Ббом-м-мм, ббом-мм, ббим-мм-бомм!!!

   
     Снов очарованья аромат
     Второй сон Natalie
   
     (Окончание)
    
     Начало читайте:
      
     http://www.proza.ru/2015/05/09/1200
 

        Ббом-ммм, бом-ммм, ббим-мм-ббомм!!!
        Лана Аллина

     Окончание новеллы «Снов очарованья аромат»
     Второй сон Natalie
    
        Прошло время с тех пор, как неистовый Верин роман упал в небытие. Ее возлюбленный уехал, не попрощавшись с ней.
       Но шли недели, и дурман рассеялся. Прошло затменье, отступило наважденье... Однако и в угаре страсти чувство к мужу не оставляло - даже в минуты и часы ласк упоительных другого, только она не понимала. Оно лишь пряталось, калачиком свернувшись, на самом донышке души.

       И где был ЧУВСТВОМЕТР ее?
      
       Ошибок та машинка не дает, работает без сбоев. Бывает так. Возможно все в подлунном этом мире, и человеком владеют чувства несовместимые порою...
       Вот стих буран, и Вере так хотелось, чтобы Валерка согрел своим теплом... был рядом с ней. И все сильней тоска пульсировала, точно натруженная вена, все сильней.
       Боль в сердце заползла змеюкой ядовитой, заполонила душу, спряталась, да так там и осталась без движенья. Как больно отверженье.


       
      В тот вечер снова не могла она уснуть. В который раз. Как жаль... Минут былого счастья не вернуть. Они в небытие ушли. Часы в соседней комнате час, два били - и три, четыре, пять...


      Ббомм-м-мм, ббом-мм, ббим-мм-бомм!!!

      
        Но наконец, под утро, мысли горестные в круговерти сновидений расплываться стали... Во сне пришла к ней Natalie опять...

      ...День уж с утра нахмурен. Перед окошком спаленки своей уютной девичьей вновь Natalie сидит, гербарий, летом собранный, задумчиво перебирает, вдаль глядит.


       Пожаром ржавым закипая, осень отпылала и гордо удалилась на покой. А небо снова сцепило гневно брови-тучи. И дождик, старенький, седой, неделю целую в окно её стучит. Ночь всю проплакал, день-деньской. Теперь лишь всхлипывает он устало. А лето уж давно ушло. Дождю завидно: в спаленке ее уютно и тепло. Вот час вечерний подошел - темнеть уж стало. Семь с половиною пробило - она слыхала.


       А вечер призадумался и на пути к ней задержался.

       Корнет её любезный вот уж другу неделю к ним не заявлялся. Но прежде день всякий заезжал. Как это может быть? Ведь сердцем чуяла она – влюблен он через край сердца и души. Она об нем все грезит... Присуха – нянюшка родная сказывает - ей сердце сушит.

       На позапрошлой-то неделе, у них на бале, свечи подали, все засветили в зале. Как свечи запылали - всласть! И танцовали.
      
        Она с корнетом боле всех кружилась, вдосесть танцовала, уж так ей ловко с ним. Вальсировала... А вид имел спокойной, так он тихо говорил, и розу ей принес. 

       Затем, маненько голос свой понизя, он что-то произнес, да только недослышала она.

       Как жаль! А может, громко ему ТО сказать нельзя...

       Теперь он к ним не приезжает. Неужто разлюбил? Не может быть того! Али его куда pour commission услали?

      Хруст и шуршание - шурк-шурк! - коляски по гравию-песочку чисто выметенной Данилою-садовником дорожки печаль-тоску ее вмиг разорвали.

      Мечтательная барышня в окно глядит – кто ж их так поздно проведать-то решит? Но не корнет – то впрямь не может быть.

     Коляска Михал Иваныча остановилась у дверей. Рессоры мягкие, бесшумные - а l’anglais. Он их с Alexandrine кататься приглашать который раз изволит. Знатно украшена. Нет, не коляска то – дормез! Вот слово.

    А Natalie присутствия не обнаруживает, лишь наблюдает, как из кареты они - Михайло Иваныч - выпрыгивают, как швейцару Трифону плащ да шляпу подают и как заходят в дом. Тут все часы враз три четверти осьмого хором в доме отбивают.


      Ббом-м-мм, ббом-мм, ббим-мм-бомм!!!
      
      Да что же поздно так? Не время для визита... Поздно явился он!

       Ах, и хороший человек Михайла Ваныч, и добрый, да помещик-то старинной, рода древнего да благородного, и, как ma tante им с Александрой сказывала, щёголь, франт. И Natalie ему люба: изяществом ее и красотою юной небывалой он столь пленен. Maman ему почтение оказывала.... Как он намедни приговаривал, когда вальсировали они: «Ах, mademoiselle, вы столь изящны, вы натура поэтическая – вы точно отражение минувшего столетья...» Дамский угодник - изрядно говорить изволил он.
       Ах, все слова, все лесть, все фразы его эти!

      И воспитание хорошее имеет, и манеры. И то сказать, в Москве, в Собраньи Благородном он бывал. Помещик-то старинной - дед его награды от государя имел: в турецкую еще он воевал. Да, как же маменька disait autrefoi... А, «буде оный из немецких дворян». Немолод, даже стар, однако щёголь, денди, хват! Да, древние дворянские то - княжеские роды. И как богат! Однако, замуж за него, за селадона эдакого - нет, он не ее судьба!

     ...Вот день опять прошел - как быстро!

     И ничевошеньки сегодня не успела Natalie.
     Хоть до обеда рукодельем занималась, да все едино дорожку - извив среди зеленой травки - шелком коричневым вышивку не кончила, хотя старалась. С обеда, по заведенному maman обычаю, пред pianoforte она сидела,  пальцами по клавишам водила, шелестела… Piano, piano, crescendo... piano, piano... И экзерзисы она играла. A mademoiselle Marie подле нее была, но ей все мало. Два раза полный час пробило… она устала. Играла экзерсисы, пела... однако же Alexandrine получше исполняла... Да экзерсисы те скучны, сложны - mademoiselle за неусердие уж так пеняла, матушке докладывала...

      Скорее бы день-то скучный этот уж кончился!

      Никто ее в парадну залу не призывает, и молодая барышня в мечтах далЕко улетает, в оконце глядючи. И наблюдает: просачивается дождик серенький сквозь тучи, а небо хмурится в печали-горе. А из оконца вдалеке ометы в поле скошенном, пустом, и никого нет боле.

      ...Вот она одна, в ротонде, с книжкою. Вошед корнет, румяный во всю щеку, и голову склоняет. Она тут заробела сразу, очи долу опустив, и что сказать, не знает.... А он стал подле и тихо баит:

       - Vous ;tes tr;s jolie, aujourd’hui. Tr;s charmante! Je suis heureuse...

       Так он изволит забываться... Что ж? Она потом, опомнясь, ему мягко попенять должна. Но показаться может, жеманится она. Нет, наперед ей осторожнее быть надобно и не держать себя ; l'imb;cile. И пусть он не изволит  забываться: она изящества, достоинства полна...

       Все не зовут ее в гостиную... Секунды, точно ленты узенькие, минуты в косы медленно вплетают. Секунды… минуты… а минуты в часы впадают, одна... другая! Но тихо-тихо в доме их старинном.

      Тихо... Где ж Alexandrine? И отчего сестрица не приходит?

      Но что так долго он – Михайло-то Иваныч?.. Все у maman сидит? О Боже! А вдруг он впрямь Alexandrine приехал сватать? Сестрица давеча на ушко ей шептала: «Он, ce monsieur, gentil homme, приличный господин, богач, однако же до девушек крестьянских, что у него в театре представляют, больно охоч и ни одной не пропускает, то все соседи знают».

      Alexandrine годков уж много - давно на выданье она… да все не сватают.

      Как тихо в доме. Как любезна сердцу тишина. Так точно в детстве: забот не зная, калачиком свернувшись, в кроватке теплой Natalie лежит, пригрелась, сладко засыпает, а нянюшка родимая Платоновна садится подле, истории старинные ей сказывает.

      Вот час еще круг целый-полный пробежал.

      Ббом-м-мм, ббом-мм!!! ббим-мм-ббомм!!!         

      
      Уж смерклось. В доме старом тихо, темно. Свечи она не зажигает. Лишь одна лампадка в святом углу мерцает. И уже давно час с лишком минул – точно в воду канул.

      Минуты еще прошли, затем дом звуки негромкие наполнили – и вот уже коляска по гравию зашуршала-зашершавела. Она из спаленки слыхала. 

      Ой! Кто это к ней в дверь скребется? А, то нянюшка Платоновна.

      - Natalie, - (это нянюшке по-французски ее звать строго велено!) - Натальюшка, маменька в залу малую просить наказывала.         
     - А что так, нянюшка, постой?
     – Ужо не ведаю… ты пошустрей, она наказывала - поскорей. Узнаешь все сама… иди...

       Платоновна все отворачивается, в сторону глядит… и сердце Natalie в предчувствии дурном сжимается, трепещет, скачет - точно в сетке бабочка... И крылышками вспархивает, взлететь стремясь... запуталась и выбраться уже не чает. 
       
       -  Mais qu’est ce que c'est, maman? Qu’est que a dit... сосед Михайло Иваныч?

       Тут маменька, заледеневшая, прямая, будто неживая, в парадном платье - не в салопе, как обыкновенно, и нет пасьянса на столе - но все ж по-русски, с видом суровым, торжественным так возглашает:

       - Natalie, нынче известие радостное получила я - давненько поджидала. Уж три годка как думать я маненько зачала, как вас с Александринкою получше бы пристроить. И вот Михайло-то Иваныч чести великой нас изволил нынче удостоить: руки твоей просить явился. Экой авантаж! Хорошие дела!

      Тоска смертельная тут Natalie сковала, бледна она - ровнехонько простынка белая в кроватке ее узкой девичьей вмиг стала.

      - Mais… maman… - Натальюшка чуть шелестит. А ее голос, точно сухой листок с осенней ветки, срывается, шуршит, подхваченный вихреворотом, по воле его - куда летит?

      А маменька, на дочь сурово взглядывая, так речь свою ведет:

      - Да ты никак нос воротить изволишь, сударыня, добро ж! Дитя ты еще глупое да неразумное. Я лучше знаю, какой супруг тебе потребен, дабы лиха-нищеты ты боле меры всякой не изведала, а ты потом поймешь. Так не изволь лукавить, коль у самой-то в голове ума недостает. Вот срамотища-то какая! Ты поширшей взгляни… О Господи, за что мне эта маета? Soyez sage, Natalie. Да кабы смолоду что ведал мой отец, то рази за папашу твоего, за пентюха ленивого, пошла б я, Господи, прости, рабу смиренную? Ты, поди, знаешь, папаша твой помещик благородной был, да вишь как... давно уж обеднел. Нет, и тебе судьбы такой не пожелаю! Материнское мое согласие Михайлу Иванычу я выказала, уже назавтра приготовленья к свадьбе надобно вести. No, my dear, твоя воля, да только я уж лучше ведаю, чего тебе потребно! Так на другой же день начнем приготовленья. Платье убрать, да жемчугом и кружевом расшить - да дело долго ли решить? Татушка вмиг все сделает - вить мастерица спорая!

       - Но, маменька… да как же... Но я... я...

       - Уж чуяла допрежь того я, что думать да мечтать изволишь. И не зачинай! В мечтах, в беседке время изводишь, ожидая? - Ох, как maman тут осерчала! Приметила. - Да знамо дело! Сe monsieur корнет все на тебя заглядывался. Так что ж, в гризетки ты играть изволишь? Видала все я! Да не бывать тому, чтобы за нищего корнета замуж ты пошла! Ах, он стишки изволит писать-читать! Ах, он поэт! А толку? Нет! Под ферулой-то надежней дочерей держать! Девицы все, не я то выдумала, рано или поздно замуж выходить должны - так и тебе пора! И вот благословение мое, приданое уж все готово, а на подмогу портниху снарядим с утра - да на другу неделю к венцу и отведем вас. Жених скорее свадьбу пожелал, тотчас. И то сказать, жених он знатный, совсем не вертопрах. И он в тебя влюблен всерьез, так нечего и фордыбачиться. Делов-то у тебя теперь должно прибавиться: ведь вышивание твое к венцу закончить надобно, ах, мил-душа девица. Михайло-то Иваныч увидит, как ты гладью ладно-ловко вышиваешь – уж и подивится!

     ...Рыданья одолели Natalie. Но непреклонна маменька:

     - И слушать не желаю! Вымысел изрядный твой, да только не бывать тому! Вот маета одна. Сколь много мне убытку делаете, ты да твоя сестрица, да без приданого она... На том и весь мой сказ. А и жених-то у тебя – ну чисто золото, и как тебя он любит - такой счастливый изволил уезжать, - прибавила тут маменька. - А денег у него немыслимо – богаче во всей округе не сыскать... И счастье тебе какое выпало - вестимо!

     А Natalie ответствовать уж не могла: слезы лились неудержимо.       
 
     - Добро ж! – Тут маменька совсем изволила серчать. - Кричать да к небу глаза ты мастерица у нас вздымать. Ба! Ну дела! Да я лих и не больно тому верю. Но вить и то сказать, сударыня, немудрено то, право - слезы ручьями проливать. Нет, матушка моя, как хошь себе, а сговор сделался, да уж и свадебка совсем готова, и то сказать!      

      Никто будить теперь не станет, как прежде родимая Платоновна: «Натальюшка, да вить, я чай, уж поздненько. Ты глазоньки-то открывай, скоряй. Как почивать изволила, моя ты девонька?»

      О, знала Natalie maman крутой, упрямый нрав. Проси тут, не проси... Ей маменьку от намеренья ужасного да лютого не отвратить. И что же, так и тому и быть?..

       - Non, воля ваша, маменька, да только за него я не пойду... О нет! Он мне не мил, и без меня был сговор... Вот мой ему ответ...  je vous implore...  je ne veux pas... Тут Natalie решилась разом, силы все собрав, да и упала в ноги маменьке.



***
       Очнулась Natalie лишь в спаленке.

       А голова кружится, дурнота аж к горлу подступает. Платоновна ей слезы утирает:

     - Ох, девонька, девонька, ужотко ж ты нас напужала! Да что ж тако и деется-то, Господи ты Боже мой! Как оземь ты упала... Решили, што конец... А ты поплачь, поплачь маненечко... Вишь чемерика-то как шибко забирает… Да я чай, ты головку-то не повредила ль, не болит? Ах, горемыка ты болезная… уж больно тебя жаль мне... Пошто гомозиться-то? Ишь-ко ты, да нешто ж можно так?

      Так приговаривая, нянюшка родимая Платоновна Natalie усаживает, ей косу расплетает и волосы расчесывает, да все и приговаривает – так точно ручеек в лесу тихонько по камушкам бежит, журчит, струясь извивом:       
 
     - Ахти, девонька моя горемычная... аль годится то?.. Ох, в спинушку-то у мени шибко чевось вступило… не кручинься, Натальюшка... рази тебе пристало? Ну-тко, вытри-ко слезоньки-то, скоряй. Да, все мы туточки страдалицы несчастные... Что деется-то? Вить и не чаяла я, а сколь горя довелось перенесть, да рази я не чую? Уж ты, любушка моя, хороша-то, диво, и слезки твои ну чисто жемчужинки… Глянь-кось в зеркальце! Ну-тко я тебя покаместь причешу, а то, поди, ты, чисто шишига лесная, бела как стенка, рази годится то?... Жених-то назавтра ужо ранехонько заявится, я чаю, на молоду невестушку свою не надышится – не налюбуется! Как анадысь он на тебя заглядывался! И пошто горюнишься-то? Глазоньки ясные чисто выплакала. Да рази деушкам добрым след так убиваться? А ну как маменька-то сюда войдет – что сказывать зачнет? Я, чай, шибко застращает, как есть застращает. Так ты ужо не замай... Исполнить положила она то. Да вить и то уразуметь потребно, что матушка о добре печется, легко ль ей вас с Александринкою-то подымать, растить? Никак не можно... Она вить с батюшкой твоим-то натерпелась - страсть как... А барин-то, Михайло наш Иваныч, конешно, немолод он... а и чево ж, когда так оно поворачиватся... и ничевошеньки-то боле не поделать... А по-иначему посудить, сударушка, так ить и не старик еще, да и тебя он забижать, я чай, не станет... конешно, гуляк он, до женского полу, знамо дело, страсть как охоч, волокита негодный… проказничать изволит, руки распускать изволит, ему, поди, то потребно… всяко у нас туточки сказывают… вишь, забавник, авось-либо девок-то наших да баб, которы помоложе, портить… тут знамо что люди-то грят. Да токмо для тебя оно таково-то и к лучшему... Ох, и забалакалась, дура я старая - с барышнями об делах этих толковать-то рази след?

       А Natalie слова Платоновны не ведает, не понимает. О, нет! Немилый жених одно ее несчастие сделает. В ночь черную да беспросветную неумолимо доселе светлая, юная, беззаботная жизнь её вливается и утекает.

      Ах, мил-душа корнет любезный! Где ж ты доселе был? Истосковалась вся... Теперь прощай... Прости ты Natalie. То не она виновна - судьба! То рок за них решил.

       А в спаленке ее полутемно – лишь три свечи слезами мутными, горючими оплывшими, дыханьем зыбким озаряют. Натальюшка в постели узкой девичьей садится, лицо руками закрывает. За барина немилого идти она не хочет, она ж юна еще… пятнадцать ей всего годков сравнялось... скоро шестнадцать. При мысли, что немного дней совсем ей среди близких оставаться, слезы у ней из глаз лились ручьями. Нет у maman ни жалости, ни состраданья. И не оспоришь: теперь к венцу насильно поведут, да за нелюбого, за сердцу нежеланного... К венцу её насильно приневолят.
Вот уж и колокол песнь погребальную заводит недалеко.

       Б-бим-бомм, бимм-ббом! Б-бим-бомм, бимм-ббом!         

      Али то часы большие в доме еще один час полный отбивают? Очами воспаленными мигают, горюнят свечи, слезами мутными подсвечник заливая - и застывают. А за окошком лишь горем сломленное небо от боли нестерпимой стонет да дождь - встревоженный, в смятении, в неубранной постели смятой с бедою вместе мечется, шуршит, шумит, ворочается, плачет. А из глаз печальных неба листья градом, будто слезы, на землю падают. И траурная ночь чернеет, горем мрачным, беспросветным в окно рекою мутной, полноводною льется все сильнее. А Natalie незрячим оком сквозь Платоновну глядит – и слезы градом по щекам ее струятся.

       Воспоминанья тень её печально обнимает... Сполохи огневые в небе синем и в коричневых, искрящихся от счастья глазах ее корнета... Они тоской и нежностью струятся, они полны - да, жизни, света! И день взаимностью им отвечает.

       Но вот жара пришла - и день сковало зноем. И заблудился летний день. И вечер их встречает. Смутился вечер, ей в лицо он задышал тревожно, сладко...   Она так счастлива, так рада!

       Они бродили по дорожкам сада. Он руку ее взял в свои. Она шептала: «О нет, не надо..." А зной все не спадал. И новой встречи они ждали, любовь восторгами, томленьем наполняла. А маменька приглядывала-примечала. И счастье было близко - совсем рядом...

       Пылала раскаленная жара, хотя уж вечер наступал... А он сонет свой новый ей читал. Восторг небесный купол сокрушал, а желтая луна в том небе черном убывала... Ночь звездопадом огненным сверкала, еще не чуя горя, в утро быстро улетала. И новой встречи Natalie ждала... Но по-другому ее судьбу maman решила: "Тебе, девица, замуж уж пора".         

       Тут ветер прилетел. Вихреворот. Осатаневший, он тяжелым кулачищем своим в ее оконце стукнул - слышишь: тук-тук, тр-рах! И, ликом почернев от злобы, дождю грозить он стал. И небо неприветливо нахмуренное, отчаяннее всхлипывать принялось. Уж как оно ожесточилось, насупилось. И что есть мочи дождь загоревал, заголосил, стеная!

       - Ой, Натальюшка, душенька, голубушка… - седою головою горестно качая, Платоновна журчала, что и сказать, уже не зная.

       – А ты поплачь, поплачь маненько напоследях... Да уж не квелься ты шибко так, молоденьким барышенькам кручиниться-то рази потребно? Глазоньки вытри-ко, а ну, как маменька-то войти изволит? Осерчает, я чай. Да пошто ж убиваешься-то, рази тебе пристало?

        Неудержимо слезы льются, ослепляют. А старая Платоновна нашептывает, притулилась рядышком и тихо баит: «Ужотко, девонька, не сумлевайся, так оно, поди, и к лучшему… Да я чай, хорошо тебе с ним будет, вить он, грят люди наши, барин добрый... худого тебе не сделат... Он в первоет-то раз женился – конешно, не больно образумился, так ить таперича-то не в первоет…»
      

        А за окошком ночь, и тьма кромешная, один лишь ветер воет.
      
        ...Вот поведут её, да за нелюбого, к венцу... Она всегда смущалась, и пунцовела, запиналась, ответствуя - слегка... И в церкви ее не будет краше: и фата, наряд, убор венчальный к лицу. Однако жених у Natalie высокомерен, как на нее глядит - все свысока.

         Ах, мил-душа корнет... В сердце его любовь, пожар... А что в глазах у жениха? Лед пламенеющий, холодный жар!

         Вот Natalie смятенным сердцем благовест предугадала... Тяжелый, погребальный, перезвон колоколов их старой церкви сельской за ближней рощей услыхала.       
   
        Б-бим-бомм, бимм-ббом! Ббом-мм, бом-мм, б-бим-мм-бомм!!!    

       - Душенька, голубушка, да вить чево уж таперича-то убиваться? Дело-то обнаковенно... Какая уж любовь, ее и не быват. Вить наши деушки так замуж все идут. Ишь рученьки-то холодны, прозябла, чай, а ну-тко я согрею... Ох, и замаялась же туточки я шибко, аж все нутро взнялось. Да ты ж от матушки повеленье таперича имеешь, так уж один отсель и выход. А тут ужо Господь наш милосердный как рассудит… вить чево-нито придумается, а ты уж не кручинься... сладится... терпи… на все воля Божия… – шелестит Платоновна.
   
      Но точно неживой рукою ледяной сковало Nataliе. И дождь в окошко все сильней колотится, сильней!    
    
      Ббом-мм, бом-мм, б-бим-мм-бомм!!!

      ... Еще один час полный в ночь непроглядную упал. А Natalie уж грезится: нет, не часы то бьют. Нет, это колокол тяжелый их церкви сельской ее юность отпевал... И в небе взбаламученном гудел, звенел, кричал...

       Себя она увидела. Всю убранную, в платье подвенечном. А платье белое, атласное, тяжелое, каменьями да жемчугом расшито. Вот Natalie уж замуж, к венцу ведут. Да об руку с немилым женихом, нелюбым, старым она себя узрела. Тяжела та доля. В келье монашеской, в замужестве, в неволе.

        Уже порог переступили церкви враз они... Вот аналой пред нею. Уж батюшка обряд печальный начать готов... Двери сомкнулись - и за ними скрылись девичьи чистые мечты и счастия былого дни.

        Слова немилосердные упали.
        Гулко.
        Неумолимо.
        Несокрушимо.
        Каменно.
        Бесповоротно.

        В книге церковной бракосочетанье их вписали.

        Так мнилось Natalie...

         Ббом-мм, бом-мм, бим-мм-бомм!!!

         …Безжалостная мгла рассвета в оконце заползала и взором воспаленным, траурным очей усталых неба Natalie встречала. Переживая лихо, небо горе горевало. Мешки набрякшие туч грозовых висели, дождя слезами готовые упасть, излиться. Они, чернея, вспухли, и тяжелая усталость из-под набрякших неба век на землю слезами мутными скорбящими стекала. И одеяло, тяжелое, небесное, из туч-тумана соткано, её окутало, сковало. Дождем осенним ледяным часы последние девичьей жизни безмятежной проливали.

       Не стало в мире солнца, как давеча.

       Минуты таяли, в часы сливаясь - и с водою утекали. И вот день новый наступил. В полуоткрытое окно немного света он – как мало! - рукой скупою нацедил, и свет закутан в одеяло тумана и мертвящей жути был.

         
          Ббом-мм, ббом-ммм, бим-мм-ббомм!!!
      
          Время замерзло  - его сковало в ледяном покрове.

          ... Мела метель,
          мела-мела-кружила...
          И заметала подолом белоснежным,
          Сотканным из кружева,
          узоры безнадежно-вьюжные.
          Их ручками изящными
          сплетала-расплетала...
 
          Ббом-ммм, бом-ммм, ббим-мм-ббомм!!!

          Не сдерживаясь более, рыдала Natalie что есть мочи Наталья. Все пуще, все отчаянней - невыносимы её рыданья стали...


        *** 
       - Мама, ма-амочка, ну что с тобой?! Ну проснись же ты, наконец! Перестань плакать… чего ты так плачешь, мам? Что, сон тебе опять приснился, плохой, да?

       Яркий электрический свет неумолимо обжигал глаза.
       Детские ручонки тормошили Веру, трясли за плечо, гладили по лицу.

       - ...Ма-а-ма! Да ма-ама же! Ну перестань же ты, наконец, так громко плакать! Ну что ты, как маленькая, в самом деле!

       Ее Катюшка разговаривала с ней ворчливым и в то же время рассудительным, взрослым тоном, как иногда говорят маленькие девочки, очевидно подражая старшим.

       Старинные настенные часы отбивали полный час, звенели мелодичным звоном...

       Бим-мм-бомм!!! Бим-мм-бомм!!!

       Как будто нянюшка родимая Платоновна ее ребенку всю ласковую силу любви передала. Ну, слава Богу, дочка сновиденье тот ужасное вмиг погасила, прогнала!

       Замучили её сны эти из прошедшей жизни! Так беспощадны и ярки они, точно души воспоминанья о жизни ее той, в небытие уплывшей?..

       Быть не может! Или то... был голос свыше? Да нет же! Сказки это: реинкарнации, воспоминания души...

          Но, может быть, то был НЕ сон ужасный?
          Кто ведает?.. Кому здесь, под луною,
          истина подвластна?
          Кто знает Natalie удел несчастный...
          То сон приснился ей - она спала...
          Нет! То не сновидение – то явь была!             
                     
         
          Возможно все там - в том и этом мире. И в жизни новой, ТОЙ, не станем ли скучать мы по ним, любимым?

          А за окном стыдилась-стыла стужа.
          Падал снег. Мела метель,
          мела-мела-кружила...
          Кружевным подолом
          белоснежным заметала...

      Ужасен тот кошмар, тот страшный сон! Но закумористый, однако, он... Сны Веры Не-Павловны. Какое же мучение. Но хорошо, что это было сновидение!

      Сновидение? Но отчего же мы внезапно погружаемся в далекое, почти забытое прошлое? И сновидение ль то иль прошлой жизни явь?

      Несчастная судьба юной барышни Natalie, которую замуж за нелюбимого соседа, богача селадона идти строгая барыня, ее maman, приневолила?


      © Лана Аллина
      
      Это отрывок из моего романа «Вихреворот сновидений».
      Роман вышел из печати в марте 2016 г. в издательстве "Чешская звезда" (Карловы Вары, Чешская республика) Karlovy Vary. 2016. ©
ISBN 978-80-7534-059-7; 978-80-7534-060-3.
400 стр.
Перед этим прошёл анонс о выходе романа (в 34 номере журнала "Чешская звезда", 2015, 25.02,  С. 15)

      Начало романа выложено в разделе "Романы".

      
      Начало сновидения Вепы-Непавловны о Натали читайте, пройдя по ссылке:
      
       http://www.proza.ru/2015/05/09/1200
      
       Эта новелла-сновидение из романа "Вихреворот сновидений" (Цикл "Сны Веры Не-Павловны") опубликована в книге 13 "Наследие 2015 г." (Литературная премия 2015 г.) М. Литературный клуб. ISBN 978-5-91815-566-0. СС. 60-70, в первом (весеннем) номере Альманаха "Российский колокол", 2015, номер 1 (в бумажном и электронном виде см. адрес внизу моей страницы; в Литературно-художественном журнале "Мост" (Санкт-Петербург), 2015, Век искусства, август, номер 54, СС. 48-53 и номер 57(октябрь), http://e-vi.ru/MOST/MOST57/AL/T1.HTM


       Фотография взята из Интернет-ресурса.


Рецензии