накинула пальто на голое тело. От холодного воздуха сразу стало легче. Сейчас замерзну, юркну под одеяло и сразу засну, подумала я. И вдруг увидела возле подъезда знакомую фигурку.
-Гера! – Я перегнулась через перила. – Ты что здесь делаешь?
Герман не отвечал.
Я метнулась в квартиру, натянула джинсы. Выскочила на лестничную клетку, побежала вниз по лестнице. Схватила Германа за руку, затащила в подъезд. В лифте поняла, что мальчик дрожит.
-Замерз?
Герман кивнул.
Дома я отправила Германа в горячий душ и растолкала Инну. Оказывается, Илья вместе с семейством праздновал субботу по иудейскому обычаю. В пятницу отключил телефоны и дверной звонок. Герман, не дозвонившись до отца утром, все равно решил ехать. Дверь ему никто не открыл, потому что звонок не работал, а постучаться мальчик не догадался. Он боялся, что мама его отругает за вранье, решил гулять до утра, а там что-нибудь придумать. Гулял по центру, под мокрым снегом, погреться и выпить чаю заходил в Макдональдс. В двенадцать Макдональдс закрылся, деньги закончились, Герман устал, но продолжал ходить по улицам, пока ноги сами не привели его к дому.
В воскресенье Тавровская кричала на обоих – и на сонного Германа, и, в телефонную трубку, на иудея Илью. Днем куда-то уехала, а нас с мальчиком оставила делать домашнее задание.
Ребенок был смурной. Вечером сообщил, что ему плохо. Измерили температуру, оказалось тридцать восемь.
Утром вызвали тетеньку-врача.
-Грипп зверствует, - сказала она. - Столько больных.
Выписала рецепт.
-Какие каракули! - возмутилась Инна.

Тавровская сходила не только в аптеку, но и в магазин. Принесла три пакета еды. Там были чипсы, бананы, батончики Марс, сырокопченая колбаса, малиновые леденцы, - все то, что любят дети.
Герман даже от любимых чипсов отказался.
-Глотать больно,- захныкал он и зарылся носом в подушку.
Я села на край кровати, погладила мальчика по голове.
-Гера, съесть что-нибудь придется. Тебе нужны силы. Нельзя принимать лекарство на голодный желудок. Подумай, что хочешь, я приготовлю.
-Пюре, - произнес Герман через минуту.
Пока варилась картошка, Инна сидела на кухонном подоконнике, смотрела на меня и курила.
-Ты прям как мамка. - сказала она вдруг.
-Почему?
-Пюре ребенку делаешь. Словами взрослыми говоришь.
-Какими взрослыми словами я говорю?
-Нельзя принимать лекарство на голодный желудок.
-Моя мама так говорила. Я повторяю.
-Ясно.
-Это что, плохо?
-Нет. Просто необычно.
Я подошла к Инне, взяла ее за руку. Рука была холодная.
-Волнуешься?- спросила я.
-Все болеют и все выздоравливают. Ничего страшного в ангине нет.
Температура у Германа держалась неделю. Утром и днем была тридцать восемь, к ночи поднималась до тридцати девяти. Я варила больному клюквенный морс и куриный бульон. Из дома не выходила – все время проводила рядом с мальчиком. Инна, наоборот, каждый день уезжала после завтрака. Возвращалась поздно, когда Герман уже спал, пила на кухне вино. Со мной почти не разговаривала. Я на нее не обижалась. Как-то сразу поняла, что она по-своему переживает болезнь сына. У всех ведь разная реакция. Большинство женщин кудахчут над заболевшим ребенком, а Тавровская, оказалось, замыкается в себе.

В воскресенье пришел Илья.
-Где Инна?- спросил он меня.
-Не знаю,- честно ответила я.
-Почему не знаешь? Живете вместе, а не знаешь.
-Она мне не докладывает, куда едет. И я ей тоже не докладываю.
-Мать больную не навещает, с ребенком больным не сидит. - Илья изобразил гримасу страдания.
Сел на стул напротив кровати Германа.
-Ну что, сын, неприятно болеть?
-Неприятно.
-Ничего, скоро пройдет. Ты о хорошем думай. Что в Израиль поедем.
-Когда?
-Может, на Новый год поедем. Или летом – уже навсегда. Я в Иерусалиме квартирку присмотрел. Знакомый продает. Соседи приличные, традиции чтут, субботу соблюдают… Субботу надо соблюдать. Обязательно. Ты в прошлую субботу телефоном, общественным транспортом пользовался – пожалуйста, вот результат. Заболел. Ну ничего. Будет тебе на будущее урок.
-Идиот! – за моей спиной стояла Инна.
Я не слышала, как она вернулась.
-Совсем на традициях помешался!
-Я увезу ребенка в Израиль! – Мне показалось, Илья готов ее ударить.
-Ты его хотя бы на выходные к себе увези!
Герман спрятал голову под одеяло.

-Что тебе подарить?- неожиданно ласково спросила у мальчика Инна, когда за его отцом захлопнулась дверь.
-Не знаю.
-Так не бывает.
-Что угодно можно заказывать?
-Да.
-Велосипед новый.
-Зачем тебе зимой велосипед?
-А вдруг зима будет теплая?

На следующий день в коридоре стоял новый дорожный велосипед с рамой темно-бордового цвета.

А когда Герман уже выздоровел, но еще сидел дома на больничном, его навестили одноклассницы.
В дверь позвонили, я открыла и увидела двух девочек.
-Здрасьте! – хором сказали они. – Мы к Герману. Мы с ним учимся вместе.
Я вдруг вспомнила тот день в десятом классе, когда мы с Танькой отправились после школы проведать Максима Гобельсона.
-Проходите. Обедать будете?
-Можно… бутерброд какой-нибудь? – заволновалась девочка с короткими светлыми волосами.
-И чай,- добавила девочка с длинными темными волосами.
Я усадила девочек за кухонный стол.
Герман сидел в своей комнате в наушниках, слушал музыку. Я похлопала его по спине.
-Чего? – Герман состроил недовольную мину и стащил один наушник.
-К тебе подружки.
-Какие?
-Говорят, с тобой учатся.
Герман не поверил, нехотя поднялся, дошел до кухни и, увидев девочек, так засмущался, что стал красный как вареный рак.
-Че надо? – наигранно грубо спросил он.
-Узнать, как ты себя чувствуешь,- ответила девочка с темными волосами.
-Хорошо чувствую.
-А почему школу пропускаешь?
-Потому что до этого плохо чувствовал.
Я поставила на стол тарелку с бутербродами. Открыла коробку шоколадных конфет. Налила в чашки чай.
Мне очень хотелось посидеть с детьми, но я понимала, что при мне Герман будет стесняться и говорить глупости. Поэтому я ушла из кухни и заглянула туда только через полчаса. Бутерброды были съедены. Девочка с короткими светлыми волосами сидела на подоконнике и смотрела на летящий снег. А девочка с длинными темными волосами сидела за столом напротив Германа. Я рассмотрела ее лицо. У нее были серые глаза и длинные ресницы. На ней была синяя вязаная кофта. Позже я узнала, что девочку зовут Настей.

Настя стала звонить Герману каждый день.
-Здрасьте, а Гера дома?
-Где ж ему еще быть в десять вечера!- сердито отвечала Инна.
Герман запирался с трубкой в ванной и разговаривал с Настей несколько часов подряд.
-Что такое!- возмущалась Инна.- В душ не пробиться! Я, может, помыться хочу!
Однажды она подкралась к ванной, прислонила ухо к двери и минут пятнадцать слушала внимательно.
-Да ну, ****ь!- прошептала мне.- Израилем хвастается.
-В смысле?
-В прямом. Говорит, что жить туда скоро переедет и как-нибудь в гости пригласит.
Я рассмеялась.


35
После болезни Герман провел несколько выходных у отца. Они праздновали субботу по всем правилам, мальчик возвращался довольный, взахлеб рассказывал.
Но вот с Израилем на Новый год опять не срослось. Герман поверил, что ему не успеют сделать визу и даже не обиделся, когда Илья сказал, что им с женой придется еще раз, последний, слетать в Иерусалим без него.
-Зато я успею сделать тебе Шенген,- пообещала сыну Инна.
Она обещание сдержала, и двадцать девятого декабря мы втроем приземлились в Амстердаме.

В первый вечер, когда Герман спал в гостиничном номере, мы с Инной накурились в кофешопе. Во рту сделалось сухо, голос Инны звучал глухо, ватно, издалека. Я вышла на улицу подышать свежим воздухом, и мне почудилось, что Тавровская ждет меня не внутри кофешопа за столиком, а где-то в другом месте. Я побежала и бежала довольно долго, пока не растянулась на асфальте напротив витрины. За стеклом стояла голая китаянка в красных туфлях на высоченных каблуках. Китаянка знаками приглашала меня войти. Я очень испугалась почему-то, поднялась на ноги, опять побежала. Остановилась, когда закололо в боку, облокотилась на фонарный столб, который стал пластилиновым. Я мяла его руками, пытаясь вылепить фаллос. Потом меня пробило на хавчик, и я съела две пиццы. Запивала кока-колой, у нее был такой приятный освежающий вкус.

Следующим вечером мы были уже в Антверпене. Гуляли ночью по городу – он был очень красиво подсвечен. По улицам прыгали кролики. Утром ходили по еврейским ювелирным лавкам. Герман восхищался пейсами и лапсердаками.

Из Антверпена поехали на поезде в Париж. Новый год мы с Инной встречали на Елисейских полях, а Герман почему-то на нас дулся и остался в номере. На Елисейских полях было много людей. Все они смеялись и обнимались, и стреляли из бутылок колючими брызгами шампанского.

Первого января мы завтракали в маленьком кафе. Я ела что-то сладкое, какой-то желтый пудинг, Инна ела круассаны, а Герман багет, намазанный маслом. В общем, был такой настоящий французский завтрак. Допивая кофе, Инна спросила:
-А хотите посмотреть зимнюю Ниццу?
Герман ничего не ответил, потому что не знал, какая она, Ницца, а я закричала, что да, конечно же, хотим.
Вместо Лувра и д’Орсе мы поехали на вокзал за билетами.
Зимы в Ницце теплые, но в день нашего приезда случилось удивительное событие: повалили тяжелые хлопья снега. Я смотрела на зимнее свинцовое море и полосу неба над ним, а Инна обнимала меня сзади и покусывала мочку уха. Рядом стоял полицейский и ловил ртом снег.
На следующий день город был белый. Арабские дети в разноцветных вязаных шапках играли в снежки.


36
В середине января позвонили из германовой школы. Я была дома, сняла трубку.
-Здравствуйте. Могу я услышать Инну Григорьевну? Это Зинаида Степановна, классный руководитель ее сына.
-К сожалению, Инны Григорьевны нет дома.
-А с кем я разговариваю?
-С тётей Германа,- соврала я.
-Гера рассказал, что бабушка все еще в плохом состоянии, и ее лучше не беспокоить. В таком случае я приглашаю маму прийти в школу. Мы с ней должны наконец познакомиться и обсудить поведение мальчика.
-А что у него с поведением?- удивилась я.
-В последнее время проблемы,- вздохнула Зинаида Степановна.-Перед Новым годом учителям хамил. Измаилова задирал. Сегодня нос ему разбил. До крови.
-Измаилов – это кто?
-Одноклассник. Передайте Инне Григорьевне, что я жду ее завтра после шестого урока, и Геру тоже попрошу присутствовать при разговоре.

-Хрен!- возмутилась Инна, когда я рассказала ей о звонке учительницы. - Не пойду! Делать мне больше нечего.
На следующий день, часов в одиннадцать утра, Зинаида Степановна позвонила еще раз.
-Я вынуждена буду оставить Германа в школе, пока за ним не приедет кто-нибудь из родителей!- грозно сказала она.- Конфликт с Измаиловым продолжается. Опять была драка!
В общем, в школу поехала я.
Надела черные джинсы, черную кожаную куртку, черные мартинсы. Мне казалось, что в черном я выгляжу солиднее.
Впервые после выпускного бала переступила порог среднего учебного заведения. Было как-то волнительно.
Зинаида Степановна оказалась грузной дамой лет сорока пяти, с короткой стрижкой, двойным подбородком, с тяжелыми серьгами на отвисших мочках. Она преподавала русский язык и литературу. Герман сидел в ее кабинете - за первой партой, рисовал что-то в блокноте. Я села рядом.
-Ты сама-то школу давно закончила?- поинтересовалась Зинаида Степановна.
-Несколько лет назад,- важным тоном ответила я.
Пришли родители Измаилова: двухметровый заплывший жиром папа и маленькая хрупкая мама. У мамы были выразительные глаза - темно-серые, печальные. Я подумала, что ей, должно быть, неуютно замужем за человеком-горой.
-У нас уже второй инцидент,- начала Зинаида Степановна. - Вчера Гера разбил Руслану нос, и из носа текла кровь. Так, Гера?
Герман, не поднимая глаза от своего рисунка, слегка кивнул.
-А сегодня, после первого урока, Гера опрокинул Руслана на пол. Руслан упал на спину, мог удариться головой.
-Так ведь не ударился,- сказал Герман. – Обошлось.
-Обошлось,- прогремела Зинаида Степановна. - Слава богу, что обошлось. А в следующий раз не обойдется. Руслана сделаешь инвалидом, сам отправишься в тюрьму.
-Не отправлюсь. - ехидно улыбнулся Герман.- Мне лет недостаточно. И вообще – это нормально, когда парни дерутся.
-Нет, это ненормально!
-Моя мама считает, что нормально.
-Твою маму ни разу не видели в школе!
-Она очень занятой человек.- вставила я.
-Это не повод плевать на воспитание сына! - Зинаида Степановна перешла на крик.
-Мы поговорим с Германом. - сказала я.- Не волнуйтесь.
-Измаилов первый начал. - сказал Герман.- Два месяца называл меня грязным жидом. Я достаточно терпел.
-Выйди из класса.- вздохнула Зинаида Степановна.
-Мы тоже поговорим с Русланом,- пообещала мама Измаилова.–Накажем, если он сам спровоцировал конфликт.
Измаиловы ушли, я тоже встала из-за парты.
-Сядь.- сказала Зинаида Степановна.
Я послушно села.
-Не знаю, что у вас там творится, но Гера про маму рассказывает странные вещи… У меня язык не повернется такое повторить! Гера был простой, а стал сложный. У него нет контакта с другими детьми. Он себя выше всех ставит.
-Просто он очень умный. Ему с детьми неинтересно.
-Все-таки я бы хотела видеть родителей Геры. Упустят ребенка… Ты передай.
-Передам.
-А Измаиловы приличные люди. Они из Грозного бежали. Она художница. Картины рисует.

-Мать Измаилова картины рисует,- повторяла я слова Зинаиды Степановны, когда мы с Германом шли от школы к метро. – Приличные люди. Может, зря ты на их сына нападаешь?
-Отстань. Я, кстати, тоже иногда рисую. Вот - семисвечник нарисовал.
Герман остановился, достал из рюкзака блокнот. Обложка была песочного цвета, а листы будто пергаментные.
-Откуда он у тебя?
-Папа отдал. Ему друг откуда-то привез. Красивый, да? Буду коллаж в нем делать.
-Какой коллаж?
-Ну, про жизнь нашу. Рисовать, фотографии вклеивать. Писать. Чтобы в Израиле было, что вспомнить.

Зинаида Степановна не успокоилась. Вечером позвонила Илье и нажаловалась, что его бывшая супруга не занимается воспитанием ребенка. Илья, в свою очередь, позвонил Инне и пообещал лишить ее родительских прав. Инна рассвирепела, послала его нахуй и позвонила Зинаиде Степановне. Говорила с ней вежливо. Объяснила, что было много работы, она содержит и сына, и больную мать, отец ребенка не помогает материально, обращаться к нему бесполезно, он к сыну уже два года не приезжал. Она огорчена тем, что у Германа не ладятся отношения с одноклассником, хочет разобраться в ситуации, и было бы неплохо познакомиться с родителями Руслана. Не могла бы Зинаида Степановна дать ей домашний номер Измаиловых? Она позвонит, договорится о встрече, возможно, конфликт удастся замять, а мальчиков помирить.

На следующий день Инна сказала:
-Поехали к Измаиловым. Я договорилась. Мне одной стремно. А с тобой вместе поржем.
Измаилова-старшего дома не было. Дверь открыла его жена.
-Проходите,- улыбнулась она.- Раздевайтесь. Вот тапочки. Руслан, у нас гости!
Появился Руслан – тучный, угрюмый, похожий на отца.
-Это мама Германа, а это его тетя,- представила нас Измаилова.
Руслан поспешил ретироваться.

Квартира у них была съемная, двухкомнатная. С советской мебелью, но ухоженная. В одной комнате, детской, заперся Руслан. В другой Измаилова накрыла на стол к чаю. Нас ждали бутерброды и домашнее печенье.
-Что-то мальчики никак не найдут общий язык,- сказала Измаилова, наливая чай в белые чашки.- Руслан вообще сложный. Плохо идет на контакт. И национальность у него не та, за которую любят.
У Измаиловой вдруг задрожала рука. Инна забрала у нее чайник.
-Сама налью,- сказала она.- А вы не волнуйтесь.
-Где же ваши картины?- спросила я, чтобы отвлечь Измаилову от национального вопроса.- Зинаида Степановна сказала, вы художница.
-Хозяева не разрешают картины на стены вешать. Боятся за обои. И работать здесь нельзя. Я у друга в студии работаю. И там, в основном, холсты храню. Но несколько работ я вам сейчас покажу.
Картины были – одна под диваном, другая под шкафом. На первой было изображено птичье гнездо с розоватыми яйцами. Она не произвела на меня впечатления. Понравилась вторая – иссохшая старуха смотрит на половину спелого рубинового граната, лежащую на грубом деревянном столе.
Весь вечер мы проговорили о современном искусстве, выставках и меценатах. Вернее, говорили Инна и Измаилова. Я слушала. Ушли мы в половине одиннадцатого.
Дома Герман сидел на кровати с Торой и пергаментным блокнотом.
-Во-первых, пора ложиться,- сказала Инна. - Во-вторых, еще раз тронешь Измаилова, я тебе сама нос разобью. Понял?
-А пусть он тогда к Насте не лезет! - закричал Герман.
-Понятно.- вздохнула Инна.- Бабу не поделили.


37
Нельзя сказать, что к зимней сессии я прилежно готовилась. Так, пролистала несколько учебников.
Экзамены сдавала, жульничая. Свои шпаргалки готовить было лень, пользовалась чужими. Списывала с лежащей на коленях книги. Пыталась разжалобить преподавателей враньем о плохом самочувствии и внезапно поднявшейся температуре.
Среди прочих надо было сдать зачет по логике. В течение семестра я эту дисциплину игнорировала. Лекции и семинары прогуливала. Преподаватель, молодой парень, заканчивающий аспирантуру, закрывал глаза на проделки студенток. Звали преподавателя Артур Сергеевич.
В день зачета я впервые открыла учебник по логике. Прочитала два параграфа за завтраком и два за обедом.
В аудиторию зашла последней. Долго копалась в учебнике, который прятала под столом. Списала ответ на первый вопрос, на второй не нашла. Пять минут несла околесицу – Артур Сергеевич вроде бы внимательно слушал, а потом резко прервал меня, вернул зачетку и сказал прийти в другой раз на пересдачу.
На пересдачу я опять явилась неподготовленной, потому что накануне мы с Инной были в кино, а потом полночи гуляли по ночной Москве. Я об этом честно рассказала Артуру Сергеевичу и попросила быть снисходительнее.
-Любишь гулять зимой?- спросил преподаватель.
-Люблю.- ответила я.- Если еще водки выпить…
-А со мной пойдешь гулять в воскресенье?- неожиданно предложил Артур Сергеевич.
-Зачет поставите?
-Зачет поставлю.- Артур Сергеевич черканул в зачетке.

В воскресенье утром было очень холодно.
-Ты куда?- удивилась Инна, которую я разбудила своим шуршанием.
-В музей.- буркнула я.
-В десять утра? В такой мороз?- Инна приподнялась на локте.
-Препод один пригласил. Меня… и еще нескольких девочек.
-Зачем?
-Он ебнутый. Пойдем, говорит, образовываться, иначе сессию не сдадите.
-Ужас,- вздохнула Тавровская и натянула одеяло на голову.

На улице людей почти не было. От мороза слипались ноздри. Мы не прошлись, а пробежали от Арбатской до Театральной.
-Поехали лучше ко мне,- сказал Артур Сергеевич.- Чаю горячего выпьем.

Артур Сергеевич жил в однокомнатной квартире на Полежаевской. Переехал туда год назад после смерти бабушки. Старую рухлядь выбросил, поклеил свежие обои. Одежду развешивал на вбитые в стену гвозди. Спал на полу на матрасе. Напоив меня чаем с коньяком, повалил на этот матрас.

Потом мы так и встречались – раз в неделю, чтобы выпить и потрахаться на матрасе. Член у Артура был мощный, глаза зеленые, волосы черные. У нас половина курса мечтала с ним переспать. Я к нему ездила, чтобы потешить свое самолюбие: девочки его хотят, а я не хочу, но трахаюсь. Сейчас понимаю, что других студенток он тоже к себе приглашал – в свободные от меня дни.

Еще я дала мальчику Жоре на дне рождения однокурсницы. Жора надеялся на продолжение отношений и почти каждый вечер караулил меня около здания университета. Был нудный и вязкий, плелся за мной до метро, канючил. Я ему наврала, что люблю взрослого женатого мужчину. Жора собрался резать вены, но так и не порезал.

С приходом весны мы с Отто возобновили прогулки по центру города с обязательным посещением темного подъезда. Отто влюбился в мать своего институтского приятеля, не знал, как ей намекнуть, как предложить себя. Советовался со мной, нервничал. Звонил с моего мобильного, слушал ее голос.

Мне тогда казалось, что Инна не догадывается о моих похождениях. Она догадывалась, наверное, но не подавала виду. Ей это, скорее всего, не было интересно.
-Мы уже никогда не расстанемся,- говорила я Инне.- Лет через пять рожу ребенка, и будем его вместе растить.
Тавровская смеялась, чмокала меня в щеку.

38
В середине мая Артур пригласил меня на дачу на выходные. Я наврала Инне, что буду у однокурсницы и вернусь в понедельник.

Мы с Артуром жарили шашлыки. Запивали коньяк пивом. Открыли купальный сезон. Гуляли в лесу.
Сосед сказал, что несколько утренних электричек в понедельник отменили, и мы решили ехать в Москву в воскресенье.
Артур проводил меня до метро Китай-город. Он был уверен, что я живу со строгой тетей по причине плохих взаимоотношений с родителями.

Было часов девять. Легкий, пахнущий маем вечер. На Покровке людей почти не было.
Я повернула ключ в замке. Вошла в квартиру. Было тихо и непонятно – есть кто дома или нет.
Положила рюкзак на пол. Разулась. Почему-то подумала, что Инна спит.

Она действительно спала. Только не одна. Рядом с ней лежала мать Руслана Измаилова. Одеяло было скинуто на пол.
У них были похожие, стройные, тонкие, смуглые, красивые тела.
Они спали, держась за руки.
В тот момент я вспомнила Дженис. Как она стояла на подоконнике. Как бросалась вещами.
Мне тоже захотелось – обрушить на них шкаф. Но как-то я себя заставила закрыть дверь, на цыпочках дойти до кухни и выпить три стакана воды из-под крана. И только потом я заплакала. Вернее, зарыдала. Громко. Этим разбудила их. Инна вышла из спальни не голая – в шортах и белой майке, сквозь ткань которой просвечивались коричневые соски.
-Зайнаб сейчас уйдет,- тихо проговорила она.- Оденется и уйдет.
Она попыталась обнять меня. Я укусила ее за руку.
-Да… -вздохнула Тавровская. -Как-то все не так… Саш, это жизнь.
Я села на стул и принялась ждать, когда уйдет Измаилова. Она долго шуршала в коридоре. Шушукалась с Инной. Я услышала три слова – ничего, успокоится, девочка.

Проводив Измаилову и вернувшись на кухню, Тавровская достала из морозилки водку.
-Надо залпом. Сколько сможешь.
-Где Герман?- хрипло спросила я.
-У отца. Илья согласился его до понедельника подержать. – Инна протянула мне бутылку и кусок черного хлеба.
Я сделала несколько больших глотков, занюхала хлебом.
-Давай еще,- настаивала Инна.- Это лекарство.

Меня быстро развезло. Я позволила Инне обнять себя, уткнулась носом ей в грудь.
-Только я в спальне спать не буду.
-Хорошо,- Тавровская гладила меня по волосам.- Ляжем в гостиной, на диване.

Я проснулась, когда начинало светать. Шумело в голове. Я даже не сразу вспомнила. А когда вспомнила, мне захотелось резать себя ножом. Чтобы физическая боль заглушило то, что мне предстояло пережить.

Инна, наверное, допила ту бутылку. Она крепко спала, не проснулась, когда я одевалась, ходила по квартире, собирала какие-то свои вещи. Залезла к ней в кошелек, забрала все наличные деньги.

Шла по Покровке, потом вдоль Садового. Остановилась напротив Курского вокзала, достала из рюкзака мобильный. Набрала Отто.
-Приезжай,- сказал он.

Несколько дней, к неудовольствию его родителей, я провела у Отто. Они всё пытались выяснить мой статус. Невеста или просто так. Беременная или наркоманка с красными воспаленными глазами. На их вопросы про учебу и планы на будущее я мычала однотипные “да” и “нет”. Почти не ела. Должно быть, мама с папой перекрестились, когда сын сообщил им, что все, подружка съезжает.
Отто договорился с другом, Андреем, что я временно поживу у него.
Родители Андрея уехали на три недели в санаторий.
Анрей был миловидным мальчиком с девчачьими ресницами. Я спала в его комнате, а он спал в родительской спальне.
-Не ж -желаешь ли р-разделить со мной супружеское ложе?- слегка заикаясь и краснея от стеснения, спрашивал Андрей каждый вечер перед тем, как пожелать мне спокойной ночи.
-Нет, спасибо.- вежливо отказывалась я.
-Это потому что ты не хочешь изменять Отто?
-Нет, не поэтому. Потом расскажу.

Отто приходил каждый день и приносил продукты. Мы сидели втроем на кухне, пили пиво, ели воблу или жареную картошку с луком.
Сотовый я выключила. Спряталась от мира. И еще боялась – включу телефон, а он не зазвонит. Инна с Зайнаб, ей, может быть, уже не до меня.
Почему-то я не плакала. Не плакалось. Днем выходила на балкон, щурилась от солнца. Уже начинал кружиться тополиный пух. На балконе было много старой рухляди, куски мебели, треснувшие цветочные горшки, деревянные ящики. Я садилась на один из ящиков, наблюдала, как играют во дворе дети. Двор был старый московский, и пах он старым московским двором.

Прошло две недели - одной ночью я не могла уснуть. Все представлялась Инна. Я встала и пошла в комнату, где спал Андрей. Легла рядом. Взяла в руку его член. Андрей проснулся, что-то прошептал. Я села на него сверху.
После секса мы заснули, обнявшись. У Андрея было сухое и горячее тело.

Утром я выпила кофе, съела бутерброд с колбасой и сказала Андрею:
-Звони Отто, поможете мне вещи перевезти.

Все было как-то обыденно. Мальчиков я попросила подождать возле подъезда. Поднялась на лифте, отперла дверь своим ключом. Мне навстречу вышел Герман в синих джинсах и застиранной майке.
-Ого!- улыбнулся он. – Где ты была столько времени? Я соскучился.
-Мама дома?
-По делам поехала.
-Она тебе рассказала?
-Что?
-Про меня, например.
-Она сказала, ты временно загуляла… А что-то еще произошло?
-Нет. Загуляла.
-Я собирался на велосипеде кататься.
-Езжай.
-Ты ведь вернулась? Вечером дома будешь?
-Да.
Герман выкатил с балкона велосипед. Тот, что Инна подарила ему во время болезни. Я подержала входную дверь, помогла Герману затащить велосипед в лифт. Из окна смотрела, как он проехал мимо Отто и Андрея.

Минут за двадцать я побросала одежду и учебники в иннин любимый чемодан. Дверь заперла, а ключи положила в почтовый ящик.

-Остаться с тобой?- спросил Отто, когда мы подошли к моему родному дому.
-Нет, дальше я сама.
Мне открыла мать.
-Явилась.- сказала она без удивления и злости.
-Пока насовсем,- ответила я.
-Борщ будешь? Только что сварила.
-Сейчас, руки помою.
-Тебя из института еще не отчислили?
-Нет, у меня преподаватель любовник.
-Мужчина?
-Мужчина.
-Старый?
-Молодой.
Я с аппетитом съела тарелку горячего густого борща со сметаной, помыла тарелку, ушла в свою комнату и принялась готовиться к летней сессии.


39
Не скажу, что дома было просто. К жизни с родителями пришлось привыкать заново. Нам как-то не о чем было разговаривать. Но я старалась. Не потому, что чувствовала перед ними вину. Делами, повседневными мелочами я заполняла жизнь без Инны. Ходила в магазин за продуктами. Варила суп. Иногда ужинала вместе с мамой и папой, иногда смотрела вместе с ними телевизор.

Я четко знала, что не вернусь к Инне. Но – она мне снилась ночами. Я очень сильно скучала по ней. Даже стала покупать ее любимые сигареты и курить перед сном, чтобы в комнате пахло, как у нее в спальне.
Инна звонила мне несколько раз. Просила подумать, не рубить сгоряча. Говорила, что нам было неплохо вдвоем. Да, ей, наверное, было неплохо. А мне было охуенно.
Я себя уговаривала: подожду еще два дня, подожду три. Потом, если станет совсем худо, встречусь с ней. Но совсем худо не становилось. Я держалась и даже испытывала чувство гордости – я сильная, я смогу, я справлюсь.
Чуть было не сломалась, когда позвонил Герман.
-Ты ушла, потому что мама накосячила?
-Да.
-Не сердись, ты же ее знаешь… Теперь некому готовить мне еду.
-Я что, служанка и повар?
-Нет, но ты вкусно готовишь, и с тобой было весело. К нам теперь приходят разные тетки. Ну, ты понимаешь. А я не хочу, чтобы они приходили. Хочу, чтобы вместо них была ты.

Сессию я сдала. Не без помощи Артура, конечно. Три дня отмечали с однокурсницами окончание учебного года. Упились, купались в фонтанах, спали на газонах.

В конце июля я уехала в Крым с Отто и Андреем. Мы месяц жили на берегу моря, втроем ночевали в одной палатке. Я трахалась с обоими, по очереди. Загорела, смотрелась на себя в маленькое зеркальцо и думала, что я красивая, и все у меня впереди.

Это случилось в конце августа.
Вечер был по-осеннему холодный, ветреный. Я гуляла, домой вернулась в хорошем настроении. Дома было благостно: родители в кои веки уехали отдыхать.
Я собиралась поужинать жареной докторской колбасой.
Открыла банку пива. Нарезала колбасу. Бросила на сковородку кусочек сливочного масла. Он расползся, зашипел. И тут зазвонил телефон, стоящий на кухонном подоконнике.
-Алло,- раздраженно проговорила я в трубку.
-Саша?- сдавленный голос пожилой женщины.
Родительская приятельница, с досадой подумала я. Сейчас начнет вопросы задавать.
-Подождите секунду. Плиту выключу.
Я переставила шкворчащую сковородку, вернулась к телефону.
-Саша,- я услышала звук, похожий на всхлипывание,- это Зоя Михайловна. Помните меня?
Зоя Михайловна, мать Тавровской. Конечно же, помню.
Я села на пол, облокотилась спиной о батарею.
Она плакала. Не сильно, не громко. Я была уверена, что Инна там опять начудила, а ей некому рассказать, некому пожаловаться. Вот и звонит мне, их с Инной общей знакомой.
-Саша, у нас такое горе…

Я помню, как бежала ловить машину. Как водитель довез меня до Покровки бесплатно. Как я колотила по запертой двери, и мне никто не открывал. Как я кричала, и на лестничную клетку вышел заспанный иннин сосед. Как уже сосед вез меня на набережную Тараса Шевченко. Как сосед вызывал Зое Михайловне скорую. Как медбрат с сиделкой пытались уложить ее на носилки. Как она повторяла, что не всем еще сообщила. Как мы с соседом сидели на парапете на набережной и по очереди отхлебывали из бутылки портвейн. Как мне хотелось опрокинуться назад и упасть спиной в воду. Как сосед тер виски и говорил:
-Хороший, хороший ведь мальчик. Зачем так?

Герман все лето ждал поездки в Израиль. Отец обещал – сын верил ему.
В июле не получилось. И в августе тоже.
-Дела, работа,- говорил Илья.- Ты подожди немного. Осенью будут каникулы, и мы полетим. Увидишь Стену плача, и Мертвое море, и Цфат, и Меа Шеарим.

Герман приехал на велосипеде. Не позвонил заранее, не предупредил. Может, и сам не знал, что приедет. Катался по Москве – и очутился у дома отца. Возле подъезда Илья загружал в багажник такси чемоданы. Жена сидела на заднем сиденье. Увидела Германа, высунулась в окно:
-Герка, привет! А почему ты здесь? Мы в Хайфу, к знакомым, на месяц.
Герман не сказал отцу ни слова. Резко развернулся и быстро исчез из вида.
Наверное, скорость и движение глушили боль. Герман выехал на шоссе, хотел слиться с потоком машин.
Его сбил парень на Мазде. По стечению обстоятельств Мазда была такого же цвета, как и велосипед. Бордовая, тон в тон.
Парня, конечно же, оправдали. Герман сам нарушил правила: выехал на третью полосу и внезапно затормозил.

Не знаю, где Инна ночевала первые ночи. Я приезжала несколько раз, дверь была заперта. Сосед сказал мне, что видел ее днем, и у нее был тяжелый взгляд. Еще сказал, когда и где состоится прощание с телом.

Илья приволок в морг косоглазого раввина, похожего на грача.
Было много женственных пидовок и мужланистых бучей. При других обстоятельствах я бы рассматривала их с интересом.

Я сделала попытку приблизиться к Инне – она жестом показала, чтобы я держала дистанцию. Рядом с ней стояла Измаилова в черной юбке и черной кофте и с черной лентой на голове.

Было страшно целовать Германа. Это было напомаженное лицо манекена. Наверное, холодное – я не смогла заставить себя дотронуться губами, поцеловала воздух.

Потом было Ваганьковское кладбище. Потом я ехала на Покровку в машине всхлипывающего, растерянного гея.
-Я первый раз на похоронах ребенка,- повторял он и целовал нашейный крестик.

Хотя Герман не был православным, жена соседа все равно приготовила кутью.
-Так надо,- сказала она.
Я проглотила ложку сладкой рисовой каши, стало противно. Запила тремя стопками теплой водки.
Измаилова села рядом с Тавровской, взяла ее за руку. Я поняла, что нечего мне здесь больше делать.
Перед тем, как уйти, зашла в комнату Германа. Села за письменный стол, включила и выключила настольную лампу, повертела в руках карандаш с обгрызенным кончиком. Выдвинула ящик стола. Поверх старых школьных тетрадей лежал блокнот с пергаментными страницами. Коллаж, который составлял и не закончил Герман. Коллаж нашей жизни.
Я положила блокнот в свою сумку.

Домой шла пешком через весь город. Шла и думала, что скоро осень, учеба, и надо уже устраиваться на работу. По пути пописала в Макдональдсе, взяла два чизбургера и большую картошку фри. Съела все на ходу, не запивая. Губы сделались сухими и солеными.

40
- А кто теперь живет в квартире на Покровке?- спрашиваю я Инну.
-Понятия не имею,- отвечает она и делает глоток кофе из маленького стаканчика.
Мы завтракаем на крыше хостела. Любуемся Храмом Гроба Господня под утренними лучами солнца.
Инна рассказала, что продала обе квартиры – и ту, что на Покровке, и ту, что на набережной Тараса Шевченко. Купила однушку в Ясенево и вложилась в бизнес, который не пошел.
-Прогорела полностью,- улыбается она.- В последние годы копирайтером подрабатывала. На гречку и сигареты хватало. На водку еще.
-А Илья? Переехал в Израиль?
-Нет. В Москве он. Мы не общаемся. Знаю только, что они с женой девочку родили. Марию. Лет семь ей уже.
-Я тебя искала в социальных сетях. И к Аде ездила, потому что тебя надеялась встретить.
-Зачем?
-Не знаю. Просто. Увидеть, поговорить.
-Ну, увидела. Легче стало?
-Не легче и не тяжелее. Но – будто бы я наконец поставила точку. Ощущение завершенности, понимаешь?
-Не понимаю.
Я рассматриваю Инну. Время сделало свое дело: морщины на шее, на лбу, между бровей. Корни волос седые.
-Я тогда даже не думала, что ты могла красить волосы. Рыжий твой ненастоящий цвет?
-Нет, конечно. У меня был темно-русый.

Нани на рынке. Инна - рядом с Адой. Мы с Соней на балконе.
-Скоро уже конец,- говорит Соня.- Если до Новый год - хочу ехать в отпуск. Я поехать в Москву, и ты поехай в Москву. Будем видеть снег. Найди меня в Фейсбук.
Я беру Соню за руку. Ладонь у нее мягкая и теплая.
-Соня, у меня к тебе просьба.
-Да?
-Скоро на этот адрес придет посылка. Скажи Нани, что посылку нужно отдать Инне. Хорошо?
-Хорошо.
-Спасибо. Если получится, я покажу тебе свою Москву. Свои дома, дворы, улицы.

Прощаюсь с арабом на ресепшен. Оставляю конверт для Инны. В конверте деньги и записка.
Привет. Твоя комната в хостеле оплачена еще на месяц. Я улетаю в Нью-Йорк. Не предупредила, чтобы не прощаться. На днях Нани кое-что тебе передаст. Аду поцелуй от меня.

Еду на такси в аэропорт.
Регистрация, паспортный контроль.
Дьюти Фри - и Джеймсон в зеленой бутылке.

Летим: Тель-Авив – Нью-Йорк.
Разрываю пакет, отвинчиваю крышку, быстрым движением подношу бутылку к губам, делаю два глотка.
Жжет там, где перепонка бюстгальтера.

Дома ужасный бардак. Муж на работе.
Я в последний раз пролистываю пергаментный блокнот. Ровный подчерк Германа. Семисвечник, нарисованный в кабинете русского языка и литературы. Старые фотографии.

В DHL пообещали доставить посылку завтра. Я лежу в горячей ванне. Представляю, как Инна вынет из пакета блокнот. Прочитает про Настю и школу, прочитает про сына Измаиловой, про меня, про нас с ней, про недосягаемый сказочный Израиль. Ей будет больно, я знаю, но это будет свидание с сыном – спустя годы, в месте, о котором он мечтал.
Представляю, как встречу 2013-й год. С мужем на Times Square, среди разномастной разноцветной толпы, под грохот салюта. Или в Москве, на Покровке, с водкой и Соней: обнявшись, мы упадем в сугроб, и будем смеяться, будто это только начало.


Рецензии
Читал все в отрывках в жж до публикации отдельным произведением здесь, ощущение узнавания, радует что удалось все собрать под одной крышей, мне кажется, что неплохо получилось.

Жилкин Олег   23.09.2017 05:38     Заявить о нарушении
На это произведение написано 6 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.