Хранит ли меня Бог?

Андрей Якуп
    Вместо аннотации.
Я не верю в Бога. А зря. Он не только существует, но, поручив мне особую миссию, ещё и хранит меня, не смотря на все мои старания найти приключения на свою … Сами знаете, на что. В доказательство, как серьёзный человек, приведу факты - расскажу об одном своём, не состоявшемся походе в Саяны.

    Итак. Хранит ли меня Бог? Или всё случившееся со мною только цепь совпадений? Если хранит, то зачем? Или почему? Всю жизнь я неосознанно собирал камни, разбрасывать их стал совсем недавно. Практически, не придумал ничего нового: Пирамиду Мироздания выстроил ещё в пятом веке до нашей эры, Аристотель; то, что жизнь индивидуума – сжатая модель Жизни, как явления, тоже не новость. В общем, изобретал велосипед в век автомобилей, получая удовольствие от самого процесса созидания. И дожил до 84-х лет (08.02-го исполнилось).
Чтобы попытаться разобраться в поставленном в заголовке статьи вопросе, начну с самого начала.

   Смотрел, смотрел господь Бог, как живёт и эволюционирует на Земле животное, запущенное «в работу» в совместном с Дарвиным проекте «гомо сапиенс», и пришёл к выводу, что живёт животное (простите за тавтологию) названное «человек», не по Его, божеским законам. Предоставленную человеку «свободу выбора» он использовал для совершенствования способов каннибализма, что уж ни в какие ворота не лезет.
    Придя к выводу, что пора вмешиваться в творящийся на Земле бардак, Бог послал туда Трисмегиста учить человека уму-разуму. Божий посланник не справился с задачей – вернулся из командировки на Землю, не солоно хлебавши. По умственному развитию не готов был человек воспринимать «разумное, доброе, вечное».
    Выждав два тысячелетия, Бог отправляет в командировку на Землю своего  нового представителя – Моисея, поставив перед ним задачу, внедрить в мозги людей, хотя бы адаптированный под детское сознание вариант правил поведения человека в социуме, вариант, основанный на Вере.
    Сработало. Да настолько надёжно, что очередная попытка очередного командированного от Бога – Будды, потеснить Веру разумом, тоже не оказалась полностью успешной. 
    Была ещё одна, практически анекдотическая попытка решить проблему, подойдя к ней с другого конца и послав на Землю особу женского пола – непорочную Деву Марию. Получив строгое предписание присылать ежедневный отчёт о проделанной работе, непорочная Дева шлёт телеграммы.
День первый. Господи, добралась благополучно, командировку отметила, остановилась в гостинице, осматриваюсь.    Святая Дева Мария.
День второй. Господи, посетила театр, цирк, бал. Дева Мария.
День третий. Господи, хорошо-то как! Маша.
    Прошло ещё две тысячи лет, Бог не оставил надежду образумить человечество и отправил на Землю меня – рядового «совка», вручив мне в качестве «командировочного задания» «Материалистическую концепцию Мироздания». Но, как слова не переставляй, «против лома нет приёма». Что же произошло на Земле после моего прибытия «по месту командировки».

    В те времена «самую счастливую и самую демократическую» (попробовал бы кто-нибудь возразить!) в мире страну крышевала одна (!) ОПГ, во главе которой стоял «пахан», мастер плаща, кинжала и внутриОПГвской интриги, сумевший, методом политических и неполитических убийств превратить, не вылезая из кресла,  свою скромную техническую должность секретаря в звание Генерального Секретаря с большой буквы.
Фу… какую сложную словесную конструкцию завернул. Ну, прямо, -  маленький Лев Толстой.
 
    Опускаю несколько проходных фигур, ничего нового не придумавших в деле организации социума, остановлюсь на  десятилетнем периоде, получившем название «эпохи застоя».
Ситуация сложилась таким образом, что ни одна из двух конкурирующих в борьбе за власть над страной группировок не в силах была уничтожить другую, поэтому обе они пошли на компромисс, выдвинув на роль «пахана» заведомо слабую фигуру, которую в любой момент можно будет убрать с шахматной доски.
Слабая-то она слабая, но такого мастера интриги, как оказалось, ещё поискать. Каждый божий день «Сам» начинал с того, что обзванивал всех секретарей обкомов, крайкомов и прочих «членов» и в доверительной форме «делился» с ними планами на ближайшее (и дальнейшее) будущее. Фокус состоял в том, что каждому слушателю генеральный внушал мысль о его исключительной роли в будущем страны, о том, что именно он является наследователем абсолютной власти. Разумеется, каждый кандидат во власть, хранил в глубокой тайне свои «личные отношения» с Генеральным, свои козыри в рукаве. Сидел в кустах, дожидался своего часа «Х» и не торопил события. Генеральная линия ОПГ в период застоя звучала, примерно, так: «воруй сам и давай красть товарищам». И так, тихо и мирно, прошло около десяти лет. «Сам» коллекционировал анекдоты о себе – говорят, уже набрал два лагеря, пошёл на третий. Память о временах застоя сохранилась только в фольклёре:

«Это что за Бармалей
Лезет прямо в мавзолей?
Брови чёрные, густые,
Речи длинные пустые,
Кто даст правильный ответ,
Тот получит десять лет.»

    Но, ближе к телу. А тело было в Иркутске. Работал я в конторе, называвшейся НИИхиммаш. Контора, как контора, каких в стране сотни, но не о ней речь.  И были у меня два товарища, по склонности к авантюрам, не уступавшие мне. Решили мы «покорить» пик СОАН (есть в Саянах такая вершина) и для этого пойти в отпуск одновременно. Заранее согласовали время отпуска – август, каждый со своим начальством.

    Поскольку я, по природе своей, нагл, упрям, склонен к авантюризму и жаждал власти (так легкомысленно выбрал Господь Бог кандидатуру посланника), то всегда оказываюсь лидером любого проекта, в котором принимаю участие, начиная с детского садика и кончая  сегодняшним днём. Не миновала чаша сия меня и на этот раз. Все заботы о разработке маршрута, раскладе продуктов общеэкспедиционом снаряжении легли на мои сильные плечи. Плечи выдержали. Всё было проработано «тип-топ». Не выдержала ниточка, связывающая «сопоходников», порвалось там, где тонко. Не дали моим друзьям отпуск, «в связи с производственной необходимостью». А, может быть, это уже прозвучал первый звоночек «сверху»?  Всё-таки, идти на вершину серьёзной категорийности, втроём, двум горным туристам, пусть даже при одном альпинисте, правилами запрещается. Но, для дураков, тем более «наглых, упрямых и склонных к авантюризму» закон не писан.
Убрал я из рюкзака всё, что можно было не брать с собой, уложил всё, что необходимо добавить, учитывая, что иду один, взвалил «зелёного друга» (довольно увесистого) на плечи, погрузился в электричку Иркутск – Слюдянка1-я и поехал. Еду и «балдею». Исчезло напряжение последних дней, страх что-то забыть, куда-то не успеть. Остался я один на один с миром, рассчитываю только на себя. Смотрю, ничего не видя, в окно и, вдруг слышу: «Осторожно, двери закрываются. Следующая остановка – Слюдянка.» Вскочил я, как ошпаренный, схватил за шкирку «зелёного друга» и едва успел выскользнуть из уже тронувшейся электрички. Огляделся вокруг и произнёс речь, изобилующую ненормативной лексикой, давая выход вспышке эмоций и пользуясь отсутствием слушателей. И было от чего возмутиться: вылез-то я из электропоезда на одну остановку раньше, чем нужно. Возможно, по причине своей глупости, возможно, это был второй звонок «сверху»: остановись, осёл.
Не тут-то было. Не так воспитаны. Взвалил я на плечи «зелёного друга» и двинулся вперёд, утешаясь мыслю, что лишние пять километров – ничто по сравнению с тем, что мне предстояло пройти.
На выезде из Култука (посёлок рядом со Слюдянкой) сел на попутку в виде «будки» на базе ГАЗ-67 и сразу снискал уважительное отношение со стороны туземного населения. Вернее, уважение снискал не я, как личность, а мой рюкзак своими размерами и весом. Алчно поглядывая на моего зелёного друга, туземцы настойчиво предлагали мне переночевать в Тагархае (бурятский посёлок, куда направлялась «будка») и намекали на совместный ужин, где «проставиться» должен был я. Причина столь уважительного отношения к моему рюкзаку мне станет ясна несколько позже, когда на сцене появится следующий герой моего рассказа с его ключевой Фразой: «Однако, мешок у тебя какой тяжёлый! Водки, наверно, много.» Заметьте, не в вопросительной, а в утвердительной форме.
Не принимая приглашение, но и решительно не отказываясь от него, чтобы не спровоцировать преждевременное расставание с моим «попутным транспортом», доехал я до конечной точки маршрута – села «Тагархай», и был торжественно высажен посреди улицы. Впрочем, «улицей» эту транспортную развязку трудно было назвать. Скорее, она напоминала площадь средних размеров, тянущуюся через весь посёлок.
Ночь – хоть глаз выколи. Освещения – ноль. Грязь – выше щиколоток. Рюкзак в неё не поставишь, засосёт. Кое-как взвалил на плечи зелёного друга и зачавкал (благо, был в резиновых сапогах) в направлении одинокого огонька, светившего над шлагбаумом в конце посёлка. Назначение шлагбаума я понял, когда подножкой, точнее, обеими подножками был свален … нет, не в грязь, а во что-то мягкое, тёплое, равномерно дышащее, пахнущее парным молоком. Свален и придавлен сверху зелёным другом. Тщетно пытаясь восстановить своё вертикальное статус-кво, я месил руками бедную корову, которая оказалась дамой весьма флегматичной, особого недовольства по поводу случившегося не проявляла и, даже, недоумения не выказывала. Чего не скажешь обо мне. В первое мгновение после подножки я ничего понять не мог. Вылезши из-под рюкзака и оставив его лежать на корове – моей невольной подножнице и подстилке, я понял, что забрёл в расположившееся на ночь стадо, а шлагбаум в конце дороги преграждает ему выход из деревни.

    Миновав его (шлагбаум), я вышел к стекающему с гор ручью, на берегу которого умылся, поужинал и немного передохнул. Сна, как не бывало, не знаю, куда девалась усталость. Бодро шагаю вперёд по Тункинской долине и, вдруг, слышу сзади топот – кто-то скачет по дороге. Думаю, как бы он меня не снёс, не заметив в темноте. Ищи потом этого всадника. Если будет жив желающий это делать. Достал фонарик и стал подсвечивать себе дорогу, чтобы обозначить своё присутствие. Подскакал. Остановился, едва не наезжая на меня лошадиной грудью:
- Кто такой?
Вопрос задан в вызывающем тоне, с нахрапом и в характерном для бурятской манере речи: отрывистой, с гортанным придыханием. К тому же, мы в разных весовых категориях – он на коне, я – пеший. Не скажу, чтобы я чувствовал себя «на коне». Скорее, наоборот. Я предельно вежливо-робко:
- Турист.
- Кто такой?
- Турист.
- Кто такой?
- Турист.
-Кто такой?
Нутром чувствую, что диалог может затянуться до утра и решаюсь направить его в другое русло:
- Я в отпуске, хотел подняться вверх по Зун-Хандагайке.
Заметьте, «хотел» уже в прошедшем времени; этакий подтекст – «если позволите». Опять прокол. Бурят не понимал, что такое «отпуск»: он всю жизнь «в отпуске».
В конце концов, переводя с русского на русский, прояснили ситуацию. Дело дошло до «протокола намерения сторон».

- Куда идёшь?
- На Зун-Хандагайку.
- Зачем?
- Подняться в верховье.
- Зачем?
Я понимаю, что разговор опять заходит в русло испорченной пластинки. Объяснить трезвому буряту (априори считать людей трезвыми, в условиях Бурятии это моя ошибка) зачем «умный ходит в гору», мне не по силам, но не знаю, как выпутаться из положения, в котором оказались «высокие договаривающиеся стороны». Неожиданно выход находит «вторая договаривающаяся»:
- Поедем на Бурун-Хандагайку. Там у меня стадо. Надо сменщицу отпустить домой.
(Бурун-Хандагайка – речка, стекающая с гор по соседнему распадку.) Настала моя очередь задавать повторяющиеся вопросы:
- Зачем?
- Однако, гостем будешь.
- Зачем?
И тут в моей памяти всплыло воспоминание из «будочного» этапа моего похода:
- Рюкзак шибко тяжёлый, однако, водки много.

    Поняв, что просто так от назойливого благодетеля не отделаться, я полез на круп лошади, рассчитывая занять «плацкартное» место позади её хозяина. Не тут-то было. Как оказалось, ейная (лошадиная) спина, на удивление, круглая – зацепиться не за что. Метод «наложения рук» тоже не дал результата. Ладони, намертво припечатанные силой трения к шкуре средства передвижения, (Сила трения = коэффициенту трения, умноженному на силу нормального давления, а нормальное давление ого-го какое! Наш с рюкзаком общий вес.) легко скользили вокруг оси – морда-хвост, остальной части лошади.  Скользили вместе со шкурою, на удивление слабо соединённой с мускульной сущностью лошади. Пол оборота вокруг вышеупомянутой оси, и я вишу под лошадиным брюхом рюкзаком книзу. Поездка в такой позиции меня не устраивала.  Тупо повторив несколько раз попытку вскарабкаться наверх тем же самым путём, я каждый раз оказывался, как говорил капитан Врунгель, «под килем у своей кобылы».
В конце концов, махнув рукой на свою врождённую деликатность и светские приличия, я вцепился руками в тощий бурятский зад и полез наверх напролом. Не знаю почему, вспомнилась мне Пейзанская башня, когда конструкция:  бурят – лошадь – я – рюкзак стала угрожающе крениться в мою сторону. Быстро сообразив, к чему приведёт её (конструкции) падение и кто окажется при этом в самом низу, я бросил и эту затею. Наконец, (наконец!) взявшись за ум и захватив бразды правления в собственные руки, отказавшись от стратегии того прапора, который считал, что «думать некогда, трясти надо» я разразился «руководящей» речью.
- Вот, что, сказал я буряту. Сейчас, по моей команде, ты начинаешь плавно свешиваться с лошади на правую сторону, а я полезу на неё слева. Лошади скажи, пусть держит равновесие. В результате, посадка прошла успешно.

    Поехали. Впрочем, кто поехал, кто повёз. Сначала - шагом, потом - рысью, потом - галопом. И тут оказалось, что лошадиная спина круглая только с виду. По-правде, под гладкой шкурой находится лошадиный хребет, имеющий форму треугольной призмы, расположенной ребром кверху. Ехать верхом на призме, тем более, подпрыгивая, тем более, с рюкзаком за спиною было не самым комфортабельным способом передвижения, - одним словом, «не мерседес». Всю дорогу, между взлётом и посадкой на лошадиный хребет, я пытался сделать выбор: то ли слезть и идти пешком, то ли продолжать «скачки» на ребре треугольной призмы. С одной стороны, жаль было моральных и физических усилий, потраченных на седлание моего «не мерседеса», с другой стороны, терпеть дальше безумную скачку не было сил.

    Но всему на свете приходит конец. Пришёл он и моей конной «прогулке». Доехали мы до места, которое называлось «Лесничихой». Никакой лесничихи там давно не было. Она умерла, лесник ушёл из дома задолго до этого печального события, дом сожгли, мимоидущие беспечные туристы. Но название приросло к месту, обозначавшее начало тропы, идущей вверх по распадку. Метрах в ста ниже стекающая по распадку Зун-Хандагайка уходила в подземное русло.
    Но я отвлёкся. У «Лесничихи» догорал костёр и сидели два русских парня – охотники. Догорающий костёр – самое благодатное его состояние – по тлеющим углям перебегают голубые язычки пламени, и весь он дышит ультрафиолетовым теплом. Представляю себе удивление парней, когда в их расположение въехал наш «немерседес» с двумя верховыми и рюкзаком. Мучимый очень, очень сильной жаждой избавиться от бурята и сменить способ передвижения, я стал торопливо слезать с «немерседеса». Вернее, слезть только входило в мои планы, а в реальности я свалился, стянул за собой бурята и оказался лежащим на рюкзаке с упавшим на меня бурятом, поверх которого легла его лошадь. Надо сказать, что наше представление, наша «разминка», как это называют ведущие КВН, привела зрителей в восторг, переходящий в панику.
Первой с  «кучи малы» слезла лошадь. Прогарцевав в каких-нибудь сантиметрах от лежащих под ней русско-бурятских рёбер, она умчалась вдаль. «Даль», судя по удаляющемуся звуку копыт, по лошадиному понятию, находилась в исходном пункте её поездки («повозки»?). В Тагархае.
Вторым, слез с меня бурят и задумчиво глядя на тлеющие угли, уселся перед затихающим костром.
Третьим, естественно, поднялся я.
Надо полагать, это был третий «звонок сверху» с угрозой «пересчитать рёбра». Как и предыдущие два, он меня не образумил.

    Между тем, бурят не зря думал, безучастно глядя на огонь; в его груди зрел коварный план. Что-то решив, он обратился ко мне.
- Дай фонарь, я коня искать пойду. (Почему «коня»? До сих пор я считал, что    едем на лошади.)
- Нет у меня фонаря. (На всякий случай.)
- Есть, я видел, как ты светил на дороге.
- Он сломался.
- Покажи.
Пришлось достать фонарик и протянуть его буряту, по пути отсоединив лампочку от батарейки. Финт не прошёл. Недолго поковырявшись, бурят фонарь наладил и ушёл вслед за лошадью.
    Часа через полтора он вернулся без лошади и без  фонаря.
- Фонарь отдай.
- Какой фонарь?
- Какой брал, когда лошадь пошёл искать.
- Какой фонарь?
Тут вмешались ребята- охотники:
- Верни фонарь, который взял у человека.
Но наши совместные усилия вернуть фонарик положительных результатов не дали. Бурят, изображая пьяного, что-то невнятное бормотал себе под нос, возможно, по-бурятски, и не сдавался. Может он изъял фонарик в качестве платы за проезд? А, может быть, это был четвёртый звонок «сверху». Потому что идти одному на восхождение, да ещё без фонаря – это безумие чистой воды.

Взъерошенный непрерывными звонками «сверху», препятствующими моим планам, загрузив «зелёного друга" на плечи, я пошёл, практически, наощупь вверх по тропе. К счастью, ушёл недалеко и отделался несущественными царапинами на морде лица. Прямо на тропе я расстелил спальник и, завернувшись в полиэтилен, который заменял мне в этом походе палатку, уснул сном праведника.
На следующий день с утра лёг туман, да такой густой, что не видно пальцев вытянутой руки. Что же, бывает. Подожду, пока солнце его рассеет. Не рассеяло. Ни в этот день, ни на следующий, ни на третий. Видно Богу надоело намекать мне на мою глупость, и Он принял решительные меры. На третий день я повернул свои оглобли назад. И, наверно, правильно сделал. Чем закончилась бы эта авантюра, одному Ему известно.
Как говорил один старый еврей, «спасибо, Боже, что взял деньгами». Или, как сказал Ходжа Насредин: «хвала Аллаху, что по небу не летают коровы». Мне только остаётся поблагодарить Бога за Его благоразумие. Ибо, если бы не Он, то кто?

     Посмеялись? А знаете, что самое смешное в этом рассказе? То, что в нём нет ни слова выдумки. Зубоскальства  хватает, но, ни дин факт не искажён.