Страсти Н-го уезда

Этот же труд во форматах FB2 либо PDF со значительным количеством иллюстраций и дополнениями можно прочитать по адресу:

https://sites.google.com/site/mikheevgennady/kniznaa-polka

Приятного чтения!





 











Геннадий Михеев
Страсти N-го уезда


Собранные здесь истории – о России. По своему с кладу я не сочинитель, а писатель, именно по этой причине у меня покамест не получается вольно фантазировать, приходится опираться на информационные поводы, «подаренные» реальной жизнью. Хотя, я учусь и тренирую свой фантазийный аппарат по мере сил. Возможно, настропыляюсь и художественно лгать, скрывая полунамеки за орнаментами из букв, а тако же добрым молодцам и молодицам подспудно давать… эти… ах, да: минуты чистого наслаждения высокохудожественной литературою.
Жизнь так почему-то устроена, что в ней есть место как подвигу, так и подлости. Причем сами обстоятельства чаще толкают нас на низости, а пространства для возвышенных поступков на самом деле не так и много. Именно этот феномен на самом деле породил такое явление как драматическое искусство. Причем основной фигурой в таковом является герой. Ну, там, герой-любовник, авантюрист, супермэн, благородный разбойник, ангел во плоти или незаслуженно обиженный праведник. Как правило, все герои или героини - положительные и харизматичные, а их прототипы – не совсем. Здесь и скрывается основное противоречие всякого искусства: идеал несколько отличается от жизни. На самом деле я сейчас сформулировал основной постулат марксистско-ленинской эстетики.
Итак, здесь собраны истории российской Глубинки. Вдохновляла меня не только фактура русской провинции; оглядывался и я на пиэсы Вильяма нашего Шекспира, созданные по архетипичным сюжетам на вечную тему "любовь и смерть". Реминисценции на великого англичанина - давняя традиция литературы, в том числе и нашей. "Гамлет Щигровского уезда", "Леди Макбет Мценского уезда", "Степной король Лир"... В этом сборнике я не клонировал знакомые нам всем сюжеты – просто, забрасывал своих героев в нестандартные, порою даже экстремальные обстоятельства и испытывал их характеры.
Сразу скажу о своей, простите за высокопарность, сверхзадаче. Я попытался изобразить мир глубинной России прекрасным. Не красивеньким, развесистоклюквенным и эпичным, а именно прекрасным. Правда, несколько историй все же откровенно депрессивны, они дышат "социальным пафосом". Что делать – не мог не обнажить язвы нашего общества, ведь Россия, в особенности, Россия «заМКАДная», действительно переживает трудные времена. Впрочем, "простых" времен в нашей истории пока еще не было.
Я постарался так же создать такие тексты, чтение которых (по моему представлению) должно принести ощущение радости бытия. Да, обстоятельства, в которые я помещаю своих героев, непросты. Но они обладают разными дарами, среди которых – и чувство юмора. Надеюсь, оно им по крайне мере, не помешает. Всякий раз начиная историю я не знал, чем она закончится. Герои сами определились, исходя из своего естества.
Один профессиональный писатель меня недавно спросил: "А ты вообще любишь своих героев?" Я ответил как есть: "Не знаю. Мне просто интересно за ними наблюдать" - "Зря, - парировал писатель, - своих героев надо любить. Как детей". Да никакие они не дети! Я просто слепил человечков из того, что было, выставил их на "театр действий", дал пинка каждому – и стал пытливо наблюдать, что они учудят.






 









Потешный бастион
(повесть)

Душно! без счастья и воли
Ночь бесконечно длинна.
Буря бы грянула, что ли?
Чаша с краями полна!
Грязь над пучиною моря,
В поле, в лесу засвищи,
Чашу народного горя
Всю расплещи!..

Николай Некрасов


Нелепые обстоятельства

…Александр оказался невзрачным мужичком лет 45-50 в мятой кепке, в серо-зеленой куртке, в штанах цвета хаки, и с черной дорожной сумкой через плечо. Мрачный такой, приземистый, с затравленными глазами. Типичный славянский гастарбайтер из глубинки. Хачи все же ведут себя нахрапистее, да и смотрятся несколько, так сказать, пассионарнее - может, потому, что всюду ходят шумною толпою. Это русские все больше поодиночке, как упыри. Отчего и страдают.
Мужик, застенчиво протянул Михаилу пакет (нечто, завернутое в крафт и перетянутое бечевой), дыхнув свежим спиртовым перегаром, процедил:
- Вот, значит, Михал Викторыч... Миссию свою, однако, исполнил. - И дядька сокрушенно так вздохнул.
Не любит Жуков, когда к нему по-отчеству. Обычно редактора любят поофициальничать - когда надо сообщить, что материал слетел с полос.
- Ну, и что здесь? – Глубоким голосом произнес Михаил – и тут же подумал: «Ч-ч-чорт, и откуда во мне эдакое ментарство...»
Мы зачастую (ох, да всегда, пожалуй...) меняем свое поведение в зависимости от среды. Многие в родных стенах играют в домашних тиранов, в то время как на работе являются забитыми мышками. Чего скрывать - в командировках Жуков сама учтивость, в то время как... Михаил вдруг вспомнил, как в Вологде наблюдал местную "звезду" (журналиста и писателя) Толю Ехалова: да не подступишься к нему, на горячем коне не подъедешь - священный сфинкс и отъевшийся пахан! И как-то он встретил того же Ехалова в столице, в редакции одного популярного журнальчика... Того же, да, оказалось, вовсе иного. Ему показалось, Толя на две головы ниже стал. Раздобревшая мышь - и все тут. Или, как минимум, тупой жирный хомяк. Ну, это в Жукове зло сидит. Дело было в Кириллове Вологодской губернии. Договорился о встрече с одним местным "Кулибиным": приходит ко времени к нему домой - жена и говорит:
- А Василь Петрович уехал. С Ехаловым, на рыбалку, дак...
- О, как... Мы же договорились...
- Вот и Василь Петрович то же сказал Толе-то. А Толя ему: "Да пошел он на хер, этот корреспондент!"
Хозяин жизни, в общем. Местного пошибу. И так приятно было Жукову наблюдать в Белокаменной шмат напряженного и недоверчивого сала!
...В общем, повел Жуков себя с Александром по-ехаловски. «Господи, - чуть позже терзал себя Миша, - это ж я в своем городе типа дома, ОНИ-то в Первопрестольную приезжают на войну!» Москва – как громадная дойная корова, которую все дойщики люто ненавидят. Даже те, кому удалось здесь закрепиться и обзавестись крышей. Для Жукова белокаменная – мегаполис, в котором он родился и вырос. Да, город тяжелый. Но фантастически многообразный и с возможностями, в чем и заключается не шибко божественная прелесть Москвы..
Если бы на своем сайте Жуков не вывесил свой контактный номер может быть, жизнь его протекала бы в более, так сказать, штатном порядке. Хотя, если уж говорить по правде, покоя зачастую и без того хватает. Сидишь порою и размышляешь: «Хоть бы какая сволочь позвонила, что ли…»  Впрочем, бывают в жизни и периоды, когда думаешь, что все уже порядком достали. Особенно, когда разгребаешь электронную почту, выкидывая долбанный спам. В общем, как это не пошло звучит, запела однажды вечером Мишина трубка. Позвонивший представился Александром и сообщил, что у него для Жукова посылка, из Н...й области. Александр, действительно говорил на наречии того региона - уникальном, такое ни с каким другим русским говором не спутаешь. Как и полагается в столице, договорились встретиться в метро, в центре зала.
Жуков специально подсчитал: бывал он в Н...й области восемнадцать раз, и действительно много всякого про тамошнюю жизнь понаписал. В основном - про забавные казусы. Эта Н...я губерния разлеглась на своеобразном "перекрестке" России; здесь веками натуженно пыхтел "котел народов, культур и цивилизаций", отчего в этом - с севера лесном, а с юга лесостепном - краю и сформировалась чарующая и занятная пестрота. Оттого он и зачастил туда, ибо фактура необыкновенно хороша. Материалы публиковались в разных СМИ, некоторые и не по одному разу. Один раз даже, едренать, в журнальчике «Нейшнл джиографик» Михаил Жуков засветился – именно материалом из Н…й области.
Ну, вот совершенно он не запомнил этого Шурика из глубинки. Так же, наверное, европейцы на пигмеев или каких-нибудь китайцев смотрят. "Все они на одно лицо – как валенки". Где-то Миша читал, что взгляд человека по мере развития прогресса начинает напоминать взгляд рыбака, наблюдающего, как в неводе теснится улов.
- Что там?..
- А мне почем знать. Мое дело – передать.
- От кого хоть весточка-то, Александр?
Гость-арбайтер как-то нехорошо улыбнулся, и, испустив спиртные пары, едва слышно проговорил:
- История непростая. Коротко не расскажешь. Там письмо сопроводительное, прочтете - разберетесь. Знаю, человек вы неплохой. По крайней мере, мне говорили...
Прибывающий поезд заглушил нерешительную его речь. Расстались по-столичному, без церемоний.
Дома Жуков, конечно, дал волю любопытству.
Четыре толстенькие тетрадки, такие, кажется, в старину называли "в коленкоровом переплете". Пролистал. Не слишком разборчивый грубовтый почерк, желтая бумага. Автор, видимо, слишком старался, выводя увесистые буквы, отчего вязь получилась на вид основательная, но по сути нечитабельная. Почему-то пришло в голову сравнение с аляповатыми дворцами нуворишей на Рублевке: внушительно, а жить противно.
Еще среди тетрадок затесались несколько вовсе пожелтевших листков. Ну, а венчал посылку еще один листочек, сложенный вчетверо. Поверху начертано: "Глубокоуважаемому Михаилу Викторовичу". Не любит Миша все эти закивоки, они судом попахивают. Отложил он все это послание в долгий-долгий ящик, точнее, закинул на антресоль, памятуя слова бывшего своего начальника, к сожалению, отошедшего ко Господу, Виктора Саныча Козлова: "Ничего не надо выбрасывать".
Минуло месяца четыре. Само собою, Миша уже и забыл о послании. А потому, когда по телефону некто пробубнил: "Я Александр...", мобилизовав арсеналы памяти, припомнить того Шурика из глубинки Жуков не смог. В конце концов, звонивший сам восстановил утерянное звено, вкрадчиво так заявив: "Ну, вы посылку-то... Прочли?" Александр уверил, что просто обязан передать письмо, причем, поклялся почему-то, что больше никогда не осмелится беспокоить. Ах, да, посылка! Дурацкие тетради...
Договорились снова пересечься в метро, в центре зала. Само собою, Жуков слазил на антресоль и откопал эти «коленкоровые» тетради. Выудил однажды проигнорированное письмо и все же прочел:

"Привет из Беловодья! Глубокоуважаемый Михаил Викторович! В наш затерянный в суете цивилизации "медвежий угол" изредка попадают газеты. В основном мы их используем по назначению, простите, бытовому, но, наткнувшись на один из Ваших очерков, я вдруг открыл для себя, что есть еще люди, которые на нас, «охламонов» с далекой периферии смотрят не как на японских макак в зоопарке, а с искренним уважением. Как минимум, Вы переживаете за судьбу подлинной, глубинной Руси, за что огромное Вам спасибо! С той поры как я открыл Вас для себя как автора, всю прессу, которая добирается в наши болота, перелопачиваю в поисках Ваших очерков. Вырезаю их и складываю в отдельный ящик. Нашим непременно даю читать. Не все разделяют мои восторги. Большинство считают, вся пресса от сатаны, а потому ее используют исключительно утилитарно. Но я лично считаю, есть совестливые люди даже в Ваших кругах.
О себе. Меня зовут Алексей, фамилия - Найденов. Часть моей биографии, а также история моего появления в Беловодье содержится в тетрадях, прилагаемых к сему посланию. Тетради эти включили мои записи за последние полтора года. В последнее время я получил настолько неожиданный опыт, познакомился со столькими необычайными людьми, что не смог удержаться, чтобы не доверить факты бумаге. Не скрою: посылаю Вам мои опыты в писательстве надежде, что Вы оцените мои труды и рассмотрите вопрос вероятной публикации. Если посчитаете мои потуги слабыми - смело выбрасывайте, данная рукопись имеет копии. Литературного опыта у меня немного, но он все же есть. Давно еще, в интернате я что-то пробовал сочинять, однако, некоторые обстоятельства вынудили меня надолго отойти от писательства. В колонии мне, правда, довелось трудиться редактором стенгазеты нашего отряда, однако, творческим данное занятие назвать можно с натяжкой.
Мне думается, рассказ о тех людях, среди которых мне довелось жить, будет поучительным. Они свободны – как физически, так и духовно. И это главное. В Беловодье я по-настоящему родился, или (простите за пошлость) прозрел. Свои записи посылаю Вам без какой либо надежды. Извините за навязчивость и не обессудьте.
И еще: они довольно субъективны и вовсе не претендуют на истину. С почтением, искренним уважением и творческих Вам успехов! Найденов Алексей»

Тетради пронумерованы. Миша раскрыл ту, на обложке которой аккуратно было выведено – почти продавлено шариковой ручкой: «Часть №1. Копия. Найденов А.М.» В самом низу забавная, но мрачноватая  приписка: «Правда горька, но без нее наша жизнь ничто».
Раскрыл тетрадь, попытался разобрать почерк. Вот начало:

«…Если жива мать моя, которую я никогда не знал, теперь бы я точно ей сказал: «Спасибо, что ты мне дала жизнь!» Раньше я в порыве отчаянья частенько твердил: «Кой черт ты меня произвела на свет да кинула, з-з-з-зараза!» Хотя, если уж правду говорить, все равно люблю ее… с-с-суку. Ведь в самые трудные моменты жизни моей я верил, что только мама способна меня спасти и защитить. Ох, противоречива душа человеческая. Столь раз я за свои злополучные годы слышал это поганое «Вы****ок!», что и… а вот и не знаю даже, что. Душа моя давно истерлась в злословии, я уж думал, нет в ней уже места для любви.
Люся премило сопит, отвернувшись к стенке. Очень люблю наблюдать ее почти детское лицо когда она спит. Она младше меня на восемь лет, но, признаться, опыта у нее хватает. Научила она меня многим премудростям – и так ведь тактично, умело…  Много раз думал: люблю ли я Люсьен? А вот, не знаю. Но жизнь свою точно отдам, чтобы у нее все было хорошо, чтобы вернула Людмила свое дитё, чтобы…»

Что ж, автор начинает с саморефлексии, раскрывает свои душевные раны и комплексы, попросту демонстрирует читателю личную человеческую слабость. Тоже вариант, вон, Пруст на данную тему размазывал томами. Однако, мужик не должен хныкать, нехорошо это, несолидно. Ну, да ладно, всякие бывают на свете мужики. И бабы тоже по воле Создателя разномастные. То есть, конечно, женсчины. Не слишком любит Жуков исповедальную прозу, а, точнее, не приемлет в принципе. Да и времени-то на чтение не хватает – чукча-то не читатель, а писатель.
…Второе свидание с Александром происходило в том же стиле. Посыльный заметно осунулся, казался свернутым в «букву зю». И все тот же перегар. К тому же гражданин заметно попахивал бомжатиной. На довольно помятом конверте красовалось неизменное: «Глубокоуважаемому Михаилу Викторовичу». Жуков спросил у гость-арбайтера:
- Так в чем срочность-то?
Миша уже не мог скрывать раздражения, и визави это чувствовал. Он пробурчал:
- Не мое дело, не смею знать. Извините…
- Ладно, - смягчился Михаил, - Александр, вам, может… денег дать?
- Не стоит. Все нормально, Михал Викторыч. Письмо приняли – и на том спасибо. Ну…
- Стойте. Погодите…
Жуков решительно оторвал краешек конверта. Достал листок. Развернул, прочитал. Текст небольшой, почерк не слишком уверенный, но разборчивый, и, кстати, принадлежит он явно не Алексею (Миша еще час назад разбирал его грубую увесистую буквицу), этот почерк очень похож на пропись школьника:

«Привет из Беловодья! Михаил, дело безотлагательное. Очередная атака на наш бастион принесла противнику успех. Мы вынуждены отступить в Серафимов скит, закрепились там. Некоторые наши попрятались по заимкам. Запасов провизии у нас достаточно, до грядущей весны протянем. Хватает и боеприпасов. Многого нам не надо – только бы не трогали. Но вот, трогают, скоты. Потерь у нас почти нет. Разве только убит Кирилл. Мефодий сокрушается, конечно, но мы его стараемся утешать, а так же убедили оставить свои эти зароки, так что он теперь полноценный боец. Имеются раненые, но легко. Вацлавас окончательно поправился, он полон сил и желания мстить. Наконец-то и Жора вышел из оцепенения, а стрелок он отменный. Михаил, если вы верите в какого-нибудь бога, помолитесь за нас! Особенно за наше будущее дитя. Алексей Найденов».

- И как это понимать, Александр?
- А так и понимать. Наверное, там проблемы.
- Где – там?
- Не могу знать…
Александр прятал глаза. Миша впился в мужицкое лицо своими полурусско-полуеврейскими глазами, ощущая себя доминирующей особью:
- И что с этим делать?
Длительная пауза. Два поезда прошумело, пока гость-арбайтер молчал. Все же выдавил:
- Ну, я, что ли… пошел.
- И кто вас держит? – резко проговорил Жуков тоном школьного директора.
Александр развернулся, и, несколько секунд поколебавшись, двинулся на эскалатор. Был вечерний час пик, и скоро его рабская фигура растворилась в толпе.
Еще в поезде Миша пару раз перечитал послание. Какой-то розыгрыш? И для чего… Хочешь – не хочешь, а надо разобраться, наконец, что в тех «коленкоровых» тетрадях понаписано. Ближе к ночи, после традиционного просмотра новостей и Интернет-рутины таки взялся за злополучную передачу. Очень скоро понял, что читать не слишком разборчивый почерк крайне неудобно. Миша взял ноутбук и стал переводить буквенную вязь, произведенную незнакомым человеком по имени Алеша в цифровой формат. По ходу, в меру индивидуальных способностей Жуков еще и редактировал текст. Слова, которые не разобрал, заменил на свои. Если честно, допустил многократную стилистическую правку. Далее – продукт Михаила Жукова с Алексеем Найденовым совместной деятельности.


Инцидент

…Если жива мать моя, которую я никогда не знал, теперь бы я точно ей сказал: «Спасибо, что ты мне дала жизнь!» Раньше я в порыве отчаянья частенько твердил: «Кой черт ты меня произвела на свет да кинула, з-з-з-зараза!» Хотя, если уж правду говорить, все равно люблю ее… с-с-суку. Ведь в самые трудные моменты жизни моей я верил, что только мама способна меня спасти и защитить. Ох, противоречива душа человеческая. Столь раз я за свои злополучные годы слышал это поганое «Вы****ок!», что и… а вот и не знаю даже, что. Душа моя давно истерлась в злословии, я уж думал, нет в ней уже места для любви.
Люся премило сопит, отвернувшись к стенке. Очень люблю наблюдать ее почти детское лицо, когда она спит. Она младше меня на восемь лет, но, признаться, опыта у нее хватает. Научила она меня многим премудростям – и так ведь тактично, умело…  Много раз думал: люблю ли я Люсьен? А вот, не знаю. Но жизнь свою точно отдам, чтобы у нее все было хорошо, чтобы вернула Людмила свое дитё, чтобы в ее жизни наконец воцарилась гармония.
Не буду пока будить – пусть понежится. Скоро ей обряжать скотину. Что делать – халява в нашем убежище на проходит: надо немало трудиться, дабы не издохнуть с голодухи. Мы должны сейчас с Жорой идти проверять верши. Это снасть хитрая такая из лозы – чтоб, значит, рыбу ловить, которая прет супротив течения. Плетнем перегораживается речка, а в небольшой проем вставляется сооруженный из ивовых прутьев “сачок”, в который рыба и попадается. Если такой “сачок” поставлен на рыбу, которая идет против течения, он называется вершей. Если наоборот, ту, что по течению отлавливает - веренькой. Мелочь проходит – крупняк задерживается. Для малых рек – устройство эффективное, рыбу порой можно лопатами черпать. Да мы много и не берем – только одну корзину. Остальную рыбешку всю выпускаем. Добычу обработают Жорины бабули. Они мастерицы это делать – а уж как коптят! Когда на нерест заходит судак или семга, их бабушки засаливают в бочках. Не шибко ароматное амбре от заквашенной рыбы – тухлятиной от нее несет – но, говорят, зимой нет лучшего средства от цинги.
Речушка Белая, приток более крупной реки Парани, невелика, считай, переплюйка, но в ней много всего водится. Даже хариус. Но только повыше по течению, там, где вода постуденее. Да и болото, среди которого прячется наше Беловодье – тоже кладезь. Жора уже немало передал мне таежных премудростей. Он – местная ходячая «энциклопедия дикой природы», «Дерсу Узала» здешних болот. А вот я учил Жору приемам самообороны. Меня-то жизнь настропаляла на борьбу за свое достоинство при помощи кулаков, ног и зубов, вот, делюсь… Сложные у нас отношения. Мне кажется, Жора меня недолюбливает. Но терпит. Ну, а я… хрен его знает. Для меня Жора просто нормальный мужик. Ну, чудаковатый, дикий. Одичаешь тут… А, пожалуй, я к нему отношусь как к доброму соседу, надежному напарнику – и все тут.
Иногда, впрочем, мне досадно, что Люся время от времени делит ложе и с Жорой. Постоянно себя осекаю: «Лёша, ты не собственник этой женщины, она свободна как ветер!» Да, действительно: какого лешего ты ревнуешь? Ты что ее – купил? А ведь, как я понимаю, спит Люсьен с дядей Васей. Амазонка… Но ведь сколько жизненной силы! А, может, она ею с нами, идиотами, делится?
Раньше я и не знал, что возможны такие отношения промеж полами. Какой-то, что ли, промискуитет. Но, видно, среда меняет и моральные нормы. В конце концов, мужиков в соку у нас несколько больше, нежели необремененных семьею дам. И я должен гордиться тем фактом, что до того как Петрович притащил мое бренное тельце в слободу, Люся проживала одна. Я же в ее доме - хозяин, а руки мои не токмо под одно заточены, но и под многие ремесла, без которых в эдакой глуши труба. Гордись, Найденов!
Уютно в Люсином доме. Как ни крути, это все же ЕЕ дом. Я здесь по большому счету все же не хозяин, а гость – пусть и несколько засидевшийся. Да и Люся – тоже гостья. Вот, не знаю, как точно и выразиться-то… Беловодье – мир так мною и не понятый. Уж сколько народу вольными ветрами сюда занесло… Все приняты, одарены кровом, пищей, теплом. А все равно ощущение абсурда. Никто от тебя не требует трудиться, делиться, помогать. А ты сам включаешься в эту ежедневную рутину. Иногда не хочется, поваляться охота. А советь берет – и заставляет идти и впрягаться. И никто ни на что не жалуется. Я долго к этому привыкал, ведь в Большом Мире мы все время чем-то недовольны. Нам все не так. А тут – все именно так. Гармонично, что ли.
Еще раз оглядел горницу. Дому, наверное, лет сто пятьдесят. Чуть накренился, но крепок еще. К матице прикреплен крюк. Люся говорила, раньше на нем висел очеп, а на очепу качалась зыбка. Сколько младенцев укачано было за все время! И все эти малыши выросли – и растворились в неизвестности. Нашел я эту зыбку на чердаке. Такая колыбелька – расписанная цветочками. Показал Люсе – она расплакалась… Эх, баба… Я там же, на чердаке, икону отыскал. Приладила Люсьен ее в красном углу, молится теперь вечерами. Мефодий книжку с молитвами ей дал, выучила вот. А я не молюсь. Зато пристрастился записывать. Тетрадки чистые (пусть и с пожелтевшей бумагой) в бывшей школе нашел, чернила, перья. Мне Люся: «Зря ты все. Никому это не надо. Разве только, ментам, если нас накроют…» Я Люсе: «Не бойсь, я знаю, что я делаю…» Хотя, на самом деле, не знаю. Просто, жизнь проходит. Жаль как-то уходящей натуры, хочу хоть что-то сохранить.
Здесь еще один фактор. Все на том же чердаке нашел я записи, которые восемьдесят лет назад делал безымянный обитатель здешних мест. Возможно, монах. Листки поизносились, не все читабельно. Но кой-то я разобрал. Разыгралась в Беловодье трагедия, благословенные места разорила и осквернила неведомая злая сила. Об этом написал человек, имени которого я не знаю. Прошло восемьдесят лет, и записи таки не сгинули. Может, и мои «письмена» достанутся «благодарным потомкам». Или не знаю уж, кому еще… Однако, если мыслить, что типа «никому это не надо», так вообще ничего не надо делать.
…Как и принято, встретились с Жорой возле бывшей колхозной конторы. Солнце едва только осветило верхушки деревьев, изо рта пар... утренняя благодать! Роса на траву ложится, вторые петухи провозглашают свою радостную песнь...
Перед дорогой перекурили. В лесу курить нельзя - таков закон добытчика. Жора научил меня в том числе рОстить ядреный самосад, правильно сушить табачный лист, крутить козьи ножки. Люся ворчит, не выносит она табачного дыму, а по мне, дак, курево - дело доброе, ибо способствует внутреннему сосредоточению. Пока здоровье дозволяет – чего не посмолить? Тем более, Жорин самосад зело хорош, маловреден и вообще приятен.
С Жорой хорошо просто так молчать. Это тебе не дядя Вася, который то и дело: бу-бу-бу, бу-бу-бу... Оно конечно, дядя Вася - гений, ежели выберусь однажды из нашей берлоги в Большой Мир, может, гордиться буду, что слушал такого человека и даже что-то вякал в ответ. Эх... где она - золотая середина промеж словом и молчаньем? Ну, разве только батька Сергий со станции "Раненбург" (как-нибудь обязательно про него поведаю)...
Ну, посмолили. И чё-то меня переклинило, спрашиваю Жору:
- Это, брателло, - я к нему именно так привык обращаться, - а почему ты ни разу не спрашивал о моем прошлом? Может, я бандюган какой...
Охотник хитровато улыбнулся самыми кончиками губ, на несколько мгновений призадумался и тихо, будто сам себе, ответствовал:
- Она есть, разница-то? Коль виноват - ответишь. Не перед народным судом - так еще перед каким...
Ну, да, тоже правильно. Мы ж не знаем, что нас ждет там, за последним порогом. А, может, и ничего.  В том-то интерес. В смысле, всей жизни интерес. Если б точно знали - про рай там, страшный суд или какую-нибудь карму, скучно было б. Все наперед ясно, только включай счетчик добрых и злых дел – и калькулируй.
- Отстал ты, брателло. Народных судов нет уж.
- И что теперь? Суды линча?
- Случается и такое. Но в основном районные, городские, областные. Верховный.
- Значит, знаком, Леш. С системой-то.
- Бывало.
- И как?
- В смысле…
- Для жизни-то полезно ли?
- Полезно. Одну истину узнаешь: с сильным не дерись, с богатым не судись.
- Надо же… А я, Леш, ее знал, в судах не побывав. Верховный суд, говоришь? Вот, и я про то же. Хе! Пошли, что ль…
Вообще, проверять верши – дело легкое. Корзину с рыбой только вот одному нести неудобно, потому парами и ходим. Обычно мы с Мефодием эту работу выполняем, но инок приболел, Жора подменяет. Зато мы с Жорою много вместе охотимся. Ему нравится, что я не пристаю с болтовней. А сейчас, вот, пристал. Чем вызвал явное недовольство «аборигена». А, пожалуй, получился у нас самый длинный разговор за всю историю наших отношений.
Жора научил меня пользоваться звериными тропами. То есть, отыскивать их по всяким приметам и сокращать путь в зависимости от обстоятельств. Зайцы, олени, кабаны, медведи лучше нас, людей, знакомы с местностью и готовы поделиться своим знанием. Если звериные тропы не проложены – значит, место гиблое. Поскольку мы живем в окружении болот, надо быть осторожным. Нигде мы не передвигаемся без длинных жердей, ведь трясина  - штука коварная. Топь может выдержать даже лося, но для человека с его относительно тяжелой поступью она станет погибелью. Пару раз я проваливался в трясину, но всегда кто-то оказывался рядом. Было фигово, ведь неприятности случились ранней весной, когда вода шибко студеная. По мере накопления опыта я стал более осторожным, внимательным.
Нынешнее время, когда близится осень, для ловли рыбы время самое золотое. Вода в Белой прозрачна, при наличии навыка и ловкости рук рыбу можно брать ночью, острогою с факелом, вольготно идя вдоль берега. Да мы и верши почти что все пооткрывали – хватает и двух. Действительно: на сей раз попалось много щук и сазанов. Что редко для наших краев, есть и стерляди. Уже набрали корзину, выпустили излишек – Жора встрепенулся, приложил палец ко рту, многозначительно на меня глянул. Я стал прислушиваться. Обычное журчание реки на перекатах, шорох листвы. Жора знаком указал мне присесть. Сам осторожно снял с плеча ствол (здесь обычай ружьишко, коли выходишь за «периметр», брать всегда с собою), и крадучись, пригнувшись, двинулся вниз по реке.
Я уж привык к таким инцидентам. Дикая, заповедная территория кишит зверьем. У каждого животного здесь свой участок, сфера влияния. По счастью, волки в стаи сбиваются лишь к зиме, сейчас их бояться не стоит. А вот лося надо бояться. Здесь поговорка такая: на медведя идешь – постель стели, на лося идешь – гроб точи. Медведь может покалечить, а вот лосяра – легко прибьет насмерть. Именно лось – царь леса, ему даже мишки дорогу уступают. Хотя, и кабан опасен – особенно весной.
Я уж встречался и с сохатыми, и с косолапыми (разве только с кабанярой пока не виделся). Теперь уж знаю: столкнулся нос к носу с медведем – демонстрирую свои отвагу и бесстрашие. Мишка знает, что делать с теми, кто убегает. Но всегда приходит в замешательство, ежели перед ним противник, который его не боится. Да и не хочет он лишний раз вступать в контакт с незнакомцем. Медведь чует опасность за полкилометра и старается избегать ненужных контактов. Тем более, по запаху он чует: если конкурент (медведь, забредший в чужую зону) – будет противостояние. Ну, а ежели иное существо – какой он соперник? Он спрячется в кустах, будет пережидать. Ну, и бывает, что напорешься…
Главное – не сдрейфить и не побежать. Можно самому зарычать, свиснуть. Мишка убежит первым. Однажды я попятился, споткнулся, повалился… И что сделал этот паскуда: подскочил – и вдарил мне лапой по заднице! Я тут же встал с земли-то (взял себя в руки), и повернулся в нему лицом. Наконец, стал загонять патрон в ствол. Я видел реально испуганные глазенки зверя. Хотя он и встал на задние лапы. Молодой был мишка, видно, нематерый, желающий поразвлечься. Меня Жора предупреждал: если косолапый встал пред тобой – он просто демонстрирует свою мощь – не более того. Щелчок курка – и он уже бежит! Кстати, пахнет медведь отвратительно. За последние месяцы я научился за сотню метров чуять медвежью вонь. Так что, и неожиданных встреч удается избегать, ибо для обоих лучше косолапого обойти. Особенно весною и в начале лета, когда медведицы пасут свой выводок.
Таежная правда дается, откровенно говоря, с трудом и шишками. Например, я не сразу понял, почему мы не уничтожаем то же медвежье отродье, освоившее территорию вокруг периметра. Оказывается, «свои» мишки – прекрасные наши… защитники. Жора знает нрав каждого, они предсказуемы. А убьешь косолапого… На его место придет другой – возможно, затаивший обиду за что-то на человека. И будет мстить. Они ведь – твари злопамятные. «Лучше свой шалун, нежели чужой шатун» - тоже охотничья присловица. Ближайших к нам мишек Жора всех знает. Некоторые даже персональные имена имеют - в зависимости от характера.
…Но сейчас что-то не так. Медвежатиной не пахнет... Лось, кабан – прут напролом, их слышно, а сейчас обычная таежная тишина. Я напряг слух. У меня с собою ствола нет. М-м-м-м-да… За полтора года, что я здесь, уже привык к общению со всяким зверьем. Если с Жорой за периметром – так он и не молчит вовсе, если возникает опасность. А здесь… вот ведь как мужика торкнуло-то. Я тоже почувствовал беспокойство. Вжался. Жду. На всякий случай, нащупал нож, перобу меня по старой привычке всегда под рукой. Чудятся (или нет?) какие-то шорохи. Сердечко стучит учащенно. Мучительно долго жду, кажется, с полчаса. Наконец, Жора возник. Тихонько вышмыгнул из кустов, на меня смотрит просящее, снова палец у рта. На охоте, в лесу мы привыкли понимать друг друга даже не с полужеста – с полувзгляда. Сели на корточки, еще некоторое время таились. Наконец, Жора зашептал:
- Двое. Мужчины. Кажется, в военной форме. Там, за рекой – пошли вниз…
Та-а-ак… Вообще говоря, пока я в Беловодье, заплутавшиеся бывали. Двоих, кстати, приютили, теперь они среди нас. Других выводили к ближайшему селению, Преддверию. Там есть телефон, цивилизация. Ну, и что те двое? Может, охотники… Жора зашептал снова:
- У них «калаши». Укороченные, как у десантуры.
- Ну, и… - откровенно говоря, ничего странного, на мой взгляд. Ну, предположим, вояки решили поохотиться. Изредка над нами «вертушки» пролетают. Нефти-газа здесь пока что не нашли, геологов не водится, граница далече, и мы знаем: если «вертушка» - всякие силовики любят в наших краях на какого-нибудь зверя сходить. Ну, там, менты, фээсбэшники. Мы же не на необитаемом острове живем. К нам никто не залетает, все знают: гиблое здесь место, кругом непроходимые болота. По крайней мере, так считается. Было как-то, зимой: сильные мира сего пару лосей завалили километрах в двух за периметром. Так их в «вертушку» - и все, улетели. Мы просто следы этого изуверства видели. Ну, а сейчас… - ты чего так испугался-то, брателло?
- Не пойму. Что-то не так. У меня чувство, они за нами… следили.
- А у тебя, случаем, не паранойя?
- Ладно. Пошли. – Обиделся мужик. Все же недолюбливает он меня.
Взяли корзину, двинули к слободе. У меня нет оснований подозревать Жору в том, что ему могли привидеться глюки. Не такой он человек, насколько я знаю. Так что молча, осторожно дочапали домой. Передали рыбу бабулям. Люся встретила напряженно. Мы ведь задержались на два часа. В размеренном ритме жизни Беловодья это срок. После завтрака, обычных трудовых обязанностей (я ведь еще и навоз должен убирать) мы, мужики, собрались на маленькое совещание.
Как всегда, Вацлавас, записной наш юморист вставил анекдот: «Плывут рядом в Японском море два траулера, наш и японский. Наши забросили трал, вынули: пустой. Японцы забросили, вынули: полный. Наши забросили, вынули: пустой. Япошки – полный. Наши опять – и… пустой. Япошки – снова полный. Япошки кричат: Эй, русски, план нет собрань давай!»
Иногда Вацлавас меня достает. Да и всех тоже. Но своей легкой энергетикой способен литовец снять напряжение. Это надо ценить. Тем более, мы с ним – родственные души. И в общем-то, в теплых отношениях. Хотя и он, и жена его, Мария – намного старше меня. Мы ж зеки прожженные, а рыбак рыбака завсегда видит издалека. То бишь, урка - урку…
Итак, наскоро обсудили инцидент. Жору интересовало, не сталкивался ли кто-то из наших с чем-то необычным. М-м-м-мда… У нас тут все в общем-то необычное. То есть, само наше существование – перманентное недоразумение. Ну, все, конечно, поняли, что охотник имеет в виду: не было ли признаков присутствия посторонних людей. Народ утверждал: не было ничего такого. Тем не менее, все же решили сходить по следам «случайной парочки с калашами». Вызвались идти вместе с Жорою Петрович и Вацлавас. Я промолчал. Откровенно говоря, плохо я знаю болото, а посему посчитал себя бесполезным «следопытом».


Из дневника безымянного инока

Листочки с записями неизвестного обитателя частично истлели, чернила местами расплылись. Расшифровывать было непросто. Но я старался. При переписке я удалил старинные «яти». Приведу последнюю часть дневника.

Января 30-е, год от Р.Х. 1930-й
Уверен не вполне, что следующий приход отряда в наше Богоспасаемую обитель ознаменуется порушением и поруганием. Я знавал ихнего главаря, Федьку Шелкунова: он родом из деревни Преддверие, и много раз ходил к нам паломником по престольным да двунадесятым праздникам. Оно конечно, на сей раз Федька уезжал шибко злой. Отец-игумен не раскрыл ему, где ризница, и тот шипел зело, Богопротивные речи говорил. Так и сказал: «Не хочешь, батька, по-доброму, придем, силой заберем и все тут огнем праведным попалим!» Игумен за сердце схватился, увели его братья в настоятельский корпус под руки. В те-то времена, когда антихрист не взошел еще на престол нашей Руси-матушки, Федька был кроткий Богобоязненный мирянин. Сам его исповедовал не раз, причащал, и могу сказать, человек он добрый, или, по крайней мере, зла в душе не держал. Господи, не остави раба Твоего в неведении!

3 февраля 1930
Братия по разному отнеслась, когда отец-игумен благословил мощи нашего Серафима, заступника обители, схоронить под спудом, в тайном месте. Только четверо в тайну посвящены, да и те слово пред Всевышним дали, что ни при каких смертных муках тайну не выдадут. Некоторое шатание в пустыни началось уже давно. Одни говорят, надо уходить в скиты. Другие, что оборону держать здесь. Есть и такие, кто пытается доказать (то ли другим, а то и себе), что надо бы покориться силе. Наш вечный смутьян Доримедонтушка моду такую завел агитировать, что дескать большевистская правда построена на идеях Господа нашего Иисуса Христа. Мол, рано или поздно мир православный сольется с коммуняками, бо из одного живоноснаго родника питаемся. А вот у меня своя мыслишка. Думаю, ежели оно даже и так, не понесет кобылка двух седаков. Растопчут они нас, горемычных. Помню, в 20-м: прятали мы тех, из бедноты, кто в партизаны ушел, не вынеся зверств колчаковцев. Среди тех и Федька был. Очень помню, как сердечно он благодарил и нас, насельников, и слобожан – за то, что не выдали супостатам. Вот, десять лет минуло – и все в них, в мужиках, перевернулось. Не в силах постичь я, грешный, откуда взялось в них столько злобы! Может, от горя и вопиющей несправедливости этого мира?

9 февраля 1930
Во имя Отца, Сына с Святага Духа, аминь! Замечено, что реже гораздо стали находить в нашу Богоспасаемую обитель миряне. Кто-то сетует на плохой зимник, на голод. Но я заметил, что и среди прихожан далеко не все стремятся приступиться к Святым Таинам. В глазах многих читаю страх. В свечном ящике очень мало записок. Над монастырем нависло непередаваемое напряжение. Несколько трудников пропали. Братия пока спокойна. Видно, с последнего наезда отряда страхи поулеглись, и некто не изъявляет желание уходить в скиты. С войны осталось у народа оружие. Нам, инокам, грешно его в руки-то брать, а вот среди мирян да трудников есть такие, кто готов дать отпор супостату. Ежели до весны дотянем, сможем держать оборону. Провизии достаточно, а вот баб, стариков и детишек отошлем в мир.

12 февраля 1930
По благословению отца-игумена прятали святыни из ризницы. Причастны только четверо, надеюсь, никто больше не прознал. В соборе служили Литургию, по возможности, собрали там всех, в то время мы, причастные исполняли свой долг пред Господом. Слышал я, в светской Руси заправляет товарищ Джугашвили. Говорят, у него семинарское образование… наш он, из християн. Такие не могут предать веру-то православную. Это ж какая тварь способна подрубать корни, которые его питают?

16 февраля 1930
Уехали школьные учителя. Зато прибыл агитатор из города, под охраной трех красноармейцев. Созывали на сход народ, нас, братию приглашали. Я так пошел – послушать. Агитатор, по виду и нраву из рабочих, говорил о том, что монастырь не тронут, но в нем сделают сельскохозяйственно-кустарную коммуну. Рады будут коммунары, ежели иноки вольются в трудовой отряд. Мы, монахи, слушали со скепсисом. Знаем мы эти истории. Еще в начале 20-х в других монастырях коммуны зачинались. Коммунары проедали монастырские закрома, сжирали скот, после чего все коммуны и заканчивались. Еще прозвучало слово «колхоз». Что ж… оно, это слово нам знакомое. Наша, Беловодская община – и есть тот самый колхоз, коллективное хозяйство, построенное на Законах Божиих. Хочется верить, все будет хорошо и в колхозе. Ежели, конечно, не порушат вековые устои.

23 февраля 1930
Что-то нехорошее творится в слободе. Те, кто победнее и поленивее, возненавидели зажиточных и трудолюбивых. Прибыл небольшой отряд. Забрали семью Миньковых – всех, с шестью детьми и стариками. Погрузили на сани. Комиссар сказал, повезут их в ссылку, как «раскулаченных». Это ужасно. Степан Миньков – мой духовный сын. Семья работящая, если их «кулаками» и называли – только лишь потому, что трудились как пчелки Божии, а спать в страду удавалось, только опершись на кулаки. Я, конечно, был в слободе, пытался отговорить комиссара. Ну, повезут их в неведомые края… а там разве хуже чем у нас в Белогорье? Мы за три века в кошмарном болоте сотворили маленький рай. Шутка ли: арбузы выращиваем! А какое хозяйство у Миньковых: две лошади, четыре коровы, бык. Детишки мал-мала-меньше. Скотину конфисковали, она теперячи «колхозная» будет. А на деле дали ее на обряжение Ваньке Силуянову, пьянице и бездельнику. Уморит он скотину-то. Пристыдил я военных. Комиссар ответствовал: «Вас, людей Божиих, до поры не трогаем, но скоро и до вашего брата дело дойдет! Ежели контрреволюцию будете тут плодить…» Узнали мы, Федька Шелкунов в уезде стал большим начальником. Что ли, внутренними делами заведует, вся милиция под его началом. А может, податься в уезд и поговорить с ним по душам-то? Наш ведь человек, на монастырских хлебах взращен, благодать от мощей преподобного Серафима напоен! Отец-игумен не благословил. Велел ждать. И чего ждать-то, вконец?

27 февраля 1930
Дурачок Федорка, коего в слободе за блаженного почитают, предрек нам, инокам, скорую гибель. Миряне беспокоятся, ждут конца света. К нему теперь больше вопрошающих, нежели было к недавно отошедшему ко Господу старцу Силуану. У нас, в среде братии, настроения неплохие. Мы верим, что Святые Отцы, Пресвятая Богородица и Преподобный Серафим, Небесный Покровитель наш, не оставят Божиих людей в беде и унынии. Та благодать, что три столетия витает над нашим Никольским Беловодским монастырем, будет освещать наш праведный путь. Молитвами Святых Отец наших Господи, Иисусе Христе, Сын Божий, помилуй нас!

1 марта 1930
Преставился отец-игумен. Господи, приими с миром отца Владимира! Схоронили тихо, торжественно. Пришли на монастырское кладбище все слобожане. Молчали. На поминальную трапезу не пошли. Только Федорка на нами, грешными, увязался. Напился пьян, кричал богопротивные речи.

8 марта 1930
Отряд вошел в слободу, скоро будет в обители. Не знаю, что нас ждет. Встречать будем чудотворной иконой Николая Мирликийского, Угодника нашего, и с молитвою. Отче наш, всеобъемлющее Лоно Любви, Создатель и Воитель, помилуй нас! Да будет воля твоя! Всецело себя и друг друга твоему Провидению! Аминь!









Периметр

Люся Жору почему-то называет «Шреком». Вот уж не знаю, откуда такое… немецкое погоняло. Я ее спрашивал. Она сказала только, я неразвит в смысле искусства. Может, какой-то литературный персонаж. Надеюсь, положительный. Впрочем, какая к лешему разница. Абориген – он и есть абориген.
Вот, я все больше по казенным домам, с казенным жизнеобеспеченьем отирался, и до совершеннолетья не знал, что, оказывается, человек при желании может сам, без всяких внешних помочей себя обеспечить. Причем, при любых обстоятельствах. Шутка ли: жарить яичницу я уже научился взрослым мужиком.  Не говоря уже о прочих бытовых мелочах. А вот Люся, к примеру, с детства ко всему привычная, любая домашняя забота для нее не в тягость. Может, именно потому она и со мною, что мы такие разные.
Раньше я думал, невозможно существовать в отрыве от цивилизации уже хотя бы потому что надо где-то покупать соль. Без нее, в книгах пишут, человек помрет. Оказывается, даже в тайге, на болоте можно найти и естественные солонцы. Это выходы минеральной воды. И к ним ведут звериные тропы. Животные ведь тоже где-то соль должны находить. Так что, без соли мы не остаемся.
Мы здесь сами выращиваем жито, из зерна на водяной мельнице, которой, наверное, двести лет, мелем муку. Громадные такие каменные жернова исправно трудятся невзирая на смену эпох. Есть мука – можно готовить сотню блюд – начиная от киселя и заканчивая макаронами.
Бабульки собирают травы. И лечебные, и для употребления в пищу. Жаль, при советской-то власти к аптечным лекарствам приучились. Приходится Жоре в райцентр ходить – уважить своих… подопечных. А ведь в старину, говорит Любовь Васильевна, лечились только народными средствами. То же касается и алкоголя: из зерна старухи делают хлебное вино. Для сахару у нас выращивается буряк, потом его вываривают. При желании могут сделать и самогон – но так принято, что он идет лишь для медицинских нужд.
Еще бабушки квасят в бочках зелень. Эдакий «салат» хорошо идет зимой. Великолепные в Беловодье выращивают огурцы, которые – так же в бочках – зимой плавают в ямах при реке, наполненных ледяной водой. Много трав сушатся для чаев и лечебных отваров. В пищу идут желуди, орехи, корни, кора деревьев. В почете дикий лук и чеснок. О грибах и ягодах даже и речи нет. Говорят, в старину на слободе исхитрялись и арбузы выращивать, но ныне эта культура утрачена.
В общем и целом, если не лениться и проявлять старательность и сноровку, пропасть в поселении, оторванном от цивилизации крайне непросто. Даже одежду добротную нетрудно самому сделать: для нее есть лен и овцы. А уж прясть, ткать да пошивать здесь умеют все женщины. А еще Жора научил меня шить унты да катать пимы. Скажу: дело хитрое. Но одолимое. Я уж промолчу про все охотничьи премудрости. Признаться, ими я еще не овладел, чтобы меня тоже назвали… «Шреком». Но, как минимум, стремлюсь, уже и основательно знаком с нравами животных, которые с нами соседствуют. А это уже немало. И за периметром чувствую себя вполне уверенно.
Что мы называем «периметром». Представьте себе холм, окруженный болотами. Своеобразный «остров» в форме яйца, вид сбоку. Видимых подходов к холму нет, только тайные тропы. Неизвестный человек – так вообще не выберется, не зная пути. Была когда-то насыпная дорога, но она давненько поглощена болотом. Поодаль петляет речка Белая. Среди болот тоже есть островки. Там наши покосы, угодья. На двух островках скиты, там никто не живет. Еще имеется несколько заимок – для охоты, для житья в сенокосную пору. Но это все уже за периметром.
Внутри периметра деревня, тридцать пять домов с подворьями. Сейчас жилые половина из них, остальные стоят пустыми. На самой границе периметра красуются построенные еще при советской власти ферма, телятник, конюшня. Есть пространство и для выгона скота, а так же плантации для выращивания разных культур. У нас водятся коровы, козы, овцы. Есть лошаденка – для пахоты и других сельхозработ. Все компактно, миниатюрно, лишней площади не остается. Тем не менее, мы даже исхитряемся оставлять часть земли под паром, соблюдая «четырехпольную» схему земледелия. На самой вершине холма – кладбище. В юго-западной части «яйца» тоже на границе периметра, - неплохо сохранившиеся монастырские постройки. Это собор, надвратная церковь, трапезная, братский, настоятельский корпуса. Все они каменные, добротные. Сейчас там не живут, протопка каменных хором накладна. Разве только Кирилл с Мефодием – но они облюбовали келейку в надвратной церкви. Вот, собственно, и вся география Беловодья.
Я вот, что понял, будучи в разных коллективах. Всегда есть яркие личности и серая масса. Из обитателей слободы я знаю по именам всех. Но многие из них – «серые мышки» - незаметные, тихие, покорные. Они бы и рады были, если б их не вспоминали вообще. Есть среди них бывшие бомжи, продавшие свои квартиры в городах, а после, как перекати-поле, несущиеся по русским пространствам без шансов за что-то зацепиться. Они и здесь не задержались бы, но… здесь система такая, что думать не надо, ежели не желаешь. Комфортно. И нет пресса постоянного, как на зоне. Как в стаю сбились, что ли…
К нам в дом зашла Елена Валерьевна, бабуля, один из «аборигенов» Беловодья. В лучшие для этого селения времена она работала завфермой. Начальнический запал в ней сохраняется до сих пор. Не люблю… Хотя, бабу Лену есть, за что и пожалеть. Мужа похоронила, а сын взял – да и повесился на болоте. Было время (рассказывал Жора), на здешних мужиков прям эпидемия суицида напала. Тоже ведь хлебнула Елена Валерьевна. Когда она была еще девочкой, семью, тамбовских крестьян, раскулачили, выслали в Сибирь. Тамбовские волки и там разжилась – снова раскулачили – и на лесоповал. И ведь все равно выбилась в люди, начальником стала. Пережила и подъем Беловодья (да и страны в целом), и катастрофу. Одна вот теперь, как божий перст…
Баба Лена принесла печенья. Сидим втроем с Люсей, чай пьем. Самовар древний, «медный бес» с медалями, уютно так главенствует на столе. Елена Валерьевна, прихлебывая, рассуждает:
- А ить, говорять, конец свету скоро. Нехорошо на душе. Опять же, слухи эти, што нас перебьють – и у болото…
Сарафанное радио. Апокалиптика. Уже все знают про незнакомцев у реки. Тут кто-то подогревает слух: якобы какому-то генералу шибко понравилось Беловодье, и он хочет устроить здесь охотничью базу. Ну, а население – в расход. Кто нас спохватится-то? Мы тут все же не дикари, люди радио слушают, далеко не сарафанное -  российское. Знают про беспредел, что в стране творится. Есть второй слух, из разряда бредовых: якобы чечены имеют планы устроить здесь свою военную базу, боевиков готовить для свершения терактов. Ох, бабули, бабули… Наслушаются черт знает чего по лукавому эфиру, и воротят всякие, блин, домыслы. Впрочем, чего ждать-то от женщин, которые вторую половину своей жизни только и дели, что хоронили близких да встречали очередные невзгоды.
- Баб Лен, ну, чё вы нагнетаете-то? – Я стараюсь говорить тактичнее. – Да все будет хорошо. Разберутся мужики…
 - Знаки были. Ты вот ночами, небось, хорошо спишь, а мы наблюдам. - Баба Лена по-сибирски любит проглатывать гласные. - Давеча около полуночи наземь звезда упала. Полынью называется. И чего ты лыбишься-то, охальник?
Это ко мне вообще-то, я часто слышу от старух всю эту эсхатологию. Любят они мистику, старая гвардия. Ну, да: сейчас пора звездопада, а в здешних краях ой, какое звездное небо! Прям вся Вселенная как на ладони. Видимо, один астероид свалился совсем близко и не успел сгореть в атмосфере. Молчу. Баба Лена довольно сбивчиво поведала такую историю.
Это случилось в 1953 году. Сбились в банду дезертиры да беглые зеки. Их гоняли по лесам да болотам, и как-то банда попыталась захватить Беловодье. А как раз в ночь перед происшествием наземь упала очень крупная звезда. Аж небо осветилось как днем. Елена Валерьевна тогда молодая совсем была, гуляла, вот и видела небесное явленье. И рано утром бандюки захватили два дома с восточной части слободы. Но развить успех злоумышленникам не удалось. Среди обитателей Беловодья в те времена было много бывших фронтовиков, которые умели грамотно вести боевые действия. К тому же в те времена отлично работала телефонная связь, и дежурный почти сразу сообщил куда следует.
Беспредельщиков выбили за периметр, без потерь. Те закрепились в Серафимовом скиту. Уж не знаю, как его они нашли - я дак до сих пор не знаю туда тропы... Беловодские мужики окружили противника и держали осаду до подхода настоящего боевого подразделения. Говорят, все бандюг пристрелили на месте, а их останки после растащили дикие звери. С той поры не одно поколение детишек в слободе пугали сказками о "беглых", которые все еще прячутся по островам и охотятся на непослушных отпрысков.
Я грешным делом еще малек постебался над бабой Леной. Типа: " Угу, так вот с кем кажную ночку вы звезды-то считаете..." А у самого, если по правде, тоже нехорошо на душе. Впервые я Жору таким напуганным увидал. Люсьен чувствует. Положила подбородок на ладошку, внимательно и строго смотрит мне в глаза. Вдруг вопрошает:
- А чёй-то ты такой... Испугамшись, что ль?
Не знаю, как и отреагировать... Бояться вроде как особо нечего. Мало ли тут всяких бродит. Решился чуток уколоть:
- Вот, ня знаю, как там Жорка. В смысле, один.
- Да он и не один, вроде... – Люся выглядела растерянной. Чувствовалось, хочет что-то спросить, но не знает пока стоит ли.
- Эт с какой стороны посмотреть.
- Да хватит полунемеков-то. Я же чувствую: не в своей ты, Лёш, тарелке…
Напряжение снял пришедший дядя Вася. Я сразу к нему:
- Василь Анатольичь, здоров! Ну, и чего там зомбоящик передает?
Дядя Вася единственный на Беловодье, у кого есть телевизор. Он новости по нему смотрит, преимущественно закардонные. Нашим не верит. А вот мы, у кого радио имеется (не сарафанное, а "такое" - дядя Вася многим наставил портативных электрогенераторов, а я ему помогал) как-то привыкли наши новости слушать. То бишь, россиянские. Так что мы в курсе основных событий в стране. К тому же довольно часто к нам попадают газеты или журналы. Вообще говоря, мы их в основном используем в бытовом смысле. Но многие читают, в том числе и я. Иногда даже обсуждаем политическую ситуацию. Кто-то за Путина, кто-то – против. Я дак за Путина. Потому что чувствую: развалится страна без авторитетного руководителя. Да, он лукавый гэбист, своих везде рассадил. Но разве новый придет, тот же Навальный, к примеру: разве своих на рассадит? А путинских – посадит…
Дед угрюмо ответствовал:
- Как всегда. Продолжается разбор завалов. Ничего нового.
Я снова пристал к бабе Лене:
- Елена Валерьевна... А ведь говорят, в старину кажном доме у вас голубой экран имелся. А чё щас не пользуете? Ну, там сериалы, ток-шоу, концерты художественной самодеятельности...
Уж я-то знаю, что старинные, черно белые телевизоры есть действительно в каждом доме. В хорошие годы здешние много понакупали этого добра. А когда провода со столбов стырили и пропал свет, ящики по чердакам заховали. Я и на нашем чердаке такой же нашел. Но Люся сказала: «Убери в черту!» Помню, когда в юности еще в колхозе трудился, там старухи только и делали, что обсуждали перипетии всяких "Рабынь Изаур" да перемывали косточки теледивам. А тут – какое-то, что ли, табу на телевещанье.
Баба Лена неожиданно шустро отрезала, эдак хитро прищурясь:
- Ага. Вот ты и гляди. Продукт эпохи. Рэмбо, бубёнать. Смотрел бы поменьше на всякое, может, сейчас и не здесь бы вовсе сидел.
- Эт где же?
- Где, где... в...
- Лёш, - оборвал нашу светскую беседу дядя Вася, - пойдем-ка, что ли, покурим...
Дед не курит. Ясный пень, ему сказать надо что-то тет на тет. Москвич, культурный человек. Вот не люблю москвичей, заносчивые они и капризные как все выродки богатеньких семейств. А дядю Васю уважаю. Вышли:
- Тут вот, какое дело... помнишь, говорил тебе, что у меня есть сканер радиочастот. Сегодня утром включил. Редко включаю, ловить здесь нечего. А тут бац - и поймал. Радиопереговоры...
Рассказал дядя Вася, что переговариваются какие-то начальники - не то военные, не то ментовские. Смысл переговоров понять сложно - там что-то о каком-то "объекте", передислокациях, выдвижениях, зачистках - однако сила сигнала говорит о том, что радиообщение ведется в радиусе не более двадцати верст от периметра.
М-м-мда... Пока наши трое "следопытов" на разведке, надо бы мобилизовать мужскую часть населения Беловодья и устроить дежурство на предмет дозора. Ну, а перво-наперво на колокольне надвратной церкви решили оборудовать наблюдательный пост. Дядя Вася пошел домой за, как он сказал, "гаджетами" (вот уж, сколь словечек ученых у деда в арсенале!) - прибором ночного видения и датчиком отдаленного движения "объектов, излучающих инфракрасные волны". О, какой умный... даром что профессор! А мне почему-то вспомнилась песня, которую я как-то слышал по радио. Проникновенный баритон задушевно выводил:
Когда в лихие года пахнет народной бедо-ой,
Тогда в полуночный час тихай, неброскай
Из лесу выходит старик, а глядишь: он совсем не старик,
А напротив - почти молодой...
Люблю проникновенные песни, есть грешок.


Дядя Вася, философ и жулик

Дядя Вася однажды сказал (я специально даже на сон грядущий записал): "Есть три вероятных сценария посмертной судьбы. Первый: «имя твое будет забыто, прах твой истлеет, и не останется ни-че-го». Второй: «ёлы-палы, какого гения (гражданина, учителя, подвижника – варианты прилагаются) мы потеряли... и ведь не берегли!» Третий: «забудьте имя Герострата, не смейте упоминать имени Герострата, Герострата не было!» И мы вправе выбрать путь, которые предопределит наше бессмертие (или отсутствие такового). Хитро сказано. Жаль только, основная масса населения планеты Земля – те, кто истлеет без следа. И вот интересно: дядя Вася – на каком пути?
Вообще-то дядя Вася – патентованный и профессиональный жулик. Философом он является по состоянию своей натуры. Хотя, по своему земному призванию дядя Вася является все же гением, могшим прославить наше Отечество великими естественнонаучными достижениями. Разве только, не срослось… и все потому что времена не выбирают, в них живут и обирают. Еще относительно недавно по стране гремело название гениального гешефта, автором идеи которого являлся этот пятидесятипятилетний (столько дяде Васе сейчас годков) старикан.
Если он не соврал (а не верить дяде Васе у меня нет оснований), являлся сей славный муж профессором Московского Университета и доктором физико-математических наук. Поскольку этих регалий покамест не лишают, является и в настоящий момент. Ну, что ума у него палата – это точно. Именно дядя Вася придумал солнечные электрогенераторы, устройства для сбора и сжижения болотного газа, туалеты без запаха на основе торфа и прочую хрень, что в нашей слободе активно эксплуатируется. Ну, а я, будучи Винтиком и Шпунтиком в одном флаконе (так Люся любит шутить) помогал ему все это реализовывать на практике. Именно благодаря дяде Васе мы, живущие в отрыве от цивилизации, вовсе не лишены цивилизационных благ.
Ну, а лично я, к тому же по наущению дяди Васи проникся к творчеству русского поэта Некрасова. Где-то я слышал (кажется, на зоне), что Николай Алексеевич тоже был того… не совсем верной ориентации. Но разве это так существенно для поэзии? Вот, беру из Жориной библиотеки книжку Некрасова в очередной раз – и даже не могу удержаться, чтобы сделать выписки. Как верно у человека про нашу Россию сказано, и каким простым языком! Вот, например:

В столице шум, гремят витии,
Кипит словесная война,
А там, во глубине России -
Там вековая тишина.
Лишь ветер не дает покою
Вершинам придорожных ив,
И выгибаются дугою,
Целуясь с матерью-землею,
Колосья бесконечных нив...

Впервые услышал я эти строчки из Дядивасиных уст. Он вообще ходячая энциклопедия, память феноменальная у деда (простите уж, что дедом зову, но бороду он себе отрастил – не хуже, чем у Карла Маркса!). Да, действительно: у нас здесь, во глубине России вековая тишь, которая способствует сосредоточению и познанию себя самого. Исхитряемся мы в Беловодье и злаковые культуры выращивать - хлебушек на свои столы.
Некрасов теперь не на слуху. Так я понимаю, нынешние властьпридержащие боятся, что народ, прочитав написанное русским дворянином сто пятьдесят лет назад, поймет: все вернулось на круги своя. Рабы и господа, хищники и жертвы. Кровь народную сосут жалкие засранцы. Вот, сам нашел у Некрасова:

"Кушай тюрю, Яша!
Молочка-то нет!"
- "Где ж коровка наша?"
- "Стырили, мон шер!"
Барин для приплоду
Взял ее домой!"
Славно жить народу
На Руси святой!
"Где же наши куры?"-
Девчонки орут.
"Не орите, дуры!
Съел их земский суд;
Взял еще подводу
Да сулил постой..."
Славно жить народу
На Руси святой!

А ведь с немкой Татьяной Адольфовной, в воспитательной колонии мы читали эти стихи. Только жизнь еще не прожита была, чтобы нервом своим ощутить их пронзительность.
Дядя Вася частенько вечерами к нам с Люсей заходит. Ненадолго, так – чаи погонять, но мы о многом поболтать успеваем. В душе дед – человек молодой, порой я даже чувствую себя стершее дяди Васи. И знаете… счастлив он здесь. Никто из наших не ощущает себя счастливым, все придавлены обстоятельствами. А дядя Вася – в своей тарелке.
Что касается интереса к Некрасову (как к поэту, конечно), дядя Вася пробудил оный во мне, выпалив выразительно и без запинок вот это:

В минуты унынья, о родина-мать!
Я мыслью вперед улетаю.
Еще суждено тебе много страдать,
Но ты не погибнешь, я знаю.
Был гуще невежества мрак над тобой,
Удушливей сон непробудный,
Была ты глубоко несчастной страной,
Подавленной, рабски бессудной.
Давно ли народ твой игрушкой служил
Позорным страстям господина?
Потомок татар, как коня, выводил
На рынок раба-славянина,
И русскую деву влекли на позор,
Свирепствовал бич без боязни,
И ужас народа при слове "набор"
Подобен был ужасу казни?
Довольно! Окончен с прошедшим расчет,
Окончен расчет с господином!
Сбирается с силами русский народ
И учится быть гражданином.

Вначале я думал, его, то есть, Дядивасино сочиненье. Уж очень актуально звучит. Он часто говорит о том, что мы в России живем, под собою не чуя страны, что не имеем царя в голове, что в вере ценим лишь обрядность, что не уважаем законов. Отсюда и все напасти, сотрясающие Русь в последнее время. Мы ж не дикари здесь какие, радио слушаем, знаем, какие события в стране.

Итак, дядя Вася являлся профессором лучшего университета страны. Один, кстати, из немногих на мехмате... неевреев. В это, впрочем, не верил никто, к тому же со своей чернявой бородой и высоким лбом дед и в самом деле шибко смахивает на Карла Маркса, который, насколько мне известно, аккурат из "тех". А вышел гений математики из простой рабочей среды, вырос на столичной окраине. Родители - работяги на заводе Ильича (того самого завода Михельсона, где вождя мирового пролетариата чуть шлепнула эсэрка-иеудеейка Каплан). Он и сам толком не знает, откуда в нем математический дар. Говорит, в то время учителя были отменные и работал какой-то «социальный лифт».
Кстати, сейчас дядя Вася учит всех наших слободских детей. Молодой поросли теперь в Беловодье хватает. Надеюсь, из кого-то из них тоже со временем вырастет гений. А, возможно, взращенный у нас, среди непроходимых болот талант найдет примененье во благо нашей многострадальной и все же благословенной России. И труд ученых людей пойдет на созиданье, а не разрушение.
Дядя Вася мог бы получить и Нобелевскую премию. Но темы, над которыми работал тогда еще молодой ученый, засекретили, ибо все они имели прямое или косвенное отношение к оборонке. Всякие публикации в научных журналах дяде Васе были запрещены, к тому же его сделали невыездным. Дядя Вася не сетовал. Он весь отдал себя науке, даже пожертвовал ради нее личной жизнью. А существование в условиях полузакрытой шарашки математика вполне устраивало. Меньше искушений - больше возможностей к внутреннему сосредоточению.
Дядя Вася и сейчас как монах. И, кстати, не прекратил он своих исследований. За чаем рассказывает, удалось ему проникнуть в суть мирозданья. Иначе говоря, понять замысел Бога. Жаль, никто из наших не петрит в высшей математике, которая, по Дядивасиному выражению, «суть язык самой природы». А то бы и заценили.
М-м-мда. А все засекреченные тайны, над которыми дядя Вася корпел в своей шарашке, кэгэбистские генералы после провала советской власти успешно продали на Запад, после чего вместе с семьями свалили за кордон. Проживают они теперячи где-нибудь в Лондоне, Вермонте или еще не знаю, где там... Под охраной, как положено. А дядя Вася тут вот. Творит. А есть ли высший суд, чтоб воздать каждому по вере его? Рано или поздно мы все это узнаем. А пока что - покоптим ЭТО небо.
Как только пришла перестройка, у дяди Васи сильно убавилось оборонных заказов, а прибавилось иной работы. А именно, его заинтересовали математические модели... честного отъема денег у населения. Создавались грандиозные финансовые пирамиды. Конечно, идею ему подкинули. А он подхватил и развил с научной точки зрения. Что характерно, заправляли в этом гешефте опять же кэгэбешные (теперь, правда, уже фээсбэшные) генералы. Все банки, корпорации, благотворительные фонды, национальные проекты крышуются фээсбэ. Это не хорошо и не плохо. Такова реальность времени.
Конкретные пацаны из органов, само собою, светиться не хотели. По крайней мере, до поры - до времени. Ныне, как мы узнаем из сводок радионовостей, пацаны уже и в правительстве рулят, ратуют за повышение обороноспособности, грузят бедный народ, что типа нас окружают враги, льющие слюни на наши национальные богатства. Мы в жопе, затокрымнаш. Спасибо товарищу Пупкину. Какие к лешему богатства? Они их, гавнюки, давно прихватизировали! Тьфу, опять отвлекся...
В общем, дядя Вася взлетел. Стал он ни много ни мало - "отцом-основателем финансовой корпорации", строящей свою деятельность на основе "уникальных, не имеющих аналога в мире технологий". В сущности, в основе уникальности лежали дыры в законодательстве и великолепно построенная математическая модель. Ну, и еще неумирающая вера наших граждан у чудо, а так же элементарная алчность.
Корпорация называлась не МММ, но тоже была на слуху. Кормились у этого корыта всякие подонки и скоты. В том числе и великодержавные. В Кремль, в Дом правительства, в Думу бабло заносили коробками из-под "ксерокса". Далеко не бедствовал и дядя Вася. Получается, с негодяями он одним миром мазан. Данный факт он глубоко переживает. Квартира на Мосфильмовской, особняк на Рублевке, Мерс с водилою-телохранителем... все у него было. Проблема в том, что система, вопреки всеобщему мнению, все же своих сдает.
Зная, что согласно модели всякая финансовая пирамида рушится, дядя Вася только ждал первых предвестников (очередей недоуменных лох... то есть, партнеров у пунктов сбора "инвестиций" и выдачи "дивидендов"). Дядя Вася - математический гений. Но все же - не финансовый. Он почти с точностью до дня рассчитал, когда пирамида рухнет. Ему хватило ума не сообщать о своем точном прогнозе подельникам. Которые, слову, уже выбрали, кого они отдадут под заклание толпе и судебным органам. Но дядя Вася настолько уже был поглощен разработкой своей "теории мироздания", что забыл продумать пути неминуемого бегства.
Свалить-то он свалил. Но - в неизвестность, обреченный скитаться неприкаянным где ни попадя. Однако, это "средняя участь". Ряд подельников все же сели. Многие реально свалили и ныне ховаются в странах третьего Рим… простите - мира. Основная же масса партнеров в настоящее время занимают высокие государственные посты. И не спрашивайте их, где они заработали свой первый миллион! Все равно до правды вам не докопаться. А что касаемо народу, то есть, лохов, он продолжает верить в чудо типа доброго царя, партии реальных дел, ста десяти процентов годовых, неминуемой победы бабла над злом и прочей хрени.
Дядя Вася не говорит, каким макаром он набрел на наше Беловодье. А мы и не спрашиваем - всех заносит сюда Провидение. Скажу, капиталец у деда все же где-то имеется, и немалый. На него дядя Вася приобретает лекарства для наших бабушек, учебники для детишек, орудия сельскохозяйственного производства для нашего самосуществованья и прочие полезные вещицы. Сам дядя Вася неприхотлив, а главной роскошью на земле называет "роскошь человеческого общения". И сдается мне, он прав.


Рекогносцировка

"Следопыты" вернулись уже затемно, крайне возбужденные и заметно усталые. Рассказали кое-что интересное. Следы пришельцев отыскать было непросто, видно, ребята опытные, передвигаются осторожно. Помогло, что местность незнакомцы не знают, и шли они строго вниз по теченью Белой. А речка петляет среди болот изрядно, так что неизвестные потратили немало времени и поплутли.
Следы привели к устью Белой. На берегу Парани они теряются. Интуитивно наши исследователи пошли к мосту. Ну, так это место называется - в старинные незапамятные времена, когда еще болото не проглотило монастырскую дорогу, через Параню действительно переброшен был деревянный мост. Теперь-то от него остались лишь жалкие ошметки. Так вот, на том берегу замечен был... целый лагерь! Приходилось   действовать весьма осторожно, многого разглядеть не удалось. Но кой-чего разведчики все же установили. В сосняке развернуты несколько палаток, на вид - армейских. Близко к воде дымит настоящая полевая кухня. Людей видно было немного, но те, кого удалось разглядеть, военными не выглядят. Ходят мужики в трико, а то и в трусах - и с голыми торсами. Один парень подтягивался на турнике – приколоченной к стволам жердине. Несколько из этих «гимнастов» играли в волейбол. Смыл лагеря совершенно неясен. Такого в здешних краях не случалось.
Наши задержались – потому что Жора поднялся по Паране вверх, на спрятанной в кустах лодке сплавал в деревню Преддверие. Там живет бабушка, подружка его покойной матери, бывший медработник, жившая когда-то в Беловодье – Ольга Андреевна. Охотник надеялся, она что-то знает. Преддверие находится в стороне от Большака, но и здесь работает сарафанное радио. Медичка сообщила, что заехали «эти» позавчера. Привезли их на автобусах. Без особого шума. В тот же вечер двое из «этих» наведались в Преддверие на предмет - где тут можно разжиться самогоном. В деревне одни старики проживают да калеки, так что ушли "ребята" (ну, для пожилой медички тридцатилетние бугаи - те же дети) несолоно хлебамши, сильно расстроенные. Одеты гости были по-простецки, в спортивные костюмы. На вид, кстати, русские, а ведут себя культурно. Старухи между собою, конечно, обсуждали событие. Пришли к выводу: какой-то, что ли, слет. Или съезд. Может, студенты-аспиранты. Уж очень "ребята" приятное впечатленье произвели. Старухи вспомнили добрые советские времена, когда из областного центра в тогда еще живой совхоз пригоняли "шефов" - интеллигентов из всяких НИИ - помогать в борьбе с урожаем на подсобных работах. Жизнь в Преддверии, да и на центральной усадьбе в те дни заметно оживала – ибо новые лица привносили в унылую атмосферу трудовой обыденности некий «флер».
Возвращались напрямую, звериными тропами, а потому взглянуть еще разок на таинственный лагерь не удалось. В пути, конечно, полученную информацию анализировали. Даже Жора, человек, выросший в здешних краях и знающий почем фунт лиха, пребывал в недоумении. Ни с чем подобным он ранее не сталкивался - а потому версий у него нет. Петрович предположил: корпоративная тусовка. На предмет охоты-рыбалки-пьянки. С ЭТИМИ можно и сотрудничать. Например, в обмен за какие-нибудь полезные вещи указать клеевые места. Вацлаваса волновало, почему не видно женщин. Не в том смысле, конечно: уж, ежели увеселения – так они по идее должны проходить при живом участии милых дам. По крайней мере, в прежней жизни литовца именно так и проходили выезды на природу.
Да чего гадать-то? Небось, поздний вечер уже, утро будет мудренее. А у нас привыкли ложиться и вставать рано - обусловлено сельскохозяйственной необходимостию. Пока что никаких намеков на вероятную опасность. Тем не менее, на сон грядущий кой-чего успели, а именно - составить график дежурств на колокольне. Смена - четыре часа. Всего у нас в слободе 24 мужика. Двое недостаточно здоровы, им нет резону доверять караульную службу. 22, да с отдыхом - почти четверо суток;  обязанность плевая. Еще и несколько женщин, в том числе и Люся, просили, чтоб их в список внесли, но мы о выступили решительно против. Уж как-нибудь мы без баб. Обучение пользованию "гаджетами" дядя Вася назначил на завтра. Я как человек еще днем овладевший хитрыми приборами скрытого наблюдения, должен был вступить на дежурство первым.
По счастью, в Беловодье скопилось немало оружия и боеприпасов. Да, это охотничьи стволы, но попадаются среди них и нарезные. Когда-то здесь водилось много охотников. Да, пожалуй, охотниками были все мужики. Так что, если распределить – по два три ружья на рыло теперь выйдет. Да еще и дамам останется. Так – на всякий пожарный…
Перед тем как отправиться на пост, немного пообщался с Люсей. Она трепетно прижалась ко мне и тихо произнесла:
- Лёш… мне страшно.
- Ну, что ты, солнышко, - я стараюсь быть ласковым, - уже в жизни нашей столько всего было. И пережили, дак...
- Знаешь... я устала. Просто смертельно устала.
Я глажу Люсю по голове - как малое дитя успокаиваю. Вообще, я прекрасно знаю, что «сильную женщину» Люсьен только строит из себя. На самом деле ей очень хочется быть защищенной. И к сыну она хочет. Истомилась... Просто, так обстоятельства сложились. Неудачное замужество, досадное происшествие... "Не мы такие - жизнь такая" - так частенько говорили на зоне.
- Домой хочешь... А если ребенка сюда вытащить?
- И как ты себе это представляешь? - Люсины глаза все же чуточку зажглись. - Зависли в этой дыре по самое...
- Обычно представляю. Снарядим экспедицию. Дед поможет, он умный.
- Предположим. Ну, а дальше-то... что?
- Жить. Что же еще?
- И это, - она окинула взглядом горницу, - ты называешь жизнью?
М-м-м-мда... Уж не скажу тебе, Люсьен, ничего. Но – напишу все же – надо куда-то излить. Хотя бы на бумагу, что ли. У тебя хотя бы есть отчий дом. Тебя ждут, любят, надеются на тебя, дурочку такую из переулочка. Даже вот если случится такое, что тебя таки настигнет "карающий меч правосудия" – судья скостит, ты встанешь на "путь исправления" - и все у тебя получится. Выйдешь на волю – и к родным. А мне куда, ежели даже и "встану на путь"? Кто меня, лопуха эдакого, ждет… Была одна партия, на станции "Раненбург". Но там такой кадрище, что не дай боже...  Крепко она закладывала. Мог ли я ее перевоспитать? Ну, иногда у меня совесть взыгрывает... Возможно и мог бы. Наверное, поленился. Или испугался, что ли: втянет меня в это дело и всех святых на вынос. Сам-то, небось, не святой..
Люся, например, не пьет. Да никто здесь не балуется этим делом. Однако, я все же считал ее сильным человеком. По крайней мере, морально. Она и сейчас не плачет. Да и ни разу не видел я Люсю, распускающую нюни. Стоит передо мной хрупкое, ранимое существо. И понимаю: женщине и в самом деле страшно. Груз напряжения давил, давил… да и придавил, дак.
Я пытался говорить ей слова утешения, хотя и понимал, что они не слишком искренни. Пробовал ее ласкать - она уходила от моих объятий. Какой-то стоял промеж нами барьер. Психологический, что ли. У меня в сущности нет привязки к жизни, я - пожизненное чмо. Привычка. Опять на зону попаду? Впервой ли? А у Люси - привязанность, зарубка. Где-то во глубине России живет ее кровиночка. Сиротою живет - и это при живой-то матери... Я ведь тоже был когда-то так брошен. Да, при сыне – бабушка. Правда, неизвестно, какая, у Люсиной матери дитё могли и отобрать. Мы этого не знаем, мешают все те же обстоятельства. Мы что – законченные что ли рабы обстоятельств? Ра…бы? Вот те раз. До сих пор я уверен был, что свободные. И есть ли она – свобода?
Именно сейчас я впервые ощутил всю нелепость нашего положения. Занесло сюда, внутрь периметра каких-то отщепенцев. Дядя Вася нас зовет "счастливыми маргиналами", утверждает, что мы, глупцы, до конца не понимаем всю прелесть нашего положения. Ну, для него, может, и прелесть. Для меня лично все мое нынешнее счастье - Людмила. Остальное - театр абсурда, похожий шестьсот шестьдесят пятый сон Веры Павловны. Иногда мне представляется, что я, замерзая, заснул в лесу и все это Беловодье мне только грезится. Сон, замечу, все же интересный, так и не просыпался бы.
Среди нашего контингента встречаются таки-и-ие кадры! В кошмаре не приснится. Взять Игорька. Обычный мужик, в общем-то скучноватый. Сюда его занесло с женой, Ингой, и двумя детишками. Жили они на Урале, в маленьком рабочем поселке. Работяги оба, люди скромные, тихие. И в их поселке появилась одна цыганская семья. Стали с той поры поселковые парнишки, да и девчонки, подсаживаться на героин. Несколько мужиков, что обитали по соседству с цыганской семьей, по-свойски с наркодельцами разобрались. Короче, наваляли, выгнали и обещали: вернуться – убьют. А через пару недель в поселок на нескольких иномарках наехал «интернационал» из областного центра. Оказалось цыган крышеут целая бандгруппировка. Там, в банде, и Кавказ, и Средняя Азия, хохлы, и мордва… Только заехали в поселок – всех, кого встречали – избивали до полусмерти. Ну, и постреляли маненько из травматического оружия эти нелюди – даже в детей. Местные мужики таки дали бой. Вышли с охотничьими стволами – и выписали «мстителям» по самое небалуйся. Один из раненых ублюдков издох. Убийцею оказался Игорек. Ну, там все палили – просто, он удачно попал. Еще бы: в горячей точке, в Чечне служил. Вкус к убийству волей-неволей привили. И где искать правду – если и менты да суды оказались на стороне бандюг? Бабло покрывает зло… Вот и сбежала семья. От правосудия. Да у нас тут таких «кадров» - большинство. 
...Сижу на колокольне один. Падающие звезды стремительно проносятся по небосклону. Помню, в детстве еще пытался успеть загадать желанье, пока яркая точечка летит. Так ни разу и не успел. А желанье всегда было одно - чтоб меня нашла мама. Очень уж шибкие они - эти сгорающие в атмосфере камни. Ну, да звезды здесь не при чем. В смысле исполненья заветных желаний.
Взошел молодой месяц. Свет тускл, но мир "подлунный" уже можно различать. На болото пал туман, ощущение: холм наш будто в облаках плывет. Или по океану. В инфракрасный визир наблюдать периметр уже поднадоело. Яркие точечки ежей, лис, ласок, барсуков, или не знаю, кого там еще (разрешение прибора не такое и большое), изрядно утомили глаза. Я один – будто посередине Вселенной, а внизу простирается Земной Мир… Тихо, только где-то на болоте ухают ночные птицы.
Странно: в Беловодье совершенно нет собак. Кошки имеются, собак нет. Жора объяснял: цепные псы здесь не нужны, охотничьи – не приживаются. Зимой их загрызают волки, летом – медведи. А для охоты собаки и не надобны вовсе – много дичи слободские не берут.
Боже праведный! И что я, грешный, делаю здесь... Провиденье загнало меня, как, впрочем, и многих, в эту дыру. Без надежды, без будущего... но ведь с отрадою! Если бы не Люся, не знаю, что со мной сделалось бы. Вероятно, сошел бы я с ума и сгинул в болотных безднах. Именно сейчас, сидячи на колокольне под великолепными небесами, впервые я ощутил, что есть у мня по-настоящему близкий человек. А боль моя в том, что для Люсьен и я, и Беловодье, и наша потешная братия - лишь временная отдушина в антракте подлинной жизни.
Да мы все здесь такие. Кроме, разве, дядя Васи. Вдруг я понял: впервые с того дня как полтора года назад я замерзал в тайге, мне довелось остаться наедине с собою. Подумать завсегда хватает здесь времени - в большинстве собрался внутри периметра народ несуетливый, так что даже в моменты дружного совместного труда никто тебя не отвлечет от размышлений. Но в одиночестве я все же впервые.  Странные ощущения... На зоне примерно такие же - а все же не так как-то все. И там есть "периметр", только присутствуют еще два ряда колючки да вышки с охраною. Здесь "периметр" – всего лишь условная граница. Тут мы, конечно, на воле, а не в заточении. И ведь получается... воля для нас - клочок земли, холм посреди гиблых болот. Все остальное - агрессивная, преисполненная опасностей среда. Мы только внутри периметра чувствуем себя комфортно. Прям какой-то "бастион духа" для себя создали. "Потешный бастион". Заповедник отщепенцев да маргиналов.
Ха! Мне же здесь поверили на слово. А вдруг я убийца, маньяк? И ведь другим - тоже вроде как поверили. А могли тако-о-ой туфты нанести! Да, в общем-то, где гарантия, что мы друг дружке сказок-легенд не порассказали? И верим. А почему не верить… Именно что ПО СОВЕСТИ мы тут живем. Как человек сказал - так, значит, оно и есть. Людей обманешь. А вот того, кто повыше - вряд ли. Здесь у нас как центр циклона. "Глаз бури" - слышали? Это когда кругом катаклизм, а в середине солнышко радостно сияет и тишь. Иные склонны думать, "глаз бури" - это глас Бога. Не того персонифицированного существа, которого представляют себе набожные люди. А Бога, который равномерно разлит везде и во всем. Каждый твой поступок – даже если тебя не видят другие люди и ты знаешь, что никто не узнает о твоей мерзости – послание этой Великой Силе. И будет ответ. Именно такой, который ты заслужил.
Здесь в Беловодье не поклоняются фетишу, не исполняют ритуалы, а просто стараются жить по неписанным заповедям - в согласии с собою и природой. Примитивно? Как дикое племя "Мумбу-Юмбу… Ну, не без того. Зато, избавившись от некоторых достижений цивилизации, мы таки спаслись от ряда грехов. Впрочем, от кое-каких грешков вовсе и не спаслись. Мы не крадем, не завидуем, не лжем. Уверен, что все же не лжем. Уже неплохо. Для начала.
Еще всплыло сравнение с зоной. Там самое жесткое наказание - ШИЗО, камера-одиночка. Я-то старался режим не нарушать, не попал ни разу. Но матерые урки рассказывали: когда один – на третьи сутки такие демоны приходят! И ведь получается, самое высокое благословенье в Беловодье - не оставить тебя одного? Приходит в голову сравнение с муравейником. О, как: опустились до уровня насекомых. Пусть и высокоорганизованных. Но ведь что-то отличает нас от тех же муравьишек? Может, наши сомнения, страхи, надежды? Вот уж не знаю... В больших "муравейниках" - городах, государствах - человеческие существа тоже вроде как организуются. Но там они разбиваются на касты, партии, землячества. И каждый по сути - за себя, за свою семью, свой клан. А по большому счету - все против всех. "Кто не с нами - тот против нас". В какой книге я это читал…
И в тюрьме тоже каждый за себя. Замкнулся – и заставляешь себя не верить, не бояться, не просить. Здесь - все за всех. И что интересно: мы не боимся просить помощи, верим друг другу на слово. И… боимся? То есть, не боимся бояться. Для меня это загадка. По идее никто никому ничем в слободе не обязан. Однако, Беловодье живет как единый организм и ты понимаешь: без твоего вклада другим придется чуточку труднее. Инстинкт самосохранения? Коллективное сознание? Дядя Вася называет нас "идеальной общиной" и вековой мечтой человечества. Вацлавас - "кораблем идиотов". Кирилл - "блаженством нищих духом". Каждый из них по-своему прав. И мне интересно с этими людьми. По крайней мере, было бы любопытно узнать, чем вся эта вольница кончится. Ведь кончится - а?
Ночь вовсю властвует над нашим плывущем в тумане краем земли. Молодой месяц удивленно взирает на все это наше безмолвие. Живое дремлет в убежищах, и все существа из тех, кто не имеет обычая вести ночной образ жизни, питаются верою в то, что утро настанет - и оно будет добрым. Мы ведь здесь и привыкли существовать, заглядывая во времени не далее, чем в грядущий день. Что-то он нам принесет...

Люся, очаровательная убийца

Она не шибко-то любит приоткрывать завесу над своим прошлым. Но, понимаете ли... Женщина, с которой ты разделяешь ложе, должна быть кремнем, чтобы не выложить свою подноготную. Кто-то и меня обвинит в сплетничестве. Успокою: настоящее имя у Людмилы другое. И себе я придумал псевдоним, а вкупе и другим - всем, о ком я здесь веду рассказ. Ни один следак в случае чего не подкопается! Не думайте, что у нас в Беловодье одни дураки собрались. Очень даже не одни.
Люся - сугубо деревенский человек, а потому она здесь как рыба в воде. Вся рутинная сельхозработа для нее в легкоту – как дыханье. Может, она что-то и насочинила о себе (а кто из нас не любитель творить о себе мифы), только Люсина правда как-то не шибко казиста для сочиненья. Тем более что простой, добродушный нрав этой легкой на подъем и обаятельной женщины говорит о том, что врать ей вовсе не надобно.
Родилась Людмила в маленькой северной деревне, в многодетной семье доярки и механизатора. Отец рано сгорел, от пьянки и надсадного труда, и мать тянула шестерых детишек в одиночку. С малолетства Людмила привыкла трудиться, а такая привычка, к слову, воспитывается годами. После девятилетки пошла она работать на ферму, к матери. Ясно, молодухи из деревни стремятся бежать, исключений немного. Люся смогла поступить в техникум, в райцентре. Городок хоть и маленький, но живой, с веселой дневной и вечерней жизнью. Кругом леса, которые оборотистым мужикам помогли сколотить капиталы. На дискотеке Люся познакомилась с парнем. Он был сыном одного из преуспевающих лесопромышленников. Был...
Предприимчивый дядька, бывший партбосс "руководящей и направляющей силы" имеет значительное влияние в районе. А Людмила парню приглянулась прежде всего из-за ее природной скромности. Чего-чего, а этого добра в русских девушках из глубинки пока еще в достатке. Вот, у меня была такая, на станции «Раненбург». Тоже из деревни, в город на заработки подалась, выскочила неудачно замуж, осталась «соломенной вдовой». Она спилась, причем, именно от застенчивости. Много таких людей-то на Руси, кто скромность свою природную зеленым змием покрывает. Читал я в одной книжке, что поэт Есенин Сергей оттого и спился, что был деревенский лапоть, а в городе над такими потешаются. Впрочем, отвлекся я.
Девушка Людмила была доверчивая. Очень скоро подзалетела она от того сыночка. Тот проявил редкое благородство, от авторства отвертываться не стал, да и душа у него лежала к Люсе. В семье заправлял отец, человек старых устоев, да еще дороживший репутацией рода. Была свадьба - одна из самых шумных за всю историю города, начиная со времен Рюрика. Подарок от отца был поистине царский: он поселил молодых в отдельный коттедж. Надо сказать, строил дворец нувориш как раз для сына, который был у него единственным, то есть, подарок-то был прогнозируемым. Уже и детская комната была там предусмотрена, и заранее подобрана кандидатура няньки. У общем, наша "Золушка" обрела то, что обычно праведные и честные люди находят в сказках.
Родился сын. Здоровый, крепкий, на отца зело похожий. А, может, и не очень, ну, это с какого ракурса смотреть. По крайней мере, пацан северорусского облика. Люсины "акции" подскочили вверх, то есть, со стороны тестя и свекрови она получила изрядную долю благосклонности. Кроткий нрав, легкий характер невестки пробудил в старшем поколении благородного семейства нежные к девушке чувства. К ней перестали относиться как к "дурочке из дярёвни", сняли излишнюю опеку и даровали наконец почти полную самостоятельность. То есть, в доме Людмила уже заправляла сама.
Матерый предприниматель никак не мог смириться, что сын так и не получил достойное образование. И он пристроил отпрыска в Санкт-Петербург, в престижный университет, на дневное отделение. Парень, в общем-то интеллектом не блистал, но есть такие бумажки, которые решают всякие сложные вопросы. И только любовь нельзя купить. Секс – можно, а с любовью бумажки не дружат. Ни шатко, ни валко, но охламону удавалось переходить с курса на курс несмотря на личную недалекость. А между тем на долгие месяцы Людмила оставалась с дитём громадном доме одна.
Парень, наконец вырвавшийся из-под пресса тирана-отца, постарался хлебнуть свободы в полной мере. Это прямое доказательство того, что не всякому свобода на пользу. Короче, загулял муженек. Тятькины дензнаки возымели вполне ожидаемое действие: старший наследник "лесопромышленной империи» окончательно отбился от рук.
Тут еще один момент. Тесть зачастил в дом к невестке. Якобы понянчиться с внуком, но и потеснее пообщаться с пышущей здоровьем, скучающей по мужской ласке молодой женщиной. Хотя, в внуку немало внимания уделял тоже. Люся вначале на знала, как отнестись к приставаниям старика, но природа таки свое взяла. Тем более что старший наследник, наезжая из Питера домой, все реже вспоминал об исполнении супружеского долгу. Горе-муженек, видно, чувствуя конкурента в лице предка, пытался вымещать зло на законной супруге. Короче говоря, бил, хотя и получал сдачи. Людмила женщина не из слабых - но все равно всякий приезд мужа на каникулы знаменовался ссадинами и синяками на юном женском теле. В Питере у старшего наследничка текла своя бурная и сладкая жизнь. А если сказать вернее, утекала. Он вовсе не имел планов по окончании учебы возвращаться на родину и наследовать "империю" отца. Да и брак свой ранний он давно рассматривал как нелепую ошибку туманной юности. Только вот боялся наследничек признаваться в этом родителям. А перед женой, поняв, что Люся патологически порядочна и не будет стучать, уже и не таился. Называл супругу всякими словами, сплошь оскорбительными. Сына же (которого, к слову, зовут Денис) перестал считать за своего. По крайней мере, он в этом убедил себя.
Конечно, Люся не святая. Кой-кто не захочет - кобель не вскочит. Она и не скрывает, что мужская ласка для нее значит многое. Ее связь с тестем - не только драматическое недоразумение. Вероятно, ежели бы она хранила верность, жизнь Люсина потекла бы в ином русле. Но что случилось - этого уже не переиграть. Однажды, уже на пороге дома, перед тем как уехать в милый сердцу Питер, муж высказал Люсе все, включая и ее связь со стариком. Завязалась драка. В пылу Люся так двинула своего любезного супруга, что тот отлетел на три метра, ударился головою о что-то острое и отдал богу свою мерзкую душонку.
Конечно, Людмила перепугалась. По счастью, коттедж стоит на самой окраине города, на опушке леса. Женщина оттащила труп в чащобу и упокоила мужа в торфяной яме. Около месяца она вешала лапшу родственникам покойника, утверждая, что супруг, мило попрощавшись с семьею, благополучно отбыл в Северную Пальмиру.
Напряжение, однако, нарастало. Тесть, чуя неладное, донимал невестку допросами, да к тому же он затеял целую операцию по поиску сына, подключив местных бандюг. Кольцо неуклонно сужалось. В конце концов Люся, сдав сына матери в деревню, пустилась в бега. Ей повезло: аккурат в городке гастролировала преступная группа жуликов, странствующих по Руси. Аферисты дурили провинциальных чиновников и бизнесменов, вымогали у них деньги на разнообразные «грандиозные проекты», сулили доверчивым «буратинам» исключительный барыш и вовремя сваливали, оставляя лохов с носом.
Люся в этой банде пришлась ко двору. Во-первых, она обладает своеобразной харизмой, что помогало втираться в доверие, а во-вторых, разделила ложе с главарем преступной группы, человеком в общем-то порядочным и даже в чем-то благородным. Полгода жуликов носило по стране, и надо сказать, Людмила вошла во вкус. Свою долю она отсылала матери, предупредив, чтобы та держала язык за зубами. Все хорошее рано или поздно кончается. Однажды Люся покинула «бригаду», прихватив значительную часть общака. Она просто устала от бесконечного «перфоманса»; необходимость носить маску чрезвычайно утомляет психику.
Было очень трудно передвигаться по стране, поскольку Люся была объявлена в розыск. Из посланий матери она узнала, что труп таки нашли, убийца установлен и на Люсю объявлена охота. Тесть продал часть своего бизнеса, нанял команду головорезов – только лишь для того, чтобы найти и наказать невестку «по понятиям».
Несколько месяцев Людмила слонялась по стране в поисках хоть какого-то убежища. В Беловодье она попала как бы случайно. Почувствовав, что в очередной гостинице, в которой она ненадолго остановилась, за ней кто-то следит, она купила на рынке скутер и рванула из города в прямом смысле «куда глаза глядят». Ехала очередным проселком, и навстречу ей попался мужик. Оным оказался Жора, идущий в райцентр за лекарствами для своих старух. Люся остановилась, чтобы спросить его о том, куда она попала, то есть, ей надо было сориентироваться. Разговорились. И сориентировалась. Вечером Люся уже осваивала свой новый дом.


Смерть Берии

Честно говоря, Петрович, пришедший утром на смену, вынужден был меня растолкать. Говорит: "Дрых ты, Ляксей, как тот крокодил, проглотивший теленка! Аж причмокивал..." Перекурили это дело. И вновь я открыл для себя, что я что-то делаю впервые. Например, встречаю утро на колокольне. Чудно: отсюда слышно, как Кирилл с Мефодием свою литургию служат. Тоже ведь, чудаки: я ведь читал, что в оскверненном и неосвященном храме службы не допускаются. А вот интересно… они монахи. Типа. Им оружие вообще-то разрешено носить?
Обсудили вчерашнее. Петрович склонен считать, что ничего особенного не произошло. Надо, конечно, до конца понять, что за козлы в том лагере обитают. Может, хорошие люди. Чего мы все на негатив-то настроены? Или пошли на поводу у старух, будто жаждущих увидеть конец света? Ну, так – для разнообразия жизненных впечатлений. А то всю жизнь тут – ничего такого… экстремального и не увидели. Если не учитывать, что я вся их неказистая жизнь по сути – перманентный «экстрим». Сверху видна обычная слободская суета: кто-то выгоняет скотину, кто-то в огороде, в поле. Детишки торопятся в избу, где у дяди Васи школа. Туман сегодня не упал росою, поднялся кверху. По крыше колокольни застучали робкие дождевые капли. Сегодня будет пасмурный день.
Под крышею, на деревянной доске черная надпись: "Боже праведный и милосердный, спаси нас от всех бед и напастей. Аминь!" Будто углем написано. Интересно, как давно? Может тот самый инок, ведший когда-то дневник, приложил руку… По преданию, колокола утоплены где-то в болоте. От бабы Лены слышал легенду: якобы в случае страшной беды, ежели враг захочет погубить Беловодье, колокола выйдут из чрева земного и сами собою зазвонят. Ворог, охваченный паническим ужасом, побежит без оглядки. Часть захватчиков утопнет в болоте, а выжившие дадут зарок больше никогда сюда не возвращаться. Смешно было мне наблюдать, как Люсьен слушала бабу Лену, раскрыв свой очаровательный детский ротик. Прониклась... А бабуля могла бы устроиться в Большом Мире сказительницей. Ездила бы по стране, бабло срубала. Талант.
Уже начал я было спускаться по скрипучей лестнице на бренную землю - резкие далекие щелчки сотрясли воздух. Петрович сверху воскликнул: "Ляксей! С северо-востока стрельба. Очередями, блин..." Лицо оптимиста исказила гримаса, которую и словами-то не опишешь. Кажется, мужик недоумевал. Петровичу хотелось верить в то, что ничего страшного не случилось... до выстрелов хотелось – а теперь... Аутотренинг исчерпал свой ресурс. Все наши в слободе будто по приказу прервали свои занятия, встали - и напряженно вслушивались. Больше не стреляли, но люди продолжали стоять. Немая сцена, картина Репина.
Уже через десять минут в направлении предполагаемой пальбы выдвинулась целая наша экспедиция из восьми вооруженных мужиков. В том числе и я. Выйдя за периметр, двигались осторожно, старательно всматриваясь в марево и сверяя каждый шаг. Довольно скоро мы вышли на медвежью тушу. Жора почти сразу признал: "Ё-мое... Берия!" Этого косолапого охотник так прозвал за его вредный подленький характер. Любил, скотина, выскакивать из кустов и пугать тех, кто неосмотрительно заходил на его территорию. Вонючая туша Берии буквально изрешечена пулевыми отверстиями. Даже мне, охотнику малоопытному, видно, что зверь яростно метался, вероятно, пытаясь спастись. Поломанные ветви, примятая трава, разбрызганная кровь... Черные глаза Берии широко раскрыты, в них навечно застыл ужас. "Это ж сколько надо втюхать в такую тушу, чтоб убить! - воскликнул Игорек. - Глядите..."
Игорь протянул ладонь. В ней лежали несколько гильз. Сам я не слишком разбираюсь в оружии. Игорек пояснил: калибр 5,45 - такой имеет автомат АКС-74, оружие, с которым в армии воюет спецназ. Стволы легкие компактные, надежные. Разве только, убить сложновато - пулька мала. Чтобы повалить взрослого медведя, надо в нем проделать дыр двадцать. Он же к осени отожрался уже, все пули в сале застрянут. Похоже, Берия по своему обычаю хотел позабавиться, припугнуть гостей. Вот, вляпался...
Мы обследовали прилегающую местность. Жора насчитал не меньше пяти типов человеческих следов. Было не слишком приятно таскаться под моросящим дождем. Но что делать... На сей раз пришельцы смело отошли от русла Белой, а передвижение в болоте требует нехилых навыков. Смелые ребята зашли в наши глухие края… Похоже, довольно опытные, и наследили они, по оценке Жоры, крайне немного.
Т-а-а-ак... На медведя с таким оружием не ходят. И на что же они тогда шли? Я сходил к туше Берии. Случайная встреча? Ну, даже я, уж какой лошара, знаю: ничего случайного в мире не бывает. Почему-то меня тянуло еще разок взглянуть на морду лесного хозяина. Жалко мне было зверюгу - вот что. Оскалившаяся пасть, желтые клыки... Тут я понял, чего именно я подсознательно хочу. А хочу я еще раз убедиться в том, что эдакая зверюга умеет бояться.  На сей раз испуга в глазенках Берии я все же не прочитал. Скорее, мишка был похож на обыкновенное музейное чучело. Равнодушные ко всему пуговки… душа животного уже там – в мирах, где нет всей этой грёбаной суеты. И очень человеческая поза. Как будто медведь закрывал лицо лапами – ну, как ребенок – а злодеи его добивали в упор. Хладнокровные, ядрена вошь.
На сей раз вместе с Жорою и Игорьком по следам пришельцев вызвался идти я. Жора противился - я же невыспавашийся, несвежий - однако, моя решительность взяла верх. Тем более что я чувствовал мощный прилив сил. Адреналин, наверное...
Прошли километра два, и Жора растерялся. Дело в том, что следы ушедших таинственных незнакомцев уходили в двух направлениях. Трое ушли к реке, точно тем путем, по которым группа пришла. А двое (предположительно – их могло быть и больше) повернули строго на запад. Мне лично стало совсем уж неуютно: за нами тоже ведь могут наблюдать! Мы идем себе, а где-то в кустах прячется некто с неопределенными целями… Пожалуй что, боязнь неизвестности – не самый лучший из видов страха.
Игорь – самый опытный из нас в плане разведки. Он имеет опыт боевых действий, знает, что делать. Как-то он рассказывал, как его друг в двух метрах на растяжке подорвался и фактически, приняв в себя осколки, спас Игорю жизнь. Надолго Игорек не завис – решено было двигаться по следам меньшей группы. Часть болота, в которую нас занесло, со старых времен называется «Гиблицей»; место отвратное уже только потому что здесь много выходов болотного газа и трудно дышать. Да к тому же много, ну, вовсе непроходимых топей. Надо быть отчаянным человеком, чтобы отважиться идти через Гиблицу напрямки. Следы показывали, что пришельцы плутали несильно. Складывалось впечатление, что пара неплохо знает местность.
- Кажется, я знаю, тихо проговорил Жора, - куда их несет. Там… скит.
Я слыхал, конечно, про Серафимов скит. Но никогда там не бывал. Говорили, скит – это такая уменьшенная копия нашего монастыря. Там тоже остров, и при советской власти на нем был покос. А в церкви сено хранилось. Теперь все заброшено. Ну, и почему бы незнакомцам не знать сокровенное место? Лес – он общий… Между прочим желудок напомнил мне, что так я с утра и не пожрал. С голодухи ах пузо стало сводить. Видно, доза адреналина в моем организме истощилась, захотелось домой. И спать. И курить. Слаб человек… И все же от товарищей старался не отставать. Ружьишко мне досталось отменное, английское – фирмы «Голланд-Голланд», 450 калибра. Как это ни странно, нашел я ствол все на том же чердаке Люсиного дома, завернутым в мешковину и любовно смазанным. Была к стволу приложена и коробка патронов. Год производства на нем указан: 1903-й. Интересно, что на вставке выгравирован… слон. Как на старой пачке индийского чая… Жора, увидев, искренне был удивлен, языком поцокал: «О, везунчик! Да этот англичанин нашей деревни стоит!» Сам-то с тульской двустволкой ходит. Скажу только: у Жорика ствол пристрелян, а у меня – нет. Патронов мало, берегу, на авось надеюсь. Тем паче я не охочусь, стрелять мне не на что. Разве только, два, кажется, раза зимой волков отпугивал. Долбит «англичанин» громко – пугач знатный. А вот за кучность и дальность судить не берусь.
Осторожно передвигаясь, мы прошли за полтора часа не больше четырех километров. Практически, наши визави двигались по прямой. Причем, явно быстрее нас. У Жоры не оставалось сомнения: они идут к скиту. Еще через полчаса сквозь ветви уже можно было разглядеть холм и строения на нем. Здесь уж мы вовсе заосторожничали. Затворы взвели, на остров взошли почти плечом к плечу – каждый держит под наблюдением свой сектор.
Остров Серафимова скита – такой лысый пригорок диаметров метров в сто пятьдесят. Трава на нем чуть не по пояс, а на вершине холма – одноглавая церквушка. Крест на главе свернут набекрень, дверь – нараспашку. Чуть поодаль двухэтажный кирпичный дом с пустыми глазницами окон. Под дождем – вид прескверный, тоскливый. И самое хреновое – совершенно потерялись в траве следы тех, за кем мы идем. Неприятно…
Игорек применил слово «зачистить». Он первым осторожно вошел в церковь, в то время как мы вдвоем с Жорою замерли у входа. Через пару минут вышел, знаками указал, чтобы посмотрели и мы. Сам остался на выходе. Внутри – ничего особенного. Странно только было видеть деревца, растущие посередине залы. Спрятаться в церкви можно только за иконостасом (без икон – их, видно, сперли), но там – никого. Под самым куполом, там, где изображение Иисуса Христа, было шумно – резвились птицы. По полу пробежал бурундук. Обжитое место…
Далее, мне дали знак, что я останусь в церкви, буду прикрывать, а мужики «зачистят» келии. До них метров пятьдесят. Я пристроился у окна, наблюдая, как Игорек и Жора крадучись пошли к дому. Жора исчез в дверном проеме, Игорь остался снаружи, прижался к стене. Я, наставив ствол, внимательно всматривался в окна. Кажется, вечность пронеслась – а Жора не появлялся и не подавал знаков. Наконец, Игорь, вначале посмотрев в мою строну, а после перекрестившись, тоже шмыгнул в чрево здания. Через минуту вышел. На его лице я увидел гримасу недоумения. Он дал мне знать, чтобы я подходил. Когда подбежал, он шепнул: «Жорик… пропал».
Мы тщательно обследовали дом. Побывали на чердаке, в подвале… Ни-ка-ких следов! Оно конечно, мы с Игорьком не такие уж и следопыты, как Жора. Однако, если что-то произошло, какие-то признаки должны об этом свидетельствовать! Но признаков не было. Птички под куполом щебечут, их ссору резонируют своды церкви, дождевые капли шуршат о траву… Все естественно, как оно и должно быть. А Жора – бесследно попал. Мы, явно обескураженные, трусливо отступили в слободу.
До конца дня мы еще раз успели обследовать Серафимов скит, теперь уже всемером. Все те же покой, благодать, запустение. Возникла даже версия, что Жорик мог провалиться в подземный ход, который согласно еще одной сомнительной легенде прорыт между монастырем и скитом. Еще раз обыскали дом, на всякий случай – церковь. Облазили окрестности. Никаких намеков – даже косвенных. Будто растворился… или улетел. Что самое фиговое, из наших только Жора умеет идти по следам. Мы теперь – как слепые котята.
Вечером, будто не было бессонной ночи, никак не мог заснуть. Нервное перевозбуждение, наверное. Я прикинулся сладко дрыхнущим, когда Люся особенно долго, истово молилась у иконы. Самому, что ли, какую молитву выучить? Впрочем, я и не заметил, как провалился в сладкую пустоту.


Жора, последний из могикан

С  Беловодьем много неясного. Кой-чего об истории Никольско-Беловодской пустыни можно почерпнуть в дореволюционных книгах. Одна из них, носящая название "Описание монастырей русских", хранится в Жорином доме. Вообще, Жору на самом деле звать Егором Пономаревым. Но так уж исторически сложилось, что все его называют именно Жорой, по-свойски. Как и меня, впрочем, Алешей.
Про Жору и его бабушек я чуть позже, сейчас же хочу хотя бы вкратце рассказать об истории Беловодья. Я не случайно привел фрагмент найденного мною на чердаке Люсиного дома дневника неизвестного монаха. Дело в том, что в начале 30-х годов прошлого века здесь случилось нечто, отчего не стало ни монахов, ни прочего населения. По некоторым слухам, здесь был устроен концлагерь. Но это, повторю, всего лишь слухи, тем более что колючей проволоки, вышек и прочей лагерной атрибутики в Беловодье я пока что не встречал. Поверьте, в этой теме я смыслю.
Вот, какие сведения содержатся в книге.  Основал обитель почти 400 лет назад странствующий монах Кирилло-Белозерского монастыря Серафим. На холме, среди болот им была чудесным образом обретена икона Николая Угодника, после признанная чудотворной (ныне она утрачена, как, впрочем, и другие монастырские ценности). В книге не разъясняется, каким образом Серафим попал сюда. В те времена в здешнем таежном краю обитали разве что воинственные племена каких-то там зырян. Они, то есть аборигены, хотели убить Серафима, и в этом направлении совершали многочисленные попытки. Проблема в чем: холм посреди болот, на котором обосновался русский монах, являлся ихним языческим капищем. Какая-то таинственная сила в последний момент отвращала руки злодеев. И как-то поганый жрец, чувствовавший в Серафиме конкурента в борьбе за духовную власть, послал на злое дело целый отряд. Воины обступили келейку монаха (по иным сведениям, это была землянка) жаждуя крови. Серафим вышел с иконою в руках, и... неведомая сила перенесла его через злодеев. Инок опустился на воды реки Белой, и пошел по водной глади яко по суху. "Это шайтан, убейте его!" - воскричал шаман. Острые стрелы засвистели в сторону монаха. Но все они останавливались в воздухе, поворачивали назад и летели обратно. Одна из стрел поразила шамана - прямо в сердце. И Серафим начал пламенную проповедь, причем, на зырянском языке. Аборигены внимали ему, раскрыв рты.
Первыми послушниками подвижника стали его бывшие враги, охотники-зыряне. Так было  положено начало христианизации дикого языческого края. Лет через пятьдесят после кончины преподобного Серафима его мощи были обретены. Тело подвижника оставалось нетленным и благоухало. Много чудес явлено было и от иконы Николая Угодника. Обитель, названная Никольско-Беловодскоой пустынью, неуклонно разрасталась и преумножалось православным людом. На довольно тесном пространстве холма выросли не только собор, надвратная церковь, трапезная, братский и настоятельский корпуса, но и целое поселение мирян, называемое деревней Беловодье, а в просторечии - слободою. Отдаленность Беловодья от крупных городов и больших дорог не шибко способствовала прославлению обители во всероссийском масштабе, но пустынь за 300 лет не знала особых бедствий - вплоть до революции и гражданской войны. Это я понял из дневниковых записей безвестного монаха. 
Особая история у дороги, связывавшей Беловодье с большим миром. Она проложена через болото (это больше 15 километров), и по преданию строили ее не только монахи, но и паломники. Дорогу постоянно проглатывает болото, сей факт был известен широко, и каждый, отправляющийся в паломничество к мощам праведного Серафима с святой иконе, знал, что в путь к святому месту надо взять хотя бы несколько камней. После войны, когда в Беловодье затеяли колхоз,  камни навозили грузовиками. Сотни тонн щебенки! Однако техника не столь эффективно справлялась с задачей, нежели верующие люди, и дорога неуклонно погружалась в пучину.
В 60-е годы прошлого века до чего дошло: из-за утраты дороги расчистили в Беловодье площадку и организовали на ней аэродром, то есть, поле, пригоднное для посадки кукурузников типа У-2. Было времечко, возили самолетами на большую землю даже масло, выработанное местным Беловодским маслозаводом. Именно поэтому последние оставшиеся в живых беловодчане считают советское время "золотым веком" своей милой малой родины.       
              Колхоз именовался "Коммунаром".  Народ туда собирали из деревень, считавшихся неперспективными. Так же селили в слободе тех, кто был эвакуирован во время войны с оккупированных фашистами земель, а после не желал возвращаться в разрушенные в Европейской части СССР деревни, прознав, что они сожжены супостатами.
Жорина мать, Таисия Семеновна, родом со Псковщины. К сожалению, не застал я ее в живых, а ведь, как рассказывали знающие Таисию Семеновну, была она светлым и умнейшим человеком. Работала учительницей начальных классов в школе, располагавшейся в настоятельском корпусе. Много знала. Жора, мужик таежный и близкий к природе, если честно, про историю Беловодья знает немного. Схоронили Таисию Семеновну три года назад. Из старого, еще в советское время  жившего здесь населения остались только четверо: Жора да три бабушки: Любовь Васильевна, Елена Валерьевна и Марина Автономовна.
Я нахожу все же некоторую мистическую связь с Жорой. Его корни на Псковщине, и я найден был в Псковской области. Как мне рассказали, Таисия Семеновна девочкой еще была, когда их из села Волышово в 41-м эвакуировали вместе с элитными орловскими рысаками. В Волышове был старинный конный завод, основанный еще при царе. Казалось бы: какое дело было советский власти до коней? Впрячь их в лафеты – и на передовую. Так нет: спасали табун – для будущих поколений! Недавно узнал (случайно в газетке одной, из тех, что изредка до нас доходит): теперь, когда совок издох, конный завод похерили. Весь табун на колбасу пустили… Ну, да не в этом дело. Эшелон, в котором ехала Таисия, попал под бомбежку. Она была ранена, девочку отправили на Восток. Узнав, что родителей нет в живых, подросшая Таисия решила остаться в здешних краях.
Училась, вышла замуж за местного, из охотников. Вскоре после рождения Егора муж пропал в лесу без вести. Так и не нашли… Так что, Жора наш – безотцовщина. Но ни в коей мере не маменькин сынок! Гены отца взыграли в мужике вполне, хороший охотник из Жоры получился! И вся драма Беловодья разыгралась на Жориных глазах.
Случилась со слободою вот, какая беда. Каменная насыпная дорога провалилась в тартарары, а зимник проходим только с ноября до апреля. В застойные брежневские времена транспортную проблему легко решала малая авиация. Но пришла перестройка, пропал керосин в доблестных наших авиационных соединениях, и вообще нагрянул в слободу кирдык. Население Беловодья таяло неуклонно. Закрылись школа, медпункт, почта, ликвидировали сельсовет. В лучшие годы в слободе проживали до 450 человек. Колхоз "Коммунар" был на хорошем счету, и особенно славилось здешнее сливочное масло, которое самолетами возили прямиком в областной центр. Нарушили и маслозавод, и контора колхозная перестала существовать. Те, кто помоложе, конечно, старались убежать. И в итоге допрыгались до того, что из мужиков в Беловодье остался один Жора.
Жоре одно время везло: он в лесхозе состоял на должности лесника. Государственный человек, однако! Зарплата-то не ахти - так, копейки - зато на законных основаниях - при оружии, в казенной форме (которая, правда, за дюжину лет изрядно поизносилась, а новую начальство зажимало) и с полномочиями. К тому же Жора выполнял социальные функции: охотничьими болотными тропами он ходил в райцентр не только за зарплатой и новостями, а заодно забирал пенсии и почту для своих старушек.
В лучшие времена в Беловодье даже проведена была линия электропередач. Столбы сгнили, провода сперли предприимчивые охотники за цветметом. Ну, как-то слобожане свыклись в том числе и с отсутствием электрической энергии. Веками предки как-то исхитрялись жить без шустрых потоков электронов, при лучине - чем мы-то, современные люди хуже?
Оно конечно, плохо, что Жора к своим 35 годам так не обзавелся семьей. Видный-то жених: не выпивает, опять же. Гениальный охотник. Вот, лично я уже многим охотничьим премудростям у Жоры научился. Ну, а что касаемо женской ласки... Что-то от Люси мужику все же перепадает. Добрая она...
Ну, так вот. Леспромхоз развалился. Жору забыли сократить, да и вообще начальство о нем хитро запамятовало. Приходит как-то Жора в райцентр, а в конторе лесхоза совсем другие люди сидят. Да и вообще вывеска незнакомая. Люди не в курсе, куда пропало леспромхозовское начальство. Засада... Приходит Жора на почту, ему там и говорят: "Письма -  вот, а пенсий не будет. Твоих нет в списках..."  Бред - полнейший. Получается, трудились бабули, когда в силах были и помоложе, во благо державы, а тут бац - и "нет в списках"... Жора толком не знал, куда идти с этой бедой. Государственная машина до этого момента со скрипом, но все же работала. А тут в одночасье Жора остался без работы, бабушки – без пенсий. Что делать – двинул Жора назад, в слободу, чтобы успеть до темна.
Случилась на административном фронте вот, какая хреновина. На пороге были выборы – то ли президентские, то ли еще какие - и в район должна была прибыть делегация каких-то не то наблюдателей, не то карателей. Их там, леших, не разберешь. Власти шибко перепугались, что неведомые ревизоры, заранее внушавшие первобытный ужас местной властишке, разобравшись в обстановке, возопят: "Вы чё тут, совсем охренели? Двадцать первый век на дворе, а у вас в районе целая деревня без дорог и без света! Да вас, скотов, самих надо туда поселить!" Чинуши рассудили запросто, по-свойски: нет людей - нет проблем! Вычеркнуть к чёрту бабушек и мужичка из всех списков как "выбывших", авось, бог не выдаст, свинья не съест... Живут себе тихо эти слобожане, мы их не трогаем, они не просят себе каких-то благ... Ревизоры, кстати, ни в чем разбираться не стали. Пировали каждый божий день, не отказались от обильной мзды. И ретировались зело довольные.
Всей этой подоплеки Жора не знал. На самом деле, тратились старухи только на лекарства, а Жора на них сам мог заработать: он охотник, собиратель - добытчик, в общем. И бабульки в этом деле неплохие помощницы. Та же Автономовна великолепно умеет шкуры выделывать.
Так и зажили. Государство само по себе, слобожане – тоже кое-как бытуют-поживают. И, что характерно, никто не в обиде. Возможно, умерли бы бабушки, состарился бы Жора, и проблема снялась бы сама собой. Но, видно, еще не настал час погибели святого Беловодья. Неведомая сила стала притягивать в слободу разных людей. Первыми появились здесь монахи Кирилл и Мефодий…


Пленный

Весь день мы провели в суетливых согласованьях. Мнений много, и все противоречат другим. Вот, я лично понял: в такой ситуации обязательно нужен вождь.  Сия примитивная истина даже нашим далеким предкам была известна. Я уже не говорю о законах той же волчьей стаи... Это потому что ситуация меняется слишком стремительно - некогда размениваться на всякие бла-бла-бла. А лидер, которому группа доверит бразды, по крайней мере будет быстро соображать. Хотя, и не застрахован от ошибочных решений в условиях… как там жулики говорят… ага: валотильности.
По сей день мы как-то исхитрялись существовать без "вождя". Так сказать, жили мудростью коллектива. Мы с дядей Васей, при Люсином участии, за чаем нередко об этом болтаем. Дед уверен, у нас настоящий коммунизм. От каждого по способностям - каждому по потребностям. Дядя Вася - грамотный, он рассказывал, эдакий коммунизм испанские монахи-иезуиты лет четыреста назад создали когда-то в Южной Америке, кажется, в Парагвае. Не всем эта вольница понравилась - потому что в республике было отменено рабство, а во всей Америке на рабстве строилось благосостояние "белой расы". И еще в иезуитской стране отменены были все государственные институты - за ненужностью. Счастливо жили и без захребетников. На коммунистическую республику пошли войной. Шесть лет боевых действий. Вольница таки была побеждена. Но только после того как было уничтожено девять десятых ее населения.
А, пожалуй что, дядя Вася вполне подошел бы на роль нашего "национального лидера" (или как там его, лешего по радио называют...). По крайней мере, идеологический авторитет из деда получился нормальный. Одна бородища чего стоит! Это прекрасно понимает и Люся. Да и большинство наших не против. По идее. Нужен, нужен начальник. Потому что пахнуло бедой.
Без Жоры ощущается пустота. Оказывается, этот застенчивый деревенский парнишка здесь является своеобразным "склеивающим веществом", стержнем, вокруг которого и строится наша... потешная республика. Здесь нельзя жить без согласия с природой, без умного компромисса. И только Жора научил нас данному искусству.
Дядя Вася между тем дурака не валял - проводил занятия среди наших по овладению "гаджетами". Дело шло туго, не всякий имеет дар к технике. Мы усилили режим: к наблюдательному посту на колокольне добавлен пост на крыше фермы: оттуда лучше обозревается периметр, обращенный на север, к бывшей дороге. Постовым так же выданы были портативные рации. Они маломощные, максимум достают на три километра, но штука полезная. По крайней мере, уже можно координировать действия, ибо такие же рации в постоянное пользование получили Мефодий, Люся, баба Люба и Антон (есть у нас такой мужик – его дом у западной границы периметра). Естественно, центральный пульт – у дядя Васи. Дед будто чуял, основательно подготовился к защите.
Данные радиоперехвата, полученные дядей Васей, скудны. Какие-то совершенно непонятные и очень короткие переговоры об "объектах", "выдвижениях", "перемещениях в заданный участок", "группе один", "группе два", "группе три"... Игорек утверждает, "работают профи". Интересно - в чем "профи"? Уверенное передвижение неизвестных по болоту, по мнению деда, не проблема – при условии, что у группы есть какой-то "джи-пи-эс" и спутниковые карты. И у нас такое могло бы быть. Но нам не надо - мы все же знаем болото и тропы не теоретически, а своими жопами, которые не по одному разу вытягивали из трясин. В этом все же наш плюс - даже при отсутствии Жориного чутья.
Между прочим, решено было не выпускать из виду женщин и детей: при них всегда должен находиться человек с оружием - куда бы они не пошли. Очень похоже на "осадное положение", черт возьми. Неприятно...
Ближе к вечеру снарядили новую экспедицию. Отправились четверо: Игорек, Петрович, Вацлавас и я. Само собою, исчезновение Жоры вероятнее всего связано с лагерем "неизвестных лиц" на том берегу Парани. Грех не отправиться туда и разобраться, наконец, так ли страшен черт.
...На лодке переправились уже в сумерках, трое. Петрович остался на нашем берегу - наблюдать за лагерем со стороны. У нашей разведвылазки оказался значительный союзник: в лесу тарахтел дизельный генератор, под прикрытием его унылого рева мы могли передвигаться во тьме без боязни быть услышанными.
В самом лагере сложнее: он в сосняке, все неплохо просматривается. К тому же довольно светло - между брезентовыми палатками навешано несколько лампочек. Двигаемся от куста к кусту, местами – ползком. После дождя грязно, извозились изрядно. Но, сжав зубы, терпим.
Мы попали аккурат к ужину. Пахло гречкой, в одной из палаток, самой большой, слышались оживленные голоса, звенели ложки, стаканы. Один раз очень близко от нас прошел мужик в "адидасовском" костюме... между прочим, с "калашом" через плечо... Как назло остановился, стал вглядываться. Мы постарались «врасти» в землю, задержали дыхание. Руки судорожно сжимали ружья. Пронесло – постовой отвернулся, ушел. В одной из палаток в отдалении горел яркий свет. Дав знак товарищам, я подкрался с тыльной стороны, пристроился в тени от лампы, прислушался. Там, внутри, кто-то довольно громко докладывал, кажется, по телефону:
- ...Пока не ясно, Александр Тимофеевич. Группы на базе. Информация анализируется. Очень, очень осторожные… Хочется понять, какая стрктура, но...
Повисла пауза, видно, докладчик выслушивал того, кому докладывал. Начальник грузил долго, докладчик подобострастно сопел. И снова-здорово:
- Мы все понимаем, Александр Тимофеевич. Скоро переходим. Да, план решающей фазы сверстан... Да... Нет... Так точно. Утром, в ноль шесть ноль ноль... Как всегда.... Ну, что вы. Все будет сделано, товарищ генерал. У лучшем виде.. Хе-хе. И вам спокойной... Ну, все поняли, бесславные ублюдки? - Теперь он, видно, обращался к сидящим в палатке. Этого раскололи?
- Работаем, - ответил моложавый голос. – Там-то уж точно заговорит. Крепкий орешек…
- Хорошо, хорошо… Ну, я так, думаю, они там довольны. Пока все по плану. Степанов, что с данными?
Железный такой голосина несколько виновато ответствовал: - До конца не выяснили, Артур Олегович.
- И в чем проблема?
- Крайне закрытая структура. Осторожные, скоты. Четкая организация, дисциплина. С панталыку не возьмешь. И еще...
- Чего заглох, Степанов. Говори...
- Понимаете... Те прогнозы в оценке численности и вооружения... Их, похоже, надо корректировать. В большую сторону. Недооценили. Вероятно, потребуется подкрепление.
- Ну, ты мне не разводи тут, на... Подкрепление! Знаешь, что наверху скажут? Наверняка сам знаешь, бл...
Ну, там дальше много матом было говорено, я уж не буду воспроизводить. Явно, совещание идет не о грядущей охоте. Точнее, об охоте - но не на зверей. Мужчины в палатке принялись обсуждать еще разные технические проблемы. В этот момент я почувствовал, что в мою сторону кто-то идет. Недолго думая я откатился подальше, в еще более глубокую тень, и вскоре находился с товарищами, в кустах. Вкратце нашептал, что услышал. Игорек тихо скомандовал:
- Леха, ты здесь, страхуешь, мы с Вацем (он так Вацлааса зовет) берем... кого-нибудь.
Что ж... не мы первые, как говорится, начали. А ля гер ком а ля гер.  Мужики растворились в темноте.
Уже через семь минут мы тащили безжизненное тело к лодке. Там наш пленный очухался, стал трепыхаться. Один греб, двое удерживали. Мы, прихватив Петровича, отплыли подальше, вверх по течению. Там, у одной из тайных троп, спрятали лодку, постарались замести следы. Наша удача: "эти" не позаботились о качественной охране своего лагеря. Отойдя в лес на безопасное расстояние устроили перекур. Возбужденный Вацлавас рассказывал:
- У них там культур-мультур, биотуалеты. Срут в комфорте, как белые люди. А этому мы дали время. Чтобы просрался. Игорь - пацан что надо. Тюкнул - этот и не понял даже... Только тяжелый попался… бугай.
Да, Вацлавас действительно маленький, по сравнению с пленником – пацан. Зато Игорь нужных габаритов. Развязали пленнику, руки, вынули изо рта кляп. Игорек властно приказал:
- Теперь пойдешь своими ножками. Мы не служки тебе - тащить. Девяносто килограммов в тебе, дорогой, не меньше. Нам будет тяжело. Поял?
Пленник, стоя на коленях (Петрович сзади придерживал его связанные руки), помотал опущенной головой.
- Это чё, не поял... Дяденька не пойдет? А мы ведь можем и популярно объяснить...
Пара резких ударов в пах. Пленник, сплюнув, пренебрежительно выдавил из себя:
- Вы за это ответите. По закону. Вы не знаете, с кем имеете дело...
А голос-то знаком! Я стараясь быть отчетливым и убедительным, заявил:
- Артур Олегович... мы знаем несколько больше, нежели вы думаете. Не стоит вам капризничать, наверное...
- Откуда вы...
...Дочапал таки Артур Олегович до Беловодья своими ножками. Мы его даже чаем напоили. Точнее, пытались напоить - гордо оказывался вначале. Все же, хлебнул, даже шанюшками угостился от бабы Любы. Гость как-то удивленно смотрел на бабушку, таращился яко баран. Ночевать устроили почти в царских условиях, в отдельном доме. Разве только, под охраною. Зато - с развязанными руками.
В пути расспросами мы особо нашего пленника не донимали. Однако, не без помощи Игоревого кулака, выяснили, где Жора. Оказывается, в райцентре. Рано утром его должны отправить в областной центр. Пленник никак не хотел признаваться, что за ведомство занимается нашими делами и в какую контору шлют Жору, но, когда Вацлавас высказал предположение - "В уфээсбэ?" - он многозначительно крякнул.
Еще ночью дядя Вася вышел на прямую радиосвязь с противником. Начались переговоры об обмене пленными. Практически, к следующему вечеру уже были обговорены все условия. Похоже, повязали мы значительную фигуру, ибо противник соглашался почти на все.
Ну, допросом утренний разговор с Артуром можно назвать разве только с натяжкой. Сидели в горнице, за столом с самоваром. Пили чай с медовыми пряниками. Я ведь забыл сказать, у нас и пасека имеется, пчелки одаривают нас целебным полифлорным медком. Вначале Артур куксился, строил из себя героя советского союза. Но очень скоро отогрелся. Или, что ли, хитрый лис, сделал вид, что теперь мягкий и пушистый. Чтоб, значит, усыпить нашу бдительность. На всякий пожарный я все же своего "англичанина" из рук не отпускал.
На вид мужику лет сорок. Высокий, поджарый, лысоватый, чернявый. На кавказца похож.  Говорит на чистом русском, без акцента. Мы ведь не забываем про слух о чеченских террористах... Кстати, с брюшком. Ерепенился: "Да вы не понимаете, на кого руку подняли! Система вас в порошок сотрет и фамилии не спросит..." Да мы, вроде, ничего ни на кого не подымали. Живем себе - хлеб с маслом жуем. Нами же, кстати, выращенный хлеб и взбитое руками Автономовны масло. Не нахлебники мы и не намасленники.
В пылу довольно ленивой перепалки (все же кавказская кровь в нем есть, но не шибко горячая...) пленник выдал:
- Ну, а как же еще, если у вас тут... секта?
- Какая такая секта? - парировал дядя Вася.
- Ну, эта, как ее, бишь... тоталитарная.
- Ага, значит. Вот с этого места, пожалуйста, поподобнее...
Артур и выложил нам. Альтернативную историю нашей слободы. Оказывается, пока мы здесь обитаемся, в недрах специальных служб копился обильный материал о Беловодье. Якобы внутри периметра поселились сектанты, приверженцы некоей страшной религии. Неизвестно фээсбэшному начальству, кто нашей шайкой-лейкой заправляет, но есть предположение, что нити тянутся за рубеж. Мы уже несколько лет находимся в "оперативной разработке". Возможно, у нас тут "база экстремистов", задумавших государственный переворот. А с экстремизмом сейчас в стране жестокая борьба. О, как.
Артур умело все же уходил от вопросов на тему, кто организовал операцию, что за люди в лагере, какова их цель, какая роль отведена лично ему. Ясно было, мы повязали немаленькую шишку. Артур, почувствовав, что опасности для его жизни нет, стал вести себя немного развязано. Даже отваживался на едкие замечания. Например, увидев Люсю, цокнул языком: «Нехилая у вас тут житуха, екарный бабай!» Люся обворожительно улыбнулась. Я почувствовал, как к моему лицу прилила кровь ревности.
Однако, суббота, банный день. Несмотря на осадное положение, несколько банек у нас топиться. Полезная привычка - дело святое. Артур не отказался посетить баню. Охрану, конечно, мы не ослабляли. По традиции, "с устатку", положено принять. Мне нельзя, я с самогону нашего, на болотной клюковке настоянного, дурной становлюсь. Но все равно рядышком сидел, бдел, значит, со своим "англичанином".
Мужики хватанули - разок, другой. Крякнули, еще хватанули. Убрали. Не след расслабляться. Пленник тоже не отказался принять. Размяк. Я приметил, на шее его почему-то пуля на веревочке висит. Вопрошает:
- А в курсе вы, почему англичане Англо-бурскую войну выиграли?
Раскрасневшийся дядя Вася:
- Ну, я, к примеру, в курсе. Вы другим поведайте.
- Хорошо. Буры пленных принимали как гостей. Уважали, значит.
- Ну, и? - Вопросил Игорек. Кажись, наш спецназовец почуял своего, как рыбак рыбака. Как минимум, в вопросе звучали нотки уважения.
- Вот и ну. Англичане откармливались, убегали и... мочили со всей жестокостью. Без жалости.
- Зачем?
- Чтобы подчинить.
- Нормальный ход, - дядя Вася вступил несколько нервозно, - И зачем их подчинять? То бишь, нас...
- Не мое дело. Приказ.
- Па-а-анятно. Это значит, только жестокость и еще раз жестокость?
- Примерно так... - Похоже, Артур и сам был не рад, что затеял дурацкую дискуссию. - всякая силовая операция не предусматривает... гуманизм.
- И что же... нельзя по-нормальному договориться и разойтись? В сухую...
- Не-а. В сухую невозможно.
- А как тогда?
- Как, как... Маленьких - пиз...ть, больших - убивать. Более эффективного способа подавления сопротивления человечество пока что не придумало. А шуры-муры - это для мирового кинематографа. - в пленнике вновь взыграло кавказское - уж мне ли не знать... У меня знаешь, сколько таких операций в послужном...
- Операций, говоришь... - дядя Вася поглаживал бородищу, вид его был задумчив, глаза зло глядели на малосольный огурец, насаженный на вилку. Дед приподнял руку, повертел огурец... и с громким хрустом откусил.


Моя непутевая жизнь

Даже и не знаю, что про себя-то рассказать. В смысле, хорошего. Сплошная цепь несуразностей да бяк. Рожден я не знаю где, не знаю, от кого и кем. Нашли меня на станции «Дно», в пятидесяти метрах от здания вокзала, между путями; был мне при обнаружении приблизительно месяц от роду. Я обретен завернутым в "конверт", мирно почивавшим в плетеной корзине. Наткнулась на меня осмотрщица вагонов Зинаида Нестерова, шедшая осматривать вагоны. Характерно, что все мое "приданое" было идеально чистым, да и дитё, в смысле, я, отличалось ухоженностью и отменной упитанностью. Все эти премилые подробности я разузнал в своем личном деле, которое выкрал, будучи в интернате в поселке Багряники. И они до сих пор будоражат мое, возможно, шибко нездоровое воображение: вдруг я отпрыск каких-нибудь высокопоставленных, благородных родителей, и моя потеря – звено в цепи трагических случайностей, могущих стать сюжетом латиноамериканского сериала?
 Оттого-то и фамилия моя Найденов, что я найден, ну, а имя мне, бедолажному, дала железнодорожница Зинаида, рассудив, что, ежели я послан судьбою - значит, богом. А "божий человек" - это Алексий. Меня и записать-то хотели именно «Алексием», но в последний момент передумали. Пошла для меня череда казенных домов, своеобразные и в чем-то полезные для развития инстинкта выживания круги ада. Дом малютки в Кашине, дошкольный детдом в Елатьме, детдом в Шуе, Багряниковская специальная школа-интернат... Должен признаться: еще в Елатьме на меня навесили ярлык "дебил", что обусловило мое дальнейшее "специальное" образование. Да, проблемы с математикой и русским языком у меня были, но позже, в Вольской воспитательной колонии, когда со мною в школе занимались грамотные учителя, выяснилось, что я просто медленно и туго дохожу до сути. С гордостью скажу, что среднюю школу я окончил без троек, а по литературе, географии, химии и геометрии я вообще был лучшим.
Там же, на зоне, я пристрастился к чтению. Учительница русского и литературы Татьяна Адольфовна Штункель (она из поволжских немцев) приметила, как я нестандартно пишу сочинения, сама протолкнула меня в редактора стенгазеты нашего отряда. Подсовывала мне полезные книги, да и вообще старалась как-то повышать уровень моей внутренней культуры.
Да-а-а... А должен был я отмотать восьмерик, но через четыре года, в 19 неполных лет, я обрел волю. Вынужден сознаться, за что мне наваляли эдакий срок. Мне было 15. Мы, несколько пацанов Багряниковской школы-интерната, без разрешения воспитателей выбрались в поселок Пречистое и там разжились портвейном. Выпили. А дальше я ничего уже и не помню. Утром просыпаюсь в интернате, а меня уже пришли повязывать менты. Оказалось, я - соучастник группового изнасилования и даже главарь банды. Да, в то время в нашей группе я был самым долговязым. Не знаю уж... Все пацаны показали пальцами на меня, короче, сдали. На суде и тетка показала, та, которую признали потерпевшей. Она старше меня на двенадцать лет. Раньше-то я эту Маньку знал, мельком, она в Пречистом известную репутацию имеет. Да, я не сахар в ту пору был, всякие грешки имел. Но, видит бог, женщины не познал. Мне вкатали восьмерик исправилки, а всем моим "подельникам", бывшим друзьям-товарищам, условные сроки.
С моей статьей на детской зоне было немало пацанов – дураки, не добавишь, не убавишь. Не сказать, что детская колония - сахар, но школа хорошая, тем более что там, в Вольске, люди нормальные. Универсальное правило зоны - не верь, ни бойся, не проси - применимо ко всяким слоям нашего общества. Это факт, проверенный мною на собственной шкуре. Вспомнилось, что человеком-то впервые я себя почувствовал именно на детской зоне - и все благодаря учительнице.
 Был случай у нас. Отморозок один, на воле еще пристрастившийся к травке, взял Татьяну Адольфовну в заложницы, прямо в школе, после уроков. Дождался, когда все из класса выйдут, и приставил к ее горлу заточку. Такое у нас нечасто случается, но бывает. Что тут сказать... Еще и охрана прискакать не успела, я уж дверь-то выломал - и стрелою к ним. Я этого придурка уже знаю, в первые пять минут на мокряк он не пойдет, потому что еще не осознал своей власти над жертвой. Но через пять минут действия его будут непредсказуемы. Он и зенками хлопнуть не успел - выбил я железку из его руки, мы сцепились на полу-то. Тут и охрана подоспела. Свинтили обоих, да еще и накостыляли - некогда им разбираться-то, ху ис ху. Что мне за это было? Да ничего не было, отчитали за агрессивность. Спас человека – и все тут. Начхать на последствия и несправедливость (столько я этого дела на свою беду принял, что аж душа зачерствела) – надеюсь, если мир горний есть, там мне воздастся.
И знаете... Я был уверен тогда, абсолютно уверен в своем поступке. Это необъяснимо. Втайне я представлял, что Татьяна Адольфовна - моя мама, и я спасаю ее от неминуемой гибели. Замечу, наказание мое начальник колонии приказал в личное дело не записывать. Иначе и не светило бы мне УДО. Есть и в тюрьмах порядочные люди!
Скажу, что после инцидента в школе Татьяна Адольфовна ко мне охладела. Она, как и все другие учителя, была уверена, что я подверг ее жизнь риску. Здесь, понимаете, есть особенность. Учителя заходят в школу с воли, нас туда приводят под конвоем, а после уроков все расходимся туда, откуда пришли. Не знают учителя, что такое зона! Там, понимаете… развиваются звериные инстинкты. Ты спишь – но все равно чуешь опасность. Ну был я на сто десять процентов уверен, что не успеет тот отморозок ничего плохого сделать! Да-а-а… остыла ко мне училка русского и литературы. И даже сторониться меня стала. Позже, повзрослев, я понял: мы все втихую ненавидим тех, кому хоть чем-то обязаны. Такова человеческая натура. Разошлись наши с Татьяной Адольфовной пути. Зато я не охладел к книгам!
На воле судьба мне определила городок Данилов. Дали комнатушку в общаге, работу. Общага - двухэтажный барак на окраине, в местечке, называемом Горушка. Когда-то там была пересыльная тюрьма, ну, а теперь - жилище для таких вот, как я, бедолаг. Среди контингента имелись и те пацаны из Багряниковского интерната, что тогда меня сдали. Я зону прошел, у них все нормалек, а в финале все тот же барак на Горушке. И что характерно: из наших, интернатовских, многие уже и спились, а у меня после той злополучной вечеринки с портвейном и Манькой какой-то стержень внутри встал. Заставляй - пить не буду.
Непросто жить среди эдакого контингента, но... здесь я ходил в авторитетах. А пацанье, дак - так вообще от меня шарахалось. Комната мне досталась нехилая, эдакий пенал два с половиною на четыре. Записался в городскую библиотеку, вечера сплошь чтению посвящал. Полюбил Чехова, Мельникова-Печерского, Ремарка, Лондона. Особо зачитывался Горьким. Во, мужик русскую глубинную жизнь знал-то! Я даже удивился, почему немка мне Алексея Максимовича (опять же, тезка...) не подсовывала. Она все Бунина, Тургенева, Лескова... Нормальные писаря. Но дворяне. У них, как ни крути, своя правда - благородная. Оно может, и у меня неизвестно какие крови (хотя, по внешности я - мужик-мужиком), но среда сотворила меня плебсом.
А вот с работою вышла беда. Меня определили в Сельхозтехнику, слесарить. Кой-чему я на зоне обучился, руки, что называется, на месте. Ну, тружусь месяц, второй, третий... А тугриков нету. Первое время я жил-то на те баблосы, что мне по выходе с зоны дали. Но их я проел. Конечно, я к начальнику, а тот: "Алеша, потерпи, кризис сейчас, вот, выправимся..." Так и хочется выругаться русским матом. Сколь живу, только и слышу: кризис, кризис... Мне кажется, они специально напридумывали кризисов, чтобы сподручнее было воровать. И все мы терпим... И что за нация-то такая? Начальник еще с месяц кормил меня терпежами, а жрать-то охота.
У нас на Горушке был "смотрящий", Толя-Катях. Нормальный такой пацанчик, у него четыре ходки на зону. Он нашему брату пропадать не давал. Данилов - крупная узловая станция, там локомотивы перецепляют, пассажирские поезда подолгу стоят. Ну, треть населения городка станцией кормится. Чтобы просто так прийти и продать, к примеру, редиску, эта фишка не пройдет. Нужна крыша - ментовская и бандитская. Толян последнюю и представлял. Мне дали торговал мягкими игрушками. Ходил такой, весь обвешенный Чебурашками, слонами, мишками, обезьянами, попугаями и прочей китайской хренью. Особо пассажиры ко мне подходить побаивались - уж больно у меня рожа мрачная - но на жизнь, однако, хватало.
 И как-то получаю я письмо, от своей училки-немки. Татьяна Адольфовна сообщала, что вышла на пенсию. Здоровье у нее сильно покачнулось, да к тому же случилось у нее страшное горе. Сын в Чечне погиб. Их, юных солдатиков, бросили в самое пекло, и всех перебили как котят. Теперь Татьяна Адольфовна ненавидит того генерала - прежде всего за то, что ему присвоили Героя России, а генерал русских мальчиков не жалел. И вообще она ненавидит ЭТУ страну (так и написала), и готовится переехать в Германию на ПМЖ. Да.... Вот ведь судьба-то: нас, тех, кто крадет, насилует, даже убивает, на бойни не посылают. Гибнут лучшие - те, кто невинен. Разве справедлива эта жизнь? Еще училка просила у меня прощения. Она осознала, что я действительно спас ей жизнь. Ну, вообще-то я знал.
После отхода последнего поезда наши, с Горушки, по обычаю нажираются. В эту ночь я присоединился к ним. Наутро меня в моем "пенале" подняли с койки менты. Мне вменялось соучастие в преступлении. Якобы мы по предварительному сговору избили и ограбили мужика. Конечно, я ни черта не помню. Хватанул с ходу два стакана портвейну - все у меня поплыло. Потерпевший меня не опознал. Сказал только: "Темно было. Может, он, а, может, и нет..." Но я ж уже «меченый». И впаяли мне четыре года общего режима - за разбой в составе орггруппы. Рецидивист, однако... Хотя, судья пожалел, учитывая положительные характеристики из колонии для малолеток и с места работы, от начальника Сельхозтехники.
На зоне, в поселке Поназырево, было тоскливо. Работы не давали (производства стояли, начальство сетовало на отсутствие заказов), и опять много времени удавалось посвящать общению с книгами. Там, в Поназыреве, открыл я для себя Ахто Леви, Варлама Шаламова, Виктора Астафьева. Стал чувствовать Достоевского, и за многословием Федора Михайловича учился нащупывать сам нерв человеческой жизни.
Еще один положительный опыт приобрел. Весною, осенью нас, зеков (из тех, кто покрепче и без склонностей), посылали трудиться подсобниками в подшефные колхозы, участвовать в битвах за урожай. Приметил меня один председатель, дядей Ваней его все звали. Никто не мог починить зерносушилку, а я взялся - и починил. Золотые дни - это деревенское житье! Ну, а харчи - чисто на убой. Мне дядя Ваня предлагал по освобождении к нему идти, сулил и "гарну кралю" (он хохол), и жилье. Но, выйдя на волю (снова по УДО) я пошел своим путем. Дело вот, в чем. В тогдашние свои 23 я ни разу не видел большого города. Так получалось, что города я проскакивал, сидючи взаперти в спецвагонах. На зоне, в Поназыреве, крутились у нас людишки, окучивали тех, у кого срок заканчивается, на предмет выгодной шабашки. Вот и я клюнул. Некий Артем набирал бригаду, строить в Подмосковье дачи для богатеньких москвичей. Ну, вот, и попал я. Под Можайск.
Возводили коттеджик какому-то то ли банкиру, то ли следаку, то ли бандюку. По крайней мере, пальцы веером расставлять тот умел. Основательно строили, сколачивали опалубку, ставили арматуру, заливали бетон. Тот, который Артем, быстро пропал, месте с нашими справками об освобождении. Сказал, уехал формальности с регистрацией утрясать. А рулил нами бригадир Серега, нормальный деревенский курский мужик. После дяди Вани я вообще деревенских уважать стал. Серега и сам пахал как папа Карло, но и нам, уркаганам расслабиться не давал.
Нормально работали, с умеренным огоньком. Но рвался я все столицу нашей родины поглядеть. А Серега отваживал: "Куда ты, паря, лыжи-то навострил, на первом же углу ментяры повяжут! Что ты без ксивы? Червяк..." Не то, что бы я обиделся - на обиженных всякое там возят - но стало несколько не по себе.  Тварь я дрожащая, или... В общем, пошел я на станцию Шаликово, сел в электричку и рванул в Первопрестольную. Еду, еду.. контроллеры ходят, но до меня не доёживаются (неужто рожу такую отрастил?..). Леса за окнами все меньше, строений больше, дома большие показались. Уже и представляю себя на Красной площади, у мавзолея дедушки Ленина. Может, и на труп вождя мирового пролетариата удастся глянуть… Рядом Большой театр, Детский мир, Лубянка… это на зоне знающие люди всю эту географию рассказывали. Ну, совсем уж громадины за окном. Спрашиваю попутчиков: "Москва?" «Не, - говорят, - пригород». Ну, ладно. Прошло еще с полчаса. А дома еще выше - их ряды все тянутся, тянутся... Опять вопрошаю: "Москва, что ль?" Дедок один разъясняет: "Только самое начало Москвы-то. До центру еще ой, как пилить!" Ладно. Сижу, наблюдаю в окно город. Серый такой, невзрачный, заборы похабщиной расписаны. Сам стараюсь от мата воздерживаться, чужую брань с трудом терплю, так что не по себе мне стало. И это столица? Да еще злословия на заборах по отношению к власти. Сам-то я по казенным домам ковался, не привык к эдакой свободе самовыражения. За один только мат при начальстве пять суток ШИЗО. В размышлениях о противоречивости воли я счет времени потерял. Встрепенулся: вагон пустой. Машинист объявляет: "Конечная, просьба освободить вагоны".
Выхожу. Пустынный перрон, дождь, как назло. Читаю название станции: "Щербинка". Выхожу на площадь при вокзале, там бабулька носками вязанными торгует. Спрашиваю, конечно, что за Щербинка такая и почему не Москва.  Бабушка добрая попалась, объясняет: На конечной, Белорусском вокзале, поезда Смоленского направления не в тупик заходят, а дальше идут, по другим направлениям. Промахнулся я мимо города-героя Москвы, на Тульское направление попал. Ладно. Бывает. Разузнал я, что электричка обратно через час, пошел послоняться.
И тут, аккурат, откуда ни возьмись, появились они. Менты. "А, предъявите-ка, гражданин, ваши документы..." Обучен я жизнью простой истине: с сильным не дерись, с богатым не судись. С ними, властьимущими как с дикими зверьми надо: не возражать, резких движений не делать, в глаза не смотреть. Я нарушил все три завета, то есть, полез в бутыль: "А по какому, собственно, праву..." И в глаза одному гляжу  - пристально и насмешливо. Короче, свинтили меня и в обезьянник. Право вспомнил… забыл я, дурень, в какой стране живу. В ЭТОЙ.
Поймал себя сейчас на мысли: пишу как оправдываюсь в чем-то. А я ведь сейчас не на суде. Хотя... Тут с какого боку посмотреть, ведь я еще не все рассказал-то. Через три дня появился в изоляторе Артем, тот пацанчик, что в Поназыреве нас вербовал. Выручил он меня, бедолагу. Подтвердил, что я есть я и все такое. Но вот, какая редька: отвез он меня на станцию "Столбовая", высадил, выдал мою ксиву об освобождении и официально сообщил: "Парень ты, может, и хороший, но наша фирма не уважает вольных путешественников..." Остался я на перроне, один, без денег и вещей.
По идее, мне надо было вернуться домой, в Данилов, в барак на Горушку. Но, коли меня назвали "груздем", то бишь, вольным путешественником, - почему бы не изведать свободы уж с лихвой?
В белокаменную уже больше не тянуло, видно, неплохо меня фараоны привили супротив вируса мегаполиса. Похоже, спонтанные, немотивированные поступки - мой фирменный стиль. Порешил махнуть я на юг, море настоящее, Черное посмотреть. Колония наша, та, которая для малолеток, в Вольске, была почти рядом с Волгой, на высоком берегу, считай, почти над обрывом. И всегда-то меня манили дали, открывающиеся за великой русской рекой. Мы, пацаны, созерцали сей отрадный пейзаж сквозь два ряда колючей проволоки, да с вышками по бокам… И за четыре года ни разу не вышел я на утес, дабы по-настоящему вдохнуть полной грудью тот самый воздух, коим когда-то Стенька Разин да Емелька Пугачев свои легкие наполняли. Едва освободился, нас, счастливых пацанов, свезли на станцию, затолкали в спецвагон и отравили на Север. Наверное, мы не заслужили человеческих отношений. Но... короче, были мы еще детьми, и по своей же глупости не наигрались вдосталь. Вот, захотел я еще поиграть в путешественника уже зрелым мужичарой.
На перекладных добирался мучительно, в конце концов "завис" на станции "Раненбург". Вот не знаю даже, но шибко меня привлекло это название. И еще один момент: когда электричка приближалась к станции, увидел я девчушку в белом платьице стоящую на пригорочке и махающую ручонкой – проезжающему поезду. Практически, мне. Поразил меня контраст: белоснежное платье, чумазые ноги, и запачканное искренне улыбающееся личико. И так на меня накатило: чего это я таскаюсь неприкаянный? Какое к лешему море, ты вообще, Алеша, заслужил море-то? Сошел я и направился к красивому такому храму, высящемуся вдали. У нас на Горушке тоже красивый и большой храм. Местные его не жаловали, да и в те времена в храме был склад Сельхозхимии, грубо говоря, воняло там неимоверно. А здесь... вот, не знаю, какая сила меня потянула.
 Пришел - уже смеркается. Навстречу толпою бабушки идут. Подхожу, возле входа в церковь священник с мужиком беседу ведут. Жду в сторонке, наблюдаю. Поп ненамного старше меня, бороденка такая куцая, росточку невеликого. И в детской, и во взрослой колониях батюшки у нас бывали, все ходили, воду кисточками разбрызгивали. За бога говорили, но я не шибко в это дело-то верю. В общем, избегал я попов. Ну, куда я с моими статьями? Однако, батька сам меня приметил, хотя, мой пыл вроде как и поугас. Он сам ко мне подошел: "Здравствуйте, с праздником! Христос воскресе!" Какой праздник?  Наверное, ихнего брата специально в семинариях (или где еще...) обучают втираться в доверие к людям. Типа цыган. Или меня урки понапугали на зоне, что даже попам верить нельзя? Вообще говоря, есть древнее поверье: встреча в дороге с попом – к несчастью. Да разве, когда я поперся к храму, с чёртом искал свидания? Не знаю, какими там фибрами души, но в этом батьке почувствовал я неподдельную искренность.
Все про себя отцу Сергию (так батьку звать) выдал как на духу. Никогда в жизни до этого момента не откровенничал. Что нашло? Вот, бывают же такие люди, которым ничего не страшно сказать. Заканчивали мы мою неказистую исповедь у него дома, за чаем с пирогами. Матушка его, Антонина, приятная такая, тихая женщина. А детей своих у них, к слову, нет. Вот, узнал человек, что пришел к нему насильник и разбойник. И ведь ночевать меня оставил в доме своем. А наутро, после службы своей церковной, свел меня в город и пристроил временным разнорабочим на крахмальный завод. Директор завода, Юрий Алексеич, видно приятель Сергию, без возражений меня взял, справку об освобождении только мельком глянув. Даже «подъемные» дал – чтобы я прибарахлился.
Поселили меня в вагончике, с таджиками-гастарбайтерами. Плохого о них не скажу, народ чистоплотный, рассудительный. Ну, меня они сторонились, все по-своему промеж собою балакали. После совместного жития с людьми из Средней Азии никак не могу теперь называть их чурками. Первое время я на разгрузке с таджиками пахал, но скоро, прознав про мою техническую сметку, перевел меня Юрий Алексеич в ремонтники. Легкий он человек и с юмором. А, главное, порядочный. Жаль, мало таких на Земле.
Я и по церкви мастерил, конечно, за доброе слово, не более. Интересный мужик, этот батька Сергий. Москвич по происхождению, между прочим. Никому он не навязывает своих идей. Я курю, а батька ни разу мне за это не высказал. Слушает больше, чем говорит. И, что главное, все в конечном итоге получается по-егойному.  До сих пор не уверен, что в бога верю вообще, но месяца через два сам к нему подошел с просьбою, чтоб он меня окрестил. Хотя, до этого промеж нами ни разу на эту тему разговору не было. Батька тогда ответствовал: "Надо подготовиться, Алексей, Катехизис пройти, молитвы выучить..." Представьте, с месяц ходил я в воскресную школу. Матушка Антонина детишек учит, я в уголку литературу духовного толка читаю. По счастью, с чтением у меня проблем нет. Да и с усвоением материала – тоже. Хотя, много вещей было непонятно. Например, Христос изгонял торгующих из храма, а в наших церквах торгуют. И еще: «Не мир принес я вам, но меч», «кто не с нами – тот против нас». Ого… экстремизм, однако. Впрочем, как я понял христианство все же религия любви, а не религия страха. Уже это хорошо, а углубляться дальше во всю эту теологию – только крышу себе сносить.
Весною, когда город расцвел уже, батька убедил меня в том, что все же я должен ехать туда, где меня пропишут: в Данилов. Негоже взрослому мужику на собачьих правах существовать. Не хотел я. На крахмальном заводе с женщиной одной познакомился; она разведенная, с ребенком. Уже и сошлись почти, но… Жила та женщина на окраине Чаплыгина (так город именуется, где станция "Раненбург"), в столетней халупе. Считают ее "соломенной вдовой" потому как два года назад муж уехал на заработки в Москву и больше не возвращался. Прислал только письмо о том, чтобы его больше мужем не считала. Обещал ежемесячно присылать деньги на содержание ребенка. Два раза прислал, а потом, видно, забыл. Почему-то я не удивился, узнав в ее ребенке ту самую девчушку в белом платье, что махала ручкой проезжающему поезду. Настей ее зовут. И все бы, может, хорошо, да женщина выпивала. Нечасто, но конкретно. Буквально, в запои уходила. Батька и говорил, чтоб я не торопился с ней. Вот, побываю в Данилове, верну себе полноценное гражданство, пропишусь, тогда и можно будет что-то решать. Разлука - вернейшее средство проверки всяких чувств.
Ехать довелось через эту гадскую Москву. У Ярославского вокзала случайно я встретил Серегу-курянина, бригадира, под началом которого мы, урки, дачу банкиру строили. Там, у Ярославского, «плешка», несчастные работяги хотя бы какую работу ищут. Вот и Серега искал. Оказалось, работодатель кинул на хер всю бригаду. Построили они коттедж, тот прислал наряд ментов (он и впрямь то ли ментовским, то ли фээсбэшным  начальником оказался), те свинтили бригаду, на пустырь свезли, отмутузили и бросили. Вот и вся социальная справедливость. Я дал Сереге денег на поезд до Курска. Хотя бы одно доброе дело в жизни сотворил.
На горушке ждала меня новость. Пришла та самая Манька из Пречистого. Предстала предо мною почти старуха, смердящая, согбенная, с распухшим лицом. Слезно просила предо мною прощения за то, что оговорила. Спал я тогда себе тихо в уголку, пока приятели ее, как грица, оприходовали. А оговорить меня вынудил дуру-бабу якобы «нечистый». Ей, видишь, скоро на тот свет, цирроз печени загоняет во гроб, и хочет Манька раскаявшейся пред Господом предстать. Ну-ну. Во мне ни злобы к Маньке, ни жалости. Проехали, а назад уже ничего не возвратишь. А, коль чистым перед богом быть хочешь – ему и докладывай. Если бы не тюрьма, может, у меня еще хреновее судьба-то получилась. А так – хотя бы начитанным стал.
Вот совершенно не страдаю от подлости человеческой. Судьба казенная  - она такая: не по этой статье, так по другой на зону бы угодил. Свобода выбора и все такое? Ну, знаете... А вот, я думаю, мы только незначительно можем поправить в своей судьбе какие-то мелочи, а в общих чертах она предначертана. Да, я читал рассказ про раздавленную бабочку и последствия. Но, может, не будем путать сочиненье с жизнью? В общем, дал я Маньке на бутылку и отпустил, сказав, что зла на нее не держу. Та еще для плизиру поползала на коленях по моему "пеналу", и ускакала прочь.
Сельхозтехника моя совсем развалилось, как и все сельское хозяйство района. Тут как раз Толя-Катях подсуетился: сезон, многие наши кто в запое, кто в отстое, и на перроне не хватает работников. Согласился я хотя бы до осени Чебурашек этих чертовых поносить по платформам.
Ну, поносил. С месячишко, наверное. По правде говоря, почуял я, что погружаюсь в неприятное болото, снедает меня заскорузлая обыденность. Каждый раз, засыпая, давал себе слово, что утром схожу в библиотеку и запишусь. Но утром как-то то ли лениво, то ли стыдно. Своей хари уже стесняться стал… ну придет эдакий в библиотеку: «Любезная, а не соизволите ли подать Ивана Сергеича Тургенева…» А тебе в ответ: «Вам, сударь, его отварить или отпарить, и чем будете запивать?»
И однажды, ближе к вечеру, кто-то хлопает меня по спине. Холеный такой мужичара, в красном спортивном костюме «Боско-Рашия», улыбается до ушей, сам пышет благородным перегаром. Долго я не мог понять, кто это, а он сам разъяснил: Колька из нашего Багряниковского интерната. Пока я на зонах университеты проходил, этот Колька по спортивной части пошел. И представьте себе, стал чемпионом пары олимпийских каких-то игр. Я так и не понял – то ли по бегу, то ли по плаванию. Заехал вот, проведать родные пенаты, разузнать, кто как устроился.
Очень он обрадовался, конечно, что все мы, то есть, те, кто не продвинулся по жизни, в анусе. Я все еще сирота, а его-то харя уже не пролазит в ворота. Это дело Колька предложил обмыть. Хватанули в привокзальном буфете. Я чувствую, что мне больше не надо, но спортсмен предложил добавить. Что ж… закатились в кабак в центре Данилова, еще долбанули… Проснулся я утром на полу в своем «пенале», на Горушке. На постели Колька дрыхнет. Разбудил меня стук в дверь: менты приехали – вязать. Свинтили, что характерно, и Кольку. На нас вешали ограбление продуктового магазина: якобы ворвались, девушку-продавщицу загасили, схватили с полки две бутылки коньяка и были таковы. Ни я, ни пара-олимпиец ни черта не помнили.
Что здесь сказать… свидетели показали, что продавщицу бил Колька. Крепко он ее своей накаченной лапищей «приласкал», сотрясение мозга у несчастной девушки случилось. Кольке впаяли четыре года. Мне – три с половиною. Судьба меня миловала: несмотря на Колькину крышу, на звонки из столицы, районный судья проявила объективность и главарем признала чемпиона. Да-а-а… бывший мой однокашник, конечно, рыдал при оглашении приговора – сущий ребенок. Ну, а я… дурак – и все тут. Побывал в свои неполные двадцать пять и насильником, и разбойником, и грабителем вот теперь.
Сидел я на зоне в северном поселке Карпогоры. Ничего не могу сказать – хорошая колония, «красная» - порядки и все такое. Один раз, что уж совсем для меня было удивительно, приезжала на свиданку та женщина, со станции «Раненбург». Изначально мне очень радостно было – хоть какая, а близкая душа… ой, как нам порой не хватает-то, чтобы нас вспоминали в трудную минуту и дарили тепло. Но женщина в первый же час свиданки нажралась той самой водки, которую мне в грелке пронесла, и романтические отношения окончились, так и не начавшись. Ну, ежели у меня-то крыша едет от познанья зеленого змия – на что мне такая подруга?
Третий срок – уже тенденция. Оттрубил я его нормально. Пахал на пилораме, в свободное время опять много читал. Редактировал газету нашего отряда, писал в нее. В отряде меня даже «Толстым» прозвали. Конечно, с ударением на последнем слоге. Авторитетом я стал в пенитенциарном мире – вот, дела-то какие. Снова вышел я по УДО. Местным поездом доехал до Архангельска – и не знаю, куда дальше-то лыжи свои навострять. В Данилов, в замкнутый круг? В Чаплыгин, к батьке и на крахмальный и к алкашихе? Куда не плюнь – всюду засада.
Вот, стоял я на берегу Двины... Шумит большой город, чайки истошно кричат в небесах... И снова перепутье: куда же на сей раз потянет меня, горемычного, судьбина? Где-то здесь, рядом совсем, Белое море, там, как рассказывали мне на зоне мужики, те, кто из местных, поморов-трескоедов, Соловецкий архипелаг. На нем монастырь, туда, ежели не врут, можно попроситься в трудники. Знающие говорят, монахи не отказывают даже прожженным уркам, до поры нашего брата не трогают, не грузят уставами какими-то  афонскими. Правда, недели через две, ежели новичок не оправдывает, силой отправляют на материк. Нет, не тянет что-то уже по святым местам, лучше уж по несвятым. По большому счету, монастырь - тот же казенный дом с четырьмя стенами, небом в клеточку и режимом. Хватит, накушался.
Еще, сказывают, можно наняться в бригаду - лес там валить, искать в недрах нашей необъятной земли нефть, а то и добывать какого зверя, к примеру, белька. Деньга там, говорят, длинная, мужики с зоны мне парочку адресочков подкинули. Обещали, что три судимости - не аргумент против моей кандидатуры.
Белое, Черное море... какая к лешему разница? Хоть Японское. Я вот почему свои ощущенья сейчас описываю: наверное, лучшие минуты в жизни всякого человека, когда он тешит себя надеждою, что только от его персональной воли зависит судьба. Боже, какими мы порой бываем наивными! Но как прекрасны мгновения воли!
Вот и тогда, в Архангельске я воображал себе, чудачина, что мой решительный шаг способен круто поменять планиду. Шагнул я в сторону желдорвокзала. А почему бы и не Японское море? Сибирь ведь тоже типа русская земля. Добрался я до Вологды. От нее и до Данилова моего злосчастного рукой подать, но по счастью поезда на Восток через прекрасный город с резными палисадами идут минуя мою «столицу злого рока», через станцию "Буй". А все равно, когда проносился мимо малой своей родины (хоть и на приличном расстоянии), сердечко-то, ядренать, щемило. Я ж простил мою сучку-мать, оставившую меня на станции «Дно»… Мы, люди, все же прощать и любить умеем. Только не всегда хотим себя заставить поверить в свое умение.
Трясся все в общих вагонах, среди простонародья. Интересно так-то тащиться: народ едет на малые расстоянья, соседи часто сменяются, и нет-нет, а кто-то свою историю поведает. А я страсть как люблю человеческие истории. Случалось, попутчики предлагали и выпить, но я все же держался яко кремень. Однако, скажу прямо, от хавки не отказывался. И уносило, уносило меня на Восток к неведомому Японскому морю. Проехал и станцию «Поназырево» видал в окне один из своих зекинских университетов. Была мысль сойти с поезда и податься к дяде Ване. Но представил себе: спросит председатель: «Где был?» Что ответить – правду, что опять сидел?
На четвертый день, утром меня за ногу дергают. Отворяю зенки: мент надо мною стоит. Годы злосчастные воспитали во мне прежде всего интуицию. Сразу понял: неладное. Рядом с ментом мужичонка. Ногами сучит, фараона науськивает: «Он это, он… только прознаться надо, куда чемодан заховал…» Вытолкали меня на станции, название которой я так и не разглядел. Завели у конурку, и там давай пытать: «Куда вы дели личные вещи гражданина N?». Та-а-а-ак, думаю, теперь уже и вором буду. Причем, точно – ни у кого ничего не украв. Трезв ведь был, яко слеза Мичурина. Мужичонка-то дальше поехал, а я остался на этом безымянном полустанке в статусе подозреваемого. Скажу правду: очко у меня… того. Жим-жим. Опять же, чутье: чувствую, ЭТИ (трое ментяр) будут на меня навешивать все свои «висяки». Ну, я крепкий орешек, на понт меня брать бесполезно. Терпи, парень! Ну, и пошевеливай извилинами-то.
Попросился «до ветру». Менты добрые. Только, повел меня один из этих остолопов, не позволив накинуть верхнюю одежду. А скажу: было начало зимы, зело морозно, аж мандраж. Хорошо. Пристанционный клозет тесненький, но, замечу, чистый. Как на зоне. И, что главное, было в нем окошко. Ну, я через него и утек…
Шел перелеском, пересек поле, снова перся лесом. Вышел на грунтовую дорогу и двинул по ней. Неприятная, скажу, прогулочка: коченеют у меня конечности-то, прежде всего руки. Какое-то время тащился я по этому пути, пока не появилась в поле зрения телега. На ней мужик и женщина. Чего уж скрывать… встал я на их пути, остановил экипаж и насильно пассажиров высадил. С мужика пальтишко его снял, шапку, отобрал рукавицы, развернул гужевой транспорт и был таков. Те, местные пейзане, только рты раскрымши на мой разбой глядели. Как в шоке. По правде, я в первый и единственный раз в жизни преступное деяние совершал на трезвую голову. И, замечу, получалось у меня все это легко. Даже на удивление.
Ну, не знаю… может, и выдержал бы я прессование тех ментяр, что на станции. Характер у меня в общем, закаленный. Но пятое чувство подсказало: «Алеша, борись и спасайся!» Я боролся, конечно. Наверное, часа полтора гнал дорогою лошадь. В конце концов, она все же встала, думаю, выбилась из сил. Посмотрел я, что в телеге: сумка, там какая-то провизия, шмотки. Лыжи, кстати, имелись. Ну, для хитрости я отошел километра на два назад, экипировался – и рванул напрямки, на Восток. Кстати, вовремя: уже из леса увидел я сразу два ментовских «козла», несшихся в сторону оставленной повозки. Что же: бесстрашного бог ведет.
Шел до темна. Чего уж юлить, жутковато стало: мороз наяривает шибче, местность уж вовсе незнакомая... Заиграло очко-то. Уж мысль стала свербеть: а не вертаться ли взад? По счастью, в сумке нашлись спички. Разжег костер, перекурил это дело. Произвел ревизию добытого, простите, нечестным путем провианта: дня на три вполне растянуть можно. Ну, а дальше - что? Вот она воля - получай, брат Алексей Найденов.
Ночь я пролежал, свернувшись калачиком на ветвях подле костра. Слушал далекий вой волков, истошные крики ночных то ли птиц, то ли зверья. Утром снова двинулся вперед - по направлению к восходящему солнцу. Два раза пересекал малоезженые дороги, опасливо перебирался через замерзшие речушки. Однажды увидел вдали населенный пункт, однако, свернуть не решился. Ближе к вечеру мне здорово подвезло: набрел на избушечку, видно, охотничью заимку. Такая, аккуратненькая, три на четыре, сруб совсем свежий (на зоне в архангельской тайге в древесине я очень даже неплохо научился разбираться). Про такие я слышал, в них всегда есть спички, соль, посуда. Зеки из таежников не солгали: я даже нашел чай.
Вечер у меня был царский, ибо печурка, возле которой были любовно сложены сухие дрова, дарила уютное тепло. Не буду здесь подробно описывать свои сны, но, поверьте, они были сладки. Снилась мама. Я с детства и ругал ее нехорошими словами, и привык представлять ее себе эдакой большой, доброй женщиной, не шибко красивой, но... все понимающей. И все принимающей -  благосклонно и великодушно. Удивительно, но в матушке со станции "Раненбург", той, что учила меня, горемычного бугая, закону божьему, я признал тот персонаж из моих снов, что являлся ко мне всю жизнь – но до обидного редко. И это я понял только здесь, в чужой избушке, запрятанной в лесной глуши.
Утром проснулся я оттого, что изрядно озяб - да еще звериное какое-то дикое чутье внутри меня взыграло. Прямо поземкою в моем мозгу: что-то не так! Мне показалось, за мелким окошком, амбразурой, затянутой полиэтиленом, промелькнула тень, и, кажется, заскрипел снег. Могло почудиться - волей-неволей разовьется тут паранойя. К тому же в щелях свистел сквозняк, порождавший дикий, занудный хор. Я крадучись подошел к двери и стал прислушиваться. Прихватил у печурки два полена... одним подпер дверь, другое нервно сжал в руке. Минут с пятнадцать я мучительно внимал тишине. Ну, вовсе замерз, да и здравая мысль наконец во мне взыграла: если тебе, Алеша, и суждено сыграть роль жертвы, исполни ее достойно!
Я не спеша возобновил огонь в печи. Разложил на грубо сколоченном столике остатки еды, заварил крепкий чай, почти чифир, и стал смаковать пищу, отнятую мною у мирян. Закурил. Ну, тут природа, само собою разумеется, возобладала. Захотелось мне до ветру - аж терпежу нет. Чего уж трусить - пора ставить решительную черту подо всеми этими кошмарами!
Отворив скрипучую дверь, я некоторое время привыкал к свету - уж шибко ярким сегодня было солнце. Едва я высунулся из хатки, что-то тупое резко ударило меня по темечку… посыпались из глаз искры, и наступила темнота.
Меня по жизни бивали неоднократно, и я познал на своей шкуре, что сопротивляться не надо - только тебе во вред будет, а нужно расслабить мышцы - это и значит "держать удар". Очухался от нокаута я быстро, принял позу плода в материнской утробе, прикрыл лицо руками и стал дожидаться, когда эти лоси устанут. Притомились, наконец. Затащили меня в избушку. Я лежу, они на койку сели, закурили. Двое. На фараонов не похожи. Одеты в хаки, но явно не из органов. Разве служивым положены бороды-то? Я, памятуя наше исконное "не верь, не бойся, не проси", тупо гляжу в их сторону. Изображаю покорность. В глаза пялиться нельзя - человек непредсказуемая зверюга. Они, будто я дичь какая, а не  гомо сапиенс, затеяли между собою обсуждение: "Ну, как мы с ним? Навроде, очухался..." - "Свяжем, что ль?" - "Да нет, наверное... Мы, кажись, его так обработали, что… щ-щ-щенок". Мужик выругался трехэтажным матом.
- Эй, - это уже ко мне, - на дороге ты, что ль, Петровых-то грабанул?
Помалкиваю. Сплюнул кровавую харкотину.
Мужики молча курили и несколько растерянно глядели - не на меня даже, а в мою сторону. Мучительная пауза длилась, казалось, бесконечность. В конце концов, один из них, пустив слюну на бычок и аккуратно растоптав его, раздумчиво произнес: "Ну, все. Наверное, будем, что ли кончать". Что кончать? Впрочем, я уже прикидывал вероятные варианты своих личных действий и не придавал шибко большого значения словам. Они, кажется, были без оружия (огнестрельного), это плюс. Я еще не повязан - это второй плюс.
Нечасто получаешь удовольствие именно оттого, что выбрал именно тот самый момент. Едва один из этих нагнулся ко мне, раскручивая веревку, я, сделав прием "ножницы" (о, я им еще в интернате овладел!) ловко свалил мужика с ног. Бугаи были в толстых бушлатах, что для меня являлось третьим плюсом, ибо верхняя одежда стесняла их движения. Я схватил полешко и от всей души саданул упавшему по лицу. Что ж... они на меня засаду устроили, яко на дикого зверя, а я просто усыпил бдительность таежных людей. Закон тайги. Второй так и сидел на койке, разинув варежку. Мне показалось, мой внезапный демарш и свирепый вид его загипнотизировали. Первый, схватившись за свою окровавленную харю, отчаянно выл. Каждая потерянная секунда мне во вред -  подскочил к тому, на койке. Он по-детски прикрылся руками. Я с размаху приложился поленом по его ноге. Да, брат, не я первый начал, вопи - не вопи, получил ты возврат должка.
 Я выскочил наружу. Все-таки башка после ихнего нокаута трещит, сосредотачивался я с трудом. Взгляд выхватил два ружья, приставленных к срубу. Наверное, прикладом одного из них меня и загасили… Лохи, однако, эти горе-охотнички... Курки взведены, были готовы меня шлепнуть, а тут - расслабились... Неосмотрительны вы, ребятки дорогие!   
Мозг работал стремительно, несмотря на шум в голове. Уверенно я направился по натоптанной ими тропке, и метров через сто наткнулся на снегоход типа "Буран". Техника для меня знакомая, да и руки у меня из того места растут, какое надо. Ого, да я король положения! Я уверенно вернулся в избушку. Те двое испуганно зырили на меня. М-м-мда, хорошо, когда ты банкуешь! Я молча (но краешком глаза все же наблюдая за фраерами) оделся, собрал в сумку остатки провизии, прихватил лыжи. У одного из ружей вынул патроны, положил в карман. Ствол бросил на пол. Скажу честно: был горд тем фактом, что смог одолеть противника, не проронив ни слова. Кураж, блин. Жалко ли мне было этих людей? Ни на копейку. Как там у Шекспира: "Бывает зверь жесток, но и ему знакома жалость, нет жалости во мне – а, значит, я - не зверь". Начитался, вот... Толстой недоделанный. Теперь уже я уверенно глядел в виноватые глазенки того, кому изуродовал ногу. Он что-то шипел, кажется: «Не убивайте нас, у нас де-е-е-ети…» У меня ведь ружье в руках… Я еще раз сплюнул – теперь уже презрительно.
Бензину хватило километров, наверное, на восемьдесят. Когда мотор в последний раз хряпнул и заглох окончательно, я изучил содержимое бардачка. Там были только железки - разного рода капканы - да приманка в виде дохлых грызунов. Невелика моя добыча...
Дальше скажу совсем уж коротко. Да и рассказывать, откровенно говоря, особо нечего. Два дня я шел все в том же восточном направлении, две ночи кое-как кантовался у костра, свернувшись калачиком. Вначале думал, убью какую-нибудь зверюгу, сожру, но оказалось, зверь просто так по лесу не ходит. Ну, не охотник я, чтоб знать, как зверя добывать! Не набрел я и на человеческое жилье. Кажись, попал я ну, в совершенно необитаемую зону. Здесь я, видно маху дал - ведь, когда летел на "Буране", несколько раз пересекал наезженные дороги. Надо было все же держаться их. Третий день уже и сил не было идти. Пробовал жевать какие-то ветки, во рту только гадостно было. Вот тут и охватило меня полное отчаяние. Ружье казалось трехпудовым. Сбросил я его – поплелся налегке.
Еще задолго до темна я начал в меру сил обустраивать лежанку. Обустроил, а костер… не захотелось мне его разжигать. А ведь чувствую, что руки, ноги коченеют, и такое приятное тепло стало меня обволакивать. Я улегся на свое одро. Сомкнул веки. Пытался представить себе маму – именно такою, как матушка Антонина со станции «Раненбург». Почти сразу я погрузился в сладкую дрему…
…Очнулся от резкой боли в конечностях – уж так стало меня ломать! Полумрак, чернота над головою, и… вдруг склонилось надо мной лицо. Женское. «Мама?» - Пронеслось в голове… Кажется, я и произнес это слово.
- Ну, маму вспомнил, - заговорила женщина приятным голосом, - тебя как звать-то красавчик?
- Так, это… Алексий… - Таким странным показался мой голос…
- Божий человек? – Она по-детски хихикнула. Такое простое, приятное лицо. Нет, это не мама. Наконец, я стал концентрировать мысли, понял, что я лежу в помещении.
Я промолчал. Она приподняла уверенной рукою мою голову приложила к губам что-то теплое:
- На, попей, дак. Молоко…
Я глотнул пару раз. Подавился. Закашлялся. Она приподняла меня за плечи и трижды стукнула по спине:
- Жив будешь. А меня Людмилою зовут. Люсей.


Гиперболоид

В обмене пленными мне поучаствовать не удалось. На дежурство надо было заступать - моя очередь охранять северные подступы с крыши фермы. Да, там все просто было - договорились о встрече "три на три", на нейтральной территории. Стороны пребывают на противоположных берегах Белой, меняемые встречаются на середине речки. Там неглубоко, по пояс. Если в омут не угодишь.
На прощание, еще в слободе, Артур нам сказал: "Ребят, зря вы это все. Плетью обуха не перешибешь. Сопротивляться будете - только хуже получится - поверьте. Система работает как американский авианосец. Ну, да господь вам судья..." Между прочим, горячо пожал нам руки, а Игорька с дядей Васей приобнял. На всякий случай мы все же послали тайными тропами группу сопровождения. От этих отморозков ждать можно чего угодно. Впрочем, неприятных инцидентов не случилось.
Жора вид имеет не героический, но помятый. Фингал под глазом, рассечена губа. Прихрамывает. Злой - как сволочь. Похоже, изрядно досталось мужику. Рассказал немного. Обращались те козлы жестоко, угрожали чуть не расстрелом. В общем, неласковые какие-то. К таким в лапы лучше не попадать. Особенно Жора в обиде на меня с Игорьком. Как лохи себя вели в скиту. Буквально из под носу у нас пара боевиков утащила нашего товарища, а мы носами даже не повели. Я считаю, Жора неправ. Мы ведь не ниньзя, откуда нам знать все тонкости диверсионного искусства? Игорь все свое умение применил. И в конце концов, именно наш спецназовец добыл "обменный фонд".
Ну, да ладно... теперь мы нашего следопыта просто обязаны оберегать. Отдохнув совсем немного, Жора поспешил тщательно обследовать периметр. Я к тому времени уже сменился, тоже поучаствовал. Как там у Игоря это называется: «зачистка зеленки», кажется. Наша торопливость оказалась не пустой: обнаружены были два "схрона", наблюдательных поста, оборудованных в кронах деревьев. По счастью, пустые. Оказывается, какое-то время наше Беловодье находилось под "колпаком"... Мы "схроны" трогать не стали, просто усекли, какие именно участки просматриваются с неприятельских НП. "Тиха украинская ночь, но сало надо перепрятать..." - раздумчиво произнес обычно беспечный Вацлавас. Кольцо сжимается? Ну, не слишком. По крайней мере, как утверждает Жора, троп, ведущих к нам, все же конечное число. Тем более что обороняться как-то менее хлопотно. Хотя, лучшая защита все же - нападение.
Сформировали особую "команду", которая принялась ставить на тропах капканы, ловушки. Для защиты - смехотворно, но нервы противнику потреплет изрядно. Ее возглавил Мефодий. Он опыт имеет - долго на острове жил и всякими промыслами мужскими овладел. Тем более, как монах он не может брать в руки оружие. Ну, а капканы - не оружие, все же.
С любопытством наблюдаю, с какой деловитостью все наши исполняют дела. Впору отчаяться, запаниковать.  Действительно - на что мы надеемся? Уж коли некая сила взялась вытравить наше "осиное гнездо" - по любому они своего добьются. Хотя... какая-то во всех наших живет надежда. Не могу и понять-то, на что. Даже старухи - и те стараются нас подбадривать. И помогать. Пока мы занимаемся проблемами нашей беловодской обороноспособности, бабушки, как и все женщины, взвалили на себя сельхозтруд, который обычно справляют мужики. Мобилизация физических и моральных сил? Пожалуй... Против лома нет приема... А если и мы найдем лом? Тогда уж надо поглядеть, чей крепче...
В книге про Наполеона, написанной ученым со странной фамилией Тарле (ее я нашел в Жориной библиотеке), читал: корсиканец покорил много стран и народов. Но зубы сломал только об испанцев и русских. Потому что в Испании в России столкнулся с народной войной. Мы здесь, в Беловодье все же народ. В нас сильна идея. Это идея свободы. Мы - анархисты? Не без того. Но суть не в этом. Прежде всего, мы - люди, которым не по душе пришлось существование в обществе, в котором... как там наш полукавказский пленник сказал... маленьких пиз...т, больших - убивают? Нормальная такая парадигма. И это общество, в котором попы ходят под ручку с президентом, а тот на пару с премьером стоят в церкви со свечками как со стаканами. Государственная религия любви? Ну-ну...
Я фактически принял на себя роль порученца при дяде Васе. Он - наш "начштаба", координирует все действия и строит стратегические планы. Тактические маневры на Игорьке, практически, он наш полевой командир. Жора… ну, хотели его в начальники разведки, да он какой-то убитый. Пообломали они парня, дядя Вася сказал: посттравматический синдром. Видимо, так задуман мир: на "гражданке мы равны, в условиях войны сама собою формируется строгая иерархия. Может, так и рождаются диктатуры - когда над обществом нависает внешняя угроза?
...Зашел в храм, дядя Вася просил разобраться с вопросом, насколько годится он в качестве фортификационного сооружения. Приятно, что дед мне доверяет, однако. Кирилл, плотненький такой, крепко сбитый, растирает краски. Они с Мефодием специально курятник держат - для яичного белка - а для красок разыскивают минералы и перетирают. Потом не белке готовят естественную краску. Натур-продукт. За последние два месяца, что я не заходил в храм, работа значительно подвинулась: одну из стен украсила обновленная фреска. Я не сильно разбираюсь во всей этой иконописи, но, как понимаю, это "страшный суд". Ну, там - грешники голые всякие страдания принимают, типа в аду, все в красных тонах... ну, очень похоже на современный ночной клуб. Сам я не бывал - фотки в журналах видал. Нарисовано с чувством. Наверное, художник сам все это пережил. В душе. Или наяву. В сущности, все равно, где пережил, главное – прочувствовал. Это заметно.
Плохо приспособлен храм для вероятной обороны. Окошки узкие, обзор неширок. Дверь деревянная - легко выбить. Да и вообще все внутри простреливается, спрятаться можно разве что в алтаре. Пожалуй что, надвратная церковь с колоколенкой получше будет: там и обзор, и переходы, и вообще доминирующая высота. Так и скажу деду. Господи, до чего дошли: храм рассматриваем в плане "угла обстрела"...
Мефодий с первого дня беды сразу включился в общее дело. Кирилл - ни в какую. Правда, еще позавчера заверял: "Прижмет - в стороне не останусь..." Даже от дежурства на колокольне отказался, сослался на то, что там с оружием надо быть. Я лично напряженно отношусь к этим "Дольче и Габано" русского православия. Но, по крайней мере, терпимо. Каждый сам в ответе за свои поступки. Вроде, наши иноки никому своих предпочтений не навязывают. Значит, хрен с ними.
С Мефодием мы в сущности кореша. Частенько плечо к плечу работаем. Кирилл для меня - "темная лошадка". Есть люди, с которыми легко. Они без заморочек - вот какие дела, будь проще и к тебе потянется всякая тварь земная. А Кирилл - с заморочками. Даже не знаю, как к нему и подступиться-то. До того как к нам пришел враг, вполне можно было жить и без контактов с теми, кто тебе противен. Ну, а сейчас... хочешь – а один за всех, все за одного.
Пока я деловито бродил под гулкими сводами, Кирилл усиленно тер свой камень. Хотя и поглядывал на меня. Искоса, украдкой. Ну, блин, думаю: Тоже мне Микеланджело Буанаротти. Вспомнилось: "...а был ли убийцею создатель Ватикана?!" С-с-святоша... Был бы святым - не занесло бы сюда, дак. Не люблю тех, кто считает себя умнее других. Незаслуженно, то есть. Вот дед – он умнее. А Кирилл, мне кажется, только выёживается.
Красивая черная борода Кирилла сумасшедше топорщилась. Вообще, он больше напоминал старика-лесовика. Или еще какую нечисть. Все же я решился съязвить:
- Ну, и чё там пророчества говорят? Когда нам кирдык?
Я и сам испугался своему голосу, многократно отраженному от сводов и вернувшемуся ко мне звонким гулом. Встрепенулся, аж мурашки по телу. Нормальная здесь акустика. Вот, почему, когда иноки свои литургии служат, их так слышно. Мне Мефодий говорил, Кирилл задвинут на пророчествах святых отцов. Типа вся история уже написана в книгах, нам остается только отыскивать нужные места. И так все у них хитро устроено, что мы нужное пророчество обнаруживаем пост-фактум. Спекуляция все это - вот какое мое убеждение. Потому что под события любые словеса можно подогнать. Они все равно стараются писать туманно, обтекаемо. Поди, например, объясни рельефно, что значат эти «кони апокалипсиса»…
Кирилл остановил свои "фрикции". Молча глядел в пол. За бородою не поймешь выражение его лица. Все же изрек - так же язвительно:
- Наверное, вы хотите от меня услышать, что на все воля божья?
Он со всеми на "вы". Интеллигент.
- Ну, об этом я уже знаю. Так, я о пророчествах. Апокалипсис, и все дела...
- Где? - инок выпалил это слово так громко, что его еще с полминуты носило во внутренностях храма, получилось: "Йе-йе-йе-йе-е-е.."
- В периметре, где.
- И к гадалке ходить не надо. У нас все будет... как надо.
- Кому?
- В смысле...
- Надо - кому?
- Ему. - Кирилл кивнул в сторону алтаря. Перекрестился.
- Ага. Значит, все-таки, божья воля. Вот такая и вся ваша религия. У-вэй.
- Чаго?
Мне черт возьми, приятно, что я знаю то, чего не знает православный монах. У-вэй - буддистская парадигма: "ничего не надо делать - все само собою образуется". Укатал я тебя, монах! Ваш "промысел божий" - не более чем оправдание пассивной позиции. Да если бы не свалил в нужное время из Большого Мира, братан, тебя б давно в психушку упекли! Поял? Но это я только про себя ворчу. Не буди лиха - пока оно... Вслух же сказал:
- Эх, батюшка, батюшка. Страшно далеки вы от народа. Вот, в чем беда-то.
- Если удастся приблизиться к чему-то другому, значит, надо быть далеким от народа. 
Вдруг вспомнилось: "если пьянка мешает работе - брось ее на хрен - работу свою..." Непросто, однако вести беседы, когда думаешь одно, а говорить надо другое. Напрягает. Я вновь начал грузить оппонента банальностями:
- Угу. Вдарили по одной щеке - подставь другую. Народ поймет.
- Кто-то кого-то заставляет жить вопреки воли божьей?
- В принципе, да. И уж, коль пошла такая пьянка...
И хотел сказать о том, что нам наболтал пленник. Но не успел. Снаружи что-то загрохотало. Мы выбежали из храма, и...
Прямо над нами нависло пузо вертолета. Оно казалось огромным. Воздушный поток чуть не сшибал нас с ног. "Вертушка" опускалась на площадку между храмом и настоятельским корпусом. Травы испугано прижались к земле. От борта до поверхности оставалось метров семь. Из открытой двери "вертушки" вылез ствол - он повернулся в нашу сторону и раздались хлопки. У наших ног стала вздыматься пыль. Кирилл схватил меня за руку и рывком втащил внутрь храма. Наконец, я вспомнил, что у меня есть "англичанин" и взвел курок.
Вдохнув и выдохнув три раза, прошептав: "Ну, с Богом!", я резко высунулся в проем, чтобы выстрелить. Я успел увидеть человека в каске, готового спускаться по веревке, спущенной из дверцы вертолета... и тут!
По "вертушке" со стороны колокольни ударил яркий-яркий пучок света. День пасмурный, и пучок казался огненным столбом. Человек в дверце закричал, его вопль даже пересилил шум лопастей. Он скрылся в чреве вертолета и дверца захлопнулась. Огненный столп обрел синий оттенок и ударил по кабине пилота.  «Вертушка» взмыла вверх. Секунд десять повисев метрах в пятидесяти, "вертушка" резко развернулась и улетела на северо-восток. Стало так тихо - аж в ушах зазвенело.
- Ми восьмой... - пробормотал Кирилл.
- Что?
- Армейский вариант. Старая посудина, прошлый век. Я на таких бортах тыщу раз летал.
- Что это было? Десант?
- Разведка боем. Проверка на вшивость.
Подбежал Игорек:
- Как вы тут... живы?
- Нормалек, - сказал я, - а это чё, гиперболоид инженера Гарина?
- Типа. Дядьвасин "гаджет". О, зырь!
Появился сам дядя Вася. В руках он держал продолговатую хрень, по форме напоминающую балалайку:
- Так-то, господа. Вот что можно сотворить из продуктов китайских народных промыслов. Нужно только многократно усилить и позаботиться о емком источнике энергии. И вот вам... Вуаля!
Вечером, за чаем дядя Вася, артистично закатив глаза, декламировал стихи:

Сыны "народного бича",
С тех пор как мы себя сознали,
Жизнь как изгнанники влача,
По свету долго мы блуждали;
Не раз горючею слезой
И потом оросив дорогу,
На рубеже земли родной
Мы робко становили ногу;
Уж виден был домашний кров,
Мы сладкий отдых предвкушали,
Но снова нас грехи отцов
От милых мест нещадно гнали,
И зарыдав, мы дале шли
В пыли, в крови; скитались годы
И дань посильную несли
С надеждой на алтарь свободы.
И вот настал желанный час,
Свободу громко возвестивший,
И показалось нам, что с нас
Проклятье снял народ оживший;
И мы на родину пришли,
Где был весь род наш ненавидим,
Но там всё то же мы нашли -
Как прежде, мрак и голод видим.
Смутясь, потупили мы взор -
"Нет! час не пробил примиренья!"
И снова бродим мы с тех пор
Без родины и без прощенья!..

Как я понял, его любимый Некрасов. Настроение у все было приподнятое. Но не засиделись, устали. Очень скоро мы остались с Люсей одни. Прибрались, собрались спать. Я приобнял ее, но она отвела руку. Строго посмотрела мне в лицо. Тихо проговорила:
- Знаешь… Кажется, я… беременна.
- И кто отец? – парировал я почти мгновенно.
- Ну, ты, Найденов, и дур-р-рак…


НЕсвятые Кирилл и Мефодий

Вот, не знаю даже, как и рассказывать-то про нашу эту "сладкую парочку". Мужички-то они нормальные, разве что несколько нетрадиционные, что ли. На зоне у нас таких хватало. Я-то спокойно ко всей этой ориентации отношусь, ведь каждый любит то, к чему склонен по природе своей. Вот я, к примеру, люблю художественную литературу, помастерить и... Люсю. Причем, так и не разобрался, что - в первую руку. В общем, всякая тварь выбирает по себе предмет своего обожания. Главное, чтобы не мешать другим и не навязываться. А многие из ЭТИХ, между прочим, именно что навязывались и приставали. Это я про тех говорю, с кем лично сталкивался по жизни. А по книжкам знаю, что среди этого контингента повышенный процент гениев. Природа, видно, не зря такую закавыку выдумала. Сам я данной участи избежал (пока что). Не знаю уж, стоит ли данным фактом гордиться. Замечу разве, не всякая тварь избежит искушения. Да и вообще: кто без греха – пусть первым бросит камень.
Но я в сущности не об этом. Кирилл да Мефодий тоже имеют немало всяких пристрастий и талантов. Тот же Кирилл сейчас реставрирует фрески в соборе. Мефодий - потрясающий рыбак, пожалуй, поудачливее даже Жоры. Поймал себя сейчас на натуральном ханжестве. Что я несу? Рассказываю о драматичных судьбах двух гомосексуалистов - и все брожу вокруг да около... Жалеть их глупо - мужики взрослые, самостоятельные, а вот рассказать о перипетиях судеб двух русских людей - так это пожалуйста.
Вот ведь странно: и Жорины, и мои корни, и корни странных монахов тянутся в Псковщину. Подвизались два сих славных мужа в одной знаменитой не только на всю страну, но и на весь мир святой обители - вначале в качестве трудников, ну, а после - послушников. И вроде бы все у молодых людей было нормально на духовной стезе. Получалось-то у них молиться и нести послушания в принципе неплохо, но у Купидона по отношению к паре православных мужчин имелись свои, далеко идущие планы, несколько расходящиеся с парадигмою христианства. Не в той части, что Бог есть Любовь, а в смысле содомского греха. Отцы святые эдаких отношений двух сердец, мягко говоря, не одобряли. Хотя, до некоторой поры мужественно терпели.
У обоих молодых людей был один духовник. Как честные пред Господом товарищи, Кирилл и Мефодий говорили на исповеди все как есть - без вранья. Бога-то, кажется, не обманешь... Старец довольно затруднялся в принятии решения. В конце концов, он решился разлучить развратников, надеясь, что время, пост с молитвою и раздельное существованье многое помогут вылечить. Кирилл был благословлен на обучение в семинарии, в другой епархии, Мефодия отправили в самый дальний скит, на остров посреди большого студеного озера. Кирилл учился на священника и иконописца, Мефодий, следуя древней традиции христианства, удил рыбу и предавался долгим философским размышлениям "на берегу пустынных волн". Многие находят в этом счастие и смысл жизни. Ну, это я так – к слову…
Мы с Мефодием часто вдвоем рыбачим. В прямом смысле этого слова (чтоб вы не подумали чего). Нормальный мужик, природу любит, много молится (вот, не могу понять смысл всей этой молитвы...), только, разве малоразговорчив. Однако, кой-чего удалось выудить и у этого "схимника".
Как я понял, в православном мире, вопреки противным слухам, немного содомского греха. Все подобные факты святые отцы стараются заминать, отправляя согрешивших подальше от людского суда. Но в случае Кирилла с Мефодием свою роль сыграло одно дополнительное обстоятельство.
Аккурат со временем, когда наши иноки засветились со своими амурными несуразностями, то самый знаменитый монастырь сослали епископа той самой епархии, к которой некогда принадлежала наша Беловодская пустынь. Предстоятель был заподозрен в связях с романтичными юношами. Данный эксцесс замять не удалось. Его подхватила пресса, что в конечном итоге, подогреваемое гомофобией нашего здорового и агрессивного по отношению ко всему нестандартному общества, привело к широкой огласке и репрессиям внутри церковной иерархии.
Карьера наших божиих людей, находящихся в разрыве друг от дружки, развивалась довольно гладко. Очень скоро по благословению своего отца духовного они приняли монашеский постриг. С глаз долой - из сердца вон? Но ведь разлука, как многим известно, кой-что бережет...
В общем, суждено было в один прекрасный день сердцам юношей возъединиться и слиться в блаженной гармонии. Надо заметить, почти с самого начала отношений оба довольно тяжко переживали свою необычную связь, а в разлуке испытывали физическое страдание от космического одиночества. Любовь – такая штука… в ней так легко пропасть… впрочем, кажется не мои это слова. В какой-то старой песне так пелось. Чего скрывать - бывали в их разъединенном существовании и моменты, когда хотелось навсегда расстаться со своей  непутевою жизнью, а это ведь самый страшный грех – когда ты божий жар… то есть, дар отвергаешь (по крайней мере, так в книгах пишут). Спасало, что оба по натуре в сущности оптимисты и жизнелюбы. Влюбленные, безумцы и поэты лучше переносят невзгоды жизни. Потому что одержимы и не зациклены на неудачах.
 Однако, ищущий да обрящет, жаждущий да напьется. Выпускнику семинарии Кириллу дали приход в селе, в Тверской области. Очень скоро там же возник Мефодий - в качестве диакона. Проблема, собственно, была в том, что Мефодия вовсе не благословили оставлять остров. Снова скандал... Служителям и духовному начальству уровня благочиния удалось утрясти дело: днем с огнем не найти теперь священника, добровольно согласного на служение в глубинке. А тут, понимаешь, добровольцы…
Первое время местные жители не могли нарадоваться. Годами ни одна сволочь не соглашалась ехать в из богохранимую весь, а тут - цельных два экземпляра! Да еще такие аккуратные, культурные. Обходительные и обстоятельные. Храм Божий стал как конфетка. Возрадовалась паства благолепию. А немногим погодя стали все же примечать: батюшки-светы! Попы-то, эт самое... того. Ручка в ручку ходють. Старухи терпели-терпели, да и понаписали в епархию. В смысле, доносов.
Надо сказать, епархия некоторое время отмалчивалась. Начальство думало, все рассосется. Дефицит духовных кадров и все такое. Не рассосалось. К тому же, жизнь на приходе, ранее считавшимся проклятым, все же наладилась. Пару раз епископ наезжал, наблюдал отмечал прилежание в службе, особую душевность клира. Но в деревне всегда так: коль взъелись на тебя неформальные лидеры общества, пиши "пропало". М-м-мда... в общем, пришлось Кириллу с Мефодием менять место служения.
Припомнили Мефодию, что он практически слинял с острова, то бишь, уехал без благословения своего духовника. Принятие решения для начальства было мучительным. И все же оно было принято. Их перевели в другую епархию, а, если говорить просто, изгнали с глаз долой.
Попали наши горе-соколики в Рязанскую губернию, в скит, братия которого немало трудилась на сельскохозяйственном поприще. Скит являлся по сути довольно крупным сельхозпредприятием, поставлявшим продукцию в один прославленный русский монастырь. Кирилла определили на скотский двор, Мефодия -  полеводческую бригаду, и, надо сказать, трудились оба по-стахановски и с молитвою на устах. Виделись мужики нечасто, да им, в сущности это и не надо было. Мне Мефодий как-то признался: для них важна ДУХОВНАЯ связь и осознание, что родственная душа где-то рядом. Кажется, в старину это именовалось «платонической любовию». Простите за грубое слово, секс здесь на последнем месте. А может и вообще кстати не при чем. Кто читал "Идиота" Федора Михалыча, где весьма тонко отслежены отношения двух духовно близких мужчин, данную область человеческого бытия поймет.
Вероятно, и здесь бы все у Кирилла с Мефодием было нормально. Более того: наши монахи получили приставку "иеро-", то бишь, пошло у них повышение по духовной линии. Но во всяком обществе, к сожалению, находятся злопыхатели, способные ради карьерного росту и удовлетворения личного садистско-людоедского инстинкта на большие и мелкие подляны. Потекли в епархиальное управление «докладные записки», содержащие всякие мерзости.
Однажды в пустынь пришло распоряжение. Как в той песне: дан приказ ему на запад  - а ему, грешному, в другую сторону. Друзья на сей раз порешили не смиряться с участью, определенной чужими дядьками (хотя, если уж и судить строго по вере, на все воля божья), а пошли по беспределу. Иначе говоря, ударились в бега.
Еще давно, на острове, Мефодий прочитал в дореволюционной книжке про наш Никольско-Беловодский монастырь. Поскольку в современных справочниках и энциклопедиях о таинственной обители не сообщается ничего, иноки пришли к выводу, что место святое, как и многое у нас на Руси, брошено и позабыто. Что характерно, они почти что угадали. Изначально целью иноков было возобновление духовного служения. Замечу, данная задача ими достигнута вполне. Жаль только, среди нынешнего населения Беловодья не встречаются особо верующие. Просто, некому заценить красоту службы, которую творят Кирилл с Мефодем. Но творят они все же исправно. Как минимум, в собор теперь войти – одна радость. Красиво там стало!


Эйфория

Внезапно пришла в Беловодье Ольга Андреевна, бабушка из Преддверия. Сказала, ЭТИ уже начали борзеть. Заходят в деревню – и берут, что хотят. Кур там, овощи, консервы. И все им спиртное подавай, а в магазинах берут бесплатно. Как опричники – заваливаются молча – и забирают с полок. Полрайона уже взвыло, теперь их называют все «оккупантами проклятыми». Ольгу Андреевну по-особому обидели: у нее несколько овечек – так они приехали на бронетранспортере пьяные, забор снесли, тут же на дворе всех застрелили из автомата и забрали. Правда, на прощание культурно сказали: «Спасибо, бабуля, за шашлык!» Вот бабушка обиделась и ушла к сыну покойной подруги. То есть, к Жоре. Она просто не знала, что наш Жора теперь уже воробей-то стреляный, причем, ее же обидчиками. Рассказала: уже такой разговор в деревнях пошел: «Достали оккупанты – уйдем в Беловодье, там хотя бы сволочей нет!»
Снова наблюдали с нашего берега Парани лагерь. Неприятель поумнел: ребята ходят с оружием, по периметру - постовые. Подогнали, однако, БТР, с-с-с-скоты. Его пушечка аккурат в нашу стону нацелена... неприятно. Эти козлы поняли, кажется, что недооценили противника, то есть, нас. Это плохо: следующая атака придет на новом качественном уровне. Нельзя давать противнику знать, что ты умнее паровоза, в любой жизненной ситуации всегда надо уметь дурачка-то включать.
После инцидента с попыткой высадки вертолетного десанта прошло два дня. Мы обследовали территорию за нашим периметром и установили: большая группа готова была атаковать в случае успеха атаки с воздуха. Их операция сорвалась, отползли, скоты. Но за ними следующий ход, а, значит, мы заранее в проигрышной позиции.
Конечно, я в состоянии эйфории. Это ж надо: возможно, мне суждено стать отцом! Даже если биологический отец не я, в интересном положении любимая женщина... Круто! Говорили, Автономовна владеет навыками повитухи. У на в Беловодье уже лет тридцать как никто не рожал, не растеряла ли навыков? Пока что дал Люсе слово помалкивать. До конца ведь пока неизвестно, что там. Эти мысли, исполненные приятного томленья, затмевают все остальное. Мою рассеянность не могут не заметить мужики. Все списывают на усталость и меня отсылают домой. Поодиночке у нас теперь не ходят. Оправляемся вдвоем с Петровичем.
Петрович из тех, с кем хорошо молчать. Надежный дядька - даром что из казаков. Идем молча, торопливо. Погода, наконец, наладилась - сквозь ветви весело проглядывает солнце. Наткнулись на лосиху с лосенком. Мать отпрянула, а довольно крупное ее чадо полминуты с любопытством на нас глядело. Я вскинул "англичанина" и тихо сказал: "Пух..." Звереныш галопом убежал к матери. Тропа вплотную приблизилась к Белой. На половине пути сели перекурить. Скрутили козьи ножки, набили ароматным самосадом. Я, конечно, весь плаваю в своих мечтаниях... и тут Петрович меня в плечо бьет, дает знак: "Прислушайся, мол!"
Да, впереди шуршание. Среди листвы замелькали очертания. Мы резко откатились в яму, плюхнулись в трясину. Затаились. От тропы нас отделяют несколько осиновых стволов, мы - за корнями большого дерева. Господи! я забыл на поваленном стволе, возле самой тропинки, свой ярко-голубой кисет! У, лох... Успеваю разглядеть четыре фигуры - в форме цвета хаки, с оружием, «монопенисуальные», как роботы-полицейские. Мы вжались в жижу, стараемся не дышать. Авось, пронесет...
Не пронесло. Похоже, они остановились у места нашего перекура. Тихо... И вот мы слышим приближающееся шуршание травы. Ч-ч-чорт, курок не взведен, Петровича - тоже...  начнешь щелкать - наверняка услышат. Берданка старая, шумная, сволочь. Да что там услышать... увидели.
Над нами навис боевик. Наставил на нас дуло своего "калаша". Мы тоже наставили. Немая сцена. Вид у парня (молодой, лет двадцать пять ему...) все же глупый. Чую: ему ведь тоже страшно, блин! И че-то меня подмыло улыбнуться и подмигнуть. В голове проносится целая мысленная комбинация: "Да откуда он знает, что наши стволы не стрельнут? А может, у нас тут засада..." Парень тоже недоуменно так улыбнулся. Показал два пальца - типа "виктория". И на доже: опустил "калаша" - и отошел! Свистнул своим - видно, подал какой-то знак.
Мы таки курки взвели. Заняли позиции, удобные для боя. Ждали, ждали... а боевики, похоже, растворились. Я осторожно, под прикрытием Петровича, сходил к бревну. Кисета своего не нашел. А так, рассудить: шли две группы - обе на базы свои возвращались. Ну, пересеклись... наверное, боестолкновения никто не хочет. Нахрена? Все хотят жить, и по возможности здоровыми и счастливыми. Вот и разбрелись как в море шаланды.
И все же неприятно, что чужаки слоняются по нашим местам уже как по своему двору. Вдвойне скверно, что у нас нет хороших средств связи - те рации, что есть, уверенно достают лишь в пределах периметра... Может, дед что-то придумает?
Дядя Вася согласился: серьезный прокол. Для новых "гаджетов" нужны составляющие, а чтобы их достать, надо как минимум до райцентра добраться. Но сейчас покинуть периметр для деда затруднительно – он ведь начштаба. Ну, а если только у ЭТИХ отобрать... А что касаемо разведгрупп - всех не засечешь. Да и не шибко они опасны: поняли умнички, что нас на понт, да кавалеристским наскоком не возьмешь. Бастион оказался не таким и потешным, как им думалось спервоначалу. Это же подтверждают и данные радиоперехвата. Нервные они стали, друг дружку всякими такими словами поругивают.
К вечеру вернулись и другие наши, наблюдавшие за вражеским гнездом. Там все оживилось. Подъехала новая техника, контингенту прибавилось. Подкрепление... Наверное готовятся к решающей фазе. Мы, собравшись в доме Ивановых (он самый большой), решали, что делать с детьми и женщинами. Если реально начнется пальба, ЭТИ, кажется, щадить никого не будут. "Маленьких - пиз...ь, больших - убивать". Не думаю, что Артур шутил.
Фигурировали разные предложения. Вплоть до идеи всех немужчин отправить временно в скит. Отказалась: там тоже надо организовывать охрану, а это, получается, тот же периметр – только в уменьшенном масштабе. Возобладало следующее решение: женщин и детей размещаем в пяти домах на западной окраине слободы. На крышах - белые флаги (из простыней). Это "демилитаризованная зона". Мы же будем держать оборону с центром в надвратной церкви. Стратегическая высота.
Натаскали туда провизии, запаслись водой. Сколько сможем протянуть?  А это уж - как срастется... Несколько человек решительно выступили против: слабую половину возьмут в заложники и будут нам диктовать условия. Но здесь надо выбирать: либо мы рискуем близкими – либо не рискуем. Даже если их сдаем врагу. Так, кажется, монголы во времена Чингисхана поступали. Посему остановились на гуманном решении вопроса.
И ведь, так мы поступим только в случае, ежели мы все же уступим периметр. Пока что периметра мы не уступили. Ряд женщин высказались за равноправие. Нахрапистей всех - Антономовна, супруга Петровича. Типа, все вместе должны стоять стеной, если уж держать оборону - так скопом. Марфа-посадница, ё-мое. Ну, да: муж да жена - один сатана. Но ведь, это не касается, наверное, ратных дел? В общем, так: решено не доверять дамам оружия. Пусть о детях думают, а не о всякой... обороноспособности.
Хочу подчеркнуть вот, что. Наш сход рассматривал много сценариев дальнейшего развития событий. Например, вариант массового исхода на новые, более дикие земли (отвергли, ибо бежать некуда – достанут везде), рассредоточения (отказались - не все такие опытные таежники как Жора, мы просто загнемся; да и переловят...), атаки на стан противника (глупо с берданками-то супротив современных вооружений - да и в таком случае мы действительно станем преступниками-террористами...). Не рассматривали только один сценарий: коллективной сдачи. Хотя, по идее в нашей ситуации он, как раз представляется наиболее разумным.
Люся на всем протяжении нашего "вече" помалкивала. Надо сказать, со вчерашнего вечера вопрос залета мы не задевали – даже оставаясь один на один. А, может, приколола? Да, вряд ли... Зачем? Ведь слово давал не просто так, с бодуна. Как-то стеснялся я заговаривать на эту тему и когда пришли домой. Не распространялся я и о дневном инциденте. Столько уже негатива, решил я, не стоит, наверное, добавлять. А то ведь, каждая новая капля рискует переполнить стакан терпения. Теперь нас трое... А хотелось бы, чтобы - четверо. Я имею в виду Люсиного сынишку, который сейчас неизвестно, где и с кем...
Раннее утро началось с новых выстрелов. Далеких, едва слышных. От них проснулась Люся - я дрых мертвецки. Очухивался долго, но еще успел различить автоматные очереди на северо-западе. Впечатление, что идет бой. Мы отправились на разведку вшестером. Еще властвует утреннее марево, туман... Само собою, осторожничаем крайне. Едва вышли за периметр, Игорек двоих отослал назад: есть вероятность провокации, основные силы могут напасть с другой стороны. 
Километрах в двух наткнулись мы на жуткую картину. Ошметки одежды, раскинутые на ветвях, многие куски измазаны в крови... Кровь на траве, на листве. Мы нашли пустые автоматные рожки А еще - рацию. И рюкзак. Ощущение, что здесь произошел жестокий рукопашный бой с поножовщиной. Что же случилось? Жора внимательно изучал следы. И радостно изрек:
- Есть бог-то!
Разъяснил: это бывшая территория покойного медведя по кличке Берия. Того самого, которого наши визави шлепнули несколько дней назад. Сюда пришла новая особь. И, как видно, шатун имеет о-о-очень крупный зуб на людей. Вероятно, есть у мишки богатый опыт «дружбы» с гомо сапиенс… Отряд противника пробирался в сумерках. Довольно большая группа, человек двадцать. Ну, и наткнулись на свою беду. Зверь попался коварный - умело посеял панику в стане непрошенных гостей. Те и не поняли, что происходит, начали палить почем зря.  Возможно, зацепили кого-то из своих. Гильзы, кстати, уже не только 5,45, но и 7,62. Это значит, теперь уже стрелять будут "неподецки". Отомстил, значит, косолапый... и за свою какую-то обиду, и за Берию. Да и за нас в общем-то. Сам того не предполагая… Простой закон жизни: за все поступки надо платить. И кредитор всегда приходит внезапно. Ранен, скорее всего, и медведь. Если не издохнет и таки залижет раны, с ним будут проблемы и в будущем. В этот сектор, однако, теперь лучше не заходить вообще.
Дядя Вася с отбитой нашим невольным союзником рацией разобрался быстро. Сказал, хороший "гаджет" - настоящий "японец", бьет на полсотни верст. В наглую связался с противником. Ответил наш друг, Артур. Дядя Вася:
- Эй, там, на проводе! Потери есть?
- Дед, что ль?
- Неважно. Беспокоимся, дак.
- Все нормально. А что это было?
- Мы здесь не причем. Ваши люди, товарищ полковник, вступили в героическую борьбу с дикой природой.
- Не поял...
- На нашей стороне, Артур Олегович, выступили... естественные силы.
- То есть, вы хотите сказать, засада не ваша? Не верю.
- Ваше дело, товарищ полковник. Баню в субботу топить?
- Не паясничай, дед. И я не полковник. Пока еще...
- Ах, до звездочки один шаг - да мы тут на пути встали. Понимаю, незадача. Зубы не обломаете?
- Но почему у вас наше имущество, если вы не при чем?
- Хотели вас спасти от сил естественной природы. Не успели. А имущество можем передать. Если вам угодно.
- Да уж. Желательно. Мы по-серьезному придем - вы нам все... отдадите.
- Вы любите творчество Эйзенштейна?
- Не поял.
- Кино в детстве смотрели: "Александр Невский"?
- Теперь поял. Но мы к вам не просто с мечом, а с мечом закона. Это существенно, дед. Вот что. Хватит пиз...ть. Сдавайтесь, ваше сопротивление бессмысленно. Не стоит проливать кровь без смысла.
- Вы своим прошлой ночью это говорили? А дырочка-то в погоне уже просверлена, дак.
- Дед. Ты меня достал.
- А? Не разберу.
- Собирайте манатки, складывайте оружие и выходите к периметру. Сухарей насушили?
- Что такое? Непонятно. Наверное, батарейка села.
- Да по-хорошему говорю, дед. Кончайте эти ваши игры.
- Ась?
- Все ты слышишь. Ладно. Пока что - конец связи. Все.
- Язык мой - враг мой, - пробормотал раскрасневшийся от радиоперепалки дядя Вася, - затеял тут... хуливар.
Вступился младший сын Ивановых, Ванька:
- Василь Анатольич, все правильно сделали. Совсем у обнаглели. Хозяева жизни. Их бог наказал - и еще накажет.
- Может быть, может быть... - Дед ласково потрепал буйную растительность на макушке мальчика. - А ты что здесь забыл, Вань? Все твои уже собираются. Беги - помогай родителям...
Дядя Вася проговорил, обращаясь сам к себе:
- Цуцванг. Но это ведь - в игре. В жизни все иначе, в жизни есть полутона. Должен, должен быть выход...

Ивановы

Именно Петрович спас мне жизнь. Нашел мое бренное тело, замерзающее в лесу, отогрел, оттер, и две дюжины верст тащил до слободы. А то, что я попал в дом к Люсе - чисто ее инициатива. Вот, хочу отметить одну особенность человеческой натуры: мы всегда тихонько недолюбливаем тех, кому хоть чем-то обязаны. Хороший человек Петрович, во всех смыслах хороший, но напряженность между нами все же присутствует. Мне все же стыдно за то, что я ему должен, Петровичу стыдно за то, что спас мне, дураку на букву эм, жизнь. Да-а-а... Несовершенен человек. Вот, снова вспоминаю мою учительницу-немку. Вы даже себе представить себе не можете, сколько досад и обид я перенес после того как я защитил Татьяну Адольфовну от беспредельщика и она ко мне охладела! Ведь я относился к ней как к маме... Ее поздние извинения нисколько не залечили душевную рану. Почему? Думаю, оттого, что значительная часть отпущенного на этой планете прожита, и ничего уже не воротишь. Проехали.
Тут недавно дядя Вася изрек: "В жизни так: спас кутенка - уже за него в ответе..." Это мы лосенка из капкана вызволили, рану обработали и отпустили. Неизвестно, оставила свое дите мать-лосиха либо где-то таится, ждет... Ежели матери нет, плюнула лосиха на кровинушку - по-любому погибнет. Дилемма... (О, каким словам меня дед-то научил!). Лосенка мы выпустили. Когда рану залечивали, в его красивых глазах читалась благодарность, сам шелохнуться не смел. Но драпанул от нас, будто мы шайтаны. И вот, думаю, если выжил зверь, теперячи человека ненавидит. Впрочем, оно и к лучшему. В дикой природе ненавидеть для всякого вида полезнее, нежели... Нет, не любить. Межвидовая любовь - нонсенс. Ненавидеть полезнее, чем относиться равнодушно.
Ну, так я про Петровича и его семью. Ивановы (именно такая фамилия у Петровича, его супруги Антоновны и их детишек: Таи, Вари, Карины и Вани) столкнулись не то чтобы с "межвидовыми" отношениями, а с межэтническими.
Родились и выросли Ивановы в старинном русском селе Ильинское, на берегу славного озера Иссык-Куль. Село было основано 250 лет назад казаками, Петрович и Антоновна сам из казачьих родов, и данным фактом безмерно гордятся. Двое их детишек родились в Киргизии, двое - уже в России, когда Ивановы осваивались в текстильном городке, на Волге.
Так вот, я про засаду, которая скрывается за всяким равнодушием. Власти Российской империи, когда строили планы расширения владений, особо не доверяли киргиз-кайсакам и прочим степным племенам. Именно поэтому новые земли осваивали преимущественно казаки. Полувоенные поселения с людьми, мирно распахивающими целину, но способными мгновенно мобилизоваться, занять боевые позиции и дать отпор врагу, были самым эффективным методом колонизации. "Вот вам, кочевники, степь, нам же, оседлым русским, дозвольте обживать берега озера!" Эдакая конвенция действовала два столетия, и всем было комфортно. Но пришла советская власть - с новою парадигмою. Теперь обитатели империи строили социализм, в котором все равны и нет раздела сфер влияния. Тоже интересная модель - но при условии, что в головах нет Средневековья с "клановым" мышлением. В имперской модели тоже имеются изъяны, но мозговой определитель "свой-чужой" весьма помогал разрешать конфликты и способствовал сохранению культур. То же само, кстати, происходит и в дикой природе. Это называется «экологическим равновесием». Коммунистическая идеология определила иной ориентир. Все вместе, в едином порыве должны идти к светлому будущему человечества. Вот и пришли, здрасьте-пожалста!
В селе Ильинском нейтрально относились к киргизам, доля которых среди населения неуклонно возрастала. Ну, что ж... социализм - так социализм! Однако, советская власть кончилась. Немного времени прошло, и по домам русских людей стали ходить молодые возбужденные киргизы (обязательно толпою) и просто так заявлять: "Слушайте, русские свиньи, сваливайте отсюда к шайтану, или мы всех вас перерэжим!" Демарш можно было воспринять как проверку на вшивость. Пока еще никого не "рэзали" и вообще актов физического насилия не наблюдалось. Но вот, какие пироги... Во времена казачества наличествовали моральные границы, пресечение которых воспринималось как посягательство на святое. Грубо говоря, за эдакие наезды могли запросто бошку снести. Теперь таковых препонов не существовало. Нация, которую русские воспринимали нейтрально (ну, вякают что-то себе киргизы - и хрен с ними...), теперь заявила свои права и стала нахраписто давить на психику. На эдакую агрессию некому и нечем было ответить. Как сказал бы дядя Вася, русские «потеряли пассионарность».
 Ивановы в то время трудились в совхозе. Хорошо работали, как обычно. Родители еще живы были, мирно обустраивали личные подворья, будучи пенсионерами. А тут: "Убирайтесь, свиньи и оккупанты!" И не было силы, способной противостоять организованной агрессии «пассионариев»...
Ивановы тогда совсем молодыми были, оптимистично настроенными, легкими на подъем. Здесь не трафит? Поищем еще, где... Подались в Новосибирскую область. Там с радостью принимали молодых и работящих, в хозяйстве пристроили: его - скотником, ее - телятницей. Но, видно, в стране вообще завьюжила беда. Местное хозяйство было признано банкротом, платить перестали, посоветовали зубы на полку положить до лучших времен. Подалась семья Ивановых в европейскую часть России, в один городок в верхнем течении Волги. Там немногим ранее пристроились некоторые репатрианты из Средней Азии (себя они называли "беженцами"), в том числе выходцы из села Ильинского. Друзья сообщали, есть работа, а так же жилье можно по-дешевке купить. К тому времени скончались его и ее родители, ни при каких условиях не желающие оставлять Ильинское. Похоронили стариков, продали киргизам за копейки отчие дома. С трудом, но набрали денег, чтобы купить жилье в российской глубинке.
Городок, куда Ивановы переселились, называется Юрьевец. Между прочим, один из древнейших русских городов. Я про него в одной книге читал, про лидера Великого Раскола протопопа Аввакума. Священник пытался в Юрьевце установить християнские порядки, за что был бит и с позором изгнан. Отсюда вывод: даже если правда за тобой, не спеши ее насаждать: сначала сделайся авторитетом. Когда Ивановы обосновались в Юрьевце, действовал там еще льнокомбинат, которому требовались работники. Антоновна устроилась прядильщицей, Петрович - механиком в ткацкий цех. Именно в Юрьевце у Ивановых родились двое младших. Особо не жировали, но и не бедствовали. До поры. Начались на комбинате перебои с сырьем. Великая страна перестала выращивать лен. Хотя, начальство комбината настраивало работников на лучшее и сулило златые горы. Аккурат в то время начался в стране потребительский бум. Народ стал брать кредиты, дабы приобрести поскорее какой-нибудь набивший оскомину бренд. Общество потребления – что тут скажешь… Не остались в стороне в данном движении Ивановы.
 Купили в кредит плазменный телевизор, двухметровый холодильник "Бош", аэрогриль, ноутбук, игровую приставку "Соню" и посудомоечную машину. Хотелось еще, конечно, автомобиль, но пока еще семейный бюджет не тянул. И слава богу! Хотя...
Проблема в том, что льнокомбинат обанкротился и работникам перестали платить. Задолженность была почти за год, но руководству на данную проблему было глубоко начхать. Петрович пытался подвизаться гастарбайтером, то есть, ездить в Москву на заработки. Вышло не слишком удачно: в первый раз заплатили копейки, а во второй получилось вообще кидалово. Прям как в моем случае, чёрт бы его задрал. Деньги выплатили, свезли работяг на вокзал, а там их повязали менты и вообще отняли все. А между тем кредиты Ивановы брали под залог своей недвижимости, то есть, квартиры.
Банк недолго думая подал в суд. Естественно, суд постановил выплатить все без всяких оглядок на многодетность и все такое. И приставы пришли описывать имущество. Все в этой системе схвачено: Ивановых переселили в общагу, добро конфисковали, квартиру отняли, но продана она была с молотка за такие копейки, что их не хватило даже на половину кредитных долгов. Все очень хитро: приставы хорошо на этом деле нагрели волосатые ручки… Должен был последовать новый суд. Кредиты записаны были и на Петровича, и на Антоновну. Хорошо, арестовывать их не стали, взяли только подписку о невыезде. А то бы родителей в тюрьму, детей – в те же Багряники. Адвокат, которого Ивановым предоставило государство, сразу сказал: «На снисхождение не надейтесь! Вы – козлы отпущения системы...» И накануне суда семья решилась бежать.
Без родины, без правды, без защиты скитаться непросто. Да еще и с четырьмя детишками… Вот я думаю что: Ивановым дали бы небольшие сроки, да и то в колонии-поселении. Вышли бы по УДО через годик-другой, малышня бы в детдоме до времени покантовалась бы. И с законом остались бы в дружбе, и вообще… Так нет: выбрали они иной путь. У них в семье особые отношения: боятся разъединиться – и все тут. Их дядя Вася в Беловодье привел. Говорил, на станции нашел Ивановых – голодными, затравленными. Вот, дети вырастут – куда им теперь? Младшенький, Ванька Иванов, как утверждает дядя Вася, имеет математический дар. Возможно, дядя Вася взрастит гения, который в будущем раскусит какую-нибудь теорему и прослалвит Матушку-Россию. Но как ему легализоваться с Большом Мире – чтобы родителей не засветить?


В жизни всегда есть место…

Эйфория слишком скоро проходит, "свято место" занимает проклятая усталость. Смертельная, необоримая. Обязанности свои исполняю, скрепя зубы, через немогу. Хорошо теперь понимаю, каково нашим предкам приходилось в осажденных крепостях. Один только блокадный Ленинград чего стоит... А может, прав был Кутузов, оставивший Москву на разграбление и сожжение? А защитники Козельска совершили непростительную ошибку… В книжке про Наполеона читал, что корсиканец называл нас "скифами" и не мог понять тактики русских. А какая там тактика... "Выжить" - вот и вся тебе стратегия, тактики же как не было так и нет.                   
Еще трижды прилетали "вертушки". Нависали на солидной высоте, видно, изучали нас, как какое-нибудь агрессивное племя в Амазонской Сельве. Дядя Вася вытаскивал свой «гиперболоид», но до применения так и не дошло – осторожничать стали, гады. Боятся – значится, уважают. Мы живем здесь как сорняки, вне рамок ихнего понимания "правильности" - вот, в чем наша беда. Может, мы вообще для них – раковая опухоль, которую поскорее надо уничтожить. Сбросить на нас небольшую такую атомную бомбу – из тех, чей срок годности истек. Мы и по радио часто слышим: «Бандгруппа уничтожена…» Ну, пока это не про нас, а про другие «раковые опухоли». Не наказали бандитов, не нейтрализовали, а именно что уничтожили – как моль. Бандиты, значит… Их беда в том, что они даже не пытаются нас понять, потому что мы для них не люди, а явление. Им всех, обязательно надо построить. Эдакий тоталитаризм, что обидно, у них в крови. Царя у них в голове нет - вот, что я скажу. "У нас приказ"... И за приказом удобно прятать свою совесть. Не надо включать мозги - там, наверху все за тебя решат. Дядя Вася этот заплыв по течению называет научным словом "мейнстрим".
И ведь они свято уверены, что, ежели являются частью системы, система их не сдаст. Ох, сколь раз я в жизни наблюдал, как система "своих" не только сдавала, но и сжирала - аж крякала от удовольствия!
...За неделю осады стрельба внутри периметра случалась только единожды - когда с "вертушки" пытались высадить десант. Рано или поздно рецидив должен был случиться, ведь "сундук Пандоры" уже открыт. Произошло это в полдень, когда солнышко припекало неожиданно яро для начала осени, а значительная часть наших была занята на жатве яровой пшеницы. Война-войной, а сельхозтруд никто не отменял.
Пальба послышалась из собора. Перепугались все - ведь из-за акустики казалось: артподготовка началась. А чё - эти холуи и установки "Град" вполне могли подогнать. Почему бы не попалить почем зря? Некоторые от этого получают кайф... По счастью, взрываться у нас ничего не стало. У страха глаза велики. Позаботившись о детях и женщинах (отправили их в демилитаризованную зону, под защиту белых флагов) мы заняли позиции вокруг храма. Стрельба в соборе к тому времени затихла.
И вообще - будто уши заложило. Только слышно, как воздух горячий дрожит и нос щекочет - от порохового духа. Если ЭТИ там закрепились - они ошиблись. Непригоден храм для войны. Или... Они ж - профи, а мы таки чайники... Напряжение на пределе. Игорек уже было рванулся, чтобы перебежками добраться до стены собора, как мы услышали:
- Мужики! Все нормально. Вывожу...
Со скрипом отворилась дверь. Показалась незнакомая, подтянутая фигура в военном комбинезоне. Руки - за головой. За ним - второй, третий... Следом, весь в крови, Кирилл. Ну, не весь, конечно, но лицо точно все красное, разбитое вдрызг. Подрясник черный, на нем ведь ни хрена не видно. В руке у монаха - автомат, через плечо перекинуты еще два ствола... Инок неожиданно грубо скомандовал:
- На колени, бисово отродье!
И к нам:
- Вот, смотрите: доигрались, голубчики...
Кирилл сплюнул кровавой слюною. "Голубчики" пали на колени. Игорь спросил:
- Еще там - есть?
- Все - тут... - прохрипел монах. Сбросил оружие наземь, присел, опершись о стену храма, схватился руками за голову. К нему подбежал Мефодий, приобнял, полой своего подрясника стал вытирать кровь с лица своего духовного брата. Кирилл разрыдался.
В этот момент выстрелы раздались со стороны демилитаризованной зоны. Послышались отчаянные визги. О мы, лохи! Ведь мы наших оставили без охраны! Мужики бросились туда. Мне Игорь приказал остаться с пленными.
Стрельба продолжалась минут пять. За это время мы с Мефодием связали бугаев, двум дали по мордам - для острастки. У нас тут Женевских конвенций не водится. Кирилл взял себя в руки - молился. Автоматные очереди слышались реже, хлопки наших берданок не унимались, из чего можно было сделать вывод: по крайней мере, не сдаемся! Я, стараясь выглядеть солидно, обратился к тому из пленников, кто мне показался старше:
- Что - выкусили?
- Да пошел ты нах... - Ответил тот надменно. Обжег меня ненавидящем взглядом, и добавил: - При-дурки.
- Очень приятно, Лёша, - ловко съязвил я. У них тоже хватало ссадин, а вид их почему-то навевал сравнение с пленными фрицами в Сталинграде.
Парень отвернулся. Мы примерно ровесники. Блин, так и бы и отмутузил! Не я пришел в твой дом, а ты ко мне. Отожрался... бык. А вслух произнес:
- Это где ж таких выкармливают?
- Тебя туда не пустят. Вот ты скажи, какая сука капканов у вас там понаставила? - солдат кивнул на свою ногу. Штаны порваны, кровь.. Попался, значит, голубчик.
Тоже самое хотел произнести вслух. Вдруг прибежала разгоряченная Люся:
- У вас веревки еще есть? Пополнение...
Вскоре привели еще четверых. Тоже молодые, накаченные. Гоблины. Петрович расстроено сообщил:
- Вацлаваса ранили...
Оказалось, когда мы скопом ринулись к собору, отослав женщин с детьми на демилитаризованную территорию, совершено забыли подумать о том, что клюнули на примитивную наживку. Группа на храме всего лишь отвлекала наши силы. Основной удар был по западной части. И только Вацлавас в последний момент почуял неладное и таки решил сопроводить слабую половину.
Боевики вышли открыто, не таясь. Приказали всем сбиться в кучу. Вац имеет рост невеликий, из толпы он не выделялся. Женщин с детьми погнали за периметр. Как стадо. Вац уже на границе периметра выскочил из толпы, сшиб одного из бугаев с ног - и ловко спрятался на пасеке. Наши побежали к ближайшему дому.
Эти бараны принялись палить по ульям. Вац перебегал от одного улья к другому, даже успевал перезаряжать. Конечно, дробью нанести значительный урон врагу затруднительно, но, по крайней мере, было выиграно какое-то время. Главное: наши остались внутри периметра, а дома и стены тоже бойцы. Помогли еще пчелы: они яростно жалили боевиков, внося в их стан несуразицу. Тут как раз подоспели мужики. Противник отступил за периметр, а четверых пленили.
Жаль только, Вацлаваса дважды задело - у него ранения в плечо и в бедро. С трудом остановили кровь, он без сознания. Среди наших женщин есть медработник, Та самая Ольга Андреевна, которая к нам сбежала из Преддверия, сейчас ему оказывают помощь. В остальном у нас, слава Богу, без потерь. Все у них было рассчитано до мелочей: малая группа захватывает собор, отвлекает основные наши силы, в то время как ихний ударный отряд берет в заложники наше самое святое. По их мнению, гениально: маленьких пиз...т, больших - убивают. А на мой взгляд – подлость. Наверное, даже Чингисхан до подобной мерзости не опускался.
Но - не срослось. План сломался о Кирила и Вацлаваса. Троица довольно легко проникла в собор. Кирилл настолько был поглощен своей живописью, что потерял всякую бдительность. Но в последний момент, видно, какие-то нематериальные силы помогли. Кирилл никогда и никому не рассказывал о своем прошлом - даже Мефодию - а оно, похоже, богатое и разнообразное. Бьюсь об заклад, Кирил воевал. Вероятно, именно потому он в веру и окунулся, что настрелялся в свое время.
Диверсанты было скрутили монаха, да тот вырвался из рук ублюдков, а спрятаться в храме можно только в алтаре. Те сдуру принялись палить по иконостасу. Теперь там полно дыр. Безбожники! Именно эту стрельбу мы приняли за канонаду. Один из них рискнул зайти в алтарь - посмотреть, жив ли еще инок. Ну, тут Кирил им и задал! Сначала первому - а после и остальным двум. Знай наших!
М-м-мда... Они, гады, четко понимали, что делают. Здесь не могло обойтись без предательства. Откуда-то они узнали про женщин и детей. Проверка личного состава установила: пропал один из наших мужиков, бывший бомж. Он из тех, кому мы оружия не доверили. В семье не без урода. Пока мы судить не будем человека - может, его взяли в качестве "языка". Противник коварен, ждать он него можно всего. Но и мы, однако, не лаптем щи хлебаем. Горстка «отребья» дала прикурить крутым профи! Не зазнаться бы.
Дядя Вася вышел на связь с Артуром. Опять у них случилась ярая перепалка. Тем не менее, командиры договорились, что мы выведем пленных к Паране. Не ровен час, медведь задерет - а на нас вину навесят. Артур обещал в отместку передать лекарства для лечения Вацлаваса. Хоть один среди них… не окончательное быдло.
В конвоирах был и я. Разговорил одного солдата - на тему гуманизма:
- Зачем овец у бабы Оли зарезали. Вы скоты, что ли?
Тот оправдывался "Это не я, не я..."
Ну, я ему и высказал. Громко, чтобы слышали все. Ведут себя, как оккупанты на нашей русской земле, население против себя возмутили. Молчат, будто говна в рот набрали. Может, и правда кто-то из них - овец-то порешил. Тот, который в капкан попался, вякнул:
- А вы чего там у себя развели? Если б не вы, не сунулись бы в вашу жопу. У нас ведь тоже семьи, дети. Мы домой хотим.
- Ну, и валите домой! - рявкнул Жора. – Зачем будили лихо?

Мациявичкус

Есть ведь такие люди… способные зарядить коллектив энергией жизнелюбия. И совершенно незлопамятные. Я лично в глаза называю Вацлаваса «лесным братом», памятуя дела, которые творились на его родине, в Литве, после войны. А ему по барабану. Маленький, поджарый, с усами, как у Чапаева – Вацлавас выглядит юношей, хотя на самом деле у них с Марией пятеро взрослых детей. Живут дети на пространстве бывшего СССР – в Крыму, на Камчатке, в Калининградской, Мурманской и Белгородской областях. Супруги говорят, достойно отпрыски живут. А сами вот, тут колупаются.
История особая, но, впрочем, типичная. По крайней мере, для нашего царства-государства. Щас ее расскажу. Только отмечу одну особенность: Вацлавас – правоверный католик, а Мария – человек православный. Причем, воспитывалась она в старообрядческой семье – до сих пор не уважает «никоновские» церковные книги и крестится двумя перстами. И, что характерно, при наличии духовного конфликта все у них в личных отношениях вполне гармонично. Вот ведь как в жизни бывает-то! И не венчаны, кстати, ибо так и не договорились, в какой вере брак легализовывать.
Интересные отношения у супругов и с православными братьями Кириллом и Мефодием. Не то, что они спорят о преимуществах той или иной конфессии. А скорее подкалывают друг дружку, стараются поддеть. Эти поддевки со стороны наблюдать забавно. Чаще всего верх в словесных поединках одерживает Вацлавас, ибо у него язык как шило. Цеплять он мастак. Правда, всегда умеет соблюсти меру – уколоть – но не больно, победить – но не методом уложения на лопатки. Например, НИ РАЗУ Вацлавас даже не намекнул на необычные отношения Кирилла с Мефодием. А ведь мог…
В Беловодье Вацлаваса привела Мария – потому что монах Серафим основал монастырь в «дониконовские» времена, а значит, обитель неосквернена. Впрочем… все это вторично. Первопричиной было все тоже бегство, спасение от преследования. А все же не могу не отметить один существенный момент. Оно конечно, и у Марии, и у Вацлаваса, и у Кирилла с Мефодием веры разные. Но поклоняются они все же Иисусу Христу. А ежели посмотреть совсем уж глобально, христианство - религия любви и всепрощения. Ну, ладно, внутри периметра наши верующие договорились -  и то слава Богу. Может, у нас тут и в самом деле какая-то, что ли, благодать. А вот в мировом масштабе сколько католики перешлепали протестантов, никониане - последователей Аввакума... Одна только Варфоломеевская ночь чего стоит! А чё в Исламском мире творится: сунниты с шиитами колбасятся уже который век...
Вацлавас любитель вставить вовремя анекдотец, да просто кинуть острое словцо, снимающее общее напряжение. Но про религию он не шутит. А вот дядя Вася шутит. Как-то он анекдот рассказал. Помер Папа Римский, очутился в раю. Его встречает апостол Павел, спрашивает: «Ну, и кто ты, человече?» Папа запросто отвечает: «Папа… Римский» - «А это – кто?» - «Ну, наместник Господа Бога нашего. Иисуса Христа. Глава христианской церкви. На Земле…» - «О, как… нут-ка, погоди…» Уходит, возвращается с мужчиной, ну очень похожим на Христа: «Вот, знакомьтесь: Иисус Христос. Повтори-ка, человече, и кто ты?» Папа повторил. Иисус удивленный ушел. Возвращается с толпой мужчин, ну, очень похожих на апостолов. И говорит: «Помните, на Земле мы создали кружок рыбаков? Представляете… он до сих пор существует!»
М-м-да... Так я, бишь, о Вацлавасе. По молодости двинулся он из своей литовской глубинки на Север, заколачивать длинную деньгу. Попал в Западную Сибирь, в поселок, где жили добытчики газа. Со своим характером он - душа компании. К тому же работник что надо (а трудился Вацлавас в должности плотника), да и не злоупотребляет, кстати.
Однако, засада была вот, в чем. Эксплуатация наших недр в те времена считалась "комсомольской стройкой". Вацлавас комсомольцем не являлся, и не вступал в коммунистический союз молодежи из принципа. Он считал, что родная Летува незаконно оккупирована Россией. Одно дело - братская дружба народов (а у литовцев гораздо больше общего с русскими, нежели с поляками), другое - наглый захват территорий. Своей позиции парень не скрывал, да и, честно говоря, даже в те времена среди «комсомольцев», героически осваивавших богатый углеводородами Север, встречались и замшелые урки, и отъявленные националисты (те же западные украинцы, к примеру, или казахи), а потому начальство лишь следило, чтобы на национальной почве не разгоралась поножовщина. Скважины бурят, месторождение осваивается – значит, и план будет, и премия. Следовательно, местное начальство в случае выполнения задания ждет прямой путь в главк из этой дыры.
И случилось так, что весельчак Вацлавас влюбился в повариху из столовой, русскую девушку Машу. Мария тоже из глубинки, из кержаков, и на Север она подалась ради лучшей доли - хотелось избавиться от излишней опеки своей патриархальной семьи. Надо сказать, Вацлавас ей почти сразу приглянулся - она любит легких людей - и чувствовала Мария, что в за литовцем будет как за надежной стеной. Однако, дело в том, что еще до знакомства Марии с Вацлавасом за нею ухаживал неплохой парень, комсорг экспедиции. Литовец сразу разобрался с соперником - по-свойски. До драки не дошло, но мужской разговор состоялся. Комсорг не шибко-то приударял за Машей, были у него и другие "кадры". Но зло все же затаил.
И вот однажды Вацлаваса вызывают в город Ханты-Мансийск, в КГБ. Типа на беседу. Ну, а там… в общем-то ничего особенного: человек в штатском положил на стол стопку бумажек: «На вас здесь жалуются, молодой человек. Вы и вправду ведете антисоветскую пропаганду?» Времена были брежневские, мягкие. Состоялась профилактическая беседа на тему: «Если вам что-то не нравится у нас – сваливайте за кордон…» Вацлавас не свалил, а вернулся к месту работы. И навалял комсоргу – потому что узнал его почерк. В общем, угодил литовец на зону – за злостное хулиганство и причинение телесных повреждений.
Мария, бросив денежную работу, переселилась в город Новая Ляля, там Вацлавас сидел. Уже через полтора года его выпустили и они расписались. Устроился Вацлавас на Лесозавод, там же, в Новой Ляле – вальщиком леса. Очень скоро дорос до бригадира. Даже в техникуме заочно выучился. Мария нигде не работала - в семье каждые два года появлялось прибавление, и жена оставалась домохозяйкой. Жили на далеком лесоучастке к поселке Шайтанка. Надо сказать, хорошо жили. Шутка ли: литовца за отличную работу представили к Ордену Ленина. Даже несмотря на то, что партию литовец почти открыто презирал. Он просто любил работать и умел правильно организовывать коллектив.
И вот беда: в райцентре появился новый партийный босс – тот самый комсорг, который когда-то подло обошелся с Вацлавасом. Чувствуя свою вину, секретарь райкома продолжал строить козни семье. Мациявичкус (такая фамилия у Вацлаваса, Марии и их детей). В различные органы снова пошли анонимки. Есть же такие люди, которые будут мстить до упора… На сей раз Вацлавасом заинтересовалась прокуратура. Ему «вешали» хищение горючего в особо крупных размерах. Топливо действительно пропадало. В поселке Шайтанка были школа, медпункт, детсад – и Вацлавас отпускал горючее, если надо было везти в райцентр больного ребенка или роженицу. Как бригадир, именно он отвечал за ГСМ. Бригада гнала план, выполняла пятилетку за три года, и некогда было за расходом топлива особо следить. В общем, состоялся суд и литовцу «впаяли» восемь лет строгача. Могли и больше, но помогли госнаграда и хорошая характеристика с работы. Могло быть и меньше, но партбосс организовал шквал анонимок, в которых «доброжелатели» сообщали о «многочисленных злоупотреблениях», устраиваемых «злостным врагом советской власти».
Упекли мужика в поселок Ивдель. И снова Мария, как жена декабриста, с детьми – подалась вослед за супругом. И опять литовец, честно трудившийся в заключении, вышел на волю по УДО. Теперь, с двумя судимостями, Вацлавас мог рассчитывать только на рядовую работу. Поселилась семья снова в Новой Ляле, устроился литовец на тот же лесозавод, простым вальщиком. Начали строить на окраине городка свой дом. Тот самый комсорг-партбосс пошел на повышение, Новую Лялю оставил. Вацлаваса в народе уважали, с радостью принимали в любой компании. Детям Мациявичкус смогли дать достойное образование, женили их, отправили в Большой мир.
 Уже и советская власть кончилась, и компартия перестала быть «руководящей и направляющей силой». Правда, обанкротился лесозавод. Предприятие приватизировали, рабочим раздали акции, ну а малограмотные работяги, не слишком долго думая, продали акции по дешевке некоей фирме. У нее был хозяин, известный в области криминальный авторитет по кличке «Батон». Этого рабочие не знали. Да и как можно предположить, что член «уралмашевской» бандитской группировки возьмет – да и выкупит завод? Гендиректором же поставили того самого «злого гения». Этот бывший комсомольский вожак не бывал в Новой Ляле, рулить приезжали «шестерки», которые скоренько распродали на металлолом все оборудование, а людей оставили без содержания. Две тысячи человек, вынуждены были положить зубу на полку.
И как-то Вацлавас в составе инициативной группы поехал, в Екатеринбург – за правдой. В областной Дом правительства их не пустили, пригрозили: если не уйдут к черту – все окажутся в обезьяннике. Стояли они, думали: куда податься? Трассу, что ли, перекрыть… И тут подъезжает «бумер», седьмая модель. Из него выходит «комсомольский вожак». Тот самый. Уже и пузо отрастил, и поседел. Но выглядит холеным, довольным жизнью. Вацлавас на вид щуплый, но жилистый, крепкий. Всю жизнь тяжелым физическим трудом занимался. Подскочил он к своему обидчику и второй раз в жизни начистил ему морду. Хорошо начистил, тот в нокауте очутился. Все произошло так быстро, что «босса» не успели защитить телохранитель и водила. Когда они попытались свинтить Вацлаваса, на помощь пришли друзья-работяги.
Само собою, пришлось спасаться. Созвонились с Марией: и ей надо быстро уезжать из Новой Ляли. Менты все куплены – жену могли взять в заложницы. Так Мациявичкус пустились в бега…


Колокола

...Четыре утра, сменяю Петровича на колокольне. Чудесная звездная ночь, как там у поэта: "в небесах торжественно и чудно..." Эх, жаль, я не поэт. В последние три дня общее настроение на подъеме. Мало того, одержали решительную победу, так еще нашего полку прибывает. Пятнадцать новых штыков!
ЭТИ исхитрились настроить супротив себя весь край. "Оккупанты", видно не могут вести себя иначе, чем по-хамски В Жориной библиотеке книжка есть автора Мережковского: "Грядущему хаму". Если вся эта петрушка все же закончится и выживу, надо взять, почитать. Кажись, она про ЭТИХ. Мужики из сел, деревень - те, у кого есть свое оружие - уходят к нам, за Параню. Мстить. Молва, оказывается, - страшная сила. Уже все знают: дракон если и непобедим, все же не всемогущ. Волну народного гнева, сказал на днях дядя Вася, можно остановить только нечеловеческой жестокостию. Но рано или поздно придет ответная волна, которая ИХ таки накроет.
Сидим вот тут среди болот, храним... гордое терпенье. Кой по кому из наших, возможно, плачет тюряга. Но, думается мне, в жизни своей нечто мы уже свершили. Познали, что ли, вкус свободы. А на миру и смерь красна. Хотя, если честно, помирать не хочется ни за какую идею. Жить охота - вот, какие пироги. Когда замерзал один в тайге - уж точно в мыслях с жизнью расстался - и без сожаленья. Ныне все иначе...
...Петрович, пожелав спокойного утра, сообщил: все спокойно. "Гаджеты" ведут себя тихо, даже, наверное, слишком подозрительно тихо. Аж зверушки не попадаются в поле зрения. Последняя разведвылазка показала: кажись, ЭТИ сворачивают лагерь. Особо верить их маневрам не стоит, однако, вероятность того, что нам по крайней мере, дарована передышка, имеется. Игорек говорит: на войне нельзя расслабляться, а готовиться надо только к худшему. Но Люся, например, заявила вчера: "У меня такое чувство, все будет у нас хорошо!" Не верю, ё-мое, в женскую интуицию. Хотя, и хотелось бы верить...
Ёлы-палы, в последние дни даже полюбил такое вот одиночество - когда ты вроде как один, никто тебя не грузит, а с другой - ты ответственен за все населенье нашего многострадального и все же благословенного Беловодья. Практика показала, в этих приборах толку немного: всякого зверя они  принимают за вероятного противника, о чем тебе  сообщают своим противным писком. Однако, мы уязвимы - это факт. А вот, что победимы - еще не факт. Все почему: "гаджеты", которыми так любит окружать себя "цивилизованный" человек, подводят. Причем, с завидной постоянностью. А человеческий фактор пока еще выручает. Оно конечно, мы не "парни из стали" обыкновенные русские маргиналы. Возможно, канонические отбросы общества - читай "На дне" Максима Горького. Но все же мы не быдло. Это как минимум.
Мысли мои унеслись совершенно - в какие-то идиотские пространства. Типа мы с Люсей вызволяем ее сына, у нас рождается дочь, потом еще сын... Всем нашим дружным семейством мы отправляемся к Черному морю. Поселяемся в домике под пальмою, там, где свои сказки нашептывает нашим детям шорох прибоя, и.... с-с-стоп! Эт что же, свое будущее я все же связываю НЕ с Беловодьем?
К чему себя обманывать? Для всех нас периметр - всего лишь зал ожиданья, временное прибежище в океане наших страстей. Думаю, даже Жора с удовольствием свалил бы из слободы. Ему хорошо бы наняться в какую-нибудь геологическую партию или бригаду охотников-промысловиков. Чего он все тут – как старик-лесовик? Молодой ведь еще, полжизни минимум впереди. А старухи, думаю, жалеют искренне, что жизнь утекла в этой дыре, а ни черта хорошего они так не увидели. Вот ведь, какая засада - а вы говорите: "свобода", "коммунизм", "община" и все такое. Поживите в эдаких условиях, в вечной борьбе со стихиями - много всего такого поймете, о чем не рассказано книжках о "прекрасной жизни" в согласии с матерью-природою. И еще одна хрень. В своих мечтаньях я много всего воображаю. Только не представляю, что мы с Люсей вазюкаемся со скотиной, сгибаемся в огороде, пилим дрова. Этот тупой деревенский труд ради пропитания, однако, заколебал. Ни хрена не делать, и чтоб все у тебя было - вот вековая мечта человечества. А русские народные герои - Иван-дурак с лягушкой, Емеля со щукой да Маша с медведем. Нажраться от пуза и завалиться мечтать - вся «национальная идея». А пашут пусть чучмеки. Разве не так? "Золотой миллиард", говорил дядя Вася, именно так все и залупенил. В одной книге репродукцию видел, одного, кажется, голландского художника. Имя запамятовал, но прозвище запомнилось: "Мужицкий". Там, значит, трое работяг обожрались, упали под стол, лежат, смотрят на небеса и чё-та там себе воображают. Подпись: «Страна лентяев». Это про нас. То бишь, про человечество. Что - не нравятся мои откровенья? Любите пасторали про пастухов с пастушками? Ну-ну.
...Вдруг я почувствовал на своем лице что-то, ну, очень неприятное. Красная точка... на носу, на щеке... И в глаз - аж ослепило! Я упал на пол. Вовремя: "гаджеты", укрепленные на кирпичной кладке стали лопаться! Меня обдало пылью, полетели пластмассовые ошметки. Я понял: стреляют! Похоже, снайпер то ли пожалел мою рожу (и жизнь), то ли не успел - долбит по приборам. Наверное, эти ублюдки окончательно озверели, решили нас убирать поодиночке.
Еще совсем темно, лишь слабое марево на востоке. Около пяти, наверное. Вглядываюсь в щель в стене. Чувства обострены. Четко осознаю: в лесу, за периметром - движенье. Началось? Бужу по рации Петровича, Игорька. Прикидываю, откуда стреляли. Если снайпер один (палили с юга, коль звука нет, ствол с глушителем...), значит, северная часть стрелявшему не видна. Рискую высунуться. Тихо. Теперь уже взвожу курок "англичанина" - чтобы наверняка. По рации вызывает Игорек, спрашивает, что вижу. А я не вижу ничего, только интуитивно догадываюсь, тем не менее докладываю о замеченном противнике. Надо же: веду себя как полноценный солдат, говорить – и то стал солдафонским языком – кратко, четко, тупо! Даже сам себе удивляюсь…
Слышу шаги по лестнице, весь напрягся... успокаивает условный свист. Это Мефодий. За ним - еще двое наших. Тащат что-то ужасно тяжелое. Объясняют: пулемет "Максим". Он еще во времена гражданской был запрятан на одном из чердаков. Жора обнаружил его давненько, но никому не говорил - ждал "черного дня". Вот, настал... Уже достаточно расцвело, чтобы ориентироваться. Устанавливаем ствол на станок, вставляем ленту, но не знаем, куда направлять "оружие революции". Связываемся со штабом. Говорят: ждите...
Пытаюсь всмотреться в темноту - и вижу тени, передвигающиеся от периметра к конюшне. Ага, значит... И тут - громкие хлопки в лесу, с запада, где наша демилитаризованная зона! Мефодий громко и радостно произносит:
- Ну, вот! Столько этих шумовых растяжек понаставили... Наконец-то сработало, бубёнать!
Сообщаем, чтобы выдвигали отряды к конюшне и поближе к демилитаризованной зоне. Петрович успокоил: женщины и дети уже в безопасном месте. С такими силами мы уже способны оборонять слабую половину.
В районе конюшни началась пальба. Там пухнуло, повалил дым. Похоже, шашки, дымовая завеса. Уже достаточно светло, чтобы увидеть фигурки, убегающие за периметр. Там, за конюшней, у нас сточные ямы. Надеюсь, хоть кто-то из этих негодяев провалился. Слышны крики. Дым заволакивает лес, еще несколько выстрелов, воздух рассекают трассирующие пули, на болоте срабатывают еще пара шумовых растяжек. И тишина.
Мы даже не успели сообразить, как пристроить "Максима". Выглядываем с колокольни украдкой. Дым рассеивается, рассвет золотит кроны деревьев. День будет солнечный. Крайне сомнительно, что добрый... Нас вызывают в штаб (двух мужиков я толком не знаю, они из вновьприбывших). На наблюдении остается Мефодий, к нему подошлют чувака, знающего пулемет. Штаб в трапезной. Здание сильно потрепано временем, зато почти в центре Беловодья. Нас встречает Игорек. Он деловит, ведет себя уверенно:
- Периметр мы закрыли, ни одной позиции не оставлено. Ваша задача: сменить наших на конюшне, ты, Лёш, старший. Участок трудный, «ахиллесова пята» диспозиции. Сдадим – они завладеют половиной слободы. А не хотелось бы. Задача ясна?
- Есть, товарищ… а ты кто по званию-то?
- Рядовой. А это важно?
- Ну, не знаю… - Я и сам застеснялся, смутился. Чего спрашивал – сам-то по званию - урка, по роду – шиш без масла. – Мы пошли, что ль?
- Осторожно. Снайпера… Нате вот. - Игорь протянул нам холщовую суму. – Тут дымовухи. В случае чего – зажигайте, ветер на вашей стороне. С Богом!
Успел узнать: Вацлавас пришел в себя, у него спадает жар. Жить будет. С Люсей все в порядке, она со всеми женщинами. Настояла, чтобы ей выдали оружие. И еще несколько наших барышень теперь вооружены. Чувствует она себя теперь полноценным членом, шлет мне горячий привет.
Пробираемся очень осторожно, пригнувшись. На открытых местах ползем. Все промокли от обильно выпавшей росы. Конюшня – полуразвалившееся кирпичное здание, у которого нет половины крыши. Его, говорят, еще те, дореволюционные монахи строили. Если сдадим – под обстрелом будет вся слобода, а противник поимеет славное укрепление. Наши - те, кого мы сменили - уже обустроили уютные «гнездышки» возле окон – аж сена постелили. Эх, люблю аромат сена! На таком и помереть не так хреново… хотя, желательно подрыгаться еще, есть у нас еще дома дела. Разделили дымовухи, расселись. Считаю свои боеприпасы: тридцать три патрона. Надо же, так за всю войну ни одного не истратил!
Наверное, где-то с час мы сидели на своих номерах. Жуть – тишина, только кузнечики стрекочут в травах, ветер крадучись завывает в пустых стенах. Мыслей успел передумать много. Изредка переговариваемся с мужиками. Сереня и Антоха – так их звать – в армии служили, оба десантники, дело знают. У одного из мужиков, как я понял, ЭТИ дочь пытались изнасиловать. Еле отбили. Боевики ушли из ихнего поселка, но обещали прийти и наказать за «дерзость». Как я понял, настроены мужики решительно. Хотят хорошее боевое оружие добыть, жалеют, что мы автоматы тех семерых пленных сдали. Ну, и снайперскую винтовку неплохо бы. Да и гранаты не помешали бы. У Антохи, впрочем, нарезной ствол. Из него он вполне может и убить. А, пожалуй, ЭТИМ с нами уже и повозиться придется.
Вдруг, будто гром среди ясного неба – а небо сегодня действительно на редкость чистое – будто из преисподней раздался голос:
- Эй, вы! Внимательно меня слушайте!
Опаньки… знакомый голос. Наш старый дружок Артур.
Антон прокомментировал:
- Надо же… Звукоусилительную установку умудрились сюда принести. Эт в каком клубе они ее сперли, гавнюки?..
- Фашисты… - глухо произнес Сергей.
«Глас из преисподней» продолжил:
- Сопротивление бесполезно, вы окружены. Пожалейте своих родных. Будьте благоразумны. Никто не пострадает, если вы сдадите оружие. В случае сопротивления вы будете уничтожены. Понятно? У-нич-то-же-ны. На месте. Предлагаю всем сходиться к храму. Оружие складывать у входа. Повторяю: никто не будет подвергнут насилию в случае отказа от сопротивления. Вы преступаете закон, препятствуя законным действиям представителей федеральной власти.
Пауза. Через минуту залебезил другой голос. Я сразу узнал: тот наш бомжик, который пропал несколько дней назад. Даже имени его не хочу упоминать…
- Мужики! Да нормально все тут. Они правильные пацаны, не обидят. Дык, сдайтесь вы – глупо же. Их много, вас – мало. Жалко ведь вас. Ну, так примерно…
И снова наш Артурчик:
- Долго говорить не буду. Скажу просто. Ваши главари – преступники. По ним плачет тюрьма. Подумайте: вас ведут в пропасть. В пропасть – понимаете? Вы попались на их удочку, они вами манипулируют. Если они сейчас запугивают вас – не слушайте – это очередной их бред. Задержите ваших главарей, отберите у них оружие. Вам наверняка зачтется. И к вам обращаюсь, Василий Анатольевич. Пожалейте людей. Да, они вам пока что доверяют. Но у всякого доверия есть предел. Вы умный человек, прекрасно знаете, что, если будут жертвы, вы сядете пожизненно. Если выживете. А так – у вас остается шанс. Прикажите людям сходиться к храму и складывать оружие. Итак. Времени на размышление даю немного. Ровно пятнадцать минут. Через пятнадцать минут начинается штурм. Повторяю: у наших людей приказ стрелять на поражение. Каждый, кто попытается оказать сопротивление, будет уничтожен, каждый, кто проявит благоразумие и сдастся, будет прощен. Мы пришли не уничтожать. Мы устанавливаем законный порядок. Подчинитесь. Не приказываю – прошу. Все – в храм. Итак, на размышление – пятнадцать минут. Время пошло.
Повисла тишина. Смотрю: в глазах моих соратников – испуг. Задумались мужички. Да и я тоже… того. Действительно, страшно. По рации – голос Игорька:
- Ну, как настроение, Лёх?
- Херово, - Отвечаю честно. – Гебельсовская пропаганда действует. А у вас там чего?
- Все нормально. На понт берут. Не думаю, что у них достаточно сил. Не забывай, брат, ваша позиция – ключевая.
- Не забываю.
- С Богом!
- Аналогично.
- До связи.
В храм, говоришь идти… Раньше слушал, что у человека перед смертью в мозгу проносится вся жизнь. И сейчас проплывают прям перед глазами эпизоды моей непутевой жизни. Неужто к смерти? Спрашиваю у Серени с Антохой:
- Ну, чё, братва?
- В смысле белых флагов? – Сергей произносит слова с ёрническим тоном. – А кто за все дела ответит? Ты-то не обосрался, что ль? А то какой-то, будто палку проглотил…
- Бог не выдаст – свинья не съест. Прорвемся.
- Ну-ну… - Сергей смотрит не на меня, всматривается в периметр. Антон перекрестился. Ладно…
А часов у нас, между прочим, нет. Не знаем мы, когда эти пятнадцать минут кончатся. Опять стрекот кузнечиков, солнце золотит паутину в пожелтевшей траве. Мир, однако, прекрасен, не хочется из него уходить. И тут – свист!
Шш-ш-ш-ш…Пух! Кажется, взрыв на колокольне. Наверное, из гранатомета пальнули. И целый грохот выстрелов! Пули закалашматили по кирпичным стенам, несколько из них просвистели мимо ушей, тюкнулись о кирпичи внутри. И – Бух-х-х-х! Взрыв на стене. Пыль, ни черта не видно. И тишина. Понял: уши заложило – оглушило взрывом. Догадываюсь зажечь дымовуху. Бросил, зажег другую – еще бросил. Удивительно – кругом ад, но я ни черта не слышу! Оглох.
Пыль улеглась, дым унесло в сторону периметра. Вижу: мужики мои стреляют. Я тоже, наконец, разок пальнул из своего «англичанина». Перезарядил – еще разок пальнул. Еще перезаряжаю – вижу, наконец, человеческую фигуру, показавшуюся метрах в пятнадцати. Успеваю – бабахаю. Фигура упала, вижу – отползает назад. В ушах появился звон. Я читал, что так бывает от контузии. Звон усиливается. Но, кажется мне, это не просто такое гудение. Кажется, это звонят… колокола. На разный тон, да еще они играют какую-то мелодию. Сереня с Антохой удивленно переглядываются. Антоха шевелит губами, наверное, что-то говорит. Начинаю различать слова: «К…..а, Ко…ла, Коло..ла, Колокола…» Я слышу, ёкарный бабай! Это что же: я не оглох - и колокола звенят на самом деле?
Действительно: эдакие колокольные рулады! Я такие на станции «Раненбург» слыхал. Только эти – необычайно громкие. Страх какие громкие! В голове пронеслось: «Может, новая Дядвасина фишка?..»
Даже не знаю, сколько еще продолжался волшебный звон. Может, пять минут, а может, и час. Постепенно он стихал, стихал… и вот – снова тишина. Даже кузнечики молчат. Связываюсь со штабом:
- Ау! Что это было?
Ответил Игорь:
- А хрен его знает. У тебя есть версии?
- Дядя Вася?
- На сей раз, без меня обошлось как-то. – Это уже дядя Вася отвечает. - Пока не расслабляемся – ждем…
Еще где-то через полчаса две группы вышли за периметр на разведку. Сообщили: противник, похоже, отошел. Маневр? А вдруг, это ихний такой хитрый ход? Еще через пару часов и я участвовал в вылазке. Противник не обнаружен ни в километре от периметра, ни далее. Находим брошенные части снаряжения, вещи. Жора утверждает: убегали ЭТИ без оглядки, будто охваченные паническим ужасом – об этом говорят следы. Ближе к вечеру в составе большого отряда ходил к Паране. Лагерь противника пуст. Рискнули переправиться. Там нет ничего – только утоптанная земля да мусор. Кажись, враг и в самом деле свалил.
Когда вернулись в Беловодье, уже у периметра нас встречала почти вся слобода. Сияющая Люся бросилась в мои объятия. Дядя Вася, поглаживая свою бородищу, задумчиво произнес:
- Необъяснимо… я же не верил в чудеса.
Потом, глядя на Восток, неожиданно резво воскликнул:
- Ну, что, выкусили?!
Хотел еще рукой изобразить неприличный жест – уже поднял правую руку, сжатую в кулаке, а левую перекрестил… но вовремя осекся. Вокруг все-таки, женщины, дети…

2012 г.






















































 







 





АНТИЭДЕМ
рассказ

Они поклялись друг другу в любви до гроба, когда им было по десять лет. Сейчас им по одиннадцать. Тогда, год назад, Адам с Евой уединились в старом панском саду, Адам сделал заведомо украденным бритвенным лезвием на своем и Евином безымянном пальцах надрезы и они соединились кровью. В каком-то кино Адам видел этот обряд, роднящий души.
Как не соединиться мальчику и девочке с эдакими именами? Однако, сдружились они не сразу. Месяц с лишком прошел с того дня, когда испуганную девочку привезли в село Велебицы, и тетенька из Сольцов, из соцотдела, представила ее: «Знакомьтесь, Ева. Эй, Адик, - так звали Адама взрослые - тебе пара будет! Не обижайте ее, дети…» Адам раскраснелся, пробурчал: «Вот еще, нафиг мне надо, блин…» Девочка в розовом спортивном костюме – щуплая, тонкая как былинка, костюм топорщится, развевается на ветру – боялась поднять глаза…
И как-то вечером, когда несколько детей убежали плескаться в реке Шелонь, Адам посмотрел на Еву в купальнике… и как-то ее пожалел, что ли… За месяц она так ни с кем не сошлась, какая-то запуганная была, несчастная. Адам решил взять над Евой шефство. Всего-то неделя прошла – и они уже были почти неразлучны. Ева и вправду раскрепостилась, у нее проснулся интерес к играм, появился вкус к жизни.
Детдом находится в здании сельской школы, но школу закрыли. Злую шутку сыграла с селом Велебицы цивилизация: до Великого Новгорода полста километров, до Питера – триста… в общем, все молодые уехали и рожать в Велебицах стало некому. Школу прикрыли, но, чтобы крепкое еще здание не пропало, сюда перевезли из Сольцов детский дом. Чиновники посчитали, детям на природе будет лучше. Дети рассудили по-своему: «Сослали, гады, с глаз долой!» В Велебицах ни дискотеки, ни тусовки, ни гулянки… Старшие дети прозвали новое свое место «богадельней». Они вообще убеждены в том, что наказаны. За что? Может, за еще не совершенное… «Контингент» в детдоме небольшой, всего-то 36 детей от 3 до 17 лет. 6 педагогов, 2 повара, 4 нянечки, директор, Лариса Дмитриевна, да сторож дядя Вася. Все из местных, большинство – бывшие учителя. Люди они добрые, но с сиротами (даже «социальными», тех, кто при живых родителях – но брошены или отобраны) работать не очень-то умеют. Мягко говоря, они не слишком строги. Да и побаиваются детишек, считая тех отпрысками бандитского роду. Велебицы – село древнее, с устоявшимися традициями. В таких сселениях издревле отторгалось все чуждое, непонятное. Сироты воспринимаются населением как… плоды злой цивилизации, породившей пьянку, мат, воровство, насилие.  Ну, не слишком-то складываются в Велебицах отношения между детьми и взрослыми…
Адам – старожил детдома, он был участником переезда. Он и в Сольцах успел пожить, в ветхом особняке, который детдом занимал до Велебиц. История Адама немудреная. Нашли его на вокзале Старой Руссы, он спал на площади, под скамейкой. Адам еще маленький был и умел говорить только: «Ван, ис Балависей. Мамка Ила усла кусать купить…» При мальчике нашли записку: «Адам Рыбкин. 3 года. Простите, люди добрые!»
Эту записку Адам спер в кабинете Ларисы Дмитриевны, в своем личном деле. Он уже большой мальчик, умеет пролезать куда надо (и не надо) без мыла. В своей характеристике он прочитал, что «Балависи» предположительно – город Боровичи. Видимо, он оттуда родом и мама, вероятно, живет там. Больше ничего толкового Адам в документах, относящихся к себе (и не только к себе) не обнаружил. Ну, разве только узнал еще, что Рыбкиных в Боровичах проживает аж семнадцать человек. Милиция, когда расследовала дело подкидыша, проверила всех боровических Рыбкиных (о чем сообщает соответствующий протокол, подшитый к делу) – но все оказались «чисты». Ребенок согласно протоколу «ниоткуда не пропадал».
О происхождении Евы Егоровой известно намного больше. Она из многодетной семьи, четвертая по счету из шести. Жили Егоровы в деревне Радугино, под городом Пестово. Отец оставил семью, когда Ева была совсем маленькой. Колхоз развалился, мама, телятница, с горя запила и за детьми следить перестала. Ева с братьями и сестрами шлялась по деревням, ходила в город. Дети побирались или воровали. Очень уж кушать хотелось… В конце концов, мама пропала. Ее, иссохшую, нашли весной повешенной в лесу. Ева по счастью маму в таком виде не лицезрела. Она вообще верила, что самоубийца – мама, произошла ошибка. Настоящая мама где-то бродит, ищет лучшей доли. Найдет – вернется к ним, к детям… И отец их найдет – обязательно! Пока же, «до времени», их, шестерых Егоровых, разбросали по разным детским домам области.
Далеко не все время Адам с Евой проводили вместе – все же у мальчика с девочкой непохожие интересы. Но вечерами они гуляли вдвоем в панском саду (громадные деревья – все, что осталось от усадьбы какого-то пана) и строили планы на будущее. Ева хотела поехать в Париж. Ей казалось, там вся жизнь построена иначе, и под Эйфелевой башней круглый год гуляют счастливые и беззаботные люди. Адам мечтал увидеть Боровичи, свою вероятную родину.
Приближалось к концу лето, и однажды, на исходе августа, Лариса Дмитриевна сообщила Еве: «Солнышко мое, решено тебя перевести в Чудово, там, в детском доме, два твои братика… вместе с ними будешь учиться! Завтра утром придет машина…» Ева не хотела к братикам. Они всегда ее подставляли, заставляли в деревнях заходить в дома и клянчить продукты (жалостливый у нее вид, это значительный козырь побирушке). Ева нашла Адама и передала ему страшную новость. Вечером, под сенью гигантских лип, они задумали побег.

*

…«Буханка» в Велебицы пришла в девять утра. Из нее вышли две женщины. Возле входа их встретила взволнованная Лариса Дмитриевна: «Ой, а у нас чепэ… Ева пропала!» Директор пришла утром в девичью комнату, а девочки ей заявили: «Они просили передать – пусть не ищут!» «Они» - Ева с Адамом. Лариса Дмитриевна устроила перекрестный допрос; дети путались в показаниях, каждый указывал направление, в котором удалились беглецы, отличное от того, который сообщал предыдущий допрашиваемый. Ясное дело, дети специально путали карты… Что ж, рассудили женщины, пути всего два: на Сольцы и на Шимск, вверх и вниз по течению Шелони. Надо посылать погоню в оба направления! Естественно, сообщили в отделы полиции двух городов. Женщины волновались: за пропавших детей им головы снимут!
…Адам, будучи знатоком местности, предполагал, что искать их будут возле реки. Они с Евой пошли третьим путем – через болото, на станцию Уторгош. Еще загодя смогли раздобыть резиновые сапоги, теплые куртки, кой-что из провизии. За пару часов они умахали далеко, но, ощутив, что под ногами «гуляет» трясина, перепугались…
…Дядя Вася, сторож детдома, с малолетства охотится. Он знает в окрестностях Велебиц каждый кустик, всякую кочку. И довольно сносно знает Адама, смышленого, но бедового мальчика. Два раза Дядя Вася водил парнишку в лес, показывал, как силки на птиц ставить. Он подумал еще тогда: «Охотник из него выйдет!» Адам умел терпеть и ждать, а это главная добродетель охотника. Дядя Вася прикинул: «Пареню знакомы тропы… а не проверить ли?». Старик быстренько собрался и двинул к урочищу Луги.
Очень скоро дядя Вася набрел на свежие следы детских резиновых сапог. Его предположение подтверждалось! Что-то тревожное засвербело в стариковской груди. Уж не случилось бы беды – думал он! Следы вели в глубь Мшанского болота, а оттуда знают выходы только очень опытные охотники… И впрямь: через полтора часа дядя Вася разглядел среди ветвей два ярких пятна: они!
…Адама утягивала трясина, Ева лежа пыталась протянуть ему березовую ветку. Дядя Вася скоренько срубил пару березок, накинул на мох и стал на коленях пробираться к гиблому месту. Вытянув детишек на островок, он, отдышавшись, стараясь быть поласковее, заговорил:
- И кой черт вас дернул в бега! Всех на уши подняли, засранцы… Адик, ты ведь и себя бы погубил, и девку! Зачем?..
Заговорила Ева:
- Дядь Вась, мы бы выбрались, точно! Ну, пустите нас, мы вернемся,  вернемся… чеслово! Ну, пусти-и-и-ите!
- Дык, вернетеся, никуда не денетесь… - Дядя Вася закурил, присел кочку. – Мы мокрые, как черти… высушиться надобно для начала-то…
День был солнечный, но холодный. Эти цыплята недотепистые еще простудятся… Дядя Вася разжег костер, заставил детей раздеться и развесил вокруг огня одежду. Сидели молча, старик с улыбкой наблюдал мальчика и девочку, у которых глаза светились как у загнанных волчат. Вот, думал он, досталось-то им… У дядя Васи трое детей. Они разъехались, в городах живут. И, что характерно, у всех троих с семьями не заладилось: сыновья разведены, один, правда, с женщиной живет и воспитывает чужого ребенка. А свой родной пацан (внук дядя Васи) родного отца и забыл уже… Второй сын ни с кем не сошелся, запил. Дочь одна воспитывает двоих. Да и как воспитывает – внучата все лето и все каникулы в Велебицах, у бабушки с дедушкой. Была бы в селе школа, дочь, кажется рада была бы навсегда своих чадушек сдать… на радость старикам. Что с молодежью? Как-то «без царя в голове» они живут, святого не мают. Кукушки… вон, кукушат сколь в детдом подкинули! Нехристи… Вот, дядя Вася когда-то в коммунизм верил, так ведь даже в антихристовом обществе как-то старались следовать заповедям…
Какая-то нежность напала на дядю Васю, он ласково вопросил:
- Адька, пойдем с тобой еще щеглов ловить-то?
- Э-а… - уверенно ответил пацан.
- Это почему так-то?
- Дядь Вась, у нас с Евой дельце есть. Вы б отпустили нас, а?
- Дык, какие у вас дела-то? Ты посмотри на пацанку-то: дрожит как листик, куда ее отпускать?
Ева, стуча зубами, затараторила:
- Дядь Вась, мы вернемся, обязательно вернемся! - Она прижалась к старику и уткнула в его бок носик. Жалостливо захлипала… Дядя Вася оставался непреклонен:
- Вы хоть знаете, бедолаги, что вас ищет полиция? Я отпущу – меня в тюрьму усадят!
Ева перестала хныкать и твердо вопросила:
- Дядь Вась, у вас внуки есть?
- Ну…
- Они, наверное, с папами, мамами…
- А то… - соврал старик.
- Вот и нам надо найти Адикову мамку. Без меня он не найдет – а, если меня увезут, не найдет уже ни-ког-да! Понимаете? Ни-ког-да.
- Адик, - старик обратился к мальчику, который, свернувшись клубочком, бессмысленно глядел на огонь, - а ту уверен, что знаешь, где мамка-то?
Адам не отвечал. Ева ответила вместо него:
- Он уверен, уверен дядь Вась! Мы все точно выяснили…
Дядя Вася некоторое время молчал, глядя на языки огня. И все же изрек:
- Что ж… на Язвине у меня заимка есть. Там переночевать можно. Дальше у отведу вас на станцию. Эх вы… бедолаги!
На самом деле дети не выяснили ничего. Из тех записей, что были в личном деле, Адам почерпнул только, что корни его ВОЗМОЖНО надо искать в Боровичах. Но ведь, как где-то слышал Адам, кто ищет, тот и обрящет…

*

…Они попытались спрятаться за креслами, в зале ожидания. Местный поезд, следующий до станции Валдай, должен был отправляться в 08.10, сейчас – 07.35. Адам с Евой почти всю ночь проклевали на этой скамейке носами, но в восьмом часу в зал ожидания вошли два полицая и стали внимательно разглядывать пассажиров. По счастью, народу к этому времени набилось много (пошел дождь) и дети успели заползти в укрытие. Когда стражи порядка проходили совсем рядом, дети услышали:
- Вот, блин, все бегут, бегут… за…ли эти ориентировки. Двое, говоришь?
- Да, мальчик с девочкой, десять лет.
- Да, вряд ли они на Дно-то заедут. Чего им в нашей ж…е делать? Пошли, на площади поглядим, если чего, у поезда их отловим…
Станция, на которой Адам с Евой ждали поезд, называется «Дно». На Валдай (в направлении Боровичей) поезд со Дна ходят раз в сутки… Дети старались не дышать. Тут к ним – почти вплотную – наклонилось лицо. Ева вздрогнула, закрыла тоненькой ладонью глаза и приготовилась завопить. Лицо произнесло:
- Не бойсь, солдат ребенка не обидит… Вас, что ль, менты ищут?
Дети не отвечали. Лицо продолжило:
- Откуда сбежали-то? Не из психушки? Хе-хе-хе!...
- Нет, - наконец подал тихий голос Адам, - из детдома…
- А я вишь, дембель… - Адам с Евой уже могли разглядеть не только лицо говорящего, но и одежду; он и впрямь в военной форме… - И куда?
- Дяденька, нам очень, очень надо попасть в этот поезд! Правда…
- Драпанули-то зачем? Мучили? И у вас дедовщина?
- А то… - Адам уже понял, что надо врать естественно, с легонца.
- Так куда носы-то навострили?
- В Боровичи.
- Ну, это вам с двумя пересадками ехать. А нам до Валдая-то вместе. Там мой дом… Бум знакомы, Иван!
Под скамейку пролезла крупная рука. Адам пожал ее:
- Тоже Иван! А сестричку Машкой зовут…
- О, совпадение… Тезки, значит. И что будем делать, брат Ванька? Небось, придумаем что-нибудь, я в разведбате все же служил…
Солдат Иван, не слишком высокий, но крепко сбитый белобрысый парень, действительно оказался находчив. Он дал детям инструкцию: пока менты ушли на площадь, надо проскочить за железнодорожные пути и спрятаться в кустах. Дальше – ждать, когда поступит «установка» из последнего вагона. Когда маневровый тепловоз подогнал состав, Иван подошел к полицейским и стал, картинно жестикулируя, что-то им втирать. Один из стражей, почесав затылок, пошел на противоположную сторону станционного здания. Второй стал что-то высматривать под первым вагоном. В этот момент открылась дверь последнего вагона и солдат, высунувшийся наружу, скомандовал: «Живо, сюда!»
Иван открыл в купе два нижних сиденья и приказал детям скорее, пока не стали в вагон набиваться пассажиры, прятаться в «ящики»: «Только раздельно, вместе не влезете… Сидите и не рыпайтесь, скажу, когда можно будет рыпнуться…»
Прошло немного времени, и в вагоне послышался голос полицая – одного из тех, что зал ожидания осматривали:
- Эй, служивый, ты что нас дуришь?
- Я? – солдат Иван говорил заносчиво. – Ты разве, сержант, не веришь, что я их видел?
- Нету там никого. Тут вот, какое дело, служивый… Сказали, что с двумя детьми видели именно тебя.
- Не помню такого.
- А, если подумать?
- Сержант, какие дети?
- Мальчик и девочка. Десяти лет.
- Ну, мало ли щенков под ногами шныряет…
- А что там, в багажном отсеке? Граждане, попрошу вас встать… В вагоне загалдели. Народу набилось в вагон уже немало, и полицейский явно мешал привычному течению жизни. В этот момент раздался женский голос:
- Товарищи, поезд отправляется! Пожалуйста, провожающие, покиньте вагон!
Тепловоз тонко и протяжно загудел. Рявкнул раздраженный голос полицая:
- Ну, ладно, служивый. В Валдае разберутся… Бывай!
Адам с Евой сидели в своих железных ящиках долго, с час, пока народ из вагона на рассосался. Ох, и намяли ж они бока! На станции Старая Русса вновь пришлось прятаться в тайники, ибо в вагон опять затолкался народ и проводница стала проверять билеты. Старая Русса… только от имени этой станции в груди Адама что-то защемило… После Парфино вагон снова стал пустеть, солдат Иван вынул своих «протеже», накормил пирожками, отпоил чаем. И на остановочном пункте «Дворец» заявил детям:
- Все, братва. В Валдае нас, вероятно, ждут с «теплым» приемом ментура… Вы должны выйти здесь. Дальше – следуйте инструкции. Она такова: видите тот домишко? Вон, где высокие стога сена… Там мои старые приятели живут, тетя Оля и дядя Гриша. Скажите, что от Ивана Жихарева. Запомнили? Дядя Гриша, тетя Оля, от Жихарева Ивана. Хотя б переночуете…

*

Еве не впервой стучаться в чужие дома. Клянчить она научилась виртуозно. Она уже было набрала воздуху, чтобы произнести привычное «Люди добрые…», как дверь распахнулась – и выпорхнувшая оттуда полная женщина, схватив обоих за руки, затащила их в дом.
Дело в том, что солдат Иван уже позвонил супругам Петровым. Тетя Оля и дядя Гриша – местные фермеры. У них и самих трое малых детей, старший из которых, Толька, как раз ровесник Адама и Евы. Как раз он-то – коренастый рыжий пацан – больше всех и крутился вокруг беглецов. Все расспрашивал, где они живут, где учатся, куда путь держат… Взрослые лишних вопросов не задавали, просто накрыли стол – и накормили детей. Адам и здесь не преминул соврать – сказал, что в Валдае у него родная тетя живет, которая их примет. Взрослые сделали вид, что поверили. Уже стемнело, и тетя Оля повелели детям ложиться спать. Младшенькая девочка Петровых совсем еще младенец (она в люльке, на очепу качалась), а потому женщина львиную долю внимания тетя Оля уделяла малышке. Муж вообще молчал, тем более что со старшим сыном они пошли «обряжать» скотину.
Пристала средненькая, девочка пяти лет: «А вы путесественники? А в каких стланах вы были?» «В Париже!» - смело гаркнула Ева. «А у нас Двалес. Делевня такая. А Палис от Дволса далеко?» - «Как сказать… да нет, не шибко. Два года ходьбы». «Да, блиско…» - понимающе согласилась девочка. Адама и Еву уложили на одной постели, под толстенным ватным одеялом. Ева, задумчиво глядя в потолок, произнесла: «Слишком все ладно. Не к добру…» Она взглянула на Адама: он уже вовсю сопел…
Утром их разбудили рано. Дело в том, что каждый день дядя Гриша везет на рынок, в Валдай, молоко и молпродукты, собственного производства. Он усадил их в старенький «Москвичок» (в город напросился и старший сын), на заднее сиденье. Когда тронулись, фермер спросил, глядя на детей в зеркало:
- Тут в новостях говорили, двое детей из детского дома пропали. И Ванька чего-то про детдом балакал. Признавайтесь: вы?
Отпираться перед таким человеком было бессмысленно. Адам с Евой дорогой рассказали все. Без вранья.
- Да-а-а… - Вслух размышлял дядя Гриша. – Ситуяция… А ты, паря, что вообще про свою мамку-то знаешь? Хоть, как звали-то ее?
- В деле записано, Ирой. А больше и ничего…
Но у Адама была мамина записка, которую он выкрал из своего личного дела. Что она могла дать? В сущности, ничего… разве только, мамин почерк (мамин ли?...) оставался последней ниточкой,, связывающей мальчика с его происхождением.
Молоко, сметану и творог частью продали, частью развезли по знакомым. Увидели и солдата Ваню: он был в гражданской одежде и изрядно пьян. Все братался с дядей Гришей и почти что кричал: «Эх, Семеныч, р-р-родина, мать твою! О, а твои-то как выра-а-асли!» Иван указывал на Адама с Евой: он настолько перебрал, что и не помнил, кто они…
Дядя Гриша, распростившись с Ваней, обратился к детям:
- Вот что, гаврики… дома пообедаем – и в Боровичи смотаемся. Тут недалеко, сорок километров. Как у нас говорится, назвался груздем – полезай… По машинам!
Вернулись во Дворец. Там, в фермерском доме кроме тети Оли и детей находился еще один мужчина. Дядя Гриша с ним настороженно поздоровался. Мужчина назидательным тоном, нехорошо глядя на Адама с Евой, заговорил:
- Семеныч, ты новостя-то глядел ли?
- Ну?
- А нам в сельсовет телефонограмма: пропали двое детей из Солецкого района. И сдается мне, что вот эти… - Мужчина картинно указал на беглецов. – Ты вот, что, Семеныч… За похищение детей срок положен. Ты б отвез их в Сольцы, что ли… Криминал на себя берешь!
- Клопотиха настучала, значит… А с чего ты взял, что эти – те?
- А кто они еще-то?
- Мало ли… племяши.
- Ладно. Твое дело. Только знай: через полчаса здесь будет участковый инспектор. Мотай на ус…
Мужчина встал и быстро, не прощаясь, вышел. Дядя Гриша задумчиво произнес:
- Та-а-ак, гаврики… Другого пути у нас нету. Садитесь в «Москвича», я сейчас…
Через пару минут они уже ехали по проселку. Объездной путь дядя Гриша выбрал, чтобы на полицию не напороться. К ним «прилип» и Толька, мальчик любопытный и нагловатый. До Боровичей ехали около часа. Дядя Гриша все рассуждал вслух:
- И что мы там будем делать то? Где мамку искать?..
Адам не знал, что ответить. Только, когда въехали в город, попросил повернуть к вокзалу. Дядя Гриша недоумевал: «Почему туда-то, он же не в центре…», на что Адам просящее отвечал: «Я не знаю, дядечка, но надо именно туда…»
Возле вокзала, древнего деревянного здания толпилось много народу. Видно, ждали посадки на поезд. «Москвич» притормозил на площади, Адам выскочил, за ним – Ева… дядя Гриша с сыном вышли из машины и удивленно смотрели, как мальчик с девочкой суетливо бегают среди людей и поклажи. Появились трое полицейских. Один из них, завидев детей, воскликнул: «Вроде, те. А нут-ка!» Полицай ловко схватил Адама за шкирку, другой ухватил за куртку Еву. Дядя Гриша рванулся вперед, почти крича: «За что вы их, пустите, вы что!» Дядю Гришу скрутили, бросили на асфальт, лицом в грязь… Адама с Евой повели в отделение. Дядя Гриша, повернув мокрое лицо, прохрипел: «Все… приехали. Гаврики…»
Когда детей вели мимо пассажиров, которые уже ринулись к поданному на посадку поезду, Адам, увидев шикарную раскрашенную блондинку в кожаной куртке и с дорогим чемоданом на колесиках, попытался из вырваться «объятий» полицая. Тот усилил хватку. Вырвалась Ева – и, бросившись к той женщине, она завопила: «Тё-ё-ётенька, постойте, тё-ё-ётень…» И Ева, споткнувшись, кубарем полетела прямо под ноги блондинке. Та остановилась и с недоумением смотрела на происходящее. Мгновенной паузой воспользовался Адам: он, куснув руку милиционеру, извернулся-таки и в несколько шагов достиг Евы и блондинки. Пристально и с надеждой глядя женщине в глаза, Адам выхватил из кармана записку, протянул. Женщина, увидев клочок бумаги, побледнела. Она взяла мальчика за плечи, присела и несколько секунд напряженно вглядывалась в его лицо. Потом вдруг упала перед Адамом на колени, закрыла лицо кулаками и зарыдала…

*

…Когда трехлетнего Адама нашли на вокзале Старой Руссы, в записке указана была вымышленная фамилия. Потому-то боровические Рыбкины и не являются родственниками мальчика. Имя, кстати, тоже было вымышлено (Адама и на самом деле изначально назвали Ваней). Мама максимально запутала следы, сказав всем, что отвезла мальчика на Украину к родителям Ваниного отца. На самом деле отца не было и в помине. Точнее, парень, от которого Ирина (так  вправду зовут мать) забеременела, слинял навеки и без следов.
Ирина жила в общаге, работала на комбинате, вечерами училась в техникуме, и ребенок мешал ей во всех смыслах. За прошедшие годы она выучилась, сделала маленькую карьеру. А недавно выправила Шенгенскую визу и получила разрешение на работу во Франции. Ее ждал Париж! Давнишняя детская мечта… Если бы она сразу пошла в поезд и села в вагон, если бы ее не догнала Ева – они никогда не увидела своего Ванечку, которому она по странной фантазии «присвоила» имя «Адам». Она просто решила постоять пять минут – и в последний раз подышать воздухом Родины. Как там в песне: «Пять минут, пять минут – это много или мало?..»
С тех пор прошел год. Продолжается судебная тяжба, Ирине не так просто восстановить права на своего ребенка. Пока же Адам живет в детдоме города Чудово. Чиновники решили перевести его туда же, куда и Еву. В его личном деле, в характеристике приписано: «Склонен к побегу».

2010 г.


























 







ХОРУГВЕНОСЕЦ
рассказ

-...Нет, Мишка, давай все-таки поговорим. Зря ты думаешь, что я какой-то монстр. Поверь, я все так же считаю тебя лучшим другом, ты для меня почти что родной. А что касается Светки и детей, я каждый месяц посылаю им пятьсот евро. Появится стабильность - буду посылать больше. Да, я совершал ошибки, но теперь...
- Ошибки, говоришь... - Миша не знает, как теперь называть своего визави. Раньше он был для него Владькой, а вообще два мужчины еще с детства привыкли обращаться друг к другу: "брат". Просто, по-православному, душевно. Ну а что теперь, коли Миша держит Владислава не только за идейного противника, но и практически за последнего подонка? Весь Интернет теперь пестрит: "Влад Сажин то, Влад Сажин это, Влад Сажин пятое-десятое..." Не по душе Мише весь этот западный манер. Хочется произнести: "Скотина, ты даже имя, данное тебе родителями, предал!" Но Миша, стараясь держать себя в рамках, выдает:
- Значит, совершаешь ошибки ты, а говно разгребают другие. А ты, получается, откупился - и дальше бежать... Ма-ла-дец.
- Не все так просто, брат.
- Твои братья - мусульмане! - почти закричал Миша (сорвался таки...). - Ты, ты...
- Спокойно, спокойно. Давай все-таки разберемся. Ты, Михаил, и представить себе не можешь, как я счастлив, что мы, наконец, встретились и можем наконец расставить все точки над "i". Несмотря ни на что ты для меня самый близкий человек, и нам с тобою очень о многом надо поговорить.
У-у-у, какой хитропопый лис, пронеслось в Мишиной голове, хотел бы поговорить, заехал бы в Плимовск хотя бы на пару часов за столько-то лет, а я тебя, дерьмо неофитское, по всей России выслеживал...
...Эта резкая беседа происходит в холле гостиницы, в одном из старинных русских городков на Средней Волге. Влад Сажин - приглашенная ВИП-персона на фотофестиваль "Российская провинция". Он здесь дает мастер-классы, раздает автографы. Звезда фотожурналистики из Европы! Миша специально ловил момент, когда звезда заявится в страну. Вообще-то чтобы просто поговорить. А теперь человек, который ИЗБЕГАЛ общения, практически, чурается малой Родины, ловко изворачивается: "Хочу, мол, брат, точки расставить!"
…Много путешествуя по глубинной России, я выработал для себя всего три правила, следуя которым вполне реально избежать вероятные конфликты. Методом проб и ошибок я действительно пришел всего к трем пунктам. Они таковы:
1. Не пей нахаляву.
2. Не клади глаз на чужих женщин.
3. Не вступай в религиозные споры.
Соблюдешь - будет тебе счастье, сохранишь нервы, здоровье, а, может быть, даже жизнь. Не свою – так хотя бы чужую Ну, насчет первых двух пунктов, по-моему, все ясно. А вот третий, возможно, вызовет недоумение. Какие религиозные споры могут быть в стране, которая практически целый век культивировала научный атеизм, а попы своим чванством в 17-м году чуть не на своих руках привели большевиков к власти?
На мой взгляд, атеистической Россия не была никогда. Коммунизм - тоже вера, тем более что кодекс строителей коммунизма - те же заповеди Господни, вид сбоку. Я уж промолчу про диалектический материализм, который суть есть мистическое поклонение Матери-Материи, что весьма близко к буддизму. Я знавал убежденных коммунистов, столь неистово верящих в идею всеобщего равенства и братства, что их нельзя было не уважать. Да они были реально святые люди! Другое дело - нетерпимость к инакомыслящим и идейным противникам. Не мне вам напоминать, сколько и где погубили народу во имя пророков той или иной религии. Хотя, и атеисты в подобном ключе "отличились" - постарались, как говориться, на славу. Не Бога, конечно, но некоей силы, противостоящей светлому началу. Хотя, по большому счету мир все же делится не на верующих или неверующих, а на тех, кто готов ради идеи мочить противников в сортире, и тех, кто умеет прощать и знает цену великодушию.
Можно долго размусоливать на тему современного состояния РПЦ - хотя бы в контексте скандальных "пусек". По большому счету, в обществе доминирует идеология наживы, которая суть есть поклонение золотому тельцу. Нужно быть святым, чтобы противостоять искушениям мира. А где их ныне возьмешь - святых-то?
Предстоятель титульной  религии может сколь угодно проповедовать нестяжательство и говорить о порочности идеологии потребления. Но, когда он после службы, окруженный дюжими охранниками, садится в бронированный бээмвэ седьмой модели (супербумер), который с помпою уносит его на Рублевку, далеко не все правоверные правильно поймут политику партии и правительства.
А у каждого между тем свое, уникальное представление о Боге и о способах общения с высшей сущностью. С заповедями-то всяк из нас в принципе согласен. Рознятся наши представления о том, как поступать с теми, кто их злостно нарушает. "Уже тот прелюбодей, кто возжелал чужую женщину в помыслах своих". Примерно так звучит данное утверждение в ряде писаний. Я уж извиняюсь, но наиболее строго в данном опросе поступают приверженцы Ислама. Другие религии на сей грех смотрят в общем-то сквозь пальцы. А вот заповедь "не убий" в среде радикальных магометан действует слабее всего - ну, конечно, только в случаях, когда дело касается убиения неверных. У православных людей менее всего осуждается заповедь "не укради", а ростовщичество - так вообще не принимается за смертный грех. Словосочетание "православный банкир": разве может быть что-то абсурднее? Но таковые все же имеются.
В общем, дело такое: если по пьяной лавочке речь заходит о религии, непременно кончится дракою. Потому что всякий русский человек будет до крови отстаивать свои искренние убеждения, защищать личное духовное пространство всеми доступными средствами. Иногда и топором. Это, кстати, относится и к нынешнему движению "белых ленточек", ведь свобода - тоже великая идея. Думаете, защитник «пусек» за судьей с топором бегал потому что псих? И это, конечно, тоже – но преимущественно он все же чудил за идею. Напомню: "свобода, равенство, братство" - придумка вовсе не марксистов. А если говорить о результате работы идеологов, давайте уж без ханжества признаемся: в настоящее время у нас полицейское государство, социальное неравенство и рабство у работодателей. И где торжество христианских идей?
Итак, главный герой моей истории - Миша Доронин, 31 года от роду. Это такой кругленький косолапый среднего роста мужик с рыжей бородкой, шевелюрой типа "ёжик" и узенькими заплывшими глазками. Ну, не Ален Делон - на лицо небасок, зато добрый внутри. И, что самое главное, искренен и чист в помыслах
Герой второго плана (хотя так получилось, что большая часть рассказа именно про него) - Влад Сажин, Мишин ровесник и бывший друг. Он по всем параметрам красавец с густой черной бородой, орлиным взором, роста выше среднего, статный, как принято говорить, представительный. При иных обстоятельствах он мог бы стать каким-нибудь гламурным светским тусовщиком. Или удачливым альфонсом. Но судьба распорядилась причудливее.
Оба родились и выросли в степном городке Плимовске, учились в одном классе 2-й школы, вместе воцерковлялись и являлись духовными чадами плимовского священника протоиерея Владимира Подерягина. Миша до последнего времени проживал в Плимовске, отец Владимир по сей день - духовный его отец, ну, а у Влада судьба, так сказать, эксклюзивная. После закрытия последней шахты Миша окончательно "прилип" к местному храму Параскевы Пятницы, числится алтарником и трудником, ну, а в крестные ходы неизменно носит хоругвь. Вообще говоря, с сильной половиной в приходе ощущается перманентный недостаток и хоругви всегда носить некому.
Плимовск - бывший советский шахтерский город, в лучшие свои времена блиставший и даже подаривший Отечеству четверых Героев социалистического Труда. Отцы Миши и Влада не ходили в передовиках, да и не завоевали в своем ратном труде званий и наград. Но они были шахтерами, и этим много сказано. Шахтером успел побывать и Миша, точнее, рабочим технической смены. Он укреплял стволы, а это самый тяжелый шахтерский труд. Кстати, парню нравилась эта работа: под землей всегда свежо и спокойно. Хотя и весьма сыро.
Шахты закрыли из-за нерентабельности - слишком бедные пласты; все они теперь затоплены. Это во времена войны плимовский уголь практически спас страну, ведь Донбасс немцы оккупировали и разорили. Да и после Победы Плимовск взлетел, здесь пленные германские воины настроили немало двухэтажных домов, которые ныне превратились в гнилые бараки.
В этих "немецких" трущобах и выросли Миша с Владом. Нормально в общем-то жили - без фанатизма. Ну, тогда работа у отцов была, проблем с достатком не ощущалось. Правда, уже нагрянули 90-е, и тенденция к захирению наметилась по всем фронтам. Я уже говорил, что Плимовск был типично советским городом, население которого и теперь составляют, собственно, совки, ностальгирующие по временам строительства коммунизма. Конечно, рыночные перемены плимовчанами были приняты в штыки, так что сейчас этот шахтерский край остается типичным "красным поясом". Да и то сказать: в сущности советские углекопы практически ничем не отличались от рабочих цивилизованного Запада - оттрубил свою смену, норму залудил, выдал еще сколько-то на гора сверх плана - и гуляй, рванина. Ну, да: развлечений в те времена было небогато, в городе были только кинотеатр "Родина", дворец культуры "Шахтер" да горсад с вонючей клеткой для танцев. Но теперь и того-то нет: одни кабаки да притоны. В общем, как пили безбожно в те счастливые времена, так квасят и сейчас, в несчастные. То бишь, совершенно без царя в голове. Но времена, как известно, не выбирают, а жизнь продолжается даже во тьме.
Теперь-то плимовский люд подался на заработки в Москву, благо она недалеко, всего 400 километрах. Пробовал и Миша поработать "на вахтах" - охранником в супермаркете. Не понравилось: охрана по сути карманных воров - банду наглых абхазцев - крышует, а ловят нищих бабушек, пытающихся умыкнуть йогурты. А поймаешь отморозка, стырящего дорогущий виски, в ментовку сдашь - глядь: он назавтра опять тырит...
Ну, да я шагнул слишком вперед. Первая церковь, во имя Параскевы Пятницы, появилась в Плимовске в здании бывшей городской бани, в женском отделении (в мужском в то время работал магазин поношенного тряпья с германских свалок "Товары из Европы"). Десятилетние мальчики проходили мимо бани и услышали божественное пение. Они задержались, подошли ближе. Странно... мальчики помнили, как по субботам из-за этих стен доносились пьяные крики отрывающихся шахтеров. А теперь... это даже словами не передать. Мише тогда подумалось: "Ангелы вселились..." Мальчики так и стояли завороженные. Пение затихло, дверь раскрылась, из нее вышел поп. Настоящий: с русой бородой, в рясе, большой и страшный. Мальчики хотели драпануть, но поп спокойно так сказал:
- Нравится? - Тон такой у него был... располагающий. Это и был Владимир Подерягин, тогда еще иерей. - А вы приходите завтра на занятия воскресной школы. Может, и сами так же научитесь петь.
Семья Подерягиных, Владимир и Анна, из "городского интеллигентского призыва" начала 90-х. Некая часть населения разлагающейся советской империи вдарилась в прихватизацию, выбрав в качестве своего фетиша золотого тельца. Но были люди, всерьез думающие о спасении души. Они и составили костяк священства, принявшегося поднимать стоящую на коленях глубинку. Своих детей Подерягиным Господь не дал. Они постепенно усыновили и удочерили семерых, причем брали в детдоме самых болезных. Они – лучший образец русских подвижников, благодаря которым наша страна до сих пор не развалилась и окончательно не ссучилась.
 Матушка Анна, имея светскую профессию музыканта (она скрипачка) была регентом церковного хора. Очень скоро в нем стали петь и Мишка с Владькой, чему, кстати, весьма радовались их родители - чада не шляются черт знает где, а при храме. К тому же, что немаловажно было для того времени (именно тогда зарплаты безбожно задерживали), община бесплатно кормила. Родители Владика умерли рано (он тогда заканчивал школу). И помогала парню община. Вот бывают дети полка, а он - сын Воинства Христова.
Чтобы не увязать в мелочах, череду событий перескажу кратко. Владислав после школы сразу поступил в семинарию, в то время как Михаил пошел служить в армию. И, пока второй тянул лямку, первый, будучи семинаристом второго курса, женился. Света, новоиспеченная матушка, была одноклассницею Сажина и Доронина. На брак благословил отец Владимир, молодые венчались в кафедральном соборе, да и весь клир епархии радовался, видя столь красивую пару юных христиан. А Миши на данном мероприятии не было, ибо он служил, причем, далеко, в Магадане, да и о брачных узах Миша узнал много позже.
Дело вот, в чем. До армии Миша и Света, как принято говорить, "вместе гуляли". Ничего такого греховного не было, но Света в общем-то на проводах дала понять, что дождется парня. Она была невоцерковленным человеком, в храм ходила "постольку-поскольку", а отношений с Владиславом у нее не было никаких. Владик, к слову, к противоположному полу особого интереса не проявлял, у него была страсть к учебе (в отличие от вечного троечника Миши), а школу он окончил с серебряной медалью. И тут - бац – новоиспеченная семья из двух близких Мише и еще недавно далеких друг от друга людей.
Ну, ладно... обиду Миша проглотил. Хотя к Свете он был сильно неравнодушен. После срочной службы он остался на два года по контракту. Вообще говоря, душевная травма была столь сильна, что возвращаться не хотелось. Вернулся только потому что скончался отец, и надо было помогать матери. Устроился на шахту, все так же активно участвовал в жизни общины, в поступках ведомый советами своего духовного отца.
Карьера Владислава между тем раскручивалась необычайными темпами. Еще в семинарии он был рукоположен в диаконы, а через полтора года - в иереи. Прихода не давали, довольствовался отец Владислав ролью второго священника, зато он был поставлен на административную должность в епархиальном управлении. Уж шибко благоволил молодому батюшке правящий архиерей.
У Владислава подвешен язык - это дар. Плюс к тому - острый ум и практически энциклопедия в светлых мозгах. Ну, что касается дел семейных... родилась у Владислава со Светланою дочка, которую назвали Верочкой. А через два и три года - погодки, тоже девочки; их по вполне, кажется, понятным соображениям нарекли Надюшей и Любочкой. Миша несколько раз ездил в областной центр и счастливое семейство видал. Довольно дружески общался с Владиком - выпивали на кухне служебной квартиры, которую епархия выделила семье прямо в старинном здании духовного училища. Несколько удивляли довольно либеральные взгляды приятеля - Владик смело судил на многие весьма щекотливые темы, да и вел себя как обычный светский человек. Миша делал скидку: ну, друган стал по сути чиновником, а должность, причем, любая - заставляет быть жестким и циничным.
Одно только табу оставалось для Миши незыблемым: он ни разу не пытался заговорить со Светой, а так же избегал вероятности остаться с ней наедине. Со стороны это порою выглядело смешно, но все просто: "не возжелай жены ближнего своего". А Света, то есть, теперь уж матушка Светлана, все еще будила в Мише особые чувства. Да чего там юлить: испытание временем показало, что он искренне любит теперь уже чужую женщину, повенчанную пред Господом с его духовным братом.
Света удивляла: она наоборот превратилась в полноценную православную женщину. Почему-то Миша с неудовольствием наблюдал эту эволюцию, совершенно не понимая, что его так беспокоит. Чуть позже положение как-то устаканилось: Владислав изредка звонил, позванивала и Света. Говорили о банальностях, вообще говоря, просто поддерживали связь. Со всех сторон позитивная семья, открытая и простая. В общем и целом Миша был рад за друзей. Особенно умиляли очаровательные девочки, эдакие ангелочки с черными выразительными глазками (в отца); фото дочек Владика и Светы, в платочках, держащих друг дружку за ручки, висело в Мишиной комнате на самом видном месте.
Владислав стал в епархии большой человек: пресс-секретарь. Это значит: командировки, иногда и заграничные. Поскольку Плимовск - епархия своя, заезжал молодой перспективный батюшка и на свою малую Родину. Правда, времени у Владислава всегда было немного, ведь он сопровождающее лицо, но полчаса, а то и час удавалось поболтать о всех делах. А вот с отцом Владимиром, бывшим своим (и неизменным Мишиным) духовником отец Владислав порвал. Стараясь быть тактичным, Миша лишних вопросов не задавал, но друг однажды обронил: "Мы сами вправе выбирать своих пастырей..." Это - да, но отец Владимир и отец Владислав открыто сторонились друг друга, будто кто-то промеж ними забил клин. Все бывает, рассуждал Миша, не надо влезать в чужие отношения...
С особой радостью Миша воспринял известие, что наконец-то его друга поставили на приход, в большое (правда, бедное и отдаленное) село Глухово. Вот, думал Доронин, настоящая судьба русского батюшки! Ходила молва, что отец Владислав - замечательный проповедник. Правда, Миша ни одной из проповедей своего друга не слыхал. Но, по его мнению,  теперь уж Слово Божие из уст отца Владислава зазвучит в полную силу. Очень ведь много Святых Отцов начинали сельскими батюшками.
Хотя, на самом деле Владислав впал в немилость. Что случилось и отчего - никто не знал. Ни Владик, ни Света теперь не звонили. Один раз решился позвонить Миша. Трубку подняла Света; отвечала с неохотой, невпопад, потом, сославшись на занятость, извинилась, сказала: сама как-нибудь перезвонит. Время шло, а она не перезванивала...
...Однажды за чаем отец Владимир вдруг пустился в воспоминания своей молодости:
- Ты думаешь, Мишаня, - (он называл Мишу в уменьшительно-ласкательном ключе, а Миша обращался к Владимиру: "батька"), - попами становятся разными путями. А пути Господни, ой, какие мудреные. Вот, школьником я был, ходил в библиотеку - и брал атеистическую литературу. Другой литературы, из которой можно было узнать о Боге, и не было. Помню книжку такую: "Когда звонят колокола", автор которой думал, что развенчивает мифы о православных праздниках, а на самом деле он разворачивал удивительную картину христианского мира и рассказывал об истинных чудесах. Так вот... почему-то в моей не слишком, видимо, совершенной голове родилась идея: «А пойду-ка я после школы поступлю в семинарию, выучусь на попа, лет пять послужу, а потом разоблачу всю эту систему изнутри!» Видимо, я начитался Леонида Ленча и Емельяна Ярославского. А ведь еще Федор Михайлович говаривал: можно быть за Бога, против Бога, но никогда - без Бога. Авторы-атеисты и сами, видимо, не подозревали, что на самом деле ведут диалог с Богом. В споре не устанавливается истина, но оттачивается мастерство. Хотя всякий спор относителен. Конечно, в семинарию я после школы не пошел. Путь к Господу у всякого особенный, и уж точно он неисповедим. Казалось бы, дурацкая у меня была идея о разоблачении. Мне много лет стыдно было, а сейчас - нет. Таковы были мои личные отношения с Господом, пусть и криво, но я шел именно что к себе самому, пусть и путем заблуждений. Так вот о спорах. Нам, семинаристам, в Троице-Сергиевой лавре рассказывали такой случай. В конце двадцатых годов прошлого века, когда еще святыни не были осквернены, большевики играли в плюрализм, устраивали публичные диспуты между атеистами и священством. Один раз долго-долго ученый муж доказывал нелепость Ветхого Завета, ловил Святое Писание на противоречиях. После вышел батюшка, по привычке произнес: "Христос Воскресе!" И весь зал хором: "Воистину Воскресе!" И все - дискуссия закончилась. Да-а-а... оно конечно, и вера у всякого своя. Раньше я думал: как же так, неужто всякий, не уверовавший в Господа нашего Иисуса Христа, - отец Владимир перекрестилсрия, Миша - тоже, - обречен на страдания вечные? Ныне я уж не столь категоричен. Господь всемилостив и видит, что человек скрывает за внешней обрядностью. А вот ты что думаешь, Мишаня: простит Господь так и не пришедшего к нему?
Вообще говоря, Миша не любит всю эту теологию. Как начинают говорить о высших материях, он впадает в мысленный ступор, никак не может уловить нить. Одно время отец Владимир любил почесать языком на сложные темы с Владиком - пока не благословил его на семинарское обучение. Миша знает: отец Владимир тоскует по умному собеседнику, коим является его друг. А с Мишей на отвлеченные темы отец Владимир заговорил, пожалуй, впервые. Миша отважился поумствовать:
- Да как сказать, батька... По моему разумению Господь отмечает праведников. Тех, кто не грешит. А уж насколько человек воцерковлен - дело второе.
- Ох, Мишаня, грехи наши тяжкие. Что-то мы с тобою заговорились. Хотя... возможно, ты и прав. Вера без дела-то мертва. А что слова - пыль. Вначале было слово - а потом слова, слова... Вот и мы с тобою туда же. А мне между тем уроки у детей проверять.
И в этот момент Миша осмелился таки спросить отца Владимира о том, что он думает о Владиславе. Батька, до того настроенный благодушно, вдруг помрачнел, погрузился в свои какие-то сокровенные мысли, взял баранку, разломал ее, четверти положил обратно в тарелку. Все же изрек:
- Нашему... герою Господь видно предначертал особый путь. И это дорога гордыни. Но ведь Господь, кажется, любит всех - в равной мере. Или не так?
Миша исповедуется у отца Владимира, он понимает, конечно, что его признания направлены Господу, да и благословение исходит от Него же. Однако, непросто вести себя со своим духовным отцом как с приятелем. На самом деле мысль о том, что Владик возгордился, у него была. Наверное, поняло это и наконец и епархиальное начальство, решило маленько осадить молодого батьку.
...В суете пролетели четыре месяца. И тут - обухом по башке - весть: православный священник Владислав Сажин... ох, даже и произнести не знаю, как... в общем Мишин друг перешел в мусульманскую веру. Однажды отец Владислав уехал в Петербург, а возвращаться оттуда не стал. Света с детьми некоторое время жила на приходе, но вскоре и они тоже пропали.
 Миша отказывался верить в этот бред. Но мир полнится не только слухами, но и Всемирной Паутиною. До того Миша Интернетом владел постольку-поскольку, теперь же волей-неволей Мише пришлось постигать тонкости Мировой Сети. Владислав проявлял отменную виртуальную активность. Сразу на нескольких сайтах исламистского толка появились обширные статьи Владислава Сажина, где он подробно обосновывал свой разрыв с христианством. В частности, приводился и текст Владикова заявления в епархию с просьбой снять с него сан священника и утверждением, что Владислав уверовал в единого Бога Аллаха, великого и всемогущего.
Отец Владимир - не последний человек в епархии, благочинный округа, подтвердил: заявление от Владислава действительно есть. Да, приход брошен, но надо еще окончательно разобраться с обстоятельствами. Духовник по поводу ситуации коротко обронил: "Вот и начались адовы круги...", но особо распространяться на эту тему не стал. Поскольку становление молодого священника происходило под его окормлением, получается, пятно ложится на отца Владимира. Выпестовал вот... героя.
Владик всегда отличался острым умом и глубокими познаниями во многих областях. Но Миша был уверен: не способен он на подлость! А тут - разгромные статьи, попирающие догматику христианства. Миша не разбирается во всех этих философиях, но и православные сайты запестрели материалами авторов, вступивших в спор с утверждениями Владислава. Если есть дискуссия, причем, опирающаяся на первоисточники, значит, разумное зерно в писаниях друга есть - это понимал и Доронин.
В глубине души теплилась надежда: Владик стал пешкою в какой-то игре, а то и марионеткой, некие силы шантажируют друга. А вдруг семья в заложниках - и Владик вынужден подписывать чужие тексты?! Отец Владимир, будто чувствуя Мишины сомнения, успокаивал: "Все с ними хорошо - не стоит беспокойства..." И эта завеса тайны, покрывающая суть произошедшего, еще более подливала масла в огонь.
Миша, оставаясь ночами наедине с Интернетом, тщился понять суть теологических споров. Главное, на чем настаивал Владислав в своих статьях: только в Исламе он обрел истинное единобожие. А предметом нападок друга явилась Святая Троица. А как же тогда Символ Веры, клятва, которую Славик приносил Господу? Вот это-то как раз не могло уместиться в Мишиной голове. Возможно, он и простил бы Владику неофитство - если бы только он объяснил другу причину - пусть она и сложна.
До Плимовска донесся слух: Светлана и девочки в каком-то монастыре. Ее родители здесь живут, утаить что либо сложно - тем более в таком маленьком городке. Может, Миша и узнал бы подробности, съездил бы Свете (да хоть пять минут перекинуться словами - или даже увидеть въяве), да отец Владимир не давал на то своего благословенья.
Вообще, складывалось впечатление, что происходит непонятная битва титанов, а Владик, Миша и даже Владимир играют в ней роль статистов. Ну, и самое существенное: некие силы стремились замять скандал. Нет человека - нет проблемы. А вся эта суета и томление духа приобретали характер мифического происшествия, то ли случившегося на самом деле, то ли порожденного не слишком здоровым воображением. "Фантасмагория" перебивалась фотографиями из Сети: Владик стоит, сложив руки, на фоне какой-то стены с арабской вязью.
Собственно, казус и вправду постепенно стал сходить на нет. Виртуальная активность правомерного мусульманина Владислава Сажина значительно снизилась, обличающие христианство статьи стали появляться все реже и реже, да и православные мыслители поостыли. Ведь сколько за историю православия было всяких коллизий! Татарские мурзы принимали учение Христа - и это в истории России как правило. Почему бы не допустить обратный процесс? Ну, а как не вспомнить янычар, верных воинов Ислама христианского происхождения? А что касается споров... Миша заметил, что в своих полемических трудах Владислав всегда уважительно отзывается о Христе и воздает Ему хвалу. И рефреном проходит в текстах друга: "Не надо бояться мусульман, не пугайтесь Ислама..."
Вот ведь как получается: не было очной ругани, всяких, если так можно выразиться, офф-лайн-безобразий, и драма разыгралась практически на виртуальном поле. Вот, в обычной войне есть жертвы, которых можно увидеть, и есть победитель на белом коне. А здесь вообще практически никого нет. Какая-то, понимаешь, духовная кибервойна.
Кой-как пролетели два с половиной года. Миша все так же носил в крестные ходы хоругвь, участвовал в жизни общины. В Плимовск дважды заезжала Света, без детей. Поскольку в храм она не ходила, останавливалась у родителей, людей невоцерковленных и замкнутых, Миша узнавал об этом слишком поздно. Ее постоянное местонахождение все еще оставалось тайною.
Миша тщился разобраться в мотивах Владислава. Тот много писал о грехах, в которых погряз класс священнослужителей РПЦ, о торжестве идеологии стяжательства, о любви правящей элиты к роскоши. Миша не знает, в каких условиях живет мусульманское священство. Но он знает, насколько чистый, светлый человек - отец Владимир. Да, у него хорошая иномарка. Но вместе с тем храм теперь не в бане: в центре Плимовска стоит новый Дом Божий, средства на который добыл батюшка. Ну, а Владислав в бытность свою священником жил и того скромнее – у него и машины-то своей не было. Других батюшек Миша не знает, а потому не вправе судить, кто и где живет в какой-то там роскоши.
Между прочим, Миша сошелся с женщиной, матерью-одиночкой, прихожанкой храма. Зовут ее Маша, а шестилетнего сынишку - Васькой. Живут они изредка, пока что присматриваются друг к другу, но с Васькой Миша уже общий язык нашел. Отец Владимир знает о связи Миши и Маши (они у него исповедуются), но препятствий не чинит.
Маша - педагог дополнительного образования, женщина современная и продвинутая. Однажды она принесла столичный журнал и показала Мише статью: "Глянь, не наш ли это отец Владислав?" Там статья про аборигенов Новой Гвинеи, с фотографиями, и подпись: "Путешественник-фотограф Влад Сажин". Ну, мало ли однофамильцев... Однако, у Маши глаз острый. В другой раз она газетку центральную принесла с репортажем о магии вуду в Центральной Африке, а чуть позже в библиотеке нашла журнал "Гео" со статьей о поклонниках азиатской религии зороастризм. И там та же подпись: "Путешественник-фотограф Влад Сажин". Интересно все же. Поиск в Интернете дал еще ссылки на репортажи за подписью все того же Сажина. Всё про разные экзотические обычаи и культы.
Маша догадалась набрать в поисковике латиницей: "Vlad Sazhin". Результат вышел поинтереснее. У этого Сажина есть целая персональная страничка, где в разделе "contakts" имеется фотопортрет: Владик все с тою же черной бородой, с большой фотокамерой в руках, восседает на вершине какой-то горы. Сомнений ни на йоту: он, сукин сын! Вообще Миша возрадовался: нашелся, бродяга. Надо же, какой молодчина в такие места заносит мужика! Адрес указан: Севилья, Испания. Эка занесло...
Но, собственно, страничка двуязычная: испанская и английская. А по-русски - ни слова. Маша приналегла, перевела в меру своих познаний английского краткую автобиографию. Получилось примерно так:
"Влад Сажин, путешественник-фотограф. Обладатель призов ряда журналистских форумов. Родился и вырос в маленьком шахтерском городке Плимковск (случайно или намеренно была допущена ошибка) в шахтерской семье. Сам с малолетства трудился в шахте, на самых тяжелых работах, но с детства мечтал путешествовать. Тяжелое материальное положение семьи не позволяло осуществить мечту. Увлекался фотографией, все заработанные деньги тратил на аппаратуру и пленку. Влад работал над фотопроектом, рассказывающим о тяжелой жизни русских шахтеров, за что был преследуем местными олигархами и бандитами. Большая часть фотографий была уничтожена полицией, нанятой администрацией шахты, но часть чудом была сохранена, и архив удалось переправить в Санкт-Петербург. Там фотографии молодого автора увидел известный фотожурналист Артемий Порицкий. Мэтр был восхищен работами талантливого автора. Он помог вызволить Влада из порабощенного русской мафией и съедаемого коррупцией Плимоковска. Это было очень трудно сделать, так как на Влада как на инакомыслящего, по средневековой традиции завели уголовное дело по ложному обвинению в изнасиловании (обвиняла его одна из проституток, которую держали в страхе), и талантливому фотографу грозил долгий срок в сибирской каторге. Артемий Порицкий дал молодому автору ряд бескорыстных  уроков мастерства и помог переправиться ему на Запад.
Влад получил журналистское образование в Париже, работал фриланс-фотографом на ряд масс-медиа. После победы проектов Влада на ряде престижных конкурсов он получил контракты с престижными журналами (там идут списки - но для нас они неважны).
Женат, супруга - гражданка Испании. Есть сын".
Дурацкий бред, фальсифицированная биография. Как будто наш Владик помер, а в его теле возродился какой-то непонятный Влад, которого якобы гнобили на родине. Маша, человек, как уже было сказано, продвинутый, коротко изрекла: "Сюрреализм..." Вот так взять - и запросто вычеркнуть кусок жизни: "А нэ было, ничего нэ было!" Маша припомнила восточную историю: с древности китаец, если и достигал чего-то, например, в искусстве значительного, говорил себе: "Стоп, ты слишком далече зашел!" Он менял место жительства, профессию и даже имя. И начинал с нуля. Правда непонятно, что он делал со старой семьей...
Кстати, о семье. Пришла весточка, письмо со штампом: "Архангельская область". Почерк аккуратный, мелкий, ровный. Не сразу Миша понял, что послание от Светы. Хотя, в армию она ему когда-то писала - но ведь столько лет прошло...
"Спаси, Господи!
Здравствуй, Мишка, с девочками шлем вам привет с далекого Севера! У нас все хорошо, Верунчик в сентябре пойдет в школу. Вот, как мы растем! Потихоньку осваиваемся с новой жизни, я преподаю в воскресной школе. Здесь замечательная община, много интересных интеллигентных людей, сбежавших из больших городов ради спасения души. Ты прости, дорогой Мишка, что будучи в милом сердцу Плимовске не зашла - боялась толков. В следующий раз зайду непременно. Наверняка Бог весть что ты думаешь о Владике. Поверь: я его простила, а со своими заморочками он разберется сам. Не нам его судить. Человек решил, что совершил ошибку, избрав стезю православного батюшки, и решил круто поменять свою земную жизнь. Владик прекрасно осознает, что каждому в конечном итоге воздастся по вере его. Я ему благодарна за то, что именно он в свое время привел меня к Богу. Остальное же все - вторичное. Здесь, на Севере мне хорошо, ибо я чувтвую свою нужность людям. А девочки вырастут настоящими христианками и достойными женами. Еще раз прости за все и да хранит нас Господь!
Раба Божия Светлана.
Очень прошу: не говори отцу Владимиру, что я тебе писала, а письмо уничтожь".
Уничтожать Миша ничего не стал. Но и говорить - тоже, даже Маше. Все-таки живая весточка от женщины, которая когда-то подарила ему мгновения счастья.
 
...Вообще говоря, в волжский городок, на этот дурацкий фестиваль Миша рванул без благословения отца Владимира. Сидят два колоритных бородача друг напротив друга, ведут словесный поединок.
-...Ну, давай поговорим про точки... Владислав. - Миша все же взял себя в руки, погасил нервное возбуждение.
- Конечно! Я очень рад, рад... только не здесь. В приличном месте... ай-да?
Перешли в бар. Владислав, все такой же статный красавец, к облику которого добавился еще и великосветский лоск, заказал Мише сто коньяку, себе - стакан апельсинового сока. Миша хватанул (Владислав тут же заказал еще), съязвил:
- Вам, муллам, не положено!
- Давай без этих... церемоний. Я нормальный парень, такой же, как и был. У меня через час мастер-класс, потому сейчас мне алкоголь нельзя, а вечером мы с тобой по-нормальному посидим. Как раньше. У тебя есть вопросы - задавай, не стесняйся. На все отвечу, ничего не утаю.
- Вопросы... - Миша глотнул еще коньяку. - А вот вопрос: как мне тебя называть!
- Да как обычно: Владиком. Влад - это, считай, творческий псевдоним. Ну, а теперь все же по сути, Мишаня. Про Ислам. Тебе это интересно?
- Еще бы. - Миша почувствовал, как коньяк обволакивает мозги, вдруг стал слышен каждый шорох в баре, даже шелест листвы на улице.
- Ну, ты помнишь, что я служил пресс-секретарем в епархии. На систему пришлось смотреть изнутри, и, чего уж греха таить, покрывать всю эту... На нервной почве, ведь все время вынужден был я идти на сделки с совестью, угодил я в областную больницу, с язвой. Я об этом ведь тебе не рассказывал - а было подозрение на прободение. И в одной палате лежал со мной дедушка, ветеран войны. Старенький такой, но живой. И все этот дедушка надеялся, что родственники перед Днем Победы его домой заберут. Такая у него, понимаешь, идефикс была. С ним интересно вообще-то было поговорить, у дедульки о жизни короткие, но меткие суждения. Но как только о заговорит о том, что будет "на воле" делать, когда, значит, заберут - хоть на стену лезь. Ну, он меня подкалывать любил, знал, что я священник - и все донимал: "Вот ты скажи... есть Бог-Отец, Бог-Сын. Это понятно. А что такое: Святой Дух?" Я, конечно, старался объяснять. А сам тоже ведь призадумался. Да-а-а... но не в этом дело. Дедушку на День Победы так и не забрали. Сидим мы с ним вдвоем в палате - он вдруг изрекает: "А знаешь, парень... Мой Бог умер".
- Ну, и к чему это все? – с оттенком досады спросил Миша. Владислав допил сок, сделал паузу (Миша еще успел подумать: в риторике ты, парень, собаку сожрал...) и проникновенно заявил:
- У каждого из нас, Мишаня, свой Бог. И существенны только твои личные отношения с Господом. А уж как ты Его называешь - дело второе. В общем, вера - дело сугубо интимное.
- Понятно, по ходу. Ну, а дед?
- Какой дед?
- Ветеран.
- А-а-а... Я не знаю. Меня после праздников выписали. Еще коньяку?
Миша отказываться не стал. Владислав переключился на рассказы о своих путешествиях, всяких приключениях, коллизиях. Мише это было неинтересно. Африка, Австралия, Южная Америка... какая к лешему разница! Вон, Вечный Жид тоже таскался по миру. Ты, раб Божий Влад Сажин разберись для начала в пространстве своей души. Наш городок - степной, "перекати-поле" мы уж видали. Владислав почувствовал, что друг слушает явно не раскрыв рот, художественный треп не проходит. И он сменил тон:
- Эх, Мишаня, Мишаня... разве ж я не страдаю! Я б и вернулся, но страна у нас такая... толерантная. Сожрут ведь. Вот, помнишь, в нашем классе Рафик был - татарин, мусульманин. И ничё - нормальный такой пацан. И никогда мы не интересовались, какой он веры. Да, я совершил серьезную ошибку - слишком шумно переходил. Но за свои же ошибки нам же расплачиваться перед Ал... перед Богом. А Он всемилостив и милосерден. Важны не ошибки, а то, извлекает ли человек уроки, или...
- Скользкий ты, однако.
- А что ты вообще хотел услышать? - на сей раз голос Владислава звучал резко, раздраженно.
- Уже ничего. Спасибо.
- Давай вечером поговорим уж обо всем - точно. Лады? - тон фотопутешественника помягчел. Он широко, белозубо улыбался.
- Ноу проблем.
- Не ерничай. Я серьезно.
- Я тоже.
- Отлично, Миша, значит, в девять вечера там же, в холле.
Владислав не слишком решительно протянул руку. Миша ломался недолго - пожал. Почувствовал холодный пот на ладони бывшего друга. Значит, волнуется. Они взглянули друг другу в глаза. Владислав глядел заискивающе. Мише его стало жалко. Знаменитость. Ошибся в выборе жизненной стези. Ошибся в вероисповедании. Ошибся с семьей. Что ж... бывает.
- Хорошо. Увидимся. Не на этом свете, так на том.
- А ты, Мишаня, стал едким.
- Это точно...
...Идя в сторону автостанции, Миша поймал себя на мысли, что думает о Маше. Не шибко красивая полноватая женщина. Вместе они, как говорится, два сапога - пара. Впервые за историю их отношений мужчина почувствовал, что в настоящий момент ему не хватает общения с этой женщиной. Очень хотелось рассказать о Маше о встрече с блудным другом. Ни в какую гостиницу Миша вечером идти не собирался. Доберется автобусом до Чебоксар - а там на поезд. Хватит - нагулялся.
Проходя мимо разбитой детской площадки, Миша увидел там группу нерусских мужчин, человек десять. Не заметить трудно - уж очень шумно они себя вели. Ну, нет: в Плимовске черные ведут себя поскромнее. Между прочим, в отдалении дефилировали две мамочки с колясками. Миша зашел на площадку, сделал замечание:
- Послушайте, инородцы, вы бы что ли для своих курултаев другое место выбрали. А здесь дети гуляют.
Миша не отдавал себе отчет, что триста коньяку немного связали его язык. Да и разило от него - изрядно. Видно, коньяк был все же левый. Нерусские - то ли узбеки, то ли татары, то ли ингуши (в национальностях Миша разбирается скверно) - вначале примолкли. Но очень скоро один из них надменно произнес:
- Шел бы ты... проспался.
- Что-что? - взъерепенился Миша.
- Что слышал, мужик. Вали.
И тут кто-то полуслышно добавил:
- Пшол нах..., русская пьяная свинья.
Вот тут Миша взорвался. Он коршуном набросился на одного из наглецов, повалил его наземь и принялся месить кулаками, приговаривая:
- Получ-чи, мусульманин, наших русских звездюлей! Палуч-чи, палуч-чи...
Другие черные обхватили Мишу, оттащили. Тот, кого наш хоругвеносец избивал, встал, отряхнулся:
- Ты чё, мужик, однака савсем?
Миша тяжело дышал, обычно узкие глазки горели как пламенные маяки:
- Это - я совсем, курва исламская, нерусь?.. А ты - не совсем?
- Ай, не нада так - абижаешь.
- Вас обидишь... воины Аллаха. А ну, пусти, га...
Миша крепко ругнулся матом. И очень даже неуважительно выразился по адресу исламского Бога. Абреки обступили его, Миша почувствовал резкую боль в животе. Его стало рвать. Собрав последние усилия, резко дернулся - и вырвался таки из недружественных уз. Черные стали разбегаться. Миша погнался за одним из них, но споткнулся, кубарем покатился, ударился о столб. Он почувствовал, что жизнь стремительно от него убегает. Миша лежал на спине, а над ним со скрипом раскачивались качели - доска, подвешенная на цепи. Он осторожно попытался потрогать живот, рука вляпалась во что-то теплое, склизкое. Поднял руку: ладонь вся в крови.
Боли не чувствовалось, но появилось ощущение, что он повис в воздухе. На качелях Миша увидел Машу. Она медленно раскачивалась, что-то напевая себе под нос. На коленках Маша держала младенца. Миша понял: это еще не родившаяся их дочь. Он успел подумать: "Будет Ваське сестричка. Пацан ведь просил..."

2012 г.









 











НЕБОЖИТЕЛИ
рассказ

Своего первого ребенка они похоронили рядом с домом. Воткнули крестик, Леня трогательную эпитафию сочинил, а Ленка на фанерной дощечке начертала:
«Спи, ангелочек наш родной,
Ведь ты был радостный такой!
Недолго век твой длился,
Ушел и не простился.
Мы встретимся конечно,
Ведь наша жизнь не вечна…
Здесь лежит Павлик Еремин,
Жития его было 1 год и 4 месяца»
Про «жития его» Леня вычитал на одном старинном надгробии. Пашка еще днем был веселым, что-то лопотал, бегал. Вечером у него поднялся жар, мальчик не слезал с рук матери. Леня побежал вниз, в райбольницу. Дежурный врач сказал, что нет бензина, скорая ехать не может. Леня поднял скандал, и скорая все же поехала. Пашку привезли в инфекционное отделение, сказали, что все будет хорошо, настояли, чтобы родители отправлялись спать домой. Так умер первый ребенок Лени и Ленки.
Второй их ребенок еще не родился. Может быть, не родится вовсе…
Ленка на кладбище родилась. Ее мать с отцом смотрители кладбищенские. Дом их стоит посередь городского кладбища, в окружении крестов да памятников. Раньше, до революции еще, это был дом кладбищенского попа. Церковь при советах сломали, попа расстреляли. А поповский дом остался. Родители Ленки уже лет тридцать живут в этом доме. Себя они в шутку именуют «небожителями» – и вот, почему: кладбище разлеглось на высоком холме, прямо над Волгой и городом. Холм высокий, с него дома городские кажутся маленькими как бирюльки. А людишек-то, суетящихся внизу, и вовсе не видно. Почти боги…
Город основали старообрядцы-кулугуры. Они понимали красоту, а потому и место для погоста определили такое во всех смыслах выдающееся. Праведники (а большинство были убеждены, что они именно таковые) возносятся на небеса. А значит, усопшего разумно отнести на гору. К Богу поближе… Кулугуры и свои скиты строили в горах. Скиты и сейчас целы, только в них теперь детские лагеря да дома отдыха. Под старыми кулугурскими надгробными памятниками любят селиться суслики-байбаки. Они выкапывают себе норы, выбрасывают наружу кости, а сами сидят на камнях как какие-то короли загробного мира. Ленкины родители пытались справиться с этим напастием, пробовали вытравливать байбаков. Не вышло, ибо гадские зверюги выкопали себе в горе целый город, с многочисленными запасными ходами.
Леня вырос в городе. Он сирота, а в центре города находится большой детский дом. Их, интернатовских мальчиков, с малолетства вдохновляла легенда о «кулугурском золоте». Якобы монахи да зажиточные городские старообрядцы перед революцией запрятали где-то в горах несметные сокровища. Дети рыскали немало. На кладбище – тоже. Здесь и встретил Леша впервые свою Ленку.
Если бы не она, давно бы он уж он мотал срок на зоне! Они, несколько юношей, «взяли» коммерческий ларек. В общем-то вся их добыча составила две полторашки пива да несколько пакетиков чипсов. Большего они и не желали, просто им захотелось попить. Сработала сигнализация и пацаны едва смотались до приезда ментов. Леньке не подвезло: менты засекли именно его. Парень побежал на кладбищенскую гору. И несдобровать ему, но подвернулась Ленка, которая запрятала парня в склепе.
Леня на год младше Ленки. Пашка родился, когда ему было девятнадцать, ей – двадцать. Живут они без росписи. Ленкины родители поначалу ворчали, но девушка она характерная, ее не «построишь»…
В городе народ мрет с завидной постоянностью, а потому у Лени недостатка в халтуре нет. Он научился ловко долбать известняк, и могилу может в одиночку сработать за полдня. Жаль, город небогатый, «гонорар» могильщику невелик. А потому у Лени второй промысел, которым он еще в детдоме овладел.
На холмах, обступивших город, раньше были пустыри. На исходе советской власти, когда полки магазинов опустели, горожане стали осваивать холмы с целью личной продовольственной безопасности. Очень скоро стало ясно, что огороды нуждаются в защите, ибо коммунизма у нас не построили, и многие несознательные граждане предпочитали выкапывать чужую сельхозпродукцию, нежели растить и лелеять свою. В общем, очень скоро самозахваченные участки стали обрастать заборами. Уродливыми, построенными из черт знает чего, но высокими. Многие из заборов поверху получили украшения в виде рядов колючей проволоки. Внутри «фазенд» (участки получили такое название после прогремевшего латиноамериканского сериала «Рабыня Изаура») стали появляться строения. Некоторые – еще уродливее заборов. Но ряд домов строился со вкусом. Получились уже не «фазенды» а «усадьбы». Теперь холмы над городом далеко не пустые. Правда, многие из «фазенд-усадеб» брошены. Старики умирают, молодые не настроены в огороде копаться. Но все же на холмах – в особенности в летнее время - кипит жизнь.
Леня по дачным участкам вечерами «шерстит». Свои походы по фазендам он считает «хобби», баловством – ведь доход от «шерстения» невелик. Тем не менее, в осенний период Леня отправлялся в свои рейды каждый вечер. Фазенды уже пустели, и по заколоченным домам лазить одно удовольствие. Добыча – так себе: кастрюли, сковородки, посуда. Изредка удается «нашерстить» электрочайник и даже микроволновку. На городском блошином рынке утварь уходит за милую душу. «Хорошая прибавка к пенсии!» - шутит Леня, и после воскресного сбыта добытого позволяет себе маленький «отрыв». Достается и Ленке: Леня покупает ей конфеты, красное вино и розу. На кладбище в цветах недостатка нет, здесь всякие цветы водятся. Нет разве только роз… Леня покупает «царицу цветов» в единственном в городе цветочном салоне, да к тому же просит упаковывать цветок в самый красивый целлофан. Приходят на кладбище несколько детдомовских друзей, располагаются на какой-нибудь ухоженной могиле и предаются радостному досугу.

*

Раиса Григорьевна Коротояк – внучка некогда знатного хвалынского купца Степана Пантелеймоновича Кудакина. Его останки покоятся на городском кладбище, на горе, но где точно – неизвестно. Шикарный мраморный памятник сперли, ограду распилили, а могильный холмик сравняли с землей. Дело довершили байбаки, повыбрасывавшие человеческие кости на поверхность горы.
Раиса Григорьевна родилась в 37-м в Средней Азии, в городе Джезказган и места захоронения предков не знает. В 89-м она уже была вдовой, но отец ее, Григорий Степанович еще жил. Отец очень хотел умереть на родине. Он буквально уговорил дочь продать хорошую городскую квартиру и купить хотя бы часть дома в городе своей молодости. Отца сослали в Туркестан как купеческого сына, врага советского народа. Едва советская власть ослабла, он сделал возвращение своей «идефикс». Но так вышло, что отец живым домой не вернулся. Он умер в дороге.
Что ж  делать, если одна осталась в чужом городе? Раиса Григорьевна какое-то время поработала в детском доме воспитателем. Она ведь учительница по образованию, в Джезказгане она была уважаемым и знатным педагогом. В городе предков ей не понравилось – Раиса Григорьевна привыкла к степному климату – но отдушину она нашла в строительстве личной фазенды, на самой вершине холма. Сама поставила забор из листового железа, на металлических опорах, сложила из кирпича трехкомнатный дом, с мансардой. Она надеялась, что сюда приезжать будет сын с семьей. Он на Камчатке служил, мичманом на подводном флоте. Но, уйдя в отставку, построил под Петропавловском свою фазенду, а матери отписал: «Мам, прилетай ты к нам, у нас такая природа!» Раиса Григорьевна, когда на заслуженный отдых вышла, подсчитала, сколь ей надо получить пенсий, чтобы хотя бы в одну сторону долететь, и поняла, что теперь они с сыном – законченные жертвы необъятных российских просторов…
Муж Раисы Григорьевны, западный хохол Павел Иванович Коротояк, тоже был сыном репрессированного. Он там, в Средней Азии, слесарем на заводе трудился и у него были золотые руки. У Павла Ивановича даже прозвище было соответствующее: «Кулибин». Правда, как и у все почти талантливые славяне, страдал он «русской болезнью», короче говоря, без меры выпивал. Пьянка и сократила его годы. Много всяких механизмов придумал муж. Что-то осталось там, в Джезказгане. Но некоторые вещи Раиса Григорьевна привезла на Волгу. В частности, хранился у нее самодельный пистолет, который муж называл «пугач». Он говорил в свое время: «Рая, придет время, нам пугач пригодится даже очень! Сердце ноет, чует, грядет разброд…»
В сущности, разброд пришел быстрее, чем думал муж. Раиса Григорьевна не любила жить в городе, он ей был чужд. На фазенде ей как-то спокойнее было. И душевнее. Летом подруг много, таких же, как она, пенсионерок. Зимой ее друзьями становились книги. Она их много привезла из Джезказгана. Сама сложила печь, одну из комнат утеплила. Очень уютно ей здесь. Изредка ходил в детский дом, бывших коллег навестить. Ее-то воспитанники уже выпустились, разбежались по миру. Всякий раз она с болью выслушивала рассказы про того или иного выпускника, угодившего по глупости в тюрьму. Что-то много детдомовцев уходили не по той дорожке – даже несмотря на то, что воспитатели старались вдолбить в головы воспитанников правильные понятия о жизни…
К «пугачу» Павел Иванович раздобыл в свое время двадцать патрон калибра 7,62. Она научил жену заряжать оружие, разбирать, смазывать.  Пугач однозарядный, примитивный. Специалист посмеялся бы, увидев этот убогий механизм. Но он был надежен как автомат Калашникова и неприхотлив. За все двадцать лет Раиса Григорьевна израсходовала всего четыре патрона. Она стреляла в воздух, отгоняя бомжей, которые покушались на продукты сельскохозяйственной деятельности пенсионерки. Гремел «пугач» знатно, отпугивал, как надо. Всякий раз после оборонительных стрельб, как учил муж, Раиса Григорьевна чистила пугач, заворачивала в тряпку пропитанную маслом и прятала в тайник под половой доской.

*

…В этот вечер Раиса Григорьевна легла спать как обычно, в десять. Она любила рано вставать, в пять, ибо с утра хорошо работалось. Ее уже было начала обволакивать сладкая нега, но она услышала скрип железного забора. Годы житья в одиночестве научают выделять все необычные звуки. Раиса Григорьевна напрягла слух: шорох шагов по траве, вибрация двери, дрожание стекла в окне… Так, подумала Раиса Григорьевна, пора открывать тайник…
…Удар в стекло – то рассыпалось по полу, будто колокольчики зазвенели… Раиса Григорьевна внезапно включила свет и строго воскликнула: «Стой, а то стрельну!» Картина, которую она увидела, не могла не вызвать улыбку: наполовину пролезшее в оконный проем тело, руки, пытающиеся балансировать в воздухе, испуганное лицо, широко раскрытые глаза… Где-то она эти глаза видала… Тут ее осенило:
- Господи-боже… Еремин. Ленька!..
Когда Раиса Григорьевна уходила на пенсию, Леньке было двенадцать. Он в детдоме воспитывался с четырех лет. История Лени обычна: пьяная семья, криминальная среда, лишение родительских прав… Усыновить Леню никто не хотел, мешала «генетика». Всяк знает, что яблоко от яблони падает недалеко… В начальных классах школы Леня учился неплохо, он даже любил учиться; делать уроки заставлять его не надо было. Где-то в десять лет вкус к учебе у мальчика пропал. Он стал пропадать в городе. Раиса Григорьевна догадывалась, чем он там занимается – тем более что инспектор по делам несовершеннолетних утверждала, что несколько детдомовцев ошиваются на городском рынке и подворовывают – но как совладать с этой бедой, не знала. Она пробовала несколько раз серьезно поговорить с мальчиком, но Леня замыкался и все упреки умело обтекал вокруг себя. «Яблоко от яблони…» - рассудила Раиса Григорьевна. И пустила дело на самотек. Тем более что она собиралась уходить на пенсию и рвения в работе не проявляла. И так несколько лишних лет по просьбе директора переработала…
…Леня тоже узнал свою воспитательницу. Он ее с детства боялся, уж очень строгая была эта Раиса Григорьевна. Между собой мальчики звали ее «надзирательшей». Леня уперся руками в пол и неуклюже влез. «Чё она игрушкой-то грозит, - размышлял он, - бабка-то хлипкая, двинешь разок – рассыплется…» Она нередко, когда был заставаем на месте «шерстения», слышал от  пожилых дачников: «Вот щас-бы расстрелял такого!..» Люди зверьми становятся, коли дело касается какой-то морковки или ягодки-малинки. Миллионами относят свои кровные всяким мошенникам, сулящим барыш. И ничего, отмываются от говна – и снова готовы нести… А за яблочко из своего сада расстрелять готовы! Шкурники, блин… Надзирательша-то чем лучше? Агрессию хозяев он гасил наглостью. Просто брал свое – и медленно уходил. Леня - мужик, за ним сила. Он присел на пол и мирно произнес.
- Зинаида Григорьевна, здрасьте. А чёй-то у вас с руке-то? Вы не шутили бы…
Бабушка вроде как успокоилась, присела на кровать. Укоризненно произнесла:
- Так вот кто у нас подворовывает-то… Не ожидала, Ленечка. Не тому я тебя учила…
«Ну вот, снова мораль. Нет, не могут они без лекций! Там грузили, здесь грузят…» Думал-то Леня, может, и правильно, но что делать – не знал. Была бы чужая бабка, он просто бы подошел, отнял игрушку, взял что приглянулось бы и ушел. А тут – надзирательша… Какая-никакая, а в чем-то родная. Леня прикинул: до нее четыре шага. Полсекунды – и преграда повержена. Леня затеял отвлекающую болтовню:
- А кому мы были нужны, Раиса Григорьевна? От родителей нас отняли, стране мы обуза, вам – морока. Вы-то нас, может, учили одному, а жизнь, оказалось, устроена по-второму. Мир оказался жестоким, и никто нас здесь с широкими объятиями не ждал. Меня на хорошую работу не взяли, сказали: «Детдомовский? Не приведи Господи!» Как мне жить? Где хлеб брать?
- Слышала я, где берешь. На кладбище могилы роешь. Ведь тоже работа, Ленечка, неужели этого мало?
- Не знаете, что ль, какой у нас город богатый? Гроши ведь платят. А у меня жена. Дети… будут. А вот, смотрите, какие мозоли у меня на руках…
Вмиг Леня совершил прыжок. Раздался громкий щелчок, запахло порохом. Леня почувствовал, что в живот ему воткнулось что-то горячее. Бабка воскликнула : «Ленька, Ленечка! Я ведь… да что ж ты так…»
Леня понял: подстрелила, карга… Живот пронзила резкая боль. Он приложил руку к боку – вся майка была мокрой. Леня увидел на ладони кровь, его замутило и он провалился в черноту…

*

…Из больницы Леня вышел через две недели. Врачи сказали: «Ты, парень, в рубашке родился: ни одного жизненно важного органа пуля не задела, прошла навылет! Сто лет тебе жить…» На надзирательшу, то есть, Раису Григорьевну завели уголовное дело по двум статьям: «незаконное хранение оружия» и «превышение допустимых пределов обороны». О подвиге старушки говорил весь город, о ней писали в газетах. Горожане возмущались: «Достали эти тунеядцы. Все бы расстрелять! Молодчина Коротояк, таким памятники ставить надо…»
Заявлять на Леню Раиса Григорьевна не стала. На третий день после происшествия сама пришла к нему в больницу, яблок, огурцов да помидоров принесла. И еще банку варенья. Леня отвернулся от нее к стенке, молча выслушал ее виноватые извинения. Думал: «У, бл…, ты у меня еще за все заплатишь! Словесами не отделаешься…»
…Когда, наконец, Леня поднялся на кладбищенскую гору (карабкался долго, донимали одышка и боль в боку), в первую руку взглянул на холмы, на которых громоздились фазенды. Вслух, смачно сплюнув, он отчетливо произнес: «Уж я вам всем, суки поганые, покажу, почем фунт изюму! Небожители…»

2009 г.








































 













ДОМОЙ
рассказ

«На храни яйца в одной корзине – не держи деньги в одном кармане!» Алексей Иванович, стирая кровь со щеки, сидел и глядел через окно автобуса на убегающие пейзажи. «Ах, дурак ты старый, так попасть!..»
Остался у старика только билет в одну сторону – от Твери до Воропунь – да рюкзак со скарбом. Час назад он был бесстыдным образом ограблен. Вышел Алексей Иванович с электрички, прошел на Тверской автовокзал, глянул расписание. Взял билет, вышел на улицу – и вот, наткнулся на этих… Два молодых парня стояли у табуретки, на которой «красовались» три стаканчика и поролоновый шарик. Они обратились к Алексею Ивановичу: «Дедуль, а ну, постой-ка рядом…» Алексею Ивановичу не слишком-то понравилось, что рядом на земле валялся мужчина, лицо которого было в крови, над ним склонилась женщина… Но те двое (откуда-то взялся и третий) схватили Алексея Ивановича за локти, подтащили к табуретке и сказали: «Выбирай стаканчик, дед…»
«Да не хочу я сыночки…» - Алексей Иванович пытался освободиться от объятий, но они были слишком крепки. Парни настаивали: «Выбирай, старый х…, не слыхал, что ль?..» Алексей Иванович тукнул пальцем в один из стаканчиков. Один из тех заявил: «Все, проиграл, дедуля… Гони бабло!» Алексей Иванович почувствовал, как по его груди шарят руки. Деньги лежали в левом нагрудном кармане рубашки. Вытащили все… Алексей Иванович взмолился: «Детки, как же это, ведь без всего меня оставили…» Один парень рыкнул: «Вали отсюда, старый… Жить-то, небось хочешь?» Другой двинул его кулаком в челюсть…
Алексей Иванович нашел отделение милиции, за два квартала. Дежурный, виновато улыбаясь, заявил: «Дудуль, нет у нас возможности на автовокзале пост держать! Сокращения… Да, мы знаем, что там банда наперсточников беспредельничает. Но не совладать нам, сил мало. Заявление писать будете?..» Писать Алексей Иванович не стал, хотел скорее сесть в автобус и оставить к черту этот ублюдочный мир…
Алексей Иванович ехал в деревню Губаново, на свою малую родину. В Московской квартире остались сын и молодой женой и ребенком. Когда сын услышал от отца, что тот переезжает в деревню, искренне обрадовался: квартирка-то двухкомнатная, общей площадью 46 метров…  Внук – тот вообще однажды заявил: «Дедуля, ты все живешь, живешь… Не устал жить-то?» В одну из бессонных ночей (а ночевал он на кухне, на раскладушке…) Алексей Иванович понял: и вправду устал.
А еще у Алексея Ивановича есть две дочери. Были, то есть… Одна пять лет назад уехала на заработки в Португалию. Временно, деньжат поднакопить… И это «временно» длится шестой год… Звонит дочь оттуда все реже и реже. Говорит, по Москве тоскует. И с каждым разом все восторженнее выражает свою любовь к России. Из этого Алексей Иванович сделал вывод, что возвращаться она не собирается. Другая дочь три года назад вышла замуж. За иранца. Едва иранец окончил в Москве ординатуру, уехала с ним. Тоже изредка звонит, сообщила недавно, второго ребенка ждет. Приехать, может быть и рада бы… муж вот только не пускает, говорит: «Ты хочешь мой труп из России увезти? Здесь меня за таджика примут какие-нибудь скинхеды – и убьют…» В общем, дочери – оторванные ломти, птенцы, безвозвратно выпавшие из гнезда…
Алексей Иванович всю жизнь работал на заводе МАЗЭТ, дослужился до мастера сборочного цеха. Ушел на отдых уже в пенсионном возрасте, в 71 год. Мягко говоря, его «попросили уйти». Он понял, что не нужен уже. Как и не нужны трансформаторы, которые на заводе собирали.
Жену, Людмилу Михайловну, он похоронил два года назад. Она на том же заводе на сборочном конвейере трудилась. Бойкая была женщина, деловая. Но в последние годы на давление жаловалась, аритмия у нее была. Однажды утром они вдруг упала на балконе – и умерла. Врачи сказали: «кровоизлияние в мозг». Утверждали, что скончалась легко, без страданий… Помыкался, помыкался старик в одиночку – и порешил отправиться в родную деревню. Помирать. Сыграла свою роль еще одна напасть: много лет Алексей Иванович страдал аденомой простаты. И недавно врачи сообщили: аденома перерождается в раковую опухоль… Предлагали химиотерапию, но Алексей Иванович отказался: во-первых, сын купил машину в кредит, не хотелось бы, чтобы угодил он в «долговую яму». Ну, а во-вторых… не видел Алексей Иванович смысла в дальнейшем продолжении жизни. Сколько ему еще жить, Алексей Иванович не знает. Прогнозы врачей расплывчаты: «Может месяц, может десять лет… как повезет!»
У семьи Смирновых (а фамилия Алексея Ивановича – Смирнов) две дачи – «ближняя» и «дальняя». «Ближняя» – в поселке Храпуново, в недалеком Подмосковье. Домик на шести сотках Алексей Иванович с Людмилой Михайловной строили двадцать лет. При коммунистах они были зажиточные люди, дачники! А теперь… да, что об этом говорить! Все почти старики в стране такие… лишняя каста. Есть у Смирновых и «дальняя» дача, в родной деревне Алексея Ивановича Губаново, в Калининской (простите – теперь Тверской…) области. В отчий дом он приезжал нечасто, в последний раз шесть лет назад, с еще живой женой. В тот год сообщили, что полдеревни сгорело (кто-то по весне поджег траву и огонь перекинулся на дома), но на деле выяснилось, что сгорели всего шесть домов из сорока двух. Могло бы и больше сгореть, но отстояли родную весь. Тогда посмотрел Алексей Иванович на вымирающую, зарастающую бурьянами деревню… и больше что-то не возникало у него позывов сюда вернуться. Печален показался ему образ Губанова!
В сознании его все перевернулось за последние два месяца. Лишний человек, лишний рот, лишняя раскладушка на кухне, лишний зад в туалете… Даже внук теперь не стесняясь заявляет: «Дедуля, ну ты и зажился!» То ли шутит, то ли… Как-то в кино, еще когда с Людмилой Михайловной молодые были, смотрели они японский фильм про то как стариков оттаскивали на гору Нарайяма – помирать. Чтоб, значит, обузой не быть молодым. Да те-то, молодые, когда время приходило, сами взваливали стариков на спину – и на гору! Алексей Иванович не помнит, что за кино, но название горы запомнил. Тогда он негодовал: надо же, какие дикие нравы были в Японии в старину!
Свою мать Алексей Иванович похоронил достойно. Она этого заслужила. Отец не вернулся с фронта, они, Алеша с братом Валькой да мамка, пережили оккупацию, голод, бесправие (паспортов-то колхозникам не давали…). Алеша сбежал из деревни после войны, пристроился в ФЗУ, получил профессию слесаря. А Валька – тот пошел по наклонной… Первый раз посадили его за кражу мешка комбикорма (своей корове зимой жрать было нечего); второй – за ограбление сельпо; третий – за пьяную драку. Из третьей отсидки, из Вятских лагерей брательник не вернулся… Может, потому так мать прожила немного (Алексей Иванович по возрасту ее уже на девять лет пережил), что за Вальку больно переживала…
…От Воропунь до Губанова идти девять километров. Путь для старика неблизкий… Впрочем, в Воропунях у Алексей Ивановича было дело. Сойдя с автобуса, Алексей Иванович первым делом пошел на погост, навестить могилу матери. Он сильно удивился, увидев, что могила ухожена. Присел на полусгнившую скамейку в ограде соседней могилы, достал из брезентового рюкзака припасенную четвертинку. Отпил, немного вылил на землю: «Ну, мамка… скоро свидимся!» В Бога Алексей Иванович верил не слишком-то. Но ведь никто еще оттуда не возвращался, чтобы доказать, что нету загробного мира… или того, что он все же есть. Не хотелось так-то: истлеть и стать кормом для червей…
Впрочем, больше Алексей Иванович размышлял о дне насущном. Так, размышлял он, продуктов, взятых с собой, на неделю хватит. Отзвонюсь сыну – он денег пришлет, не зверь же… скоро зима, а сколько там дров-то припасено? Алексей Иванович уже и не помнил, сколько… События последних лет (отъезд дочерей, смерть жены, уход с работы…) затмили деревенские бытовые заботы. Алексей Иванович и на «ближнюю» дачу-то не ездил года два, все дела сыну передал.
Вдруг зазвонили колокола. Наде же, шесть лет назад храм-то в Воропунях был брошен, а тут – на тебе! – уже и звон появился… Из храма вышла процессия во главе с молодым батюшкой. Понесли гроб в дальний конец кладбища. Народу было немного. Алексей Иванович захотел подойти ближе: может, знакомого хоронят. Из толпы выделилась фигурка и направилась к нему. Женщина, сильно согнувшаяся, опирающаяся на кривую корягу, несколько секунд всматривалась в лицо Алексея Ивановича, а после вопросила:
- Лешка! Ты ли?
Алексей Иванович не мог вспомнить, кто она. Женщина поняв, что ее не узнают, произнесла:
- Люба я. Заволокина.
Алексей Иванович поверить не мог:
- Любаня?.. Да быть такого не может! О, Господи, как время-то нас…
- Узнал, почетничек… Слышала, ты москвич. Небось в хоромах жируешь, на Мерседесах разъезжаешь… Как жена-то?
- Скончалась…
- Я тоже мужа похоронила. Пять лет назад. Одна теперь…
- Ваську?
- Ну…
- Ты где теперь живешь-то, Любаня?
- Так в Губанове и живу. Вернулась в родительский дом. А ты какими судьбами?
- Как сказать-то… помирать, вишь, приехал… Кого хоронят-то?
- Зою Первухину, с Притыкина. Знал ее?
 Алексей Иванович не знал. Но уже не об этом он думал. Он поверить не мог, что это она, Любаня. А ведь как он любил ее, такая красавица была! Вместе на «вечерки» ходили, кадриль плясали… Алеша уже окончил ФЗУ, вернулся в деревню на время, только ради Любани. Он уже и «почетником» Любиным был, но случилось досадное событие, все расстроившее.
Вернулся из армии Васька Ухов. Бравый старшина, грудь колесом – нос топором! Он из другой деревни был, Немцово, но на вечерки повадился ходить в Губаново. Алешкина деревня побольше была и поживее. Ну, пристал он раз к Любане. Местные парни отпор дали, выгнали Ваську. Любаня после того события подошла к Алешке и бросила ему в лицо: «Дурак, не так надо было!»  Васька собрал ватагу в своей деревне, из Воропунь несколько мужиков привлек… В общем, случились «кулачки», на которых губановские парни были жестоко биты.
А через неделю Васька подослал в Губаново сватов. Любаня дала согласие, и на масленицу сыграли свадьбу. Она уехала в деревню мужа, Алексей плюнул – и подался в Москву. Любаню он из своей жизни вычеркнул. Обидно было, что они и не поговорили напоследок по душам, как-то не по-людски вышло… Нанялся на завод, получил место в общежитии. Через год после возвращения из армии сошелся с такой же, как он, «лимитчицей», Людой. Не сказать, что жили они плохо. Все в заботах, в заботах: дети, обустройство полученной наконец квартиры, дачная стройка… Вот и пронеслась жизнь. Она полна была, и в общем-то счастливых мгновений в ней накопилось достаточно, чтобы заключить: «Она, жизнь, удалась!» И все же чего-то не хватало Алексею Ивановичу. В бессонные ночи он часто мысленно возвращался во дни юности, «прокручивал» в голове другие варианты развития давнишних событий. Может, и не стоило тогда-то Ваську из деревни выдворять? По-человечески с ним поговорить, что ли… И что Любаня имела в виду под «не так надо было»?
…Пока гутарили, гроб уже закопали в землю и народ молчаливо потек с кладбища. Люба, с трудом подняв голову (мешал горб), спросила:
- Лешка, поминать-то пойдешь?
- Так я и не знал покойницу, Любаня… Чего идти-то? Тут у меня немного есть, давай, с тобой посидим…
Нашли скамеечку в ограде, присели. Алексей Иванович достал стакан, четвертинку, плеснул, подал Любе. Та отвела стакан:
- Не выношу я эту гадость, Лешка. Сам пей…
- Ну, ладно… - Алексей Иванович выпил, занюхал кулаком… - Путь земля товарке твоей будет пухом.
- Ой, Лешка… А что у тебя со щекой-то?
- Так… приголубили… хозяева жизни. – Алексею Ивановичу не хотелось рассказывать о своем позоре. – Скажи, Любаня… ты хоть вспоминала обо мне?
- Бывало…
- Дети-то у тебя есть хоть?
- Двое. А у тебя?
- Считай, что нету…
- Это как же?
- Стал я им, Любаня, не нужен.
- Окстись! Подумай: может, они тебе не нужны, а не ты им… Ты ж сам росточки насадил, выпестовал. Вот и получи… результат.
- А твои-то где?
- Дочери у меня. Одна в Балакове, другая – в Твери. Летом внуков ко мне присылают, зятья дом отремонтировали…
- Да уж… - Алексей Иванович долил остатки из бутылки, выпил, крякнул. Немного помолчал. – Любаня, мне помирать скоро. Скажи, не ври: ты была счастлива с Васькой-то?
Люба улыбнулась чему-то своему, еще раз поглядела Алексею Ивановичу в глаза. Сказала:
- Всяко бывало, Лешенька. Да, что теперь говорить-то об этом… проехали. А чего это ты помирать-то собрался? Туда, - Люба кивнула на могилки, - мы всегда успеем. Пошли, что ли… Темнеет, однако.
- Куда?
- Как куда? В Губаново. Домой…
…Две согбенные фигурки, держа друг друга под руки, медленно двигались по слякотной дороге. Со стороны казалось: счастливая пара! Наверное, всю жизнь прожили душа в душу…
 2009 г.















 
















МСТИТЕЛЬ
рассказ

Ради конспирации Никита порешил базироваться в соседнем районном центре. Операция непростая, связанная с максимальной степенью… наказания. Его учили убивать, но он пока еще ни разу никого не убивал. К тому же он по идее должен убивать на войне как бы врагов - а здесь ситуация… как бы это помягче сказать-то… нетривиальная.
Решению предшествовали годы душевных борений. Как наказывать несомненное зло и надо ли вообще это делать, коли закон бессилен? Имеет ли право он, двадцатидвухлетний лейтенант-десантник Никита Семенович Феклисов, вершить правосудие? Параллельно формировался и план операции. Так, между делом, офицер российских вооруженных сил обзавелся фальшивым паспортом на имя Сергея Анатольевича Изотова, уроженца города Брянск. Никита выдумал свою виртуальную биографию, дабы при надобности выдавать ее как понаписанному. Так что реальные приготовительные заботы надежно задвинули моральную сторону вопроса на второй план.
Никита даже позаботился о внешности - отрастил бородку и перекрасился в шатена. Все, включая даже сестру, знают: Феклисов сейчас в Шарм-аль-Шейхе, всецело увлечен красноморским дайвингом. Пришлось потратиться и на путевку. Но выигранный временной гандикап не вечен, Никита быстро примелькается в маленьком городишке, уже на третий день его начнет узнавать каждая псина. А, значит, следует шевелиться.

...Итак, с той злополучной декабрьской ночи прошло шестнадцать лет. Они с мамой и сестрой Настей возвращались в село Глубокое из Орла - гостили у бабушки с дедом. Мама с отцом тогда уже в разводе была, но дружеские отношения с его родителями, простодушными и открытыми людьми, поддерживала. Ох, уж эти случайности... На прямой автобус опоздали, пришлось ехать непрямым. А от трассы до Глубокого восемнадцать километров. Надеялись на попутку. Мама, поскольку гостили в большом городе, одета была модно, легко...
А ведь маме, Татьяне Альбертовне Феклисовой, урожденной Радулиной, сейчас было бы всего-то сорок четыре года, совсем была бы молодой и, возможно, такой же красивой, как на фотографиях! Никита был на могиле, на кладбище родного села Глубокое. Она заброшена, не ухожена. Нелепая пирамидка покосилась, буквы истерлись. А привести в порядок нельзя - наследишь. Едва сдержал тогда Никита приступ истерики.
Так вот... Уже стемнело, и к вечеру разыгрался пронзительный буран. Дорога идет полем, укрыться негде. И по закону подлости - ни одной машины. На шестом километре стоит деревушка Аннино, мама надеялась переждать стихию там. Кой-как дотопали. Никита чапал своими ножками, а Настене три годика всего было-то, мама ее несла на себе.
Никита уже и путается, что из тогдашних образов, запечатлевшихся в его мозгу, является реальностью, а что вымыслом воображения, порожденным миром неясных снов. Сеструха-то вообще не шиша не запомнила - она счастливая, ибо ее не преследуют кошмары. Почему-то он очень хорошо запомнил тот дом, второй справа. Он в тот вечер был единственным, в окнах которого горел свет.
Мама стучалась долго, почти что вечность. В конце концов, дверь скрипнула, отворилась - в их лица брызнул свет фонарика. Грубый окрик:
- Чё надо?
- Таня я, Радулина, из Глубокого. Пустите хотя бы... погреться.
- Не знаю такой. Идите куда шли.
- Но ведь - дети...
Луч фонарика прошелся по личикам Никиты и Насти. Много позже Никита, конечно же, собирал информацию об этом человеке. Андрей Савич Нестеров, электрик. Человек со странностями, замкнутый. Разведенный - бывшая семья проживает в райцентре. Есть дочь. В тот год в деревне Аннино никто кроме этого Андрея Савича не зимовал. Так что других вариантов укрытия у них не было. Знал ли этот мрачный мужик мать? Не факт, ведь Нестеров не из Глубокого. Имел ли право так жестоко поступить? Тогда ведь по деревням немало жуликов таскалось...
- Цыганята? Идите к лешему своим путем. Мало ли вас тут...
Могла ли мама еще попробовать уговорить мужика? В этом вопросе Никита категоричен: электрик хорошо знает, что такое непогода. Он просто обязан был впустить женщину с малыми детьми. И никакой скидки на "суровые времена"!
Мама, видимо, возмутилась ситуацией. И семья пошла дорогой дальше, в сторону Глубокого. Дальнейшее Никита помнит смутно. Вдруг мама сказала:
- Ой, что-то рук-ног не чувствую. Отдохну...
И мама присела в сугроб. Она прижимала к себе детей. Никита хорошо помнит, что особой тревоги не испытывал. Ну, отдохнет мамка - и дальше пойдут. Буран, кстати, унялся, правда, стало морознее. Мама как-то вяло сказала:
- Ох, спать-то как охота. Я щас, щас... а вы не спите, не спите - как попутка пойдет, ты, сынуля, не стесняйся, голосуй. Ах-х-х...
Мама обернула детей в свое легкое пальтишко, сомкнула глаза и умолкла. По счастью, о дочери с сыном она позаботилась заранее, одев их тепло.
Попутка и в самом деле появилась. Никитка выскочил чуть не на середину дороги, размахивая ручонками:
- Там мамка, мамка!
Маму не спасли.

До десятилетнего возраста Никиту воспитывали бабушка с дедом, в Орле, ну, а после началась его казенная судьба: Тульское суворовское училище, Рязанское училище ВДВ, ну, а сейчас - служба во Пскове в гвардейской десантной бригаде. А сеструха так в Орле и зависла, выросла, учиться так никуда не поступила, сейчас работает продавщицей в частном магазинчике.
В Орел Никита на сей раз не заехал, хотя, очень хотелось - Настену вразумить. Но нельзя светиться - официально он сейчас на отдыхе в Египте. В принципе, детали операции отточены. Этим вечером все будет разрешено.
Днем Никита стал свидетелем и невольным участником неприятного инцидента. Когда он покупал продукты в маленьком магазинчике, в полуподвальном этаже, некий юноша вдруг перепрыгнул через прилавок, схватил со стеллажа две бутылки водки - и ринулся к выходу. Народу в помещении было мало - толстая продавщица в возрасте, нестарая женщина, которая не спеша, степенно заказывала товар, этот юный негодяй и, собственно, Никита. Продавщица вострубила: "Молодой человек, ну, что же вы стоите - хватайте, бубенать!" А Никита отвернулся, сделал паузу, дав ублюдку уйти, и не торопясь направился к выходу. За спиной он услышал: "Ну и мужики пошли. Ни рыба - ни мясо... рохля!"
Конечно ему, боевому офицеру, было стыдно. В послужном списке Никиты две командировки на Кавказ. Да, он пока еще не убивал - но во всяких переделках бывал и со всякого рода ублюдками разбирался не единожды. Наглеца он скрутил бы в доли секунды. Но ведь тогда его запомнят - и пиши "пропало" всей задумке. Ощущенья - будто оплевали, и по делу. Захотелось выпить водки. Но нельзя - надо хранить хладнокровие и сосредоточенность.

...Скутер был припрятан в лесочке, транспортное средство Никита заранее прикупил в Туле. Зима по счастью еще не радует снегопадами, для передвижения вполне пригодны проселки. До деревни Аннино он не доехал километра. Дальше – в першем порядке. Зима взялась ни шатко ни валко, еще и морозов-то толку не было. Тихо, ветра нет. Это плохо – слышимость слишком хорошая. Значит, надо действовать максимально точно и быстро. Аннино в последние годы немного ожило - вернулись доживать в отчие дома городские пенсионеры. Конечно, Никита собирал информацию: Андрей Савич Нестеров по-прежнему живет один. Этого Нестеров и без того недолюбливали, ну, а после той трагедии мужчину вообще стали держать за изгоя. Впрочем, он всячески демонстрировал, что ему начхать на общественное мнение. Выйдя на пенсию, старик Нестеров развел пасеку и, говорят, очень неплохо стал зарабатывать на меде. В народе говорят, пасечники много живут...
...Двух собак Никита прикончил из "макарова" - этот полезный сувенирчик он привез из Чечни. Нельзя медлить ни секунды - он выбил плечом дверь (ту самую - он ее с детства запомнил...), в сенях нашел вторую дверь, попытался сломать и ее, но легко не получилось. Никита сильно разбил предплечье, но дверь не давалась. Тогда он выбил ногой окошко рядом с дверью (из него струился свет) и пролез в него. В комнате сидела... женщина. Пожилая - почти старуха. Увидев Никиту, она бросила занятие, которым только что была поглощена - женщина пыталась набрать номер на мобильном телефоне. Никита подскочил к ней, вырвал трубку и с размаху долбанул ее о печь. Телефон звонко развалился на кусочки. Женщина сидела в ступоре, с выпученными глазами.
- Где он? - спокойно произнес Никита. Женщина молчала, глядя на налетчика как кролик на удава. Чтобы вывести ее из оцепенения, Никита ударил ее по щеке. Она не сопротивлялась. Просто побледнела, стала растекаться и грузное тело рухнуло на пол. Черт, подумал Никита, откуда она - и кто? Он прислушался. Даже приподнял с лица черную спецназовскую шапочку.
Он почувствовал даже не звук - шевеление. Но скоро и металлический скрежет. Никита метнулся к входной двери... не успел - она захлопнулась перед его носом. Он быстро пролез в окно, выскочил во двор... опять тихо... Мужик где-то здесь, наверняка затаился.
Осторожно Никита начал обследовать территорию, на мгновения высвечивая фонариком участки. Опыт зачисток у него немалый. Надо все же торопиться - щелчки выстрелов разбудили людей, он могут сообщить куда надо. Ага... эти крестьяне хоронятся в своих землянках, мышление-то примитивное. Та-а-ак... вот он, этот подземный схорон, погреб... Никита выбил дверь ногой, включил фонарик, произнеся:
- Спокойно, без фокусов, а то пристрелю как твоих псов...
Старик стоял посреди узкого коридорчика, на коленях. Взмолился:
- Все деньги бери... те, я скажу, где. Только не надо... убивать.
- Встал. Пошел...
Едва отошли от хозяйства, старик закричал благим матом, попытался бежать в сторону большака. Никита догнал, сшиб, затолкал в рот заранее приготовленный кляп. Старик без обуви, в одних носках, верхней одежды на нем нет. А может, оно и к лучшему. Пока гнал свою добычу к скутеру, офицер думал о той женщине. Нехорошо все ж получилось... ей ведь плохо, а ты, Феклисов, бросил старуху беспомощной. И кой черт ее послал...
Никита отвез старика подальше в лес. Ни фонаря, ни фары не включал - не дай бог кто-то заметит. Усадил старика спиною к дереву, аккуратно привязал. Ну, что же, померзни, электрик Нестеров, испытай на своей гадской шкуре мучения, на которые обрел мать. Смерть от холода - не самая скверная. Старик не сопротивлялся, проявлял покорность жертвы. Никита решил кляп изо рта все же не вынимать. На прощание он произнес заранее приготовленную фразу, которую невольно репетировал тысячи раз:
- Ты думал, так и доживешь до естественной смерти, не расплатившись с долгами. Не надо было, наверное, мерзости творить, папаша. Ну, бывай. Встретимся в аду.
Отъехал Никита километров десять - и тут его будто ошарашило: Господи, что ж ты делаешь, Феклисов, зачем ты так беззащитных-то людей?! Ну, наказал урода примерно - хватит, прояви великодушие...
Надо сказать, Никита часа два искал то место - заблудился в темноте. Да-а-а... все планы наперекосяк. Все же набрел (хотя и рисковал - светил фонариком). Старик не подавал признаков жизни. Никита отвязал человека, в меру своих знаний пытался реанимировать мужика. Тщетно. Дыхания этому телу вернуть не удалось.
Что делать... пришлось оттащить тело в яму. Кой-как забросал покойника листвой вперемешку с землею, хворостом. А что со старухою? Был посыл: вернуться в Аннино, ну, хотя бы убедиться, что жива. Даже хотел позвонить, вызвать скорую. Вовремя осекся - это же по полной программе засыпать всю операцию.
Все-таки он решился подъехать к деревне на относительно безопасное расстояние. С полукилометра, с горочки было видно, что в том самом доме горят все окна, а во дворе стоят две машины с включенными фарами. Ну, что ж... значит, судьба. Из за незапланированного возвращения бензин кончился слишком быстро. Скутер пришлось утопить в пруду. До станции Никита тащился километров двадцать пешком, почти до полудня...

Уже через два дня Никита валялся под белым зонтом, на белом лежаке на белом песчаном берегу Красного моря. Это тоже планировалось - для алиби. Что самое страшное, не было удовлетворения. А к дайвингу в общем-то не тянуло. Молодой организм сковала смертельная усталость. Мозг поедало отвратительное, гадостное чувство. Надо же: так ведь старательно продумывал - а тут...
У офицеров отпуска приличные. До прибытия в часть, во Пскове, Никита, само собою, смотался в Орел. Загорелый, поджарый, гладко выбритый. В первую руку удивился, что сестра - совсем уже взрослая женщина. С ходу решил Настену пока что не вразумлять в смысле учебы, а повел в ресторан. По правде говоря, поскольку росли они вместе только до семилетнего возраста сестры, особой близости и общих тем у них не было. Но ведь - покамест самый родной человек. К дедушке с бабушкой сильных чувств у Никиты не присутствовало - и это из-за предателя-отца. С него-то сеструха и начала:
- Ой, ты знаешь, Никитка... пока он зарабатывал и был в силе, он нужен был той женщине. А щас она его выгнала. Живет сейчас на даче, в Нарышкине - круглый год. Тоже ведь гордый... Заходил как-то. Сказал, болеет, но даже деду не признался, чем. Знаешь... ты бы к нему смотался, поговорил, что ли. Мы б его приняли - не чужой все ж...
- Да, надо бы повидаться, это да. Что вообще нового-то, Настюх? У тебя друг есть?
- Да всем им только одно надо. А замуж я выйду только после тебя. Ну, так...
- Что - ну?
- Когда свадьба?
- Свадьба...
У Никиты с женщинами не складывается почему-то. Вроде все на месте, и молодец-красавец-десантник, а не складывается. Хорошая девчонка была у него в Рязани, но как-то он узнал, что она минимум раз переспала с другим курсантом. А Никита - принципиальный. Максималист. Видимо, еще не залечилась душевная травма. А может (так иногда думает о себе сам Никита) у него неадекватно тонкая организация?
- Знаешь, пока не нашел свою половинку. Может, ты с кем познакомишь?
- Ну этого товару у нас полно. Легко - прям завтра! Я серьезно. Ой, ты знаешь, что у нас в Глубоком-то случилось? Злодейски убили пожилую супружескую пару дачников. Об этом и по ящику рассказывали, и в интернете писали...
Конечно, Никита с немалым трудом сдержал волнение. В принципе, Настя хоть и родной человек - но баба, как и все склонная к сплетням. Лучше потом проверить информацию самому. Какие, блин, дачники? Может, и не те вовсе... Откровенно говоря, Никита боялся думать о произошедшем, вообще не хотел влезать в детали. Но теперь уже хошь не хошь - а надо разбираться во всей этой петрушке.
Полночи копался он в Интернете и нарыл такие сведения. Пожилые жители Орла Евгений Львович и Анна Дмитриевна Сапрыкина купили у Андрея Савича Нестерова дом в деревушке Аннино. Тот, оказывается, на меде разжился и приобрел соседнюю хатку - побогаче и покрепче. Старики еще только начинали обживаться, в приобретенном доме они ночевали лишь во второй раз. И вот - злодейское ночное нападение. По версии следствия, бандиты охотились за деньгами пасечника, но тот уже перебрался в свой новый дом, а вот хозяйство еще не перевез. Разбойники об этом не знали, напав на беззащитных людей, которые к тому же недавно похоронили единственного своего сына. Анну Дмитриевну нашли в доме; женщина лежала без движения. Еще сутки она была жива, но к вечеру следующего дня ее не стало: инсульт. Евгения Львовича так и не нашли. Есть предположения, что, приняв старика за пасечника, его пытали, потом умертвили, а тело спрятали. Весной, может, найдут… в виде «подснежника». Конечно, в Сети не сообщается о ходе следствия, но, судя по всему, это глухой висяк. Хотя, дело под особым контролем - ведь оно резонансное.
Такой вот облом. Две невинные души отправлены к праотцам из-за глупости киллера.
Вот ведь как... Да: было темно, лица в горячке Никита не разглядел. А все-таки он лох - даже преступления готовить надо тщательно, как боевые операции. Вторую половину ночи Никита не спал. Чего уж тут лукавить: он размышлял - доводить дело до логического конца или хрен с ним.

А утром рванул в Нарышкино, к отцу. В дизеле отрубился, проехал две остановки - пришлось тащиться на перекладных. Отец живет на окраине поселка, в старенькой халупке. В последний раз он батю видел лет шесть назад, когда приезжал погостить в Орел, и отец забрел к деду с бабушкой типа случайно. Во-первых, батя был с немаленького бодуна. Он не узнал сына, а, когда Никита таки втолковал отцу, кто он таков, первую руку разрыдался. Но ненадолго, после чего произнес:
- Херею я, с-с-сынуля. Сбегай-ка за портвейшком.
Во-вторых, отец изменился внешне: похудел, осунулся, сморщился как-то... как гриб. Какой-то синяк с опухшей рожей. Никита даже спрашивать не стал у отца, что с ним - и так видно, что доходяга. Портвейна брать не стал - купил две бутылки водки. Поймал себя в магазине на мысли: "Блин, да ты уже патентованный убийца, лейтенант Феклисов - чего тебе стоит схватить с прилавка - и... нет, не убежать, а с достоинством уйти. Уж взялся за гуж..." Сдержался. А хотелось, прям бесеныш нашептывал.
 Хватанули с отцом сразу по полстакана. Как заправский алкаш, отец моментом поплыл - зенки покрылись сальною пеленою, речь стала бессвязанною. Никиту не торкало. Навязчиво перед ним стояли глаза убитой им старушки. Две недели не вспоминал – а тут – как отпечатанное клише. Параллельно мозг отрабатывал дальнейший сценарий. За бессонную ночь идея докончить дело, довести все до логического финала укрепилось.
Когда первая бутыль опустела, Никита вспомнил наконец, зачем он здесь. Ага: сестра просила уговорить отца переехать к родителям и дочери. Надеются, дурачье, что под опекой этот старый козел возьмется за ум. Настена, значит, его простила. А ты? Отец гундосил:
- С-с-сынуля, ты ж, родной мой, не понимаешь, как все это мне вот тут! - он постучал по своей шее. - Я вас... я вас... любил я вас, засранцев эдаких. А вы? Помнили вы отца-то? Не-е-ет... А отец для вас...
Никита почувствовал, что у него чешутся кулаки. Надо же: о любви заговорил! Бросил их троих - и в теплое гнездышко, без обременения. На содержание родных детей не давал ни копейки, каз-зел. Отец, будто в унисон с мыслями сына продолжил:
- Думаешь, я хотел уходить, с-с-сынуля? Она сама, сама хороша. "Нам с детьми надо это, нам давай то..." А как самой дать: "Я устала". А я мужик. Ты понимаешь? Муж-ж-жик! Мы с тобой - му-жи-ки. А не хрен собачий.
- Отец, - стараясь держать себя в рамках, Никита мягко попытался прервать отвратительную пьяную тираду горе-родителя, - не стоит об этом. Настя просила передать: она тебя...
- На-а-астя, говоришь! Такая же из нее выросла... с-сука. Яблоко от яблони. Да ты знаешь, что твоя мать...
Все. Этого Никита уже вынести не мог. Он выволок предка из-за стола и начал методично его избивать - сначала руками, а потом и ногами. Опомнился офицер уже когда понял, что тело бездыханно. Почему-то хладнокровно он подумал: "Да этот козел уже на ладан дышал. Ткни - он готовый..." Никита пристроил отца на кровать, прикурил сигарету, сунул бывшему родному человеку в пальцы. Аккуратно вытер стакан, из которого пил, бутылки, свой стакан убрал на полку. Внимательно осмотрелся не оставил ли после себя следов. Даже присел, поразмышлял. Отцу ведь чуть больше за полтинник... было, нестарый еще.
Никита аккуратно поджег постель - так, чтобы разгоралось помедленнее - и неторопливо вышел. До дизеля на Орел оставалось немало времени, можно было не спеша продумать дальнейшие свершения.
А, когда поезд тащился по Нарышкину, Никита наблюдал на окраине поселка черный дым. Мелькнула ехидная мысль: "И дым отечества нам горек и ужасен..."

...Сеструхе он сухо рассказал о тяжелейшем запое отца. Настя все равно смотрела на него странно. Чувствует, что ли? Или Никита уже на челе своем несет печать злодейства? Оставшись один, он посмотрелся в зеркало. Парень как парень. Только белки глаз как-то покраснели. Прям Вельзевул.
Деду с бабушкой они решили вообще ничего не говорить, чего их травмировать инфой о том, что их родной сын окончательно опустился. Корни деда с бабушкой тоже в селе Глубокое. Когда-то они переехали в Орел с целью заработать, двадцать лет пахали на металлургическом заводе ради квартиры. Рады были, когда сын привез из родного села красавицу-жену, пусть и бедную сиротку (мамины родители погибли в автокатастрофе, ее ростила тетка), но практически родную. И сильно переживали разлад. А сын... он по молодости был рубаха-парень и молодец. А порчу его характера они все же связывают с трудным нравом невестки. По их мнению, в тихом омуте сидел бесеныш. Собственно, именно поэтому Никита их недолюбливает. Между прочим, старики не противились, когда невестка с детьми после развода уехала жить в Глубокое.
Вечером Настя и впрямь устроила "тусовку с девочками". Сидели в каптёрке магазина - брат с сестрой и еще три, так сказать, красавицы. В первую руку сестре хотелось, конечно, похвастаться братом-десантником, ну и, продемонстрировать: смотрите, мол какая у меня крыша - не вздумайте в случае чего обижать малышку! Никита хоть и в гражданке, но вида и впрямь статного – викинг!
Девки Никите не понравились - пошлые матершинницы, соревнующиеся между собою, кто солонее пошутит. Если уж замуж собрались - как-то, что ли, демонстрировали бы кротость. Да еще и курят. И нафига так намалевывать столь юные, миловидные лица? Никита много рассказывал про Египет и Красное море, совсем мало - про службу и ВДВ (не любит он вообще-то кичиться), извилины его мозгов шевелились совсем в другую сторону. Мыслями он был уже в Аннине.
И все же он не отказался одну из девах, Лену, проводить домой, ибо она жила на темной окраине, в глухом частном секторе (перед уходом он поцеловал сестру в лоб, произнеся: "Настена, солнышко мое... несмотря ни на что знай: ты для мня самый близкий и любимый человечек..."). Тет-а-тет девушка повела себя иначе. Даже оправдывалась, что вообще-то не курит - это она так, повыпендривалась. Поскольку опыт общения с женщинами у Никиты есть, он знает, чему верить, а чему нет. Пусть еще напоет, что выпивала она "для плизиру". У самого дома Лена трепетно прижалась к Никите:
- Только тихо... родичи спят. Войдем во двор, я в дом, открою окошко - залезешь...
Опять окошко... Никогда еще Никите не было так хорошо. После второго раза они лежали в уютной теплой комнате, освещаемой лишь мерцающей свечей, стоящей у образа Богородицы. Лена оказалась страстной и умелой любовницей, Никиту она вполне утомила. Матерь Божья и младенец внимательно взирали на обнаженные тела. Лена шептала:
- Знаешь... так хочется порою взлететь над всем этим... порой даже мысли: взобраться на башню - и вниз головой. Ты ведь десантник, Никит, с парашютом прыгал. Какого там?
- Свежо.
- А страшно?
- В первый раз - да. Боишься, что купол не раскроется. А потом входит в привычку.
- Хоть бы разок попробовать.
- Все у тебя еще будет, малыш.
Никита, конечно же, понимал, почему женщина при занятии любовными утехами настаивает, чтобы не было никакого предохранения. В иной ситуации он бы и замутил с этой Леной что-то... менее поверхностное. Однако, против природы не устоишь - свалила нашего, с позволения сказать, героя сонная нега. Лена ворковала, ворковала, глядь - а красавец-десантник сопит яко младенец.
А когда Лена проснулась, красавца-десантника уже не было. "М-м-мда, - произнесла она как-то нравоучительно, - и куда они все бегут-то..."

А гвардии лейтенант Никита Феклисов уже не бежал, а ехал. На пустынной улице он поймал частного бомбилу, почти тут же выкинул его из "девятки" и рванул в сторону Глубокого. В семь утра, как раз когда девушка, от теплого лона которой он ночью сбежал, проснулась, Никита уже подъезжал к Аннино. Он еще успел заскочить к тайнику и выкопал «знакомца-макарова». Деревня погружена была во тьму. Но контуры знакомого дома узнавались - снега с той ночи нападало много и он будто светился. Никита увидел, что туда дорожка не протоптана, зато бороздка тянется к одному из соседних домов.
Никита не стал мудрствовать - он тупо выломал окно и ввалился в жаркую комнату. Десантник выстрелил вверх (для острастки), фонариком обыскал комнату. Искомое нашлось быстро. Человек пытался просунуться в голдец, но габариты не позволяли. Никита неожиданно расхохотался... Он выхватил из рук старика кочергу, бросил в угол. Внимательно, под светом изучил неприятно лицо. Старик промолвил (почему-то спокойно):
- Убивать будете?
- Очень может быть... - Никита поймал себя на мысли, что ему приятны эти кошки-мышки, то есть, безраздельная власть над человеком.
- Все деньги отдам. Все, что есть.
- Документы!
Никита достоверно убедился, что перед ним Андрей Савич Нестеров - тот самый. Понравилось, что старик не лебезит... как тот.
- Одевайся.
Дед оделся. Вопросов не задавал. Вообще, вид еще недавно ненавистного человека явил достоинство. А теперь Никита к нему не испытывал даже малой неприязни. Когда ехали в машине, старик неожиданно изрек:
- Я понял, кто ты. Ты сын той женщины. Решил, значит, наказать... неуловимый мститель.
Никита ничего отвечать не стал. Чего там спорить, подумал он - начнет щас на мораль давить... На въезде в лес машина окончательно застряла в снегах. Никита приказал старику выйти - и повел жертву, как в свое время на Кавказе они водили пойманных лесных братьев. По его расчетам, тащиться минут сорок. Старик начал все же малодушничать:
- Да испужался я. Испужался - понимаешь? И впрямь подумал, вы цыганята. Вот, всю жизнь эту ношу несу. Делай что считаешь нужным, а меня уж простил бы, что ль...
- Бог простит. - Ответил Никита банальностью. - Он, говорят, всех прощает.
- А я ведь понял, что тогда-то, с дачниками, ты был. Значит, мы с тобою, паря, одного поля ягоды. Душегубцы.
- Это точно.
Дальше шли молчком. Вот, наконец, то самое место. Аккурат из-за горизонта выскочило неожиданно яркое солнце. Оно весело лучилось сквозь ряды голых березок. Никита приказал старику разобрать завал. Из-под ветвей показалось почти черное лицо, разнесся тошнотворный сладковатый запашище. Никита произнес:
- Все, старик. Можешь идти.
- Да уж ты убей меня так. По-простому, без этих...
- Делай, что сказано.
В руке Никита держал "макарова". Старик неловко развернулся и медленно почапал к солнцу. Никита поднял руку, произнес:
- Вот и вся песня. Никто кроме нас. ****ец котенку.
Десантник выстрелил себе в висок. И наступила тьма.

2012 г.





























 












ПАСТУХ И ПАСТУШКА
рассказ

С утра он не встал. Прохрипел, откашлявшись: «Каря, радость моя… что-то в спину вступило. Сходит-ка ты без меня…» Он жадно прикурил, пустил под потолок облако дыма и нежно взглянул на Карину. Она щелкнула его по носу, одела плащ и молча пошла на улицу. Он успел окрикнуть: «Карька, я, может в обеду подскочу!..»
Умная собака Найда во дворе в нерешительности замялась. Она попеременно косилась то на Карину, то на дверь, как бы вопрошая: «А где хозяин-то?» Карина крикнула сучке: «Айда, Найда, пошли!» Собака тихонько заскулила, потянулась, зевнула… и легла на землю, давая знать, что никуда она без Ерофея не пойдет. Карина махнула на нее рукой, ругнулась матком, и скорым шагом двинулась со двора.
Еще касающийся земли солнечный диск красиво освещал росу – так, что капельки переливались жемчугами. Карина сбивала бусинки резиновыми сапогами, и те рассыпались, превращаясь в ничто. На душе было легко, думалось о том, что бабье лето еще подарит несколько дней тепла и благодати. Деревенские дома в утреннем свете казались розовыми как какая-то «страна Оз» из детской книжки. Карина ощущала внутри себя какую-то непонятную силу, которая должна была вырваться наружу. Возле пруда она, воскликнув «Опоньки!» скинула с себя одежду и голышом бросилась в воду. Она знала, что в такой час деревня спит, а те, кто на ферме трудится, уже там – возятся со скотиной. Вода сначала показалась теплой, но через минуту Карина стала замерзать. Она выбралась на мостик, выжала волосы, одела свои штаны, кофту, плащ и сапоги и побежала на работу.
Скотину доярки уже выгоняли. Одна из них, рыжая Клавка, недобро посмотрела на мокрую Карину и проворчала: «Ну вот… опять выдумки. Где твой-то? Обленивел…» Карина ехидно ответила: «У меня свой-то есть. А твоего чтой-то давно не видала, дак…» Клавин муж уехал на заработки в Нижний. И уже четыре года не возвращается. Свояк недавно его видел в городе-то. Муж, говорит свояк, холеный, в форме охранника. На родную деревню Большое Содомово он плевал с колокольни. А у Клавки двое детей, им школу скоро кончать. Учиться бы дальше, да какая учеба на зарплату доярки в захудалом колхозе? Карине, если честно, жалко Клавку. Несчастная она все же. Клавкины сын и дочь почти ее ровесники, вместе в среднюю школу ходили в село Судищи. В Содомове-то только начальная…
Клавкины дети и теперь ходят в Судищенскую школу. А Карина – нет. Бросила. После восьмого класса. Почему? История странная, о ней стоит поведать. Карина теперь – полноценная пастушка. Стадо общественное она пасет напару со своим «названным» мужем Ерофеем Смирновым. В просторечии – «Ерошкой». Скандальная история их соединения всколыхнула в прошлом году весь район. А то как же: сорокасемилетний мужик и пятнадцатилетняя девочка. Чиновники приезжали, уговаривали, увещевали, запугивали. А Карина все за свое: «Люблю, дак, и все!» Теперь ей шестнадцать, Ерофею – сорок восемь. От них наконец отстали. И семья Каринина съехала. Вовсе не из-за этого позора, а… в общем, я чуть позже все по порядку изложу.
…Карина постаралась стадо от фермы отогнать побыстрее. Чтобы лишних вопросов про Ерофея не задавали. Поле, лог, лесок, опять поле… корова, шедшая впереди, вожак Зайка, недоуменно косилась на Карину, как бы вопрошая: «Куда гонишь?..» Наконец, Карина перестала хлыстать, дала знак Зайке: «Все, отдых…» (вожак прекрасно понимала язык жестов), сам же плюхнулась в траву и стала наблюдать облака.

*

…Семья Госпорьян помыкалась по свету белому изрядно. Жили они в азербайджанском Сумгаите, но после известных событий стали они беженцами, началось их долгие скитания. Дагестан, Краснодарский край, Донбасс, Липецкая область… Большое Содомово было шестым населенным пунктом, в котором они попытались жить.
Отец, Лузген Аршадесович, по профессии строитель, но теперь в глубинке ни черта не строят. В Содомове он нанялся скотником на ферму. За гроши, зато семье дали дом. У Госпорьян четверо детей. Карина, третий ребенок, родилась на Дону в селе Чалтырь. Мама, Аршалуйс Вартановна, сидела с детьми. Двое старших братьев, Ашот и Мушег, в Содоме повзрослели, уехали. С родителями оставались Карина и десятилетняя Диана.
В Содомове отца звали «Лузиком» и поначалу уважали. Маму привыкли называть «Аней». Родители всегда были трудолюбивыми. Жаль только, трудолюбие у нас не слишком-то поощряется… В общем, чтобы поднять семью, отец занялся бизнесом. Коммерция его поначалу была простой: сбор металлолома. Местные «бомжи» таскались по окрестным лесам, собирая железки, оставшиеся от разорившегося леспромхоза, и приносили их в «армянский дом». Раз в неделю, по вторникам к Госпорьянам приезжал грузовик из города и все забирал. В среду Лузик расплачивался с «бомжами».
Фирмой руководил один зажиточный армянин, проживающий в городе, дядя Гоша. Он человек с темным прошлым, но в принципе добряк. Едва случился в стране кризис, и у дяди Гоши кончились наличные деньги. Или не кончились… в общем, добрый дядя Гоша «сменил формат бизнеса». Если быть точнее дядя Гоша стал привозить Госпорьянам спирт. Вечером во вторник Карина с матерью разбавляли спирт колодезной водой, разливали жидкость с полулитровые бутылки и затыкали продукцию пробками. Запаса жидкости хватало на неделю – до очередного приезда дяди Гоши. «Бомжи» были довольны – ведь выменянные на металлолом деньги они все равно пропивали. Недовольство проявляли остальные жители Большого Содомова.
Не могу, кстати, не рассказать о происхождения столь неласкового имени деревни. Согласно преданию, в деревне был большой кабак, в котором пропадали жители не только Содомова (которое тогда именовалось Залужной), но и нескольких соседних деревень, а так же села Судищи. Постарался один местный уроженец по имени Егор. Он, как и многие местные мужики, уезжал «в отходы» в Петербург. Славились в столице местные плотники; Егор был не последним из мастеров. И как-то Егору достался значительный заказ от одного петербургского чиновника: срубить на даче беседку. Егор так постарался, что такие же чудеса народного искусства захотели и соседи чиновника. В общем, своими руками и талантом сколотил Егор капитал. И решил он его в дело пустить: построить в Залужной лавку и питейное заведение.
Дело удалось. Только восстал судищинский батюшка, отец Константин: мужики не в храм по воскресеньям идут – а в кабак! Начал он, как теперь принято говорить, информационную войну. Залужную «Большим Садомом» прозвал именно батюшка. Бабы со всей округи, чуя, что мужиков-то теряют, с охотой встали на сторону отца Константина. И как-то случилась в уезде перепись, а переписчик, изрядно налакавшийся в кабаке, с радостью вписал в официальные бумаги неформальное имя деревни.
Плохо кончили все. После революции Егора, основателя кабака, мужики повесили. Не за грехи. Просто, хотели поскорее «национализировать» запасы белого вина… Пили, говорят, его полгода, не просыхая. А немногим позже и отца Константина расстреляли. Не местные, конечно, мужики, органы соответствующие. За что – местные так и не поняли. Старики говорят, за веру…
…Итак, Лузик с семьей начали промышлять «паленым» спиртом. По сути, дом Госпорьян стал подлинным притоном. Народ терпел эдакий «бизнес» долго. Но, как говорится, ежели настает русский бунт – выноси всех святых! В общем, женщины (как содомовские, так и с других селений) однажды пришли в дом Госпорьян с вилами и топорами. Предупредили дипломатично: «Если вы, черонож…е ары поганые, через двадцать четыре часа тут еще будете – случайно может загореться ваш дом. Вместе с вами…»  Отец, мать и Дианка уехали на третий день. В соседнем районе нашли дешевый деревенский домик. Денег, которые родители выручали за обмен злой жидкости на металл, хватило только на халупу. Львиная часть прибыли доставалось дяде Гоше…
Карина с семьей не поехала. Она так и сказала отцу: «Остаюсь с Ерофеем. У нас чувства…» Отец ее бил. Больно, ремнем с медной пряжкой. Она, стиснув зубы, терпела. Потом встала – и ушла…
«Ары» уехали, и содомовские женщины облегченно вздохнули. Счастье ихнее длилось недолго, ибо «спиртовая река» потекла вновь. Такая же «точка» появилась в другой деревне, Ряпухино. Обмен железа на спирт теперь затеяла русская семья.

*

Согласно преданиям, Ерофей Смирнов – правнук того самого талантливого Егора, который Содомово развратил. Но это так, легенды… ибо Ерофей не знал и своего деда – не то, что прадеда. Он вообще мало что ведал о своих корнях.
До сорока пяти лет Ерофей жил с матерью, Капитолиной Степановной. Мать понесла Ерофея от Павла Смирнова, хорошего, но бедового человека. Павел по неосторожности пырнул пьяного приятеля ножом, за что осужден был на восемь лет лагерей. Там он и сгинул. Говорят, от туберкулеза, а там – кто ж его знает... Мать Ерофею, единственному своему ребенку, создала в доме маленький рай. Всю силу своей нерастраченной любви она направила на сына. Она его обстирывала, кормила, обхаживала. «Ерошка горя не знает!» - говорили про него в деревне. Он после школы учиться не пошел, нанялся в пастухи. Ерофей животных любит, этого у него не отнять. Да и подход к скотине имеет: коровы его по движению руки понимают.
Когда-то, еще на школьной скамье, Ерофей мечтал стать ветеринарным врачом. Парень он был задумчивый, переживательный, даже стихи сочинял, такие, к примеру:
Я журавль! Я лечу над Россией,
И душа моя птичья подранена!
Я кричу, я кричу что есть силы,
Тонет в осени голос мой жалобный…
Подо мной пробегают просторы,
Города, и леса запустелые.
Знаю я: они скроются скоро
Под снегами, как облако, белыми…
И в пастухи-то он пошел не только потому что животных понимает; он  любит в одиночестве думать. И стихи в движении на природе хорошо сочиняются. В школе парень учился неплохо, без троек. Но Ерофей был застенчив; он постеснялся ехать поступать в веттехникум.
Так бы и продолжалось «тепличное» существование Ерофея, но однажды вечером мать разбил паралич. Она лежала на кровати с широко раскрытыми глазами, из которых текли слезы. Говорить она не могла… Скончалась мать через неделю. Она пыталась перед кончиной что-то сказать Ерофею, но получался у нее только хрип. Ерофей вышел покурить на воздух, а, как вернулся, тело матери уже остывало. Он закрыл матери глаза, сходил за бабой Любой, которая в деревне «убирала» покойников. Баба Люба, омывая тело, сказала Ерофею: «Да, паря… счастливый твой рай закончился…»
Ерофей к домашнему одиночеству не привык. Скоро дом стал превращаться в «бомжатник», а питался Ерофей консервами макаронами. В общем, беда настигла мужика…
Познакомились Ерофей и Карина в поле. Она сама к нему на выгон забрела. Ерофей видел, конечно, эту девочку, но ни разу с ней не обмолвился словечком. Он, считай, старик, она – ребенок.
Ерофей не пил, не перерабатывал, а потому неплохо сохранился. Худой, длинный, немного сутулый, с вихром непослушных волос… В молодости-то он был красив. Но девки его боялись, потому как Ерошка был странноват. Думали: может, у него с мужскими делами что-то не так? Теперь-то эти «девки» - грузные бабы, большинство из которых без мужиков. Кто из мужей помер от спирта, кто с бежал, как муженек той же Клавки. А Ерошка все же молодцеват, казист, шевелюра не растеряна. Воняет от него? Подобрать, отмыть, подстричь… «Я его слепила из того, что было – ну, а то, что было – то и полюбила!» Может, и подобрала б его какая-нибудь «соломенная вдовушка»… но вышло так, что в пару к нему набилась Карина.
Она подошла к нему запросто: «Что, пастушок, квелый? Может, возьмешь к себе в пастушки, дак?..» (это местное «дак» накрепко вплелось в речь юной армянки). Ерофей зарделся, глаза опустил. Он и не знал, что сказать-то… Карина присела рядом, на траву, продолжила: «Одному не скучно-то?» - «А чего скучать?» – решился, наконец, ответить мужик. «Так возьмешь в пастушки?» Ерофей отважился посмотреть на девочку. Только секунду, но успел разглядеть ее огромные глаза, усмешливые губы, прядь черных волос. Ерофей долговязый, Карина коренастая. Кто бы стороны увидел – подумал бы: «Как дочка на папку не похожа!» В общем, в тот день Ерофей с девочкой не разговорился.
Карина часто ходила в то поле, где Ерофей останавливал стадо. Они уже и нашли общие темы для разговоров. Оба любят природу, животных, стихи. Ерофей решался читать ей свои вирши. Карина пела тягучие армянские песни. Их отношения были чисты, и, возможно, ничем бы и не закончились, если бы не вся эта катавасия с громким выселением «ар». Когда Карина пришла в его дом и сказала: «Все, Ерик, буду у тебя жить!», Ерофей вначале опешил. Он слышал на ферме от доярок про готовящуюся «спеоперацию», и глубоко в душе жалел, что не увидит больше Карю. И чем так ему потрафила эта девочка с затаенной в глазах страстью? С другой стороны, когда перед ним стояла такая маленькая, какая беззащитная и милая Каря, Ерофей очень даже понимал, что без нее жить он уже не сможет. В общем, он скупо заявил: «Так что ж… дом большой, места хватит всем…»
Уже через неделю в доме все блестело, Ерофей были чист, выбрит, подстрижен. Вместе с приходом Карины будто светлый дух какой-то вселился в дом. Деревенские при встрече глядели на них с упреком. Между собой Карину называли не иначе как «чернож…й б…ю», Ерофея – «безбожником». Но в их жизнь не встревали. В деревне вообще состояние у людей было какое-то растерянное. Женщин больше интересовали перипетии «мыльных опер», мужиков – проблема добычи зелья (для алкоголиков), охоты и рыбалки (для умеренно пьющих). В общем, жили Ерофей с Кариной сами по себе, никого не тревожа. Стадо они теперь пасли вместе.
Жить как муж и жена они стали не сразу. Оба не имели опыта интимного общения с противоположным полом, постигали эту науку по наитию. Карина еще не научилась получать от близости удовольствие, но старалась, чтобы Ерофей этого не заметил. Спали они врозь. Всякий раз, просыпаясь, Ерофей смотрел на материну кровать: там ли Карина. Он очень боялся, что Карины не будет, что все это - лишь прекрасное видение, посланное ему с небес…

*

…Карина очнулась, почуяв неладное. Она отвела взор от небес и глянула направо. По полю, напрямую с дороги, шли трое. Одного из них она узнала: старший брат Ашот. Уже слышался его голос (он говорил по-армянски):
- Ах, вот она, сучка… Сейчас будем с ней разбираться… Парни, с боков заходите!
Карина вскочила. Рука ее сжимала пастуший кнут. Двух других Карина не знала. Брат процедил сквозь зубы:
- Вещей брать не будешь. Иди с нами. Сопротивляться надумаешь – убью…
С Ашотом у Карины были неплохие отношения. Раньше… Она не узнавала брата, ибо у него были стеклянные, будто не видящие глаза. Он старался не смотреть ей в лицо. Двое других откровенно и нагло пялились. Карина ответила:
- И что дальше? Не хочу никуда. Да и при том я на работе, дак…
- А где твой… небось, в запое? Слушай, сеструха, - брат сменил тон и чуть-чуть потеплел; говорил он уже по-русски, - на что тебе эта гребаная деревня? Отец дал тебе последний шанс. Вернешься – он простит. Все!..
- Не надо мне вашего прощения. Понял ты? Не надо… Ашотик…
- …Эй, что тут а вас! – раздался издали знакомый голос. Все повернулись и молча смотрели на Ерофея, который, смешно ковыляя и едва переставляя негнущуюся правую ногу, тащился по полю. Один из спутников Ашота усмехнулся: «Во, блин, клоун идет!» Впереди Ерофея бежала Найда. Добежав первой, собака обнюхала всех и сфинксом присела рядом с Кариной. Ерофей, доковыляв, тяжело дыша, вопросил:
- Что здесь, Каря?..
Карина затараторила:
- Ерик, они забрать меня пришли! Не хочу, не хочу их спирт сволочной разливать, отцу прислуживать, в служанках ходить! Ерик, защити меня, спаси…
Ашот наотмашь ударил Ерофея в живот. Он согнулся, повалился на землю и застонал. Найда истошно загавкала. Один из тех, двоих, вырвал из-за спины что-то… раздался хлопок. Найда повалилась на бок, из ее шеи потекла кровь. Собака захрипела, ее глаза смотрели непонимающе и как-то по-детски.
Брат схватил сестру за руку и потащил ее. Карина, сопротивляясь, упала, и брат поволок ее по земле. Те двое стали бить Ерофея ногами. Карина истошно заорала: «Ой, убивают, убивают! Спаси…» Брат схватил ее за голову и ладонью прикрыл рот. Карина пыталась ударить его кнутом, но получилось у нее неловко… сопротивление было напрасным. Краешком глаза Карина видела, что Ерофей лежит на траве недвижим…
Когда трое вытащили Карину на дорогу, к машине, возле нее стояли полтора десятка женщин. В руках они держали грабли, косы и вилы. Среди женщин была и доярка Клава. Она звучно вопросила:
- Та-а-а-ак… И што вы в нашем божьем селении делаете? Ах, ты, Ашот… Что, твоему Лузику недоступно объяснили, чтобы в наше Содомово больше не совались? А ну, оставьте нашу Каринку!
Женщины шумно заверещали и стали наступать на троицу. Карина вырвалась из рук брата и отбежала в сторону. Она видела, как вдалеке с земли встал Ерофей и, шатаясь, побрел в их сторону. Клавка назидательно поучала:
- Вот, что, ары. Езжайте отсюда с миром и впредь знайте: своих мы не сдаем.
- Это мы еще посмотрим, - горделиво отвечал брат, садясь на заднее сиденье, - вы за все заплатите…
- Ой, испугалась, - уверенно заявила Клавка, - думаешь, ты один такой крутой? Сваливай, чертяга, и знай: сколь вас не будет – всех встретим. По высшему разряду!
Двери захлопнулись, машина, взвизгнув и подняв пыль, развернулась и стремительно газонула прочь. Клавка прижала Карину к своему теплому, мягкому боку и ласково произнесла:
- Ты, дочка, не дрейфь. Жизнь твоя еще только налаживается, и все у тебя еще будет…
Карина надрывно зарыдала…


2009 г.









 










…КАК ПОЛ ПОТ КАМПУЧИЮ
рассказ


…первые три недели Алеша безбожно пил. Вместе с ним релаксирующему действию спиртного предавались все мужики деревни – четыре души – и две женщины. Да и то сказать – женщины… Анюта, распутная «соломенная вдова», да «бомжиха» Ангелина. Последнюю гнали со всей яростью, но ведь Ангелина дипломат. Если есть что выпить – она ведь по любому свое возьмет… В конце концов Степаныч, самый пожилой из компании, изрек: «Ее, бл…, ангелы несут, стерву, а супротив небес не попрешь…» И Ангелина стала полноценным членом стола, пировала наравне со всеми.
Начинал Алеша оттяг с шампанского, потом снизошел до самогона. Ну, а последнюю неделю пришлось ходить на «точку» в соседнюю деревню Шимскую, за сомнительным спиртом. Мать сперва была счастлива – ведь сын вернулся! Потом молча и укоризненно наблюдала пирушку, но закуску на стол подавала. После подавать перестала, несколько раз серьезно хотела поговорить с сыном, но Алеша все находил повод от серьезности уйти.
Алеша пил-то в сущности по одной причине. Он там, на контрактной службе водилой был, «КАМАЗом» бортовым управлял. В составе колонн мотался через перевалы, всякий раз надеясь, что пронесет. Матерые коллеги посоветовали пить перед рейсом таблетки, в них недостатка не было. Хватанешь парочку «колес» «Прозака» - и ты хладнокровен как удав, все тебе уже по барабану. Алеша аккурат попал на войну в период, когда чечены обнаглели. Боевики могли легко остановить колонну, приказать “освободить имущество суверенной Ичкерии”, или попросту говоря выгнать из машин и отнять оружие. А после... ну, расстрелять к примеру в канаве. Или того хуже - надругаться. Ох, сколько Алеша видел изуродованных трупов русских парней! Главное, что необходимо на войне - суровая решимость в глазах. Это значит: нужно взять из разгрузки гранату, вынуть чеку, выставить гранату в окно и четко произнести: “Слушай, Ичкерия. Сдаваться не буду. Или мы с тобой здесь в фарш превратимся, или отходи...” Всякий раз боевики отходили. Потому что характер у них на самом деле таков, что только в стае они отважны. Волки - они и есть волки. Автомат Алеша всегда держал на коленях и со взведенным затвором. А борта «КАМАЗа» укреплены были трубами с нефтяных скважин, в два наката. Впрочем после каждого почти рейса транспортное средство получало новые следы от пуль…
Вернулся Алеша в свое Нижнее Веретье – а перед ним все стоят глаза того чеченского мальчика лет двенадцати… Алешин «КАМАЗ» тащился по селу, и боковым зрением он увидел, как пацан выбежал из-за дерева и направил прямо на него “Муху”. Глаза мальчика светились – но не ненавистью. В них был детский азарт. Между ними расстояния было метров десять… Алеша вдарил по газам - и... в общем он себя осознал только когда уже выехал из села. Он даже не знает, успел ли выстрелить мальчик. С тех пор он носит на шее “поцелуй смерти”, большое непроходящее красное пятно, воспаление, как видно, следствие стресса.

На двадцать второй день кончились деньги. Алеша достал военкома звонками, тот обещал, что «боевые» переведут месяца через два. Его звал с собой на «шабашку» в Питер, друган Жорик. Что-то они там рубили хозяину, баню, что ли… У Алеши руки на месте, он стопором «на ты», ведь без отца он с малотетства, считай, хозяин в доме со стажем. Держало то, что мать посадила полгектара картошки, надеялась осенью продать. Мать обезножила (от волнения, что ли?...) и ей трудно стало ходить. А кто будет с жуком-то бороться… Сеструха Катька изредка заезжает. Она в городе, в салоне связи мобилами торгует. Гостит дома только так – попрофурсетствавать да родное Нижнее Веретье матом покрыть: «Ох дыра-то, вовек не видала бы эту ж…!» Алеша, глядя на разукрашенную сеструху, иногда задумывался: «А мобилами ли она там торгует?..»
Алеша любит ковыряться в земле. Он бы и пошел в механизаторы, тем более что училище окончил по этому профилю. Да все хозяйства в округе накрылись тазом, землю забросили, а мужики – кто куда подались. В основном в Москву, в Питер. Кое-кто нанялся к частникам в лесорубы. Кто не спился – тот в сущности не пропал. Земля вот только пропала…
Когда Алеша уходил на срочную службу, совхоз жил. Плохонько – но все же существовал. У Алеши была девушка, Зиной звали. Он с ней познакомился в селе Медведь, на дискотеку они туда ездили. Отбил Зину у медведенского пацана, ох видная тогда была драка! Зина обещала ждать. Девять писем ему послала, сообщала, что любит. А потом писем не стало. Алеша ей писал, писал… Так как Зина не отвечала, Алеша понял, что помидоры завяли… Когда со срочной вернулся  - Зины в Медведе уже не было. Ее родители сказали: «Учится…» Но ни где, ни на кого, не пояснили. Совхоз к тому времени совсем заглох. Покрутился, покрутился Алеша на гражданке – и поехал в военкомат, в контрактники записываться…


…На трезвую голову мир показался иным. Кислым каким-то, пустым. Алеша снарядил своего «железного друга», древний «Урал», который сам еще в юности по железочкам перебрал. Покатился по местам своего детства. Обозрел пейзажи. После Кавказских гор русская равнина смотрелась игрушечной, ненастоящей. Алеша с ужасом ощутил, что у него нет к родине никаких чувств. Ну, просто совершенно никаких! «Торкнуло» разве в тех уголках природы, где они с Зиной гуляли. Захотелось выпить, но Алеша в общем-то слово себе дал, что все – завязал. По крайней мере, до лучших времен.
Вернувшись в Нижнее Веретье, он первым делом прогнал назойливую Ангелину. Потом решил наконец поговорить по душам с матерью. Весь разговор, правда, получился на одну тему. Мать рассказала про беду, в которую попало соседнее село Менюша. Там завелся свой… диктатор.
Этого Геню Алеша немного знает. Когда Алеша еще был ребенком, Геня уже сидел. Пришел из армии – опять Геня сидел… Теперь вышел, после второй «ходки», и навел у себя в Менюше… «порядки». Они специфические, и выражаются они в том, что тот, кто встает у Гени поперек пути, потом жестоко страдает. Вдруг ночью загорается дом… Сказал кто-то Гене недоброе, то есть, правду, на следующее утро он переходит в разряд погорельцев. Уже шесть домов в Менюше сгорело за последние два года! Последний дом принадлежал материной товарке, тете Пане. Та теперь у родственников живет, и очень даже жалеет о том, что однажды поимела глупость пристыдить Геню. Да и как не пристыдить, если тетя Паня воспитательницей работала в детском садике, а маленький Геня в ее группе воспитывался?..
Сроки у Гени были небольшие. Один за то, что магазин «взял» в Медведе. Второй – за поножовщину. Вернулся он, как сказала мать, законченным уркой, пальцы веером. Любимое выражение у него: «За…, замучаю, как Пол Пот Кампучию!» Живет Геня «законами джунглей» овощи с чужих огородов берет, птицу забирает, поросят. Спиртное требует у кого захочет. И люди боятся возразить… У Гени жива мать, тихая, забитая женщина. Она на него оказывала некоторое влияние, приструнивала (Алешина мать ее хорошо знает), но, когда сын получил первый срок, она запила, совсем замкнулась, и теперь уже Геня оказывает на нее «влияние». То есть, заставляет соучаствовать в «реквизициях» (так он называет свой грабеж).
В общем, стонет село Менюша. И не знают его обитатели, как со своим «террористом-диктатором» совладать. Мать поведала Алеше про Геню и его «порядки», как видно, не случайно. Люди в Менюше знают, что парень в Нижнее Веретье с войны вернулся. Отморозка на место поставит только законченный головорез. Но ведь Алеша голов не резал! Он вообще никого на войне не убил (за что судьбе благодарен). Но мать сказала – надо разобраться с этим Геней… Выкатил Алеша своего «Урала», хотел было уже педаль дернуть… но подумал: «О чем я с ним говорить-то буду? А если… если он и нашу хатку не пощадит? Та-а-ак… надо с умом подойти…»
Он пошел к Степанычу, посоветоваться. Степаныч в совхозе складом заведовал, он всех знает в округе. И подход к людям имеет. Ах, совхоз, совхоз… Был бы он на плаву, всем «Геням» не поздоровилось бы! Последний директор, чуваш Иванов, умел народ строить, дисциплину держал! Но в конце концов, как рассказывал Степаныч, надоело Иванову с городскими чинушами да деревенскими Ванюшами воевать, плюнул он – и уехал к себе в Чувашию.
Степаныч к идее разобраться с Геней отнесся с вниманием. Правда, пожаловался, что голова сегодня как утюг, соображает неважно. Сказал:
- …Я с твоим отцом дружил. Мужик он был, между прочим, отчаянный. Помню, на наше озеро туристы приехали, чмошники городские. Весной дело было, трава сухая – они ее подожгли. Так Николай что придумал: он трактор оседлал – и в их лагерь. Подъезжает, кричит: «А ну вылазь, мразь, щас учиться будем природу любить!» Они выбрались из палаток, хотят морду бить Кольке-то. Он прыг в трактор – и палатку-то одну протаранил! Съехали туристы… А Николай мужик-то был невеликий, казалось: плюнь – завалится. Но за правду стоял…
Алеша и сам не выдающегося телосложения. Драться, правда, умеет, этого не отымешь! Степаныч вот, что посоветовал: приехать в Менюшу поздно, под вечер, отыскать этого поганца Геню, Отвести в лесок – и отмутузить основательно. Пусть все в шапках «омоновских» будут… как там они теперь называются… а: балаклавы, чтоб Геня не признал. Ну, и сказать подонку, что теперь Менюша крышуется конкретными пацанами, для которых Геня – прыщ недоделанный. Конечно, таких как Геня надо уничтожать, он ж хуже фашистов… Но кто согласится за решетку идти? Между прочим, Степаныч испросил Алешу: «А ты убивал?..» Алеша не признался, сказал стандартно: «Все стреляли… может, и попадал…» Нет, он точно не стрелял в людей. Он вообще за всю контрактную свою службу только два раза из своего «калаша» пальнул. И то от скуки…
Степаныч обещал упросить подсобить своего племяша Димку; он как раз с шабашки обещался послезавтра приехать. Алеша шерстяных шапок достал, прорези для глаз наделал. Для «наживки» стали натаскивать Ангелину – та за выпивку все таланты раскроет!


…Геня, когда постучали в дверь, уже готов был откинуться дрыхнуть. Мать затаилась на печи, вроде как спит… Сегодня у него день был удачный. Он конфисковал пять десятков яиц и разжился «шнапсом». Здешний менюшский «шнапс» напиток знатный; он представляет собой самогон двойной перегонки, настенный на клюкве. Менюша уже много лет клюквой живет, но лишь года как три болотной ягодой придумали «облагораживать» спиртное. Умеют, если захотят! Это быдло менюшское Геню достало: лохи лохами, а что-то из себя представлять хотят! И кто это осмеливается беспокоить пахана?
На пороге стоит баба. Где-то он ее видал раньше, но где – не помнит. Она произнесла таинственно: «Вас тама… эта… ждет одна приятная вещь. Добрые люди, Геннадий Иванович, приготовили сюр-прайс…» Какой-такой прайс? Та-а-ак… Кто мне что должен? Уж не Дуська ли? Она ведь обещала… Баба увлекала во двор, потом на улицу, все шептала: «Вам, Геннадий Иванович, будет приятно, да-а-астанется!..» На улице неведомая сила внезапно подхватила за руки, за ноги, куда-то понесли. Геня было заорал благим матом, но что-то шершавое обволокло рот и Геня мог только глухо мычать.
В абсолютной темноте его прижали спиной к дереву, вывернули назад руки, связали их за стволом. Он попытался брыкнуться, но веревка и пришпандорила к дереву и ноги. С головы наконец сняли мешок – и он смог отдышаться. Сердце между тем нещадно колотилось, скорее от негодования, его мысль была такой: «Узнаю, кто – изничтожу!» Наконец некто стал грузить:
- Обнаглел ты в конец, Геня. Твоя власть кончатся…
- Кто вы? – Геня не на шутку испугался. Его вторая мысль была: «Будут казнить…»
- Те, кто надо. Ты  слушай нас и запоминай. Село теперь наше. Ты будешь слушать нас. Если кто-то из деревенских скажет нам, что ты вые…я, задирался, дерзил, тебе п…ц. Если в деревне что-то пропадет – путь даже морковка – тебе п…ц. Если еще один дом загорится – тебе… сам понимаешь. Понял?..
Опыта у Гени не занимать. На понт берут… Геня быстро сообразил, что лохи в братву играют. Наняли козлы менюшские каких-то фраеров… У-у-у… прознает Геня, кто зачинщик, мало не покажется! Геня попер напропалую:
- Ту, курва! Кого ты задираешь, скотина? Знаешь, что будет, когда вычислю? А ну-ка развязыв…
Договорить он не успел. Что-то податливое, наверное, ладонь, плашмя ударилось в челюсть. Потом на лицо обрушился кулак. Геня почувствовал, как изо рта потекла теплая кровь. Парень понял, что надо менять тактику. Он заговорил несколько ласковее:
- Мужики, вы не понимаете. Она быдло, стадо, они порядок любят. Я ж тут у них как санитар. Лесной волк. Они без хищника сгинут, разнежатся, спекутся. Они как дети малые, я для них – отец родной. Куда они без батьки-то?..
- Х…ю не пори! – прервал его молодой голос. – Ты понял, что тебе сказали-то?
- Да понял, понял… - Геня уже окончательно уверился: фраера. – Ну, и чего вы добьетесь? У меня все село под контролем. Только я могу брать, а никому не позволено. Это порядок, чтоб ты знал. Твердый порядок. Если не я – никто его не наведет. Где ваши менты? До них полста верст, случись чего – они и дела-то не заведут. Нахрена им плохая статистика? А у меня – власть. Я тут командую, я!
- Замолчи, отвечай: оставишь Менюшу в покое?
- Нет!  - Уверенно рыкнул Геня. – и вас, уродов достану, доста-а-а-ану…
Вновь удар – теперь чем-то твердым – по голове. Потом по груди, по животу, снова по лицу… Боль, жуткая боль, аж затрясло от боли…. Геня хотел крикнуть что-то, но получилось у него невнятное шипение. И снова удар по лицу… он провалился в ничто…
…Алешу схватили за руки, Степаныч вопил: «Парень остынь, остынь, ты убил его!» Алеша опустил руки. Отдышался. Посветили зажигалкой. Геня признаков жизни не подавал. Мужики испугались, Ангелина завыла, как гиена. Племяш Степаныча произнес: «Вы как хотите, а в тюрьму я не пойду. Надо что-то делать…»
Труп закопали в болоте. К утру вернулись в Нижнее Веретье. Договорились: никто никому ничего. Раздобыли самогону. Ангелина упилась с лету, мужики некоторое время поговорили. Степаныч удивлялся:
- А ты, Николаич, и вправду зверь… Чернож…х ты так же гасил?
Алеша ничего не ответил. Ему было лестно это слушать, но все же как-то неудобно. И тревожно. Он понять не мог: откуда в нем эдакий зверь?


В Менюше на пропажу Гени никто заявлять не стал. Все с облегчением вздохнули. Правду знали, но помалкивали. Извели ублюдка – и слава Господу! Генина мать тоже молчала, потому что боялась мести убийц.
Алеша неделю пил. Он смутно помнил, что произошло в лесу ночью, ярость затмила сознание. В голове крутилось: «Убийца, убийца!..» Мать ворчала, но уже не так. Она стала побаиваться сына.
И Степаныч Алеши сторонился. Алеша сам к нему пришел, ему похмелиться хотелось. Степаныч, выдавая припасенную чекушку спирта, нечаянно обронил: «Ты бы остепенился, что ли… а, Николаич? А то ведь человеческий облик теряешь… на мать посмотри: иссохлась вся!»
«У, сволочь, - подумал Алеша, - гнида подколодная. Сам сподвиг – а теперь остепениться призывает! Уж я тебя проучу…»
Ночью загорелся дом Степаныча…

2010 г.














































 










САМОЛЕТИКИ
рассказ

Напротив торгового комплекса - офисный центр. Николай, сотрудник службы охраны, вышел покурить и стал свидетелем "маленькой Ходынки". Обезумевшие люди носились по площади и натурально дрались за какие-то клочки бумаги, которые в виде самолетиков запускали из офиса на пятом этаже задумчивые мужчины в строгих костюмах. Один из этих "людей в черном" деловито фиксировал процесс на ай-пэд.
Коллега, Антон (он работает дольше - и поопытнее) философически заключил:
- Опять эти... топ-менетжОры дурЯт. Широко, по-купечески. Два мира - две системы.
"Йоху" - откуда-то всплыло где-то и неизвестно по какому поводу слышанное слово. Николай понял: разгоряченная толпа гоняется на самом деле за пятитысячными купюрами. Эти "креативщики" сверху, складывая бабло, которого у них верно куры не клюют, в аккуратные самолетики, видно, ставили очередной эксперимент над человечеством. Или нанюхались чего. Исходя из того, что Николай в охранниках уже больше года и столкнулся с подобного типа действом впервые, акт свидания плебса с летающими деньгами - явление нечастое. Или этот цирк все время не совпадал с его вахтой. Охранная служба - дело молчаливых мужчин, лишних вопросов здесь не задают. А потому Николай особенно не вникает в дела, которые его не касается. Разве в глобальном масштабе страна не живет именно так? В смысле, правильные пацаны, дабы паровой котел не грохнул, время от времени кидают в безмолвный народ подарки с царского плеча.
Ну, да: в столице такие нравы. Нравится рубщикам капусты покуражиться, самолетики в массы покидать. На то они и "олимпийцы", обитатели высших сфер. Вообще говоря, Николай с трудом подавил желание поучаствовать в свистопляске. Пять тыщ - заработок за два с половиной дня вахты. Но он представил себя, мужичару в солидном прикиде (ведь и он сам - "человек в черном") расталкивающим быдло - и взял себя в руки. Ничего - заработает честно. Оно конечно, на шее практически две семьи и кредиты... ну, да кому сейчас легко, как говаривал Иосиф Виссарионович.
Окна на пятом этаже наглухо закрылись. Народ (некоторые уже и с фингалами под глазами) еще в некоторое время в надежде потусился, но скоро начал рассасываться. Фенита ля комедия. Вернувшись на пост, Николай размышлял: вот ведь как просто устроен мир - поднялся наверх и кидаешь в толпу презренные билеты, которые когда-то называли "сладким ядом королей". А стадо внимает и тащица. Вот ведь откуда взялось выражение: "плевать с высокой колокольни". Три силы правят миром: секс, власть и деньги. Чё-то там власть грузит о нравственности и духовности, хотя им баблосы и свежие телки дороже всех трудов Эммануила Канта и Льва Толстого вместе взятых. А ящик включишь - там рулят богатые властолюбивые альфа-самцы, которые суть есть герои нашего времени. Как там один недавно сказал: "У кого нет миллиарда – пускай идет в жопу..." И не плевал он с высокой колокольни, а срал. А жопа –вот она, под окнами офиса.
Служба Николаю нравится. Торговый комплекс элитный, здесь все пафосно и гламурно. Режим хороший: две недели вахта - столько же дома. Кем он был в своем Поровске: водилой на сахарном заводе. А здесь - пафосный мэн с наушником, как у сотрудника ФСО. Поставлен на очень ответственном месте: контролирует пространство у ювелирных бутиков. Это тебе не торговый комплекс "Москва", сумасшедший базар-вокзал. Здесь народу немного, а бичей отфильтровывают уже на первом периметре. Событий мало, щипачи да отморозки почти все известны в лицо, занесены в базу данных, а потому времени на размышление хватает еще как.
Мысли Николай привык перемалывать подолгу. Вот, здесь (благодаря приятелю-земляку, оказавшему при устройстве протекцию) он созерцает мир успешных людей, явно живущих не от зарплаты к зарплате. Оно конечно, понтов у них хватает. Особенно у лысых пузатых папиков, ведущих под ручки длинноногих улыбчивых самок. Интересно наблюдать и контингент типа случайно забредших интеллигентов: они тупо дивятся роскоши. Поскольку Николай в системе, он прекрасно знает, что эта, блин, "роскошь" - удачно сфальсифицированный китайскими народными умельцами продукт. Даже папики по своей сути - лошары, ведь и они клюют на эту наживку. А бабло огребают те самые - которые от буржуазной тоски пускают в народ самолетики. Да жулики они все. И с деньгами-то легко расстаются потому что они им в легкую достались.
...А через два дня очередная вахта кончилась. По установившейся традиции Николай начинал бухать уже в автобусе. Дорога длинная, тащиться четырнадцать часов, а потому в путь брал два пузыря белой. Высосал первый - соснул, подрал зенки - потихонечку тянешь из второй. А там глядишь - уже и дома. Хорошо, что есть на свете это счастье путь домой!
Первые четыре-пять дней дома Николай отрывается по полной. Вообще говоря, охранная служба требует немалого напряжения, и морально устаешь. Крылья водки помогали снимать стресс. Хорошо, это понимает Шурка. Александра - вторая жена Николая, пока еще гражданская. У этого союза уже есть плод - полуторагодовалый сынишка Даниил. Вот уж радость-то! Мысли о сыне отвлекают от всякого жизненного негатива.
Жаль, пока не устроен быт. Квартиру Николай, совершив благородный жест, оставил первой жене Катьке и детям. Их от первого брака двое: 17-летний Антон и 15-летняя Тая. Так что Николай, считай, многодетный отец. Ну, да ничего - осталось немного, и старшие дети повзрослеют. Не надо будет отдавать половину заработка в первую семью - и они с Шурой и Данилкой заживут достойно. Может быть, задумаются об ипотеке, о тайоте рав четыре, об отдыхе в Турции он инклюзив. Пока же приходится ютиться в общажной комнатушке да расплачиваться с кредитом за ЖК-ящик, холодильник да ноутбук.
С первой семьей Николай расстался по собственной природной активности. Ё....ь он знатный, и жена однажды застала муженька в интересной компании. Да их было много - одиноких, жаждущих нежности. Николай рано или поздно попался бы, и Катька по-любому не простила бы. Се ля ви шерше ля фам.
Пока что бабла хватает на обе семьи. Хотя с первой женой и старшими детьми Николай принципиально не встречается, материально он их содержит. И за работу надо держаться; к тому же Шура пока еще в декрете, он один - кормилец. Николай себя уважает: не сподличал. А для Шурки, которой он старше на тринадцать лет, Николай не только первый в ее жизни мужчина, но и наполовину типа отец и наставник: девочка росла в детдоме. Ну, какая жена вынесет пятидневный запой мужа... Александра же относилась с пониманием и сочувствием. Практически, воспитал себе Николай идеальную жену!
...Выспавшись, Николай перекусил заранее приготовленной Шурой любимой яичницей с салом и зеленью, достал из новенького холодильника пузырь, который почти сразу аппетитно запотел. Хватанул рюмашку, вторую. Отдохнувший, сильный, нежно овладел супругой. Данилка сладко посапывал за ширмой. Шурка наскоро оделась, побежала в магазин за молоком и хлебом. Николай умильно любовался спящим сыном, потягивая холодную водочку. Даже поближе подсел.
Сынуля открыл симпатичные глазки, улыбнулся, поморгал - и, чего-то испугавшись, насупился. Николай хотел погладить по лобику, но малыш резко отвернул голову.
- Ну, ты чё, пацан, папку не узнал? - Николай вспомнил, что два дня не брился - вообще-то он следит за внешностью, даже когда квасит. - А может, у тебя температура?
Данилка противно завыл. Тихо, но все равно как-то душераздирающе. Николай прикрикнул:
- Молчок! А то щас атата...
Мальчик замолчал, но на отца глядел затравленно. Тут раздался звонок мобилы:
- Николя, - Шура звала его на французский лад, - там на столе кашка остывает. Данилку покорми.
- Нет проблем. Когда будешь?
- Ой, не знаю. Забыла, что надо в собес зайти.
- Целую во все места, жду. Приноси все свое... - Солоно пошутил Николай. Он хватанул еще водочки, закусил яичницей. Жизнь удалась! Обратился к сыну:
- Ну, вставай, соня.
- И буу... - пробубнил Данилка.
- Вставай, вставай, вставай-вставай дружок, и садися на горшок! Встава-а-ай, встава-а-ай, встава-а-ай... - пропел Николай гимн из своего пионерского детства. Собственно, на горшок не надо, малыш в памперсе. Мальчик отвернулся от отца, лег на бок.
- У-у-у, какие мы буки! - произнес Николай. - А если придет серенький волчок - тебя схватит за бочо-оок... - И он пощекотал двумя пальцами бок.
Обычно такая игра приводит мальчика в животный восторг. Сейчас он не реагировал. Наверное, все-таки занедужил, подумал Николай. Он отец опытный, это все же его третий ребенок. Мужика воспитываю - нечего потакать капризам. Он вырвал Данилку из кроватки, прижал к себе. Тот ручками пытался оттолкнуться. Конечно, безуспешно. Николай ловко, умело поменял памперс. Сел за стол, снял тарелку с другой тарелки, там каша, еще горячая. Сначала Николай хватанул стопарик, потом зачерпнул кашку ложкой, подул. Поднес ко рту сына:
- Ну, ложечку за папку...
- И буу! - категорично заявил Данилка.
- В каше вся сила, сынок. Будешь кашу кушать - вырастешь большой и сильный… как папка.
- Неть! - четко отрезал сын.
- Да. - твердо заявил отец.
И Данилка разрыдался. Николай по-мужски тряхнул сына - тот истошно завизжал. Вот тут-то наступило помутнение. Отец совершенно не запомнил, что произошло. Он, кажется, говорил какие-то слова, пытался насильно запихнуть кашу в рот малыша, носился с сыном по комнате... или всего этого не было...
Николай вернулся в реальность, остыл от вспышки гнева, когда сын, тяжело дыша, лежал в своей кроватке. Почему-то из угла рта малыша текла струйка крови. "Наверное, ложкой повредил десну..." - подумал отец. Он вытер полотенчиком кровь: малыш угомонился - значит, метод подействовал. Впрочем, Данилка победил - каша практически стояла нетронутой. Николай допил водку и провалился в сладкую негу.
Разбудила его Шура, практически - растолкала-
- Что с Данилкой?
- А что...
Александра задрала рубашонку малыша. На тельце в некоторых местах синели гематомы. Она взяла сынишку на руки, он с ужасом посматривал на отца:
- Заинька, тебе больно?
Мальчик качнул головой, прижался к маме.
- Коля... ты его избил?
- Да особо нет, Шур. Так - помял...
- Надо звонить в скорую...
- Подожди...
Николай представил себе сцену - врач спрашивает: "И кто изувечил дитё?" Это уже уголовка. Посадят - кому кормить две семьи...
- До свадьбы заживет. Доставай из морозилки продукты. Холодное приложим - рассосется.
...У общежития коридорная система: много-много комнат, выходящих в длиннющую темную паттерну. Контингент соответствующий, почти по Есенину: "снова пьют здесь, дерутся и плачут..." Крики, в том числе и детские, здесь привычный фон. Воспитание насилием - норма. Николай долго успокаивал Шуру, с которой случилась истерика. Он все же ее убедил: если сядет, двое детей загнутся с голоду. А Шура молодая совсем - вдруг еще родит: кто эту ораву кормить будет?
Часа через два у Данилки изо рта снова потекла кровь. Николай сидел над сыном и вытирал ее полотенцем, которое уже наполовину стало красным. Из глаз Николая катились слезы. "Господи, - молил он про себя, - если ты есть, спаси и сохрани невинную душу!" Данилку трясло от холода, он молча испуганно смотрел на мать. Шура сидела мрачная-мрачная, молчала как советская партизанка.
Ближе к вечеру дыхание ребенка остановилось. Николай прикрыл веки малыша, прижал к себе Щуру, произнес:
- Вот и все. А нам с этим жить...
...Таксист ждал у погоста долго, часа полтора. Клиент был странный, но щедрый: внес предоплату, пятьдесят процентов. Сказал, едет урну с прахом бабушки на исторической родине захоронить. Ну, в частном извозе всякое случается, таксист не удивлялся уже ничему.
На погосте села Владыкино действительно лежали предки Николая, в том числе мать и отец. Он вырыл яму у них в ногах, а кое-как сколоченный из фрагментов мебели ящик открывать, чтобы в последний раз проститься с сыном, не стал. Не хотелось смотреть в лицо правде. Особо не церемонился: сравнял землю, осушил прямо из горла пол-литра белой - и ушел, не оглядываясь...
Как на удачу затянулись дожди. Два дня Шура старательно выходила в магазин с пустой коляской, закрытой полиэтиленовым колпаком, типа гуляет с малышом. А на третий день они пошли в полицию писать заявление: "Оставила коляску с ребенком у входа в магазин, зашла на две минуты... коляска есть - мальчика нет..." На словах Шура сообщила, что вроде бы какие-то цыганки рядом крутились. Еще лила вполне искренние слезы. В общем, все по плану. Для относительно небольшого Поровска похищение младенца - вообще-то событие экстраординарное. Поножовщины, воровства – полно, но дети пропадают о-о-очень редко. Все, конечно, наслышаны о маньяках, но пока что Поровск хотя бы от этого Бог миловал. Не только полиция вздыбилась, но даже общественность. Приехало местное телевидение, корреспонденты областной газеты. Николай, чтобы сохранять представительный вид, не пил. Шура давала интервью, строила предположения. Возникла у следствия версия о каких-то далеких родственниках. Проверяли и первую жену. А еще - нашлись добровольные поисковики, назвавшиеся "волонтерами". Вот эту братию (правда, большинство из них составляли бабы) Николай шибко невзлюбил - уж очень дотошные, как вши партошные.
Ночами Николай с Шурой спали плохо, а сказать по правде почти и не спали вовсе. Николай пытался находить какие-то слова утешения, но получалось не ахти как. Вообще, он чувствовал: Шура его боится. Он понимал, что является убийцею, но жить как-то надо. У его деда с бабкой по отцовой линии родились одиннадцать детей, и пятеро из них умерли во младенчестве. Бог дал - Бог взял. По крайней мере, он этими словами пытался успокоить и себя, и Шуру. Но, откровенно говоря, хотелось тупо потянуть время и скорее свалить на вахту. 
Но спасительный торговый комплекс от мыслей не защитил. Стоя у ювелирных бутиков, очень непросто ограничить мозговую деятельность. К тому же, вновь не удавалось заснуть - навязчиво светились стеклянные глаза сына, которые он закрыл недрожащей рукой. От переутомления уже и слышались голоса, а так же возникали всякие глюки - например, вдруг он видел свою мать, которая подходила к нему и жаловалась: "Сынуля, ох, как на ноги что-то давит!"
Николай не жалел денег на звонки Шуре. Она передавала подробности расследования. Менты шевелились слабо, а вот дотошные волонтеры развернули сумасшедшую деятельность. Они нашли каких-то свидетелей, якобы что-то "видевших". Тщательно отрабатывали энтузиасты и "цыганскую" версию. Ее состоятельность постепенно отметалась. Даже по тону, которым Шура вела "телефонные хроники", было ясно: петля сжимается.
И вот, в разгаре дня, эсэмеска с Шуриного номера: "они все знают скрывайся". Николай - воробей  стреляный, он знает, что всякую информацию надо проверять. Несколько раз набирал номер: "абонент недоступен". И тут она сама позвонила: "Николя, я не знаю, что делать, они едут на эксгумацию, таксист сдал..." И все - отбой.
Та-а-ак... по крайней мере, все понятно: облом. Николай ну, просто совершенно не нервничал. На душе наоборот стало необычайно легко. Аккурат накануне выдали зарплату. Он попросил - чтобы непременно пятитысячными купюрами. Николай вышел покурить, но не вернулся на пост. Охрана напротив, в офисном центре - ребята знакомые, пропустили без проблем. Он поднялся на пятый этаж. Выбрал первую попавшуюся дверь, на удачу. В помещении сидели двое мужчин, у окна стояла гламурная блондинка. Николай не церемонясь молча вытолкал всех в коридор, заперся изнутри. Набрал на Шурин телефонный номер текст эсэмэски: "радость моя не смотря не на что я тебя люблю прости". Хотел что-то послать и первой жене, но вспомнил, что ее номер принципиально не занес в память.
Николай раскрыл окно, пахнуло жаром - в кабинете ведь кондиционер. Свежо живут, буржуины проклятые, подумал он - и аккуратно разложил купюры на подоконнике. Новенькие, хрустящие, краской пахнут. Сложил из первой бумажки некое подобие самолетика. Получилось корявенько. Запустил... Конструкция резко спикировала вниз. Народу на улице было мало. Пятитысячная валялась на тротуаре и никто не обращал на нее внимания.
- Э-э-эй! - Крикнул Николай. - Каму баабло-о-о! Халява, ребяты…
Аккурат мимо проходили два респектабельных господина. Они посмотрели сначала на Николая, потом - под ноги. Один из них нагнулся, поднял самолетик, развернул. Оба внимательно рассмотрели купюру, после чего вновь глянули наверх.
- Нраица! - крикнул Николай. - Еще?
Внизу остановились трое новых потенциальных счастливчиков. На сей раз Николай изменил конструкцию, сделав крылья шире. Самолетик некоторое время планировал в воздухе, после чего ушел в штопор, но перед самой землею попытался выровнять полет. Он сел красиво - шаркнув, проехал по тротуару. На сей раз в борьбу вступили семеро, в том числе две женщины. Один мужчина, совершив ловкий кульбит, поднырнул, ухватил бумажку и тут же упрятал ее в карман. Компания направила коллективный взор вверх, в глазах этого планктона Николай прочитал коллективный азарт. Он был богом, управляющим человечеством.
Между тем, дверь в кабинет уже выламывали. Следующий самолетик летел "лесенкой": планирует - в пике, планирует - в пике. Поскольку маршрут был предсказуем, на приземлении объект ждала изрядная толпа. Давка была жуткая - и впрямь маленькая Ходынка. Уже невозможно было разглядеть, кто из йоху победитель. Далее Николай пошел на эксперименты: он делал разновеликие крылья, чтобы полет получился непредсказуемым. Очень интересно было наблюдать, как стадо лихорадочно носилось по поверхности планеты, и движением масс управлял уже вовсе не бог, а скромная красная бумажка. Вспомнился Данилка, он рассудил: "Господи, какая мерзость, хорошо, сынуля, ты всего этого не видишь..."
Вдруг Николай понял, что у него осталась последняя купюра. Ради опыта он не стал творить из нее оригами - кинул просто так. Деньга покрутилась как осенний лист, внезапно спланировала на стену, примагнитилась к ней и стала медленно съезжать. Чтобы лучше разглядеть отвратительное шоу, Николай высунулся наружу. Быдло налипло на стену, некоторые пытались карабкаться вверх - чтобы схватить первым.
В этот момент дверь слетела с петель - и в кабинет ворвались менты с охранниками. Николай взобрался ногами на подоконник, оттолкнулся - и...

2012 г.

















































 












АПОКАЛИПТИКА
повесть

Титанический юбилей

Эта история началась 15 апреля 2012 года. В районном доме культуры проводилось мероприятие, посвященное 100-летней годовщине трагической гибели парохода "Титаник". Все серьезно: детские танцевальные, хоровые и театральные коллективы подготовили грандиозную программу, красной нитью через которую проводилась простая мысль: ничто не вечно под планидами, и капец поджидает всегда. Чуть не месяц дети разучивали трагические и драматические песни и пляски на тему победы Великой Любви над Смертью, вдохновляемые, конечно, известной голливудской кинопродукцией. Тем паче недавно по широким экранам успешно прошел "Титаник 3D". До нашего городка Сиринска он, правда, так и не докатился, но есть счастливцы, увидевшие очередной шедевр в областном центре, а то и в Москве.
 Часть номеров (наиболее пронзительных и трогательных), кстати, вскоре должна была войти в праздничную программу, посвященную очередной годовщине Чернобыльской катастрофы. Радиоактивная туча тогда, 26 лет назад, пронеслась совсем рядом с городом, отчего часть территории района была признана "зоной отселения". И десяти лет не прошло, а статус втихую сняли. Нашлись умники, которые ходили по инстанциям и тыкали в чиновничьи морды результатами замеров: мол, ни фига радиация не ушла, а только переродилась в более коварные формы. Ну, их, конечно, виртуозно послали... в суд. А в Расее как принято: что в суд, что в болото - один черт увязнешь.
Шибко дотошные, как бяка партошная! У кого приборов нет, прекрасно живут себе во всяких таких зонах, и даже размножаются. Это ведь психология: ты нагрузишь себя инфой о том, что скоро всем кирдык - так весь смысл твоей жизни будет строиться вокруг ожидания очередного, тысяча сто пятьдесят первого конца света. Такая вот... эсхатология. Скажу, что вся такая апокалиптика в истории, которую я хочу поведать, сыграла не последнюю роль.
Тут недавно теория появилась: якобы умеренная доза радиации весьма благотворно влияет на биологические организмы. Оно конечно, в первые годы после катастрофы много народу сбежало из зоны отселения - несмотря даже на то, что их нигде не ждали. А старики в большинстве своем сказали: "Тута, на нашей вотчине и будем помирать!" И вот, что интересно: о-о-чень много народу из отселившихся перемерло, а оставшиеся в зараженной местности старики преимущественно пока что коптят небо. Среди них немало долгожителей - это те, кому за девяносто. Ученые говорят: "Ну, да - в старческом организме процесс обмена веществ замедлен - вот и не накапливаются радионуклиды. Дети-то в зараженной зоне сплошь щитовидкой страдают, бедолаги..." Тоже верно: с детьми экспериментировать не след. А вот невольный эксперимент со старичьем все же показал любопытные результаты. А ты говоришь: "Титаник..."
В официальной части титанического мероприятия, еще перед началом представления, глава Сиринского района Лука Фомич Негодяев подчеркнул, что де в лайнере "Титаник" плыли люди разных сословий и со всякими финансовыми и физическими возможностями (как говорится, и отребье, и благородный истеблишмент), но в итоге на дно пошли все. Многие из присутствующих в зале при этом вспомнили, что в кино, кажется, пассажиров третьего класса на хрен заперли в трюме, отрезав дорогу к спасению. Но даже умники учтиво промолчали. Надо было начальству что-то сказать - оно и ляпнуло, базар не фильтруя. Тем не менее, хочу подчеркнуть: Лука Фомич - руководитель из старой советской когорты, человек совестливый и ответственный. Его фамилия - полный антипод характеру. Не всегда поговорка "как корабль назовешь - так он и поплывет" действует железно. Собственно, "Титаник" - яркий пример.
По окончании праздничного действа, само собою, грянула дискотека с бойким названием: "На плаву!". И не надо злословить: живым - жить! Тем паче, аккурат настало Светлое Христово Воскресение... кто постился, а кто не очень - сам, как говорится, Господь велит разговляться. Уж что-что, а разговляться наша замечательная молодежь умеет. Как по поводу, так и без такового.
Именно здесь, как говорится, "на плаву", и состоялась встреча наших героев. Ну, не буду ее называть знаменательной - может быть, она именно что роковая. По крайней мере, никто не доказал, что воображенье, из которого слеплены влюбленные, безумцы и поэты, есть продукт, приносящий пользу. А вот вреда – сколь угодно. В конце концов, и Чернобыль, и «Титаник» плоды инженерной фантазии влюбленных в науку и технику романтиков.
 Ритмичное подергивание и прочие телодвиженья групп юных пылких душонок вполне себе невинно. Ну, пляшут себе - и пляшут, пущай… в конце концов, энергию куда-то девать надо. День вообще-то был прохладный, вечер тем более, а весна между тем задержалась, и никто не торопился вываливаться из затхлого помещения в натуральные дубяк, слякоть и мрак. Оно, конечно, жизнь в стране налаживается и Россия встает с колен, но в нашем городе пока что ночью освящена только одна улица - главная, которая называется Советской/Дворянской. Второе название, оно же - первое, то бишь историческое, таки вернули, но стариков, которые строили светлое будущее, решили пока что не обижать. Пускай сначала вымрут, ну, а там уже смело можно будет распрощаться со всем советским и коммунистическим. Может, к тому времени и новое дворянство народится. Главное, чтоб мы к крепостному праву не скатились. Хотя, если честно, уже катимся. И все-таки при советах освещены были все улицы, без исключения. Хотя, в истории славного Сиринска были времена, когда ночное освещение не работало даже на главной улице - не только из-за нехватки денег, но потому что сперли все лампы и провода.


Электричество

Между Олей и Игорем какой-то ток проскочил еще на торжественном мероприятии. В составе хореографического коллектива "Любава" Оля должна была танцевать партию феи Надежды в композиции "Реквием". Девочки готовили номер и для "Титника", и для "Чернобыля", и для областного конкурса художественного творчества. Ну, очень старались, ведь коллектив уже лет сорок носит звание "образцового" - марку-то надо держать. На ней было одето легкое голубое полупрозрачное платье (шила мама), венок из искусственных весенних цветов (отец специально доставал атрибут в областном центре). Оля "растягивалась" в фойе перед выступлением, и рядом остановился чернявый парнишка.
- Ну, и чего, блин, упулился? - запросто вопросила она.
- Да так... понравилась. - искренне ответил долговязый паренек. Оля успела приметить его длинные ресницы, тонкие губы. Еще пролетело в голове: "Уж не гей ли... шибко смазлив".
- За погляд денег не берут. - (почему-то вспомнились бабушкины старинные слова...) - Но шел бы ты... с богом, что ли.
Юноша помялся, нерешительно так сделал вид, что вовсе никуда не торопится, но тут худрук, женщина строгая и внушительная, дала команду строиться - и девочки толпой прошелестели за кулисы.
Оле впервые в ее 15-летней жизни, в связи с танцевальным триумфом, с овациями, цветами, криками "браво", было дозволено остаться на вечернюю дискотеку. Того парнишку Оля быстро приметила в полутемном пышащем перегаром фойе. Цветомузыка на мгновение вырывала из тьмы фрагменты праздничного бытия, чтобы вновь обратить их в ничто, но девушка успевала улавливать его восхищенный (по крайней мере, ей так казалось) взгляд. Оле нравилось внимание юноши, молчаливо стоящего у стены, она уже старалась предугадывать моменты, когда это место вновь будет охвачено пучком света, чтобы углядеть довольно нелепую фигуру.
Странно... Оля знает, что она не дурнушка. В школе, на всяких мероприятиях она частенько замечала, что кто-то на нее заглядывается - и всякий раз она от неприличного внимания раздражалась. Сейчас же девушка впервые открыла для себя, что это может быть даже приятным! Оля без ума от танцев. Ощутив свободу, она придавалась власти музыки, демонстрируя все, чему научилась в образцовом коллективе. Практически она летала! Подходили разные парни (двое из своих, артистов), три раза она танцевала дуэт. Она настолько уже осмелела, что готова была подойти к незнакомцу и втянуть его в свой праздник.
Но юноша пропал. Светомузыка рыскала по углам зала, и, конечно же, Оля всякий раз пыталась разглядеть... но парень исчез. Ее охватила даже какая-то досада. Почему-то ей представилось, что она подошла к подлецу, так внезапно вышедшему из непонятной игры в "гляделки" - и отвесила пощечину. Вот, глупо-то...
Оля ушла с дискотеки, ей стало скучно. Знакомый обалдуй вызвался ее проводить, но она грубо его отшила. Была договоренность с отцом: в десять вечера он подъедет к РДК, чтобы забрать дочь. Было без пятнадцати десять. Оля не стала звонить отцу, ей хотелось побыть наедине с собой. Вообще говоря, городок наш спокойный, поодиночке не особенно боятся ходить даже юные создания - в том числе и в темноте. Но Оля - случай особенный, можно сказать эксклюзивный. Отпрыск такого отца! Девушка не хотела возвращаться в смрад - по правде говоря, дискотека ей не очень-то и понравилась - Оля любит несколько иную музыку, мелодичную - но ведь по сути девушка вырвалась на "оперативный простор" впервые, очень уж хотелось оторваться и оттянуться. Ну, оторвалась - и что? Тоска...
Олю немножко подташнивало. Пятачок перед РДК был совершенно безлюден, девушке стало жутковато. Она вошла в сень сквера, где было совсем-совсем темно, к тому же ей хотелось быть незаметной, а машину отца она узнает и сквозь кусты. Хотелось перевести дух, переварить сегодняшние впечатления. Но тут совсем радом раздался грубый окрик:
- О, как! Пацанка. Ком цумир, майн дарлинг!
 И крепкие клещи ухватили ее за запястье. Она попыталась вырваться, закричать, и - о, кошмар! - почему-то из груди ее вырывался только жалкий клекот. Именно за грудь ухватились другие руки (а она у девушки уже вполне сформировавшаяся) - и железная сила понесла девушку в черноту...
Но тут вспыхнул свет. Яркий пучок ослепил - но Оля увидела искаженное лицо, обезумевшие глаза... Свет пропал. Схватившие ее, кажется, опешили. По крайней мере, они молчали. Наконец Оля смогла закричать - благим матом, да, собственно, она визжала как поросенок. Из тьмы кто-то подскочил, завязалась непонятная возня - и тут будто несколько разрядов молний - и запах паленого мяса. Тиски, сжимавшие Олю, ослабли. Теперь уже кричали злодеи - изрыгали мерзкие ругательства. Еще два разряда молнии, Олю подхватили руки - и понесли. Знакомый голос:
- Спокойно, спокойно... все хорошо...
...Оля на улице. Она узнала того парня, который так на нее запал. Она к нему прижимается, он гладит ее по голове. Девочка старается "держать хвост трубой:
- Блин, чем ты их?..
- Обычный электрошокер. Я Игорь. Будем, что ли, знакомы?
Наконец, появился знакомый силуэт машины отца...


Майя

Одного из двух напавших на Олю местные полицейские задержали очень скоро. Оказалось, "химик". Километрах в сорока от Сиринска есть зона-поселение, на месте закрытой шахты. Ну, вот эти отморозки и решили... погулять. Оформлять преступление не стали - отмутузили дубинками по самое небалуйся, бросили в обезьянник - и отправились искать второго.
Оля искренне рассказала папке о спасителе. Игорь любезно был приглашен в дом Меркуловых. В большом зале, с камином и лепниной, с красивым ружьем, с саблями на стене, пили чай со сладостями. За столом Оля и Игорь сидели напротив друг друга, а кроме Павла Петровича, присутствовали еще мама, Анна Дмитриевна и старший брат Святослав, плечистый, коренастый парень, эдакий чернявый "бычок", да еще имеющий привычку глядеть исподлобья. Старшие попивали столовое вино. Игорек искренне докладывал:
- ...уже домой пошел, вижу: парочка странная. У нас в районе тоже ходят... такие. С ними надо ухо востро, они разбоем себе на наркоту промышляют. За угол клуба этого вашего завернули, затихли. Ну, и я тоже в тень, значит. Дай, думаю, понаблюдаю, что будет. Я ж не тороплюсь. Мне вообще прежде странным показалось, что тихо себя ведут. Я и не видел толком, что это она вышла, - Игорь кивнул на Олю, которая то восхищенно на него глядела, то стыдливо тупила взор, - просто, ясно, что натуральные злодеи. Ну, и...
- А интересно, - пробасил Славик, - шокеры у вас все носят?
- Да нет, конечно... Может, только у нас в районе.
- Эт чё за район?
- Не фамильярничай! - осек отец. - Мало ли там у них районов...
- Называется Зюзино, - Игорь говорил вполне искренне, - ну, там всякие ходят. Вот, привык.
- Не знал, что у вас свой Гарлем. Круто!
- Да хватит, наконец. - Павел Петрович вконец обозлился. - Святослав, ты или молчи - или иди. У тебя вон, сессия на носу...
Меркулов-старший волк старый, с людьми работает не первый год. Он чувствовал неприязнь, которую испытывал к гостю сын. Чудно это... ну, да ладно - бывает. А вот то, что с мальчиком заигрывает дочь.... Да-а-а-а... не заметил ты, старик, что Ольгунька уже почти взрослая. Вона, как гормоны-то гуляют. И жена как-то чудно всматривается в этого Игоря. Надо у нее наедине спросить...
- Ну и пойду! - Славик решительно встал - и горделиво умотал. Вот хамьё! Стыдоба...
У Павла Петровича зазвонил смартон. Знакомый мент сообщил, что задержан второй злодей, спрашивал: оформлять, или как с первым - дубинками отоварить. Глава семейства одобрил второй вариант. А говорил тихо, в стороне, чтобы еще раз не травмировать дочь. "Да, - думал он, - рановато я ей волю-то дал... таких дур под замком держать! И этот еще откуда-то свалился... смазливый. А спрошу-ка по-простому..." Павел Петрович и сам удивился своей прямоте:
- А скажи-ка, дорогой... ты ведь в нашем городе не проездом. Ты вообще чей будешь-то? Может, мы даже и какие далекие родственники. Тут у нас подобное сплошь и рядом.
- Да вряд ли. Мои тут недолго живут. Беженцы. - Игорь не знал о событиях, которые случились в Сиринске в конце прошлого века. Но он помнил: отец велел "не светиться", и потому парнишка предпочел увильнуть от ответа: - Да уже и все, каникулы кончились... ночью поезд.
- И кто ж они, эти... беженцы, как ты изволил выразиться? Давай, колись! У нас городишко-то маленький, все на виду.
Оля своим не испорченным еще бытовой рутиной женским чутьем поняла: надо выручать!
- Ой, а вы верите в то, что конец света скоро? Говорят двадцать первого декабря...
Анна Дмитриевна быстро перекрестилась. Вот ведь, подумал Павел Петрович, молодая еще женщина, чуть за сорок, а ведет себя как... набожная старуха. М-м-мда, нет - как-то испуганно глядит она на мальчика. Что-то коровье в ее взгляде. Надо после, конечно, спросить: что не так?
- Наслушались всякой хрени, начитались в интернетах... - Меркулов-старший даже себе удивился, ведь говорит сейчас тоном ретрограда-домостроевца. - Историю-то в школе проходите? Их уже столь было, концов-то...
- А все же... - (да, точно: рисуется деваха перед мальчиком...) - календарь майя кончается.
- Ну, а ваши какие мысли на сей счет, молодой человек? -  Павел Петрович понимал всю бессмысленность трепа, но хотелось вовлечь в разговор и юношу – уж как-то совсем он неуютно себя чувствует, сидит вот как на сковородке. Игорек несколько снисходительно так улыбнулся, стрельнул глазами в сторону девушки и выцедил:
- А мне... мне как-то фиолетово.
- И что сие означает? Фиолетовое, в смысле...
- Паш, ну, это их сленг. - Жена тихонько усмехнулась неосведомленности супруга. - Отстал ты, отец.
- Нет, все это правда! - Глаза дочери горели, как у пионера-героя. - Пап, ты не веришь, а зря. Конец света будет. Вот увидишь...
- Да ну вас. Оптимисты. Твой конец света чуть сегодня не настал. Ходите на свои эти светопреставления – и еще думаете, что... - Отец осекся. Зря он: не стоит напоминать дочери о скверном.
- Может быть, в Землю врежется метеорит. Такое уже бывало. Я читала. Или эпидемия неизвестной болезни. Игорь, ну разве не так?
Юноша ничего не ответил. Он и вправду не знал, как себя вести в такого типа "светских" беседах. С братом девушки уже рассорился, расстраивать едва завязавшиеся отношения с девушкой из-за какого-то там дурацкого календаря майя не хотелось. Неловкость ситуации уже чувствовали все. На прощанье глава семейства сунул пацану пятитысячную купюру. Юноша пытался отказаться. Не получилось: деньги силой перекочевали в его карман. Оля, когда Игорь уходил, внимательно всматривалась в его лицо, прижавшись к матери.

Павел Петрович решился спросить жену о причинах ее беспокойства уже когда они легли в постель. Аня, неожиданно тесно прижавшись к нему, прошептала:
- Паш, что-то недоброе в это мальчике. Боюсь, что...
Она умолкла. Меркулов погладил ее по голове, поцеловал в лоб:
- Ну, говори солнышко. Чего уж...
- Наверное, будет беда...
В дверь постучались. Это была Оля. Сказала: "Мам, пап, меня что-то колотит, никак не могу заснуть..." Жена пошла засыпать с дочерью. У нее начался "отходняк", заряд адреналина иссяк, пошел в атаку стресс. В беде человеку одному оставаться никак нельзя...

Игоря на станцию провожали дед с бабушкой. Идти недолго, минут сорок. Древний домик предков не на главной улице, тащились с фонариками. Деду с бабулей, Олегу Ивановичу и Евдокии Федоровне под восемьдесят, шагать им трудновато. Бабушка сквозь одышку продолжала "петь" свою обычную "песню":
- Игорек, светик... Ты передай отцу-то: пусть приедет, дед совсем плохой, вдруг не увидимся живыми-то... Сколь годов не виделись...
- Ну, передам, передам... уж замучился обещать. Пусть лучше дед курить бросит. Это я от отца и передаю. Вон, сколь смолит. Дедуль!
- Ась... - Олег Иванович, заслуженный работяга, всю свою жизнь трудившийся в должности сапожника, теперь уже без палки не ходил. Молчаливый, сосредоточенный, по полдня сидящий на веранде, с папироской в углу рта починяющий обувку. В последние дни в вправду частенько хватается за грудь, трет плечо.
- А ты веришь в конец света?
- Зачем это тебе?
- Так... вспомнилось.
- А ты?
- Я - нет.
- А я, Игорь, верю. Кто богу верит, тот и в конец света не может не верить.
- Ты, дед, даешь. И когда ждать?
- Для нас он уже настал.
- Ну, дедуль, завернул.
- Скоро все узнаешь...
- Да хватит вам! - Нехороший разговор пресекла бабушка. - Не говорят об этом всуе. Да и ты, Иваныч, что-то раздухарился. Уж не выпил ли? А нут-ка, дыхни...
Дед вообще-то любит это дело. У него на веранде всегда чекушка в запасе. Уже и сердце никакое, а ведь - привычка.

...Дед с бабушкой знали, конечно, что Игорь и Святослав - братья. Но сын велел молчать, и старики, обладающие старой советской закалкой, старались инициативы не брать. Хотя и переживали, ведь Славика они успели понянчить во младенчестве. Приезд второго внука для них явился значимым событием, но все эти "тайны мадридского двора"... Жалко им. И детей, и внуков - всех. Придумали себе приключения, отчего и страдают. А ведь так в жизни получается, что за наши грехи расплачиваются наши дети.


Дикий, дикий Восток...

Павел Петрович Меркулов и Дмитрий Олегович Рогожин были когда-то районными комсомольскими вожаками: второй и первый секретари райкома. Линию партии и правительства ребята в конце 80-х поняли правильно, затеяв свое дело, еще будучи на высоких райкомовских постах. Ну, а когда кончился социализм, бойкие и без сомнения талантливые ребята ловко прихватизировали одно из ведущих предприятий Сиринска, консервный завод, по дешевке скупив у рабочих акции.
Оно конечно, без крыши не обошлось. Пришлось учиться отстегивать часть прибыли и влиятельной группировке, представляющей известный бандитский регион, и своим сиринским ментам, и налоговой, и районным чинушам. Все ради безопасности и надежности бизнеса. Паша и Дима - пацаны грамотные, сметливые: они взяли хитрый кредит и купили современную линию по разливу соков, и, не поскупившись на откаты, наладили рынки сбыта. Не сказать, чтобы тандем сказочно богател - все же они производители, а не спекулянты (правда, первоначальный их капитал связан был с товарными кредитами, но от этой пакости они быстро отвернулись...) - но денежки все же водились.
Нормальные деловые отношения подломились на ниве личной жизни. Дмитрий был женат, и у него имелся сын Святослав, а вот Павел обременять себя семьею не торопился. И вот однажды случилась банальнейшая сцена, практически - анекдот: Дмитрий застал в своей квартире друга и бизнес-партнера в роли полового партнера своей жены Анны.  Скандала не было. Рогатый муженек, забрав только самое необходимое, молча уехал. Как выяснилось, безвозвратно.
Надо сказать, в качестве компенсации за разбитую личную жизнь Дмитрий прихватил львиную долю совместного капитала. Как бывший «первый», кассу предприятия контролировал именно он. Это произошло в середине 90-х, и в те времена уже не так просто было спрятать концы в воду. Конечно же, информация о беглеце до Сиринска дошла. Дмитрий купил квартиру в Москве, завел себе бизнес и новую жену. Новое его дело было связано как раз со спекуляцией. Заочно дал первой жене развод, и, кстати, до совершеннолетия Святослава, которое состоялось совсем недавно, присылал на содержания сына солидные деньги – так что морально и по Закону он чист.
Павел вначале раздумывал: а не послать бы в Белокаменную знакомых братанов - чтоб они, значит, физически наказали бывшего друга. Бабла тот присвоил немало, практически, предприятие осталось без оборотных средств... Но сильно помог дефолт 98-го года: отечественная продукция стала необыкновенно востребованной и предприятие выплыло. А наказывать бывшего "первого" бывший "второй" все же не стал. Один умыкнул деньги, другой - женщину. Неизвестно еще, кто в итоге выиграл и наоборот. Зато теперь Павел стал полноценным "первым" - по крайней мере, в масштабе Сиринского района. Здесь он – самый крутой предприниматель и несомненный авторитет. А Дмитрий в Москве – микроскопическая сошка.
К тому времени Павел с Анной уже жили вместе, и более того: у них родилась дочь, очень, кстати, похожая на Павла. Деловых партнеров Меркулов теперь уже не заводил, да и вообще старался быть осмотрительным - и не только в делах. Консервный завод вырос в приличный холдинг, семья Меркуловых переехала из квартиры в основательный трехэтажный особняк, защищенный двухметровым забором. Уже по виду замка смело можно судить: жизнь семьи удалась.
Так вот... Игорь Дмитриевич Рогожин - сын того самого беглого бывшего первого секретаря райкома и компаньона, от второго брака. Ольга Павловна Меркулова - дочь бывшего второго секретаря и первой супруги Дмитрия Олеговича Рогожина, Анны. Они же, Павел и Анна, воспитывают и Святослава, который уверен в том, что Павел Петрович - его родной отец. Ради этого Святославу поменяли и метрику, изменив фамилию и отчество. Вот такая "латиноамериканская" коллизия...
Игорек вообще-то приехал в гости к бабушке с дедушкой - на праздники. Они звонили умоляли, плакались: дед уж очень внука увидеть. Дмитрий Олегович ругался на них – но сына все же отпустил, только с зароком «не светиться». Два дня Игорек поскучал - на третий пошел в РДК – хоть какое-то событие. Если бы не забавная афиша - "Титаник" в наших сердцах..." - да никогда бы!..
У Дмитрия Олеговича Рогожина бизнес идет скверно. Деньги, которые он увел у партнера, хранились в "деревянных", и в 98-м он здорово погорел. Торговлю пришлось урезать до магазинчика в спальном районе. Нормальной крыши у дела не было, связей - тоже. Но семья на ногах стоит, да к тому вторая жена, Люба, работает в банке и, даже будучи на невеликой должности, зарабатывает очень даже ничего.
Игорек в последнее время забаловал. Не сказать, чтобы совсем уж отбился от рук, но в учебе скатился на трояки. А ведь уже десятый класс оканчивает, следующий - выпускной. Не по годам самостоятельный, вольнолюбивый. Хотя, спортсмен-воллейболист, не курит (в отличие от большинства своих ровесников), в употреблении алкоголя и наркоты не замечен.
Отец дозволил сыну смотаться к старикам, но взял слово, что с понедельника Игорек возьмется за учебу по-серьезному. Парень-то смышленый, разве только подустал от школы-то. У матери времени нет перманентно: она из своего банка порою заполночь домой приходит, а, случается, и в выходные на службе. А мальчику чуток все же надо развеяться, отключится от рутины. Они детей в школе совсем уже нагрузками задолбали - все впихивают, впихивают в бедолаг знания... а потом удивляются: и чего это они из окон бросаются?..


Бастион

Весть о смерти деда, Олега Ивановича Рогожина, пришла 30 апреля. Как обычно колотил, колотил Иваныч на своей веранде обувку - и тут тишина. Бабушка нашла уже бездыханное тело. Дед лежал в позе младенца, с улыбкой на лице, с закрытыми, будто в  блаженстве, глазами. Рядом валялась початая чекушка, по веранде расточалось амбре пролитой плохой водки. Праведникам - легкая смерть.
Хоронили 2 мая. Церковный сторож, городской чудак и оригинал Вася, глядя за ритуалом, задумчиво произнес: "Соли-и-идныя похоронА. Не по чину..." Бабушке, когда полупьяные мрачные могильщики засыпали могилу, стало плохо, ее увезла скорая.
 С кладбища шли пешком. На одном из перекрестков, прямо посередине стояла машина. Толпа (а провожающих было человек семьдесят) стала ее обтекать.  Среди серых молчаливых людей выделялась долговязая угловатая фигура Игорька. Стоявший возле иномарки мужчина вдруг окликнул:
- Эй, Димон. Здорово, что ль...
Толпа утекла. Возле авто остались двое: Павел Петрович Меркулов и Дмитрий Олегович Рогожин. Нервно оглядывалась одна из женщин, Меркулов ей бросил: "Люба, я догоню. С приятелем вот... побазарим".  Хозяином положения чувствовал себя Меркулов:
- Прими соболезнования. Покурим?
Закурили. Помолчали. Инициатива за Меркуловым, он первым нарушил тишину:
- Нечастый ты у нас гость-то. Совесть не пускала?
- Не тебе говорить о совести, Петрович.
- Да ладно. Проехали. Ты сына-то своего когда в последний раз видел? МАсквич.
- Полагаю, Святослав - твой сын. Во всех смыслах. А материально я его до восемнадцати поддерживал, ты знаешь. Как Анна?
- Пока слава богу, жаловаться грех. А у тебя теперь, значит - банкирша. Под ней, наверное, надежно.
- Не ерничай. Ты сердишься, Юпитер, значит, ты неправ. Анне передай: зла на нее не держу. А Святослав... знаешь, мне думается, правда только все усложнит. Думаешь, мне не хочется увидеть! Но я ж о вас думаю, бедолагах.
Закурили еще по одной. Павел Петрович как-то издевательски произнес:
- Игорь, значит - твой...
- Не буду спрашивать, откуда знаешь, Петрович, но скажу: да.
- А скажу. Гер-р-рой твой второй сынок. Сподобились, вот... познакомиться. Только ты вот, что передай своему гер-р-рою: пусть подальше держится от моей дочери. И от моего дома - тоже. Уяснил?
Игорь ничего не рассказывал отцу о своем сиринском приключении. Он вообще - парень скрытный. То есть, Рогожин-старший не понял в принципе, о чем предупреждает его бывший друг и компаньон:
- Петрович, объяснись. Мы ж с тобой не чужие. Были...
- Что слышал! - неприлично громко прорычал Меркулов. Он прыгнул в салон своего авто, со всей силищи пытался хлопнуть дверью (она, умная, смягчила применение грубости, прикрылась мягко...) - и, газанув, умчался, оставив за собой шлейф пыли. Дмитрий Олегович еще какое-то время, будто в оцепенении, стоял в мареве. Пыль осела. Рогожин, произнес вслух: "Ну вот, значит, и встретились...", медленно зашагал в сторону отчего дома.

- Ну, типа здравствуй!
Оля вздрогнула, бросила молниеносный взгляд, опустила голову - и пошла по пустынной улице, ускорив шаг. Сумка на длинном ремне колотила по бедру. Игорь подскочил и ловко ее выхватил.
- Щас закричу.
- Кричи. Пусть все слышат.
- Тебя в полицию загребут.
- Ну, значит пострадаю. Есть, за что.
Оля промолчала. Квартала два шли молча. В садах пели соловьи, да и вообще весь город утопал в цветущих плодовых деревьях. Оля свернула на третьестепенную улочку. Игорь, стараясь своими длинными ногами приноровиться к ее частой походке, шествовал чуть сзади. Первой длинную паузу прервала она:
- И когда домой?
- А, после праздников. Девять дней деду будет - мы после этого сразу...
- Еще, значит, пять...
- Чего?
- Да так. Ничего. Папа сказал, если меня с тобою увидит - пришлепнет.
- Кого?
- Не уточнил. Обоих, наверное.
- Круто. Значит, вместе пострадаем.
- Это за что?
- За любовь.
Девушка вообще-то сияла. Она была счастлива, что Игорь с ней рядом. Отец, откровенно говоря, ее настолько запугал, сказав, что бошку свернет как цыпленку, что девушка не верила в возвращение прекрасного принца. Отец слов на ветер не бросает. Да еще брат масла в огонь подлил, с ним Оля жестоко рассорилась - потому что Славик матерно и оскорбительно прошелся в адрес Игоря... ему-то, лбу, какое до этого дело! А мама дистанцировалась - будто это не ее дело. Непонятно - с чего это они? Прям травля какая-то! Конечно, она провоцировала юношу:
- И в кого же это ты так влюблен?
- В тебя. В кого ж еще?
- Ух ты, какой быстрый. Да ты еще и целоваться-то не умеешь. Чтобы любить.
- Не-е-ет, умею. Хошь, докажу?..
...И вот на заброшенной усадьбе, за полураспавшимся саманным домишкой, под вишней Игорь демонстрировал свое умение. Особо искусством ласки Игорь не владел, и Оле от этого было радостно: значит, некому было еще научить-то... Да и сама девушка практические уроки любовных ласк до этого получала разве что в кинофильмах. Чистая правда, что для обоих настала первая в жизни серьезная влюбленность.
Игорь - парнишка скорее робкого десятка, почти что ботаник. Электрошокер он взял только для поездки в незнакомый город, у приятеля напрокат - да и использовал он его только однажды в жизни, 15 апреля возле клуба. Он и сам не знает, откуда в нем взялась эдакая смелость, что он вступил в поединок с двумя взрослыми мужиками. М-м-мда... В Сиринске в жизни Игоря все почему-то случается в первый раз.
Чего уж тут ханжеством заниматься... в сени расцветающих вишен у нашего Игорька кой-что кое с чем произошло и где положено помокрело. Девушка не слишком поняла ситуацию, а парень очень даже понял. Застеснялся, конечно... Ну, да у кого первый опыт красивым бывает?.. Оно конечно, парень с девкой половозрелые - но все же дети. Всемирная Паутина много всякой информации дает - в том числе и о сексе - тайн практически нет, но в жизни все как-то иначе. Прозаичнее. По счастью, наши герои юны и наивны, им го-о-ораздо легче, ибо еще не накопили комплексов. А то, что учиться святой науке любви они начали друг у друга... Это ли не счастье?
Девушка буквально плыла в объятиях любимого человека. И о каких "половых неудачах" здесь может идти речь? Да это же сплошная Победа Великой Силы Любви! А ведь, между прочим, после первого контакта мои герои сохранили невинность. Хотя, где она - эта непонятная грань между "еще не было" и "уже было"! Ну, а ежели тебе, читатель, думается, что автор уж слишком топорно описал эротическую сцену... ну, не стреляй в пианиста - он играет как может...

...Донесли с-с-скоты. Кто-то угодливо сообщил Павлу Петровичу, что дочь была замечена с долговязым возле школы. Меркулов-старший никогда не бил дочь, но на сей раз отвесил такую пощечину, что она отлетела к камину. Оля не плакала; свернувшись калачиком, молча сидела в углу. У нее был отнят мобильник, в доме отключен Интернет, и отец строго наказал: до десятого мая из дома - ни ногой! Арест, значит...
Павел Петрович следовал проверенным временем истинам: "с глаз долой - из сердца вон" и "девичья память коротка". Он надеялся, заточение поможет. Эх, надежды, надежды...


Каин

Центральная площадь, базарный день. Игоря окликают:
- Эй, переросток!
Он оглядывается: Святослав. Подходит. Глядит Игорю в солнечное сплетение. Он на полголовы ниже, но и шире раза в полтора. Качок... Старается вести себя по-хозяйски:
- Ну, и чё ты тут... ш-ш-шпаньё.
- А чё? - старается хорохориться Игорь.
- От сеструхи - отвали.
- Почему?
Славик призадумался, не знает что сказать. Почесал правый кулак, изрек:
- Я те не обязан расписывать. Отвали - и все тут.
- А если не отвалю?
- Будешь долго, мучительно с-с-страдать.
- Ты можешь внятно объяснить: почему нам нельзя?
- По-то-му.
- Ну, знаешь, братан...
- Какой я тебе брат-тан! С-с-скот-тина. Прыщ-щ-щ. Я все сказал.
- Я все понял. Спасибо за вразумление. Можно и без логинов.
Секунд пять они смотрели друг другу в глаза. Первым отвел очи Игорь. Да-а-а... тяжелый взгляд у Святослава. Вон, бицепсы какие – рука небось как молот. Такому на большой дороге в одиночку грабить.

...Паркур - занятие опасное и бессмысленное, но изредка все же полезное. Игорек преодолел таки высоченный заборище, хотя и не без труда - поверху идут два ряда колючей проволоки. Джинсы все же порвал, да и поцарапался изрядно. Как там поется в старой киношке про неуловимых мстителей: "Спрячьте ее за высоким забором - выкраду вместе с забором!"
И вот он на территории противника. Ночь лунная, все видно довольно четко. Двор - подобие "альпийской горки" - камни да кустики. Под одним из кустов залег. Наготове электрошокер - на случай собаки или чего-нибудь такого еще. Теперь бы угадать, которое окно - ее. Достал инфракрасную указку. Лучик неуверенно проник в одно из окон на втором этаже. Поплясал - затух. Тишина... Снова луч рыскает там же... и тут растворяется узкая створка соседнего окна. Она... знакомый полушепот:
- Ты светил к брату. Жди...
Из форточки свесилась веревка, связанная из постельного белья. Игорь уже подобрался к стене подергал средство подъема на предмет прочности, но Оля знаками дала понять: "Не лезь! Жди..."
...И вот они лежат на спинах, на траве, под звездным небом. Рука держит руку. Оля шепчет:
- Я знала, потому на ночь Трезора заперла. Он бы тебя разодрал. Странно, что брат не проснулся. Он сказал, что тебя... это... уроет. У тебя нет ощущенья, что все это когда-то уже было?
- У меня ощущение, что завтра уезжаю.
- Стоит ли... вот ты не веришь, блин, а, может, мы последний год живем.
- Почему не верю? Откуда нам знать...
- Не веришь.
...Довольно долго они лежали молча. В сарае завыл пес. Издалека ему стали подвывать другие собаки. Между тем, на землю опускалась изморозь. Луна скрылась за горизонт, стало почти темно.
- У меня такое ощущение, что мы одни - во всем мире...
- Очень может быть...
- Игоряша... я тебя очень, очень люблю.
- Маленькая, глупая девочка... - юноша повернулся на бок и стал гладить девушку по голове. - я тоже тебя люблю. И ни-че-го не боюсь. И ты не бойся, зайчонок. Очень скоро мы встретимся.
Игорь нежно поцеловал Олю в лоб. Как ребенка.
- Давай уйдем.
- Конечно...
- Надо продумать.
- Зачем?
- Чтоб с голоду не околеть.
- Уж лучше с голоду, чем так...
- Вот вернусь - тогда и...
- Правда не боишься?
- Нет.
- Ты не спросил, чего.
- Ну, и?
- Что я стану... другой. Я, может, и сейчас ненастоящая.
- Ты, зайчонок, всегда для меня будешь такой какая ты есть сейчас.
- А какая я?
- Божественная...
Эдакое воркование двух созданий могло бы продолжаться долго, но прохлада уже переросла в изрядный дубяк. Оно конечно, Игорь порывался подняться вместе с Ольгой в ее комнату (вот уж наглость!) но девушка выступила решительно против. Они обнялись, юноша помог любимой забраться к себе, дошел до стены - и услышал окрик:
- С-с-стоять, с-с-соколик!
Он подпрыгнул, стал подтягиваться, но некто из тени подскочил к Игорю, схватил за куртку и резко дернул. Юноша, упав, пытался вынуть из кармана электрошокер. Удар - прибор отлетел в сторону. Игорь вообще-то сильно перепугался, буквально не мог ориентироваться в пространстве. Что-то тупое врезалось в лицо - сначала яркая вспышка в глазах - после его отнесло в сторону, плечом сильно ударился о стену. Игорь инстинктивно прикрыл голову руками, резкая боль пронзила живот… Пауза. Игорь увидел над собой тень, которая резко произнесла:
- С-с-ккотина, с-с-осунок, ты куда залез, п...р... Я с тобой по с-с-свойски разберусь, гавнюк.
Что-то щелкнуло. Игорь неожиданно резко извернулся, уцепился стоящему за ноги, повалил его. Схватился за что-то твердое, дернул - раздался хлопок, запахло порохом. Противник обмяк, почти прохрипел:
- Прид-д-дурок... Я хотел тебя только попугать...
Подбежала Оля, склонилась над телом:
- Славик, Славик, ты жив? О, Господи...
Брат только нечленораздельно хрипел. Из дома выскочили мать с отцом. Игорь, произнеся: "Уходим...", неожиданно ловко подсадил Олю, взлетел наверх сам. Они, конечно, сильно поцарапались о колючую проволоку, до крови, но через несколько мгновений их приняла в свои объятия свобода.
 

Полет ненормальный

Непонятно, отчего, их принесло на городское кладбище. Наверное, самое спокойное, а, возможно, и безопасное место. По крайней мере, они хотели дождаться рассвета - там ведь заросли - и никто не шляется. На Оле домашнее трико, легкая кофточка, и что самое обидное, не было обуви. Игорь обернул ноги любимой в свою майку, вместе же они накрылись его курткой - с головами. Сидят они на скамеечке, в ограде одной из могил. Чьей, неизвестно - темнотища.
Город погряз в тиши, как будто ничего не произошло. Лишь изредка глухо полаивают собаки, да поют первые петухи. Юноша и девушка молчат, тщатся внутри себя разобраться со случившемся. Думать о том, что Славик, возможно, умер, сильно не хотелось. Хотя, в любом случае мосты сожжены. Кто будет разбираться в тонкостях момента? Павел Петрович обещал сгнобить пацана - он человек слова, четкий мужик.
Оле вспомнилось, что как-то отец обронил: "Лучше один раз напиться крови, чем всю жизнь питаться падалью..." Что ж... слова материализуются. Человечеству осталось трепыхаться на планете Земля чуть больше полугода - так надо их и прожить-то... повыразительней, что ли. Как в танце!" Эх, жаль, Игорек не танцует. Какой бы у них получился дуэт...
Мыслительная деятельность Игоря работала в несколько ином направлении. Вина не его - он всего лишь оборонялся.  Но кто будет на его стороне, если все произошло на частной территории? И куда бежать-то... Сколько-то денег у него есть, но их не хватит даже на дорогу в Москву. Искать убежища здесь, в городе, который тебе, ну, совершенно незнаком? Да Оле сейчас ни у одной из своих подруг не появиться! А в доме предков уже, наверное, засада.
Тут послышались осторожные шаги. Беглецы затаились, почти перестали дышать. Шаги приблизились... неуверенный голос:
- Эй... хто тута?
Конечно же, наши бедолаги молчат. Надеются на темноту. Оля совсем вжалась в Игоря, дрожит. Человек вроде как топчется, не уходит. Через полминуты:
- Да я вижу, вижу вас. Откликнитесь, хоть.
- А вы...  не мертвец? - вдруг вкрадчиво вопросила девушка. – Игорь не смог сдержать смешок.
- Ну, ты даешь, радость моя. Бояться надо живых. Да вы, слышу, взмэрзли совсем. Пошли, что ли, ко мне - погреемся...

...Васина избушка в стороне от кладбищенской церкви, в глубине кладбища. Внутри не слишком уютно - везде в беспорядке навалены книги, фотографии, старинные виниловые пластинки. Но все же довольно чисто, пахнет ладаном и медом. Вася, церковный сторож, личность в городе довольно известная и таинственная. Говорят, это лысый тщедушный мужичонка был когда-то ментом, даже начальником отдела по борьбе с организованной преступностью. Об этом Оле рассказывала мама. Прищучил капитан Василий Викторович Щелкунов шайку-лейку, увлекшуюся бессовестным прихватизированием народного добра. Те хотели офицера купить - он ни в какую: "Воры должны сидеть в тюрьме!" Ну, бандюки подмазали начальству повыше. Те с радостию поймали Василия Викторовича на превышении должностных полномочий, завели на опера уголовное дело. И сломали таки мужика - вылетел капитан Щелкунов со службы с волчьим билетом. Бывший служака вынужден был расстаться с семьей, друзья и бывшие коллеги от принципиального и честного мента отвернулись. И стал Василий Викторович городским чудаком-отшельником и оригиналом. Ну, и ходячим символом: "не становись, мол, поперек горла у системы!" Пожилые люди при виде Васи всегда сокрушенно качают головами и почему-то цокают языками. А реально выручил человека только батюшка, приняв сторожем в кладбищенскую церковь - за жилье и еду.
Втроем пьют чай с пряниками, Вася рассудительно вещает:
- ...Старость, видно, на пороге - ночью сон никакой. Слышу ведь - двое проскочили, а ныне мода: цветмет с памятников похищают. А вы значит, в оградку прошмыгнули - и затихли. Днем, вечером на погосте-то всякое случается, живым - жить и радости вкушать, мертвые ж страму не имуть. В ночи же к нам идти бояться, в чертовщину, значит, верят. Вы вот, что: вижу, намаялись. Вот тут поспите, а утро - оно будет мудренее...
Вася предоставил молодым свою кровать, довольно, кстати, чистую. Хотя и тесную: юноша с девушкой на ней уместились только боком. Оба тотчас ощутили смертельную усталость - и почти тотчас провалились в сон. Вася, опершись на руки, локтями поставленные на стол, довольно долго и внимательно на них смотрел. На самом деле у него есть две дочери, уже взрослые. Они забыли отца, уехали из Сиринска, как видно, навсегда, выпав из поля дотошного зрения сиринских обывателей, охочих до грязных сплетен. Одна из них точно вышла замуж, родила и "выписала" к себе мать. Квартиру та продала, и тоже пропала. Вася даже не знает, внук у него или внучка. Он уже стал забывать свои фамилию и отчество - просто Вася и все тут. Обыкновенный городской чудак на букву "м". Как это в науке называется... "внутренняя эмиграция". Тут ведь даже получается эмиграция и от себя - отказ от собственной личности.
Что думал Вася об этой сладкой парочке? Прежде всего, то - что дети попали в беду. Все остальное - лирика и ненужный пафос. Вася не первый год на кладбище, знает: ночами сюда забредают не шибко и часто, а по большому счету не забредают в принципе. Значит, произошло нечто неординарное. Ладно - ты прав, старик: утро все высветит. Вася чуть не ударился лицом о стол - его таки сморило. Старик погасил свет, пристроился на широченном сундуке, устланном телогрейками - и тоже уснул.

...Игорь вздрогнул от скрипа, напрягся. В ярком пучке света, бьющем из узенького оконца, нарисовалась плотная фигура. В голове пронесся сонм мыслей: "Попались, ловушка, господи, какие мы наивные, бежать, а она - где..." Двинул рукой, там, где должна быть Оля - пусто! Как будто душа провалилась...
- Ну, ты и дрыхучий! - Слава Богу, ее голос. Оля подошла, присела на краешек постели, протянула вперед ноги: - Зырь, какой у меня прикид!
На Олиных ногах красные резиновые сапоги. Голос Васи (это он только что вошел, скрипнув дверью):
- Все, что нашел в церкве. А старухи-то, которы на службу приходили, уже кой-чего поведали. Токмо не что ты, деваха, докладывала.
- Игорек, - виновато промямлила Оля, - я дяде Васе все рассказала. Все...
- Как на духу. - Подтвердил старик. - Да ты вставай, что ли, паря. Уж двенадцатый час на массу давишь.
Сарафанное радио - вещь помощнее всех интернетов. Молва уже убила Святослава, причем, зверски, а картина, нарисованная народным воображением, такова: отморозок Игорек Рогожин сколотил банду, которая злодейски похитила Оленьку Меркулову. В городе говорят: девочку сейчас держат в застенках и пытают. Откуда-то родился слух о том, что разбойники требуют выкуп в миллион долларов. Дмитрий Олегович Рогожин задержан, его подозревают в соучастии. С Любови Филипповны взята подписка о невыезде; она сейчас в больнице, с бабушкой, которая и без всех этих ужасов плоха - как увезли ее с похорон деда с гипертоническим кризом - так Евдокия Федоровна до сих пор не отошла.
Как бывший опер Вася умеет фильтровать информацию. Святослав сейчас в областном центре, в реанимации. Упокаиваться эдакому бугаю рановато - да и рана, несмотря на кровопотерю несмертельная: прострелено плечо. Если будет проведена грамотная экспертиза, наверняка установят, что стрельба-то велась из ствола, принадлежащего Павлу Петровичу, тем более что на месте происшествия изъято именно меркуловское ружье, а вкупе и гильза. Жаль, что в свое время из органов вытрясли хороших и честных сыщиков... Теперь в угрозыске профи не осталось, да и в честность нынешних ментов... нет - теперь полицаев, верится с трудом. Но ведь надежда умирает последней. Хотя, главное сейчас не стратегия, а тактика. Ребята в результате стечения обстоятельств отправились в "свободный полет". Полет явно ненормальный, это натуральный гон, и против двух молодых людей - вся система.
- Эх, дети, дети... - Вася напряженно поглаживал свою блестящую лысину. - Шош мы жить нормально никак не научимся, все ищем на свои задницы приключений...
- Дядь Вась, - заискивающе заверещала Оля, - мы вас не будем долго собой грузить. Из города мы все равно убежим - этой же ночью. Пешком уйдем.
- Если бы все было так легко, деваха. Когда такие чепэ, сюда серьезные бригады присылают - из области. Думаю, они уже начали зачистку, вас на выходе прищучат в три секунды...


Гон

- Что-тут нечисто, Петрович. Непонятки. Ты все ли вообще договариваешь-то?
В особняк Рогожиных заехал глава района Лука Негодяев. А то как же: чепэ районного масштаба - похищение дочери крупного предпринимателя с покушением на убийство. Весь город только об этом и говорит - снова начнется песня о бессилии правоохранительных органов... Раненый Рогожин-младший в реанимации, с него показаний снять не могут - вот и получается, что злодей - шестнадцатилетний пацан.
- Да что сказать-то, Фомич... Ну, да - не буду скрывать, дочь путалась... с этим. Она ведь ребенок, а этот...
- Тот мальчик всего на год старше твоей дочери. Оно конечно, бройлер, но мозгов-то, небось, как у кролика. Мы ж с тобой, Петрович, старые волки, понятно, что у мальчика с девочкой чувства. Может, тебе с ними надо было как-то, что ли, потактичнее...
- На-а-ада-а-а! - Рогожин почти кричал. - У тебя-то, небось, дочь не похищали. И неизвестно, что у этого отморозка на уме. Та еще семейка.
- Мне начхать на все дела, что промеж вами были. Я не забыл, чей отпрыск - Святослав. Ты же не хочешь сказать, что... - глава осекся, понял, что нажимает на самое больное место. Но ведь он для того и пришел к Рогожиным, что они крутят, юлят.
- Да я, в общем-то, тоже... все понимаю, ядрена вошь. - Павел Петрович взял себя в руки. - Тут ты прав, Фомич. Разбрасывали камни - теперь вот, собираем.
- Ты уж прости меня, Паш. За резкость-то. Я ведь не последний в районе человек - да и для тебя, надеюсь, тоже. Мне-то уж доложили, что у следствия несостыковки. Есть свидетели, что у этого парня и Славика на рынке был конфликт. Ты вообще не боишься, что вся правда откроется?
- Фомич, я уж свое отбоялся. Мне бы дочь спасти.
- От кого? От себя Оля уже не спасется.
- Зря ты так. Навешал это выродок дочке какой-то лапши - она и поплыла...

...Чего уж лирику разводить - на Васиной постели, пока он таскался по городу в поисках выхода, как он выразился, "из западни", у Оли с Игорем получилось то, что рано или поздно должно было получиться. Проще говоря, они стали супругами перед Матушкой-Природой. Дело молодое, и вряд ли найдутся теперь такие, кто устоит пред вечным зовом. Уж что вышло - то вышло, мои герои в этом жанре далеко не первые. Ну, не предохранялись - это да. Но ведь все по взаимному согласию. А пятнадцатилетняя девочка по своему экстерьеру уже вполне себе женщина - все формы налицо.
Оля, таинственно улыбаясь, возлежала, Игорь гладил ее по животу. Девушка вполне искренне изрекла:
- Эх, блин - жаль не удастся теперь... родить.
-Глупый ты, глупый зайчонок! Может, еще ничего и не получится. И потом... что за фигня - почему не удастся?
- Двадцать первое декабря...
- Ха! А как не случится?
- Что?
- Ну, ты даешь. Сама ведь замутила эту мифологию. Конец света - что...
- Жители Атлантиды тоже так думали.
- Ну, так то - океан. А здесь... представь, зайчонок, я даже не в курсах, как здешняя речка называется.
- Битюг.
- Кто-кто?
- Речка так называется. Би-тюг.
- Ну, и жопа у вас тут. Мухосранск.
- Зря ты так. Родина предков все же...
...Два юных сердца впервые физически сблизились настолько, насколько это вообще возможно, а говорят о всякой хрени. Впрочем, не стихи же им друг другу читать. Каждый из них на самом деле думал о своем, в каком-то смысле высоком. Игорь - о том, что стал настоящим мужчиной. Ну, и чуточку переживал, что получилось у него не так продолжительно, как, наверное, должно. Оля пыталась осознать, получила ли она нечто в смысле чувственного наслаждения. Что-то такое было - но как-то... неубедительно, что ли. К тому же отсутствовал якобы обязательный признак потери девственности. Но она уже слышала, что и такое бывает.
Обоим еще, к слову, было больно тискать друг друга - куда не ткни - всюду царапины от колючей проволоки. На самом деле молодые люди уже ступили на стезю обыденности - ту самую, о которую с такой легкостию ломаются даже самые высокие страсти.
Кто-то скажет о половой невоздержанности "сладкой парочки", а, может быть, даже и о том, что дескать с детства им не внушили понятие богобоязни. Это - да. С сексуальным воспитанием проблемы налицо. Идешь на свидание - возьми хотя бы упаковочку презервативов. Даже если ни черта не планируется. Оно конечно, страсть - стихия слепая, и даже богобоязненные далеко не во всех случаях устоят от искушения. На то она и жизнь, чтобы учиться всегда быть во всеоружии.

- ...Эх, Аня, Аня, не здесь бы нам встретиться...
Анна, используя связи мужа, пробилась в райотдел полиции. Им дали отдельную комнатку, в которой стоит перегар, а времени дадено минут десять. Меркулов-старший как-то резко постарел... или обстоятельства столь придавили? Сидят с двух концов письменного стола, опустив головы. Сначала, конечно, обсудили ситуацию со Славиком: парень еще в реанимации, в бессознанке, но врачи утверждают, что опасность для жизни миновала - "до свадьбы все заживет". Сейчас кризис, высокая температура, жар - но это нормально, ведь организм борется.
- ...Я ведь, Аня, навсегда вычеркнул вас со Славиком из жизни. Так бывает.
- Да нет, Дима. Такого не бывает, чтобы навсегда. Жизнь-то, наверное, одна.
- Спорить не буду. Но ведь я тебя знаю - говори: зачем пришла? Где ОНИ, не знаю. А наговаривать на кого-то я что-то не намерен.
Как не понять мать: сын тяжелоранен, дочь - пропала. В такой позиции и к дьяволу, и к богу на поклон пойдешь. Эх, уговаривал Меркулов стариков-то своих в Москву переехать - ни в какую: "Тут родились - тут и помрем!" Вот удалось бы оборвать все нити - ничего бы не наворотилось. Теперь вот расхлебывай...
- Дим... ну, прости ты меня, дуру стоеросовую! Люблю я тебя. До сих пор люблю. С Пашей ведь как вышло: он настойчивый, а ты вроде как не противился. Вот... избил бы ты, что ли, меня вовремя, с Пашей бы поговорил. По-мужски...
- Знаешь что... Ан-нюта. Ни в чем ты передо мной не виновата. А свои сопли - оставь. Москва слезам не верит.
Анна действительно сидела со взмокшим лицом, с глаз стекала краска. Меркулов, едва увидев бывшую жену, сразу подумал: "Вот ёкалэмэне! Такие дела - а она намазалась..." И все равно мужчина и женщина сидели на расстоянии друг от друга. Дмитрий боролся с желанием подойти и пожалеть. Э-эх... люди встречаются, влюбляются, женятся - стоит ли из этого размусоливать мелодрамы... Последние несколько часов его, собственно мучило только одно: где же он, Меркулов-старший, допустил родительскую ошибку, вследствие которой Меркулов-младший превратился в неуправляемого и непредсказуемого... преступника? Ведь Игорь - его чадо, он как отец должен хотя бы предполагать, на какие действия отважится сын. Да - слишком мало в свое время уделял времени Игорьку. Бизнес, понимаешь, парадигма успеха. Вот - получи расплату...
- И все равно - прости. Ради всего святого...
- Да ну тебя. Если тебе это так необходимо - прощаю, и... как это... отпущаю все твои грехи. Но тогда и ты меня уж прощай...
Не дождавшись, пока Дмитрий договорит, Анна бросилась к нему, припала но колени, схватила руку мужчины и принялась истово ее целовать.
- Ну, это лишнее... женщина. Черт-те-что...


...Вася не появлялся уже несколько часов, а день между тем клонился к вечеру. Молодые уже успели и пресытиться физической близостию. Хотя, конечно, тел друг дружку они толком и не познали. Игорь решил: по любому с темнотой они постараются убежать из города. План был - уйти подальше, а утром попытаться проголосовать на трассе. Или сесть на каком-нибудь полустанке на местную "кукушку" и умотать на перекладных хотя бы в соседний регион.
Одна тема для Игоря с Олей оставалась табу: они - несмотря на Васины убеждения - были уверены в том, что Святослав мертв. Это и был главный фактор, исключавший возможность сдачи. Вот ведь интересно: ни разу в интимных беседах не коснувшись данного вопроса, молодые люди пришли к согласию. Без слов.
...В дверь не слишком решительно постучались. Наши герои заметались, засуетились, не зная, куда спрятаться. Вот ведь наивные - даже не продумали, куда ховаться в случае тревоги... впрочем, влюбленных, кажется, Господь хранит? Уже думали схорониться в чреве сундука - Васин голос:
- Да я это, я, я. Свои. Мало ли тут у вас что...
Что сообщил старик: нашлись свидетели, видевшие юношу и девушку роковой ночью. Кольцо сжимается, уже завершается зачистка частных подворий - с минуту на минуту СОБР приступит к проверке кладбища. Опытным глазом бывший опер определил слабые места противника. Суетиться не надо - но стоит поспешать, чтобы выскочить из петли. Варианты есть.

...Миновав дырку в заборе, вышли на территорию райбольницы. Больница - сборище бараков в лесу. День праздничный, больных отпустили по домам, в общем - тихо, пустынно. Вася напутствовал беглецов:
- В общем, все просто: за тем вот леском консервный завод. Ну, ты знаешь, деваха. Обходите справа, вдоль забора. За вышкой, чуть левее, спускаетесь в овраг. Идете ручьем вверх - там садовые участки. Осторожнее- ща много народу на фазендах. Ну, на вас бушлаты - за своих сойдете. Дальше - железка, идете на восток. Платформа там тихая, небось не засветитесь. С Богом!
- Спасибо, дядя Вась! - Оля чмокнула старика в щечку.
- Бог-то спасет, - зардевшись пролепетал Вася, - а вот свиньи - сожрут.
Сторож пожал Игорю руку, потрепал за плечо:
- Идите уж... Ромео и Джульетта.
Молодые, конечно, поняли намек. Но ничего не ответили. Едва они прошли барак с надписью "Хирургическое отделение", услышали резкий окрик:
- Эй, стоять, мелкота!
Они замерли. Из-за угла выступили двое в голубоватой полицейской форме. От другого барака подбегал еще и третий. У всех были наготове автоматы. Трое обступили юношу с девушкой. Тот, кто окрикивал, скомандовал:
- На колени, руки за голову.
Дети послушно сделали то, что велел мент. Тот, кто подбежал, принялся ощупывать задержанных. Со стороны картина: арест полицаями партизан. Прям щас расстреливать поведут.
- Ну, что, кас-сатики, попались? - спросил один из бугаев, когда полицаи убедились, что ничего опасного беглецы с собой не несут. Сообщили по рации "Свинтили каких-то. Пока неясно. Да. Хорошо". Впрочем, настроены менты были незло. - Та-а-к, девочка... тебя сейчас домой, к папочке с мамочкой, а вы, молодой человек, ручки сюда. Быстро, без фокусов.
И крупный, похожий на Шрека мент достал из-за за спины наручники. Оля с Игорем не двигались, все так же стояли на коленях - руки за голову. Полицай, до того настроенный благодушно, начал нервничать - звякнув "браслетами" богатырь рыкнул:
- Делай что сказано!
В этот момент с нечеловеческим криком на ментов налетел... Вася. Раскидывая вояк (каждый из которых, кажется, был на голову его выше), старик успел произнести:
- Действуйте - не ждите...
Конечно, наши герои бросились во всю прыть. Не так, как было заранее оговорено - напролом. За спинами они услышали громкие щелчки. У Игоря хватило соображения резко свернуть - они сделали изрядный крюк, и в итоге вернулись на маршрут, предписанный Васей. Оба задыхались от бега и волнения, упали на траву под деревом. Кругом лес, по крайней мере их не видно. Тихо... уже сумерки, а в чащобе - так вообще темно.
Отдышались. Игорь заявил:
- Зайчонок... а, наверное, тебе и правда лучше к папе с мамой. По крайней мере, скажешь, что мы не звери.
- Ты чё - совсем? - резко ответила девушка. - И для чего тогда мы все это...


Птички небесные

Первый же водила, остановившийся на трассе, внимательно и задумчиво изучив внешность наших героев, потребовал за извоз плату "натурой" - Ольгою. У дороги свои законы. А повез четвертый по счету из остановившихся - но только до Ельца. А это как раз соседний регион. Повезло. Оля дремала - Игорь поддерживал разговор: дальнобойщик жаловался на хозяина, который не дает напарника, на гаишников, которые безбожно стригут шоферьё, на Путина, который... Водилу надо уметь слушать - за "уши" и поддакивание он готов пред тобою распластаться. Себя же беглецы представили растратившимися студентами, стремящимися скорее вернуться домой.
Трижды на трассе машину останавливали. Оля с Игорем прятались на спальном месте, водила (Вован), привычно вздохнув, доставал очередную тыщу из поясной сумки. Вован, когда в очередной раз отъезжали от поста ГАИ, ворчал:
- Вот бисово отродье - стоят долдоны, дань собирают... отпричники. Хотя бы поинтересовались щё везу...
Поскольку Вован - мужик по-южнорусски разговорчивый, он расписал, конечно, что везет из Краснодарского края винный концентрат. На подпольном заводе в Ельце разливают фальшивый французский алкоголь. Обычный бизнес - не лучше и не хуже других - разве что в обход закона. Краснодарский полуфабрикат по качеству даже круче оригинала. А в том, что производство загнали на фиг в подполье - верхушка виновата. Сами построили эту коррумпированную систему. На эту больную тему Вован мог лясы точить часами - был бы только слушатель.
Чуточку не доехав до Ельца, молодые сошли. Вован лишних вопросов не задавал - привык ко всей этой... жизни, параллельной официальной. А свое он получил - в виде благодарной аудитории.
Ночевали на развалинах какого-то монастыря, на нижнем ярусе колокольни. Натаскали травы, постелили - было мягко и ароматно. Где-там, под самым куполом ворковали горлицы. У них своя жизнь... Говорили Оля с Игорем между собою мало. Настал момент протрезвления, и в головах стали плодиться всякие рациональные мысли. План-то был прост: пробраться в Москву, в мегаполисе затеряться легче. Игорь в своем районе знает много мест, где до времени реально затаиться. Ну, а дальше-то - что? Одни, понимаешь, суета да томление духа.

Конечно же, Игорь не знал, что в эту ночь скончалась бабушка, Евдокия Федоровна Рогожина. Умирала тяжело, металась, кричала - всех извела своей агонией. Звала сына, внука... да куда там: один сидит, другой - в бегах. Врач скорой сделал укол - вроде притихла, задремала. Так и не проснулась.
А в областной больнице пришел в себя Святослав. Его перевели из реанимации общую палату. Утром у него был Меркулов-старший. Разговор был жесткий - без оглядки на состояние:
- Зачем ты взял ружье?
- Ну, пап... неизвестно, кто там. Темно. Я ж только пугнуть.
- Пугнуть, говоришь... А надо для этого было брать еще и патроны?
- Я б в воздух пальнул. Для острастки. А этот...
-Эх, сынуля... заварили мы с тобой. Гремучую смесь. Матери-то что сказать?
- Я ей сам позвоню. Как она?
- Ниже среднего. Ты молодой... прикинь: где нам Ольгуньку искать?
- Так не поймали?!
- Нет.
- О, дела... Я бы на их месте, конечно, рванул бы в столицу...

...Яркое соловьиное утро. В город из слободы торопятся две пожилые женщины - короткой тропой, через лог. В самой низине из кустов вдруг выступают две фигуры с черными лицами. Встали на тропинке, один из "черных" тот, что повыше, грубо кричит:
- А ну все деньги сюда! Если жить хотите...
Женщины замерли, раскрыли рты. Такого в жизни не было, чтоб в слободе разбойничали. Высокий, снизив тон, процедил:
- Ну, давайте, что ль. Не поняли?
В руке злодея что-то блеснуло. Одна из женщин залебезила:
- Возьмите, мылыя. Все, что есть, касатики, ей-богу...
Вытащила из сумки кошелек, протянула. Длинный воскликнул:
- Сюда кидай... те. А вы что медлите - ну?
Вторая женщина посмелее. Ей не шибко хочется со своим-то расставаться. Явно есть, с чем. Вообще говоря, она раздумывает: завизжать или побежать? Тут "черный человек" ростом поменьше резко к ней подскакивает и молча вырывает сумку. Женщина таки визжит. Маленький, убегая, успевает вырвать кошелек и из руки первой женщины. Злодеи скрываются в кустах. Женщины убегают в сторону слободы.
...Когда подсчитали куш, получилось 10700 рублей. Ненужное барахло юноша с девушкой аккуратно сложили в сумку, которую оставили на дороге. Половинки колготок, своеобразные "дресс-коды" налетчиков, Игорь аккуратно положил в карман. А тесак, которым еще недавно так лихо размахивал, бросил в ручей. Когда шли лесополосой, Оля изрекла:
- Какие мы все же мерз-з-авцы!
- Это - да. - Подтвердил Игорь. Им нужны  были деньги - и они их наконец добыли. Повезло не с первого раза: у ребенка и у старика, которые попались чуть ранее, при себе были сущие копейки. Да уж... вынуждены теперь наши герои существовать по закону джунглей. Вот такая... любовь.

...Отчий дом Меркуловых. За столом сидят Анна Дмитриевна и Любовь Филипповна. Тихо - совершенно, даже ходики молчат - некому заводить. Женщины разговаривают как давно знакомые люди, хотя, очно познакомились полчаса назад.
- ...А то иди к нам ночевать. Паша - со Славиком, я ведь тоже одна.
- Не знаю... с утра еще столько дел. Засну ли вообще.
- С делами поможем. Я людей пришлю. Они и могилку выроют, и поминки приготовят.
- Спасибо, Аня. А по дому я - сама.
- Ох, Любаша, Любаша... и что ж у нас, Господи, все так... наперекосяк...
- Видно, нагрешили.
- А кто не грешит.
- Вы бы поговорили за Диму-то... Муж здесь не при чем - ему и мать надо бы похоронить. По-человечески...
- Попробуем. Ты вот, что думаешь: у Ольгуньки с Игорем... серьезно?
Любовь долго не отвечала. Она как будто изучала лицо Анны. В конце концов, произнесла:
- А что вообще в нашей жизни серьезно-то? Вот, мы все на работе, а Игоряша - сам по себе. Ты много знаешь о своей дочери? На что девочка способна?
- Это - да. Легче сказать, на что она неспособна...


Окупайабай

На Чистых прудах громадная толпа, в ней легко затеряться. Все против чего-то протестуют, в особенности - супротив Путина. Игорь в теме, он за этими "белыми ленточками" с декабря 2011-го следит. Пару раз, еще зимой, с друзьями тусились на Болотной. А вот Оля - создание провинциальное, для нее вся эта хипстерская маета - проплаченный "Березой" (Борисом Абрамовичем Березовским) гешефт. Отец с братом, воспитанные на центральном телевидении и правильных понятиях, только об этих "госдеповских игрищах" и бубнят.
Но, собственно, нашим героям вся эта хиромантия глубоко "по". Они видят коллектив преимущественно хороших людей, среди которых - завсегда окруженные фотокорреспондентами и телохранителями - изредка появляются известные фигуры типа светской львицы Ксюши Собчак или короля бандерлогов Алексея Навального. Ну, с волками жить - по волчьи выть. Оно конечно, еда, спальные мешки - все это есть. Но за постой приходится подставлять мозги для промывки. Такой, понимаешь, стокгольмский синдром.
Как это ни странно, более всего протестными настроениями уверенно и неуклонно проникается Оля. Она уже повязала белую ленту в косу, а, когда собирается группа и поет под гитару, девушка подтанцовывает. Молодцу все к лицу - у Оли получается блестяще, и она уже потихонечку становится звездой протеста. Прям "танцующий ангел свободы"! По счастью, государственные каналы показывают сплошь оппозиционных уродов, потому наши беглецы не попадают в телеэфир. Попали бы - родители быстренько... зачепурили своих чад. Но на страницах закордонных журнальчиков и в блогах фоток с Ольгунькой уже завались. Но данную продукцию по счастью (для моих героев) потребляют далеко не все.
Уже несколько раз менты проводили зачистки - но Игоря с Олей не винтят. Юноша с девушкой не кричат, ни к чему ни призывают. Они просто искренне наслаждаются тем, что они вместе, вдвоем. Менты тоже люди, они это видят. Правоохранителям настоящих буйных вожаков подавай, а шваль для правоохранников - несущественная массовка.
Итак: вечер, очередной тусняк. Две гитары, бубен, молодежь поет чуть сорванными голосами. Мимо протекла кавалькада свиней, точнее, людей, переодетых свиньями. Им свистят: "Валите к Суркову с Васей, нашисты сраные!" А совсем недавно на сквер приводили корову. Живую, не чучело. Пытались доить. Не получилось. Оля хотела показать, как это делается правильно (ее бабушка в деревне научила), но обступившие перепуганное животные корреспонденты подойти не дали. Игорь становится все мрачнее, замыкается в себе. Дело в том, что он глубоко переживает тот факт, что его возлюбленная в этой странной "креативной" среде вдруг почувствовала себя в своей тарелке. Юноша начинает ревновать свою прекрасную половину даже не "к кому-то", а ко всему - даже к идеалам свободы. А либеральную идею наш Игорек возненавидел уже, как принято говорить, "всеми фибрами своей души". Яркий пример того, что во всем надо искать "шерше ля фам".
Оля чувствует слабость своего друга. И, следуя противоречивой девичьей натуре, играет на эскалацию. Почему-то ей приятно позлить Игорька. Ох, доиграется...
Только что подвалила группа возбужденной молодежи, галдят, перебивая друг друга:
- Полчаса назад... на Арбате... у Окуджавы... повязали... пятнадцать человек... наши пошли отбивать в увэдэ!
- А давай Окуджаву споем!
- О, кей!
И полилось над Чистыми прудами нестройное: "Группа крови на рукавэ-э-э!" В общем, весело. Наши герои имеют довольно смутное представление о том, кто такие Окуджава, Цой. Может, потому они и счастливы. Да в этой тусовке, наверное, только дедушка Абай выглядит не слишком счастливым. Но он же - памятник.
Что удивляет в сборище анархистов - они какие-то все типовые. Внешне - разнообразны, даже глаза рябит от пестроты одежд и причесок, но говорят - как будто это один человек.  Игорь-то знает: мозги причесала блогосфера. Всемирная Паутина как глобальный цирюльник, служа суррогатом Бога, наплодила продвинутых болванчиков с наштампованными чипами в лобной части серого вещества. Вроде бы нормальные, правильные идеи.  А копни поглубже - получится перманентное: "Переме-е-ен! Мы ждем преремен".
Хотя, есть и пипл с независимым типом мышления. Парнишка с красно-синим "ирокезом" на черепе, умело используя "профессорские" интонации, вещает:
- ...Не стоит уповать на позитивное действие масс. Обывателю нужен покой - пусть он настоян на системной нищете. На этом краеугольном камне стоит путинский клептократический режим. Гебисты внушают массам, что они де окружены врагами и запад только ждет подходящего момента, чтобы поработить страну уж до конца, дорваться до недр...
Ну, да, про себя рассуждает Игорь, наверное твой клевый хаер пришел к нам не с запада. Уж поработили давно... Вообще, Игорь привел Олю в лагерь оппозиции еще и потому что слышал: там платят деньги. Но бабло не давали - только еду и спальные мешки. Это скверно - да и вообще пора куда-нибудь валить, власть всю эту малину скоро обломает. В конце концов, не вечно же им с Олей тут париться... Демагогу с "ирокезом" возражает девушка в очках с толстыми стеклами и вытатуированной лилией на самой нижней части спины (приниженная "по самое небалуйся" линия талии джинсов, обнажая половинки жопы, не препятствует созерцанию искусства):
- Нет, у всякого народного терпения есть предел. Наша задача - не дать перерасти возмущению в бессмысленный беспощадный бунт. Мы как буревестники предупреждаем народ о грядущей катастрофе и даем серьезный посыл власти. Должен быть найден разумный компромисс...
- Да какой на фиг компромисс, - раздражается "ирокез", - этот режим опирается на быдло, которое до сих пор верит в злых бояр и доброго царя. Скажи им: "Все гомики нелюди..." - они пойдут стрелять голубых. Так было в фашистской Германии...
- Нет, трагедии в истории повторяются как фарс. А режим опирается на силовые структуры, готовые подавлять что угодно. Кроме преступности. А народ...
- Да что ваш народ! Он вон - с восторганием слушает бред Гундяева и готов нас задавить, как...
- Достали вы наконец своим звездобольством! - внезапно воскликнул Игорь. В нем вскипало, вскипало негодование, и вот - взорвалось. - Вы что - не видите, что над вашим тандемом и так все смеются. Они с народом уж напрямую боятся общаться - специально обученных долдонов привозят. А вы, блин, создаете им фон - чтоб видимость была, типа несогласные отморозки. Не зря мой отец говорит: собака хорошо лает возле столба, к которому привязана.
"Ирокез" смачно цокнул языком:
- Ну ты, пацанчик, даешь.
Оля наоборот возмутилась:
- Ну, Ихгорь, да ты что... Они же искренне, желая помочь стране...
Забыл сказать: Сиринск - город черноземной зоны, тамошнее население букву "г" произносит по-южнорусски мягко: "гхэ". Оля - не исключение. И если честно, этот провинциальный умягчитель русского языка - единственное, что чуточку раздражало Игоря в Оле с изначала. А жизнь учит тому, что легкое раздражение всегда почему-то все тяжелеет. Тут, уж коли парня понесло, он и по этому поводу сказал свое "фи":
- Достала своим "гхеканьем". Уж лучше молчала бы.
Оля искренне расплакалась, убежала в лагерь, залезла в спальный мешок, свернулась калачиком. Очкастая с лилией обратилась к Игорьку:
- Молодой человек, вы неправы. Девушка говорит на хорошем русском языке - нам бы у нее поучиться. Идите и попросите прощения.
Игорь, ничего не ответив, пошел. Но не к Оле, а в противоположную сторону. Сел на берегу пруда и призадумался.
На самом деле, первая ссора должна была случиться. Здесь помог детонатор - экстремальные условия. Мы вообще-то все через это проходим - хуже, если груз недостатков партнера начинает давить уже когда создана семья и есть дети. Ну, а что касаемо данного случая... наши влюбленные в это ночь спали в разных концах лагеря.

- ...Граждане, ваше пребывание на данной территории незаконно, немедленно освободите газоны, иначе, в соответствии с решением суда к вам будут применены жесткие меры!
На самом деле, ОМОНовцы уже приступили к ликвидации лагеря. Сонных оппозиционеров брутально вытряхивали из мешков - и как стадо баранов гнали в сторону памятника Грибоедову. В лучах только что вынырнувшего из-за домов майского солнышка картина смотрелась не так и драматично. "Ирокез" вырвался из оцепления, взобрался на Абая и истошно закричал:
- Сатра-а-апы! Душители свабо-о-о-оды!!!
Менты в шлемах космонавтов его стащили и принялись лениво отоваривать дубинками. "Даже своих слов не нашел - кидается мемами..." - успел подумать Игорь. Он заметил Олю в толчее, и попытался пробраться к ней. Не получилось - в стадо, несущееся по газону, вклинился отряд "космонавтов", рассекший толпу надвое. Масса соединилась только возле куба станции метро. Игорь метался - но своей любимой он не находил. Юноша набрал побольше воздуха в легкие и выдохнул:
- Зайчо-о-оно-о-ок!
В этот момент железная сила затолкала юношу в чрево метрополитена...


Конец света - начало тьмы

Два отца наконец стали действовать сообща. Помог Святослав. Едва он пошел на поправку, у парня появились ноутбук с Интернетом. В первый же день Славик набрел в Сети на фотки сеструхи на Чистых прудах. На самом деле это не так и трудно - они в топах. А вот Игоря на фотках не наблюдалось, что порождало недоумение. Дмитрия Олеговича наконец-то из ментовки выпустили, хотя, мужик крайне зол: эти скоты не дали ему похоронить мать. Хорошо, выручили Меркуловы - дали для похорон своих людей.
Дмитрий и Павел уже третий день живут на квартире Рогожиных, продолжая свои пока тщетные попытки отыскать иголку в стогу сена. Квартира на удивление бедна. Оказывается, дела Рогожина-старшего далеко не на взлете, он погряз в кредитах и долгах. Банк, в котором работает Любовь, на грани банкротства. В общем, черная полоса жизни.
Мужчины, конечно, перелопатили весть круг приятелей и одноклассников Игоря. Зацепок нет, все вроде бы как искренне утверждают: "После праздников не видали..." Сейчас идет зондаж злачных мест района - папаши планируют охватить и весь мегаполис. Хотя, это уже безумие.
Что касается Чистых прудов - там уже засеяна молодая травка, а оппозиционеры рассеялись по другим точкам. Мужчины бывали и на Кудринской, и на Арбате - в общем, везде, где толкутся все эти "оккупаи", но и там положительных результатов что-то немного. По фотографиям многие узнают их детей - в особенности, конечно, Ольгуньку - но никто с точностью сказать не может, видели их "он-лайн" или "офф-лайн". Вот ведь насколько ныне все перемешалось в наших головах...
Четкого плана действий у Павла с Дмитрием нет, но двадцать часов в сутки они упорно отдают поискам. Интуиция говорит: в Москве есть болевые точки, где наверняка пасутся все блудные дети страны, а то и оборзимой… то есть, обозримой Вселенной. Если, конечно, они живы и здоровы, появятся непременно!

У Игорька своя поисковая операция. Он, конечно, миллион раз себя проклял, ведь еще поэт учил: "С любимыми не расставайтесь!" Но что выросло - то выросло, забрался в жопу - вылезай. А Игорь сейчас натурально в жопе, ибо вынужден ночевать с бомжами под трубами, рядом с путями Казанского вокзала. Парень уже и попахивать стал соответствующе. Один раз, поздно вечером, приезжал в свой район. Видел в окне родной комнаты свет. Зайти не решился, хотя очко жалостливо зажалось.
Он тоже, понятное дело, тусуется там, где собираются "белые ленточки". Игорек не знает, что два раза он чудом разминулся со своими отцами - разница была в несколько минут. Основное его подозрение - на того, с "ирокезом". Уж очень как-то неравнодушно смотрела на него Оля в последний вечер. Но этого демагога что-то нигде не видно. Игорь близок к отчаянию и почти что готов сдаться. Но держится пока что - и даже сохраняет конспирацию.

Ну, а что же наша Ольгунька? "Ирокез" здесь, как говорится, и рядом не лежал. Философ с крашеной шевелюрой сейчас отбывает 15 суток - за оказание сопротивления "космонавтам". А девушку прибра... то есть, приютила та самая – очкастая, с лилией на заднице.
Зовут ее Вероника, и эта женщина является адептом общества, которое занимается... спасением. Ну, сектой данную организацию назовешь едва ли, там нет тоталитарных устоев, тем не менее, группа соратников верит календарю майя и реально ждет конца света. Как говорится, рыбак рыбака видит издалека - вот и снюхались... ангелы апокалипсиса. Лидер общества внушил апологетам, что шанс на спасение имеет тот, кто начнет жить праведной жизнью в согласии с природой. Адепты скупили целую деревню на Алтае. И Вероника сагитировала Ольгуньку рвануть туда - вместе.
Вообще говоря, Оля жаждет найти Игоря. Она, естественно, хочет вновь обрести возлюбленного, которого давно уже (по крайней мере в душе) простила. Но этого не хочет женщина с лилией на заднице, являющаяся отъявленной феминисткой и мужененавистницей. Короче: Вероника навешала лапши девочке, что ей надо покамест отсидеться, а поиски дружка она якобы берет на себя. Оля в столице раньше не бывала, большого города она панически боится, а потому целиком доверилась своей новоявленной сладкоголосой подруге. В конце концов, спасение вдвоем (с Игорем, конечно) в таинственной алтайской деревне - вариант для них идеальный.
Однажды Вероника действительно увидела Игорька. Но никому она об этом не сказала. Ей надо "дожать" девочку – чтобы она стала послушным верным пажом – не хватает еще двух-трех дней. Ну, сказать дурочке, что застала ее парня в обнимку с другой - всего-то и дел. А там уже и соблазнить малышку недолго.

...Святослав, лежа в областной больнице, "от нефига делать" юзал социальные сети. Оля с белой ленточкой в волосах, украшающая сотни постов в блогах, была только первым его виртуальным открытием. Вторым явилась правда о себе самом.
Один из одноклассников ее мамы выложил на своей страничке старую черно-белую фотку. На ней он узнал свою молодую мать и себя - совсем маленького, а так же на фотографии за праздничным столом сидели еще один малыш, а так же женщина и двое мужчин. Один из них, незнакомый, приобнял мать как обычно обнимают близкого человека. И в голове у Славика, конечно же, зародились мысли.
Он позвонил матери и в присущем ему агрессивном стиле, конечно же выведал правду. Уже через пятнадцать минут он продал ноутбук медбрату - и рванул на перекладных в Москву.

Между тем папаши смогли выйти на след Игорька. Один из обалдуев, тусующихся на Арбате у Окуджавы, таки рассказал о том, где кантуется этот, как он выразился, "пост-мажор". Рано утром они выдвинулись в сторону трех вокзалов.


Перекресток

Вероника со своей задачей справилась блестяще: не зря получила два высших образования. Вдвоем они пребывают в купе поезда "Москва-Абакан"; проводница только что сказала, чтобы провожающие освободили вагон, ибо через пять минут отправление. Женщина и девушка сидят друг напротив друга у окна, Вероника держит Олю за руку и вещает:
- Да не надо им верить. Они же козлы. Им только одно надо. Солнышко, это ведь к лучшему...
Только что подошел поезд "Лиски-Москва", из нее вываливают серые, утомленные дорогою пассажиры. Среди толпы - Святослав. Молодой человек бредет по платформе так же уныло, как все, удрученно глядя под ноги. Вдруг он резко останавливается, оглядывается направо. В окне узнает Олю. Девушка тоже узнает брата, улыбается. Поезд дернулся - и бесшумно потянулся на восток. Славик, энергично жестикулируя, говорит что-то, но сестра его не слышит. Она вырвала руку у очкастой и положила ее стекло. Состав ускоряется, Славик едва поспевает за ним. Он колотит кулаком по окну, но там стеклопакет - бесполезно. Славик резко вырывает трость у бредущего по платформе старика - и стекло таки разбивает. Он выхватывает сестру, вытягивает ее наружу. Это происходит на самом краю платформы. Поезд уносится вдаль, в разбитое окно высовывается недоуменное лицо в очках.
В этот момент успевают подбежать менты с охранниками - Святослава валят наземь, бьют ногами. Оля пытается оттащить бугаев от брата. Святослав, пока его дубасят, спокойно вопрошает:
- Ольгунька, тебя куда несло-то, малыш...
В конце концов, обоих винтят, тащат в отделение. Лицо и руки Славика в крови. И тут, на площадке, где начинаются (или заканчиваются - это уж с какой стороны глядеть...) пути, среди толпы любопытствующих выделяются Павел Петрович и Дмитрий Олегович. Мужчины несколько секунд пребывают в недоумении – но вскоре бросаются к родным. Один из них глубоким баритоном кричит:
- Вы чё творите, ур-р-роды?!
Подбегают другие охранники, отцов вяжут. Отделение недалеко. Дежурный мент командует:
- Всех покамест вон в ту камеру, разбираться будем по одному. Оставьте пока... вот этого, буйного. Отцов и Олю заталкивают в узкую комнату-пенал. Там, в дальнем углу, на своеобразном подиуме восседает... Игорь. Оля бросается к своему возлюбленному. Игорь встает, девушка наскакивает на него как на столб, обвивает его руками и ногами. Дели сливаются в страстном поцелуе.
- Ну, вот, снова-здорово. - Недовольно ворчит Павел Петрович.
- Дай им самим совершить свои ошибки... - рассудительно парирует Дмитрий Олегович.


2012 г.











 






Василий неблаженный
рассказ

Василий Иваныч Кривсун, мужик сорока четырех лет от роду. Разведен, безработный, без определенного места жительства. Имеет рост средний, сухощав, угловат, плечист. Лицо строгое, с широкими скулами и маленькими чуть раскосыми серыми глазками. Густые русые волосы сзади собирает в пучок, носит редкую бороду, уже изрядно седую, пожелтевшие от курева пышные усы. Матом не ругается, себя называет «человеком Божиим», а по роду занятий является странником.
Носит с собой протертую до дыр противогазную сумку, в которой лежит камень килограмма на три. Василий нашел этот камень на острове Валаам, на берегу Ладоги-озера. Он убеждает всех, что булыжник имеет форму креста и послан Свыше. Другой человек взглянет – никакого «креста» в камне не разглядит, подумает: «Псих, задвинутый…» Впрочем, в среде, в которой обитает Василий, таких немало, а, можно сказать, большинство. Да и крест Василий носит, в сущности, для того, чтобы не отличаться от себе подобных.
Среда, в которую время от времени (ежели не в пути) погружается мой герой, называется: «трудники». Василий путешествует по русским монастырям и за койку и еду соглашается исполнять всякое послушание. На том же Валааме в составе бригады он строил новую пристань. У него вообще-то руки куда надо прикручены, он много умеет, но через два месяца монастырский эконом почти насильно посадил Василия на катер и с Богом отослал мужика на Большую землю. Василий, и еще двое трудников, раздобыли канистру спирта и два дня жестоко квасили… Иногда Василий склонен к «расслаблению». Монахи на курение смотрят сквозь пальцы (лишь бы не на территории), а вот пьянку не переносят. Не сказать, что Василий алкоголик, но иногда так под ложечкой сосет! Ну, просто, душа просит залить за воротник!
Чтобы выглядеть жалче, Василий выдумал себе легенду. Он ее услышал от такого же, как он сам, трудника, в Сийском монастыре. Может, и тот солгал, сам свою легенду украл, но не в этом дело. Итак, якобы однажды Василий совершал паломничество в солнечную Абхазию, в Новоафонскую обитель. Едва проехали Веселое, уже на территории Абхазии электричка остановилась. В вагон вошли вооруженные абхазы и приказали всем мужчинам построиться на берегу моря. Женщин не тронули. Василий (якобы) вместе еще с двумя мужчинами попал в далекое горное село. Их держали в сарае, на ночь приковывали, а днем они работали на полях или пасли скот. Через два с половиной года рабства Василий, воспользовавшись моментом, сбежал. Он (якобы) сговаривался с собратом по несчастью, молодым парнем Серегой. Но тот в последний момент впал в депрессию и отказался от побега.
Василий любил слезно рассказывать о том, что «Серега, брат, там, а я, сволочь последняя, тут…» Сам Василий согласно легенде шел из Абхазии в Центральную Россию пешком, без гроша денег. Вернулся он якобы в Иваново, к себе домой, а жена уже с другим живет… Он настолько вошел в роль, что и сам уже начал верить в реальность своего кавказского плена. Тем более что уже несколько лет он действительно исхитрялся жить бессребреником. Да ему много и не надо было: только на курево и на спиртное (изредка).
На самом деле Василий родом из Пензы. Работал на оборонном заводе слесарем, имел жену и сына. С женой не заладилось, и однажды он ушел из дома. Решил для себя: «Все, меняю жизнь на хрен!» У него на работе коллега был, Павел, воцерковленный человек. Павел пономарил в храме, а однажды уволился и пропал. Слух прошел, он в монахи постригся и уехал на Север, в монастыре теперь подвизается. Василий часто задумывался о Боге. В Христа он не верил. Но, изредка общаясь с Павлом (пока тот не «умонашил»), знал, что в христианских общинах не принято человека без помощи оставлять.
Василий где-то слышал песню. Гнусавый голосок из динамика тянул: «…и легко мне с душою цыганской кочевать никого не любя-я-я-я….» Василию слова запомнились. Он в сущности и кочевал. Никого не любя. В монастырях он подолгу не задерживался, надоедало. Месяц проходил – он уже и маяться зачинал, тосковать по движению. Василий уже понял, что лучшее время для него – путешествие.
В монастырях всегда почти доводилось жить в казарменных условиях. Василий служил в юности в армии, а потому неплохо владел искусством существования в компактном мужском обществе. В казарме все просто: не бери чужого (то есть, не крысятничай), соблюдай правила гигиены, не навязывайся со своими философиями, - и все у тебя будет «чики-чики». Это правило и на тюремный быт распространяется. Василий пока что в тюрьме не сидел, но знал почему-то: и военная казарма, и зона, и монастырь имеют общее начало. Имя ему – ограничение. В монастыре все же лучше, ибо стены в святом месте не имеют украшение и виде колючей проволоки и караульных вышек.
В сословии трудников преобладали юноши призывного возраста. Большинство из пацанов в монастырских стенах элементарно «косили» армии. Попадались и такие, кто был в розыске. Но скрыться в монастыре было непросто, ибо монахов обязывали сообщать паспортные данные трудников в милицию. На сделки монахи не шли. За о-о-о-чень редкими исключениями.
Труднее всего было привыкнуть к распространенному в монастырях явлению, которое издавна именуется «стукачеством». Если в армии или в тюрьме стукачей презирают, в монастыре к таковым относятся терпимо. Прямой канал «стука» - исповедь. Человек, избравший путь трудничества, не будет обязан посещать службы, но исповедь – дело святое. Даже если в Бога не веришь… Не любил Василий исповеди. Но более-менее научился говорить нужные слова священнику, не задевая собратьев.

*

…Арсеньевская пустынь – монастырь непохожий на иные. Мы представляем русский православный монастырь как нечто, окруженное стенами. В Арсеньевской пустыни таковых нет, и не было никогда. Да и звание «пустыни» получено обителью лишь недавно.
Началось все двадцать пять лет назад, когда в храм села Арсеньево прислали служить молодого батюшку Валентина, недавно постриженного в монашество. Арсеньево в те времена было крепким селом, в котором и намека не было на упадок. Храм здешний, во имя Успения Пресвятой Богородицы, славился тем, что никогда не закрывался. Село всего в тридцати верстах от областного центра, и в 30-х годах прошлого века несколько лет Свято-Успенский храм был кафедральным, ибо в городе все церкви разорили и осквернили.
Отец Валентин имеет светлый дар притягивать хороших людей. Очень скоро при храме стала собираться община: многие духовные чада отца Валентина бросали город и переезжали в Арсеньево на житье. Так случилось, что в селе сдох колхоз, молодежь начала уезжать, и постепенно члены общины просто-напросто заместили коренных жителей. Одни прибывали – другие вымирали… Три года назад отец Валентин и его ближайший сподвижник отец Корнилий написали прошение в Синод. Год бумага гуляла по инстанциям, и вот радость: общине присвоили статус монастыря. Отец Валентил как был духовником, так и остался; отцу Корнилию удостоилось стать настоятелем Арсеньевской пустыни.
Отец Валентин к тому же имеет дар: он изгоняет бесов. Творит он это необычным манером. Он считает, что изгнанный побродит, побродит по неприютному миру, и, взглянув назад, припомнит, что где-то ему уже было уютно… И вернутся в обжитой дом, прихватив с собою еще несколько лукавых. Ой, как туго придется тогда человеческой душе! А потому чин Василия Великого, традиционный способ экзорцизма, по мнению отца Валентина, неприемлем. Бесноватые живут в Арсеньевской пустыни месяцами, а то и годами. Выполняют послушания, пытаются входить в храм. Иногда кричат во время трапезы, хуля все святое… братия привыкла не замечать дикие вопли, и бесы в несчастном, как правило, умолкают. Согласно теории отца Валентина, лукавый сам понимает, что он все же в Доме Божием, и уходит…
Пустынь живет как полноценный колхоз: здесь есть ферма, поля, сельхозтехника. В подвале трапезной устроена сыроварня. Отец Корнилий выбил лицензию, сыр монастырский выгодно продается. Община не то, что процветает, а, скажем так, укрепляется. Своеобразный получился здесь островок благодати в океане нелепых экономических бурь.

*

…Выслушав красочное повествование Василия, отец Валентин чуть растерялся. Завирает-то он красиво, но глаза у мужика добрые… Видно, что голодает, а руки у него изрядно натружены. Бывают такие… лизоблюды: на коленях ползают, ноги лобзают, об подрясник сопли вытирают… Этот не так подошел: «Батька, благослови пожить!» (Василий привычно произносил не «батюшка», а «батька»). Достоинство какое-то в нем. Нет, гнать нехорошо. Ладно, для начала надо позвать Тита…
Тит – местный… как бы это сказать… «больной зуб», что ли. Его в пустынь из Лавры прислали, от людских глаз долой. Вот он-то не врет – это точно, отцу Валентину судьба Тита видна яко камень в горном озере. Выслали Тита по скандальной причине: в Лавре к старику приходило много людей, как к старцу. За благословением, за советом, за духовным общением… а владыка на то благословения не дал. Тит – глубокий старик, ему за восемьдесят. Но немощи в нем нет, скорее, Тит тщедушен, но не в коем случае не слаб физически. И очень даже крепок умом. Устав исполняет, всегда успевает к часам (тогда как братья помоложе частенько просыпают). В мелких монастырских интригах участия не принимает, хотя жизнью братии интересуется живо.
История Тита почти невероятна. Он, будучи сыном зажиточного крестьянина, после того как семью раскулачили и выслали в Сибирь, скитался по детдомам, а потом сбежал. Мыкался в преступных группировках, выполняя мелкие поручения «паханов», однажды попался на мелкой краже и угодил в колонию для несовершеннолетних. Отсидев (это уже было после войны), подался на Юг, не легкие хлеба. И там познакомился со странствующим монахом разгромленного большевиками монастыря, который, видимо, неся в себе благодать, привил юноше любовь к Богу. Монах направлялся на Кавказ; там по его словам, в горах Абхазии спасались «истинные братья». Так Тит (это его настоящее имя, даденное родителями при крещении) стал пустынножителем.
Отшельником, один-одинешенек, Тит прожил в горах сорок два года. Таких же братьев, как и он, было несколько. Они свято следовали обету и общались с людьми чрезвычайно редко – только когда забирали в условленных местах милостыню (ее приносили паломники) или время от времени прибегали к помощи врачей. Если пустынножители случайно встречались, они, восклицая: «Спасайся, брат!», разбегались в разные стороны. Возможно, Тит там бы и преставился. Но началась война, пришли в келейку к Титу (маленький сруб два на два метра) вооруженные мужчины и сказали: «Убирайся отсюда, русская обезьяна, на нашей земле клоуны не нужны!» Два года Тит мыкался по России, пристал в Лавре… но и там ему покоя не нашлось. У Тита не было сана, духовного звания. «Старцем» владыка называть его не велел, но и просил не обижать старика. Все же, человек уважаемый, пострадавший… К Титу и сюда, в Арсеньево изредка приезжают его поклонники. Монастырь оградой не обнесен, а потому отец Валентин и отец Корнилий смотрят на «запрещенные» посещения сквозь пальцы. В обители и без того дел невпроворот…
Сеанс разоблачения Василия был короток. Тит, строго посмотрев в глаза Василию, вопросил:
- Иухьдзи?
Василий тупо молчал.
- Исаат акай?..
Василий, смутившись, рассказал правду. Не всю, кое-что утаил. Вердикт отца Валентина был все же таков:
- Остановитесь пока у отца Тихона. В доме, в котором они с отцом Титом живут, есть келейка… И послушание ваше такое: в помощниках у отца Тихона будете, на сыроварне… Да, вечером, в восемь, с Константином (вас к нему подведут) выгребную яму вычищать будете, и бочку отвозить в поля… Во имя Отца, и Сына и… - Отец Валентин перекрестил Василия, дал притронуться к руке, ко кресту. Еще раз отметил, как уважительно себя ведет пришелец (ох, он столько всяких «пришельцев» повидал!). Эх, подумал отец Валентин, только бы не запил!..
 В келейку пошли со стариком. Вообще, Титу, после того как его лишили паствы, было скучновато. Ему явно недоставало общения. Здесь-то, в пустыни, все при деле, на праздную болтовню времени не доставало. А очень хотелось порой выговориться. На улице, при братьях он предпочитал помалкивать. А вот, в келье…Позже, когда Василий узнал историю деда (так он стал именовать Тита), все удивлялся: такое пережил, столько видел… а несет всякую нелепину: «Бубубубу, бубубубу…» Они и не прислушивался к словам старика. Но и не посылал. Хотя, обиду таил – за прилюдно разоблачение.
Тихон оказался молодым, пышнотелым парнем, на вид лет двадцати пяти. Курносый, розовощекий, с куцей бородкой. Все его звали «братом-сыроваром», потому как на Тихоне была сыроварня. На Василия отец Тихон посмотрел зло. Однако быстро опустил глаза, показал избу, удобства, отвел в баню. Василий давно, уже несколько лет не жил в отдельном помещении. Он просто отвык от одиночества и удивился изрядно. Первую ночь он вообще не мог заснуть: непривычно было отсутствие запаха пота, храпов, мучительных стонов… Только мерное тиканье ходиков на стене, да цоканье сверчка.

*

Наутро Тихон (Василий сразу стал звать парня по имени, «батька» как-то не клеилось, потому как парень – почти ровесник Васильева сына) показал сыроварню. Научил молоко пастеризовать, пропускать через сепаратор, заливать в специальную «сырную ванну».
Объяснил, какую в ванне нужно поддерживать температуру, как для правильной реакции заносить «чистую культуру» (специальную закваску наподобие кефирной); как при помощи комбинации содержания обрата и молока достичь нужной жирности. Заметил, что «улавливать» момент, когда смесь достигает зрелости, будет сам.
Готовность «зерна» определять опять же станет Тихон; он и сам учился этому искусству полгода. После этого Василий должен будет слить зерно в формовочный аппарат, где сырный пласт прессуется и укладывается в формы. Потом вместе будут опускать головы сыра в ванны с рассолом. Тихон как заправский сыровар, вдохновенно рассказывал:
-  ...Головы в специальной комнате созревают аж 45 дней Главное в созревании - определить раннее парафинирование. Сыр покрывается парафином где-то в месячном возрасте, когда «корочка наведется». В старину, кстати, говорили, что  с сыром обращаться надо, как с малым ребенком. И даже лучше. Хорошим сыр будет только, если правильно проследишь.
-  А если больше или меньше сыр зреть будет? – встрял Василий.
- Если больше - то перезреет, будет горечь и «пороки», то есть неправильные вкусовые качества. Если не дозреет, будет резинистым, без вкуса. – Тихон говорил вдохновенно, видно было, что сыроварение для парня – его конек.
Василий сделал вид, что понял. На самом деле подумал: «Ну, цыганская душа… в дебри тебя занесло. Ничего, пробьемся!»
Тихон еще успевает петь на клиросе; в пустыни практикуется редкое знаменное или “исонное” пение (с раскладом на голоса), традиция которого идет со Святой Земли. В сыроварах Тихон всего-то два года, но опыт уже обрел. Недавно в Арсеньеве побывал священник из Голландии. Там сыр варят почти все, в том числе и этот путешественник; он попробовал монастырского сыра, прищурился, и произнес задумчиво: “Почти как у нас...” Тихон уверен, что это - высшая оценка. Ну, кто признает, что, к примеру, какие-нибудь заморские грузди лучше русских?
Судьба Тихона немудрена. С детства Сережка Стуков (так его звали в мирской жизни) увлекался индейцами, читать мог только про них, но однажды, с приятелем он (только из любопытства) зашел в церковь своего родного городка. Мальчики (им тогда было по 13 лет) настолько были потрясены церковным пением, что судьба их была решена в тот же день. Вернулся Сережка в родной двор, увидел ругающихся матом сверстников, распивающую пиво молодежь... и ему стало тошно. В 16 лет Сережка уже оставил родной дом. Он жил при сельском храме села Перхуново, пел там на клиросе, учил детишек в Воскресной школе, после подвизался в православной общине, в городе Плес. Там его духовным руководителем и другом стал священник Алексей Жиркин, сын известного столичного адвоката. Однажды отцу Алексею надоела суета города - Плес хоть и мал, там куча туристов и отдыхающих сомнительного толка - и решил поселиться в глубинке, в Арсеньеве.
Для родителей Сережи новость о том, что их старший сын стал монахом, стала шоком. Отец всерьез стал договариваться с бандитами, чтобы те «вызволили» сына из монастыря. Но постепенно все улеглось. Перед Сергеем стоял мучительный выбор: обзавестись семьей или постричься. Ему даже сватали невесту, девушка на станции, невдалеке от Арсеньевы жила... В итоге он стал отцом Тихоном. Он решил стать ближе к Богу. Он всегда был худющим, располнел, трудясь на сыроварне. Обращение «брат-сыровар» ему нравится. А вот, когда «батюшкой» зовут, краснеет.
В быту проблем не было. Тихон, если не в сыроварне, в храме или в своей келии. Дед талдычит свое, Василий не вникает. Василия поначалу удивляло, что в этом монастыре никто не «стучит» (или он не замечал надзора?), но вскоре привык и к эдакой вольности. Так же как и к приступам бесноватых. Трудился он хорошо, Тихон благодарен был помощнику, а большего и не надо было.
Тихона интересно было слушать, ибо говорил парень мало, но метко. Так, за работой, Тихон объяснил однажды смысл Святой троицы. Василий понимал, что такое Бог-Отец и Бог-Сын. Но вот, что такое – «Святой дух»? Версия Тихона такова: «Отец – поверхность Солнца; Сын – свет от Солнца; Святой Дух – тепло от Солнца». Или еще одна история. Некоторое время в обители жила семья: священник, его матушка и дочь. Вели себя супруги странно, почти не общались и какая-то скорбь лежала на их лицах. После Василий узнал: священник служил на сельском приходе. Однажды загорелся их дом. Погибли пятеро детей, выжили родители и один ребенок… Священник тот шел в православие сложным путем, одно время увлекался оккультизмом, восточными учениями… Ну, что на все воля Божия – понятно. Василий как-то вслух пожалел невинных детишек, на что Тихон сказал: «Не волнуйся. Они спасены…» Еще немало лет должно было минуть, чтобы Василий постиг смысл этой истины…
В общем, интересно и поучительно жилось Василию в Арсеньеве. И все бы хорошо, но настал день, когда Василию мучительно захотелось выпить. Тоска, депрессия стали накатывать. Нужно было душу «залить»...

*

…Василий пережил день в томлении. Вечером, как всегда, выслушал деда. Дождался, пока утихнет Тихон, вернувшийся с поздней службы. Раскрыл заранее незапертое окно, петли которого он заблаговременно смазал сливочным маслом. В лицо пахнула свежесть. Тишину нарушал ли только стрекот цикад и далекий стук железнодорожных колес по стыкам рельс.
Тихонько напевая «и легко мне с душою цыганской…» Василий направился в сторону станции. Там (он уже знал) есть «точка» где круглосуточно торгуют паленым спиртным. Луны не было, и казалось, Млечный Путь висит прямо над головой. Путь Василий наметил заранее. Он проходил мимо храма.
Возле апсиды Василий привычно пытался перекреститься – и тут пресекся: что-то не так… Василий нечасто заходил в храм (много работы, и батьки не обязывали), но знал: послушник Петр, ночной сторож, любит поспать. А возле одного их окон слышался какой-то шорох. В монастыре денег лишних не было, чтобы ночью включать фонари, и в кромешной тьме ничего видно не было. Василий затаился. Он услышал шепот:
- …да, бл…, суй суда. Вот эту…
- Да кто ж их разберет, что под руку попалось – схватил…
- Тебе ж говорили: вторая слева, в первом ряду, и в центре, справа от двери… двоешник. Ну, иди ж…
Василий понял: воры… Сколько их? Идти, будить этого недотепу Петьку?.. Тут до него донеслось:
- Все. Вроде, те. Уё…м.
Василий понял: уйдут! У него с собой был фонарик, он же через лес собирался идти… Он включил его и направил свет на апсиду. В луче замерли три фигуры с перепуганными лицами, держащие по стопке икон. Василий воскликнул (как-то нелепо):
- Эй, вы кто?! Чего вы?..
Неожиданно луч света полоснул по глазам Василия: те тоже включили фонарь. Раздался голос:
- Мужик? Ты чего тут… Жить хочешь? Вали отсюдова…
Один из них, положив стопку наземь, подскочил к Василию, вырвал из его руки фонарь и стукнут чем-то тяжелым в лицо. Василий опешил, он не знал, что делать. Вновь темнота, шорох ветвей… «Уходят…» - мелькнуло в его голове. Василий вскочил – и побежал на шорох. За спиной он услышал тяжелое дыхание и знакомый голос – Тихона: «Брат, успеть бы до проселка, у них там мотоциклы… Бежим!» С Тихоном был еще кто-то…
…Воры уже заводили мотоциклы, их смутные силуэты едва читались на фоне выгона, Тихон приказал: «Вась, сшибай того, я сейчас…» В руке Тихона что-то сверкнуло, вторая фигура тоже метнулась к грабителям, Василий во что-то вцепился, почувствовал на себе удары, он не отпускал… Крики, лязг металла о металл, благой и не очень мат… К ним уже подбегали другие из братии. В свете их фонарей наконец стало видно: с ворами вступили в схватку Василий, Тихон, и… Тит. Последний ловко орудовал штыковой лопатой, стараясь ударить одного из воров в пах…
Позже выяснилось: Тит, почуяв неладное, решил уследить за Василием. Тихон проснулся оттого, что дед случайно стукнул дверью. Вместе вышли прознать. Оказалось, не зря.

*

Грабителей судили. Они оказались жителями одной из соседних деревень, а иконы «брали» по заказу одного из «коллекционеров» (иначе говоря, именитого жулика). Дали парням от четырех до шести лет. Необычно дальнейшее продолжение истории. Однажды бывший “злодей” послал из тюрьмы в монастырь письмо -  и завязались отношения с зоной, которая расположена под городом Ярославлем. Монахи ездили туда, парни, когда освободились (все – по УДО) приезжали в монастырь... и в результате несколько из бывших заключенных ныне - послушники монастыря в Арсеньеве, один даже стал священником. Василий теперь – «брат-сыровар», послушник. С «душевной болью», которую все же порой хочется залить, бороться все одно трудно. Помогает духовник, коим для Василия стал отец Тихон. Последний, «отставленный» от сыроварни, «сдулся», сильно похудел. Теперь Тихон – духовник не только Василия, но и всей Арсеньевской пустыни, ибо отца Валентина перевели в один из знаменитых русских монастырей, он теперь архимандрит, редактор православного издательства, профессор Духовной академии. Традицию «мягкого излечения» бесноватых в Арсеньевской пустыни продолжили.
Василий до сих пор не знает, верит ли он в Господа. Камень, найденный на Валааме, все при нем. Правда, отец Тихон утверждает, что лучше это «идолище» отложить подальше. Василий на исповеди не боится теперь говорить о своих грехах и искушениях. На душе как-то легчает… По настоянию духовника Василий бросил курить. А вот Тит, к сожалению, отошел ко Господу. Тихо, просто однажды не проснулся. Упокоили Тита в ограде Свято-Успенского храма, по монашескому чину. Отец Валентин написал о его житии целую книгу. Без дедова «Бубубубу…» Василию скучновато. В пустыни недавно стал подвизаться послушник Роман, тот самый парень, которого задержали при попытке ограбления…
Прошлой весною Василию приезжал родной сын, с женой и ребенком. Ночевали родные в келии Тита.

2009 г.

































 














Мать ваша!
(рассказ)

Автобус от Москвы до Моршанска тащился двенадцать часов, останавливаясь чуть не у каждого столба. Последние полсотни километров, после Шацка, он вообще еле полз по колдобинам, так что у отворота на Первую Веревку Машке с Дашкой пришлось выходить в кромешную тьму.
Пока перлись по грязи, более-менее развеялся хмель. В автобусе девушки не терялись, разминались «джином-тоником», ну, и много (и шумно – так что пассажиры на них глядели волками) спорили. Куда девать двух младших братьев и двух сестер - Игорька, Ваську, Любку и Наденьку? Возраст детей – 11, 8, 6 и 2 годика. Всего их у мамы, Анны Семеновны Трофимовой, семеро; еще один брат, Ромка, сейчас в армии служит. Итак, топают девушки во тьме, благо что дорога привычная, миллион раз хоженая…
- Блин, не было печали, - громко рассуждает Машка, - не случайно ведь мать говорила после того как «дядьтихона» схоронили: «Пришла беда – отворяй…» Слушай, Даш, у тебя еще осталось выпить-то?..
- Да, хватит тебе, Мань… - Даша приостановилась, прикурила. На мгновение осветилось ее растерянное и напряженное лицо. – Ч-ч-ч-чорт! Вот, есть же люди, у которых в жизни все гладко, ни печалей, ни забот не знают… А тут – крутишься как белка, тужишься. И што?
- Што, што… да не знаю я, што! Эх, выпить бы…
Весть о гибели матери вызвала шок: ее не стало в 46 лет! Что случилось, толком никто по телефону объяснить не смог. Пошла в поле, собрать картошку, которая осталась работы комбайнов (так все в Первой Веревке делают), и к темну не вернулась. Игорек только с рассветом рискнул пойти искать мамку, и наткнулся на ее бездыханное тело… Ни крови, ни признаков насилия… Завели уголовное дело, но закрыли, так как экспертиза установила: несчастный случай. Поскользнулась, ударилась виском о коряжку, потеряла сознание, замерзла… Вот и все.
Машка с Дашкой в столице давно: старшая - четыре года, младшая (Дашка) – три с половиной. Машка в салоне связи мобилами торгует, младшая – в магазине «Ашан» раскладывает по полкам товары. Живут в Люблине, в двухкомнатной квартирке; с ними еще одна девчонка, из Белоруссии. С личной жизнью у сестер пока что не складывается. И копить не удается – все уходит на существование. Правда, девчонки ежемесячно исхитряются посылать ровно десять тысяч домой, в Первую Веревку. Здесь они перед мамкой чисты… Ах, мамка, мамулечка! Такая ведь крепкая была, жизнерадостная, думалось, вечно жить будет… Девушки в общем-то и не верили в то, что случилось. Надеялись, произошло недоразумение. Или кто пошутил… зло, безбожно, но именно пошутил. И вот сейчас сестры молча топтали родную грязь, и каждая представляла, что скоро возле коренастого домика их встретит она, привычно скажет: «Вот и вы, ласточки мои… идите за стол, чай вскипел!»
Машка с Дашкой искренне гордились, что они (и еще Ромка) – дети известного авторитета, одного из лидеров «тамбовской группировки» по кличке «Батон». Несмотря на такой факт, росли девчонки в бедности, и всегда нервно реагировали, когда в школе им говорили: «Ну, конечно, вы не пропадете, коль у вас батька - пахан!» Не верили в Первой Веревке, что Пашка Трофимов не содержит детей. У отца и в Моршанске был громадный особняк, и в Питере квартира на Невском. Двух своих детей от второго брака он, говорят, обеспечил, они у него в Англии учатся… вроде бы. На самом деле слухи о «Батоне» в Первую Веревку просачивались скудные. И, скорее всего, сильно преувеличенные.
Мама в последние годы работала в сельской школе уборщицей. Когда скончался ее последний муж, отец Васьки, Любы и Нади (Тихон Палыч), помогали сельсовет, районные власти. Газ, между прочим, в дом провели – как многодетной нуждающейся семье. Умер Тихон Павлович два года назад, от рака. Все жаловался,  жаловался на живот, но к врачам не ходил. И страшную болезнь у него нашли уже в крайне запущенной стадии: сгорел мужик за пару месяцев…
…История Трофимовых изобилует поворотами, и на первый взгляд невероятна. Но, с другой стороны, она слишком типична для нашего времени… Расписались Аня Ралдугина и Пашка Трофимов, едва только он пришел из армии. Пашка был мужик как мужик, водилой работал в колхозе. Обустроили старый, столетний кирпичный дом, доставшийся Ане в наследство от родителей. Ее прадед был зажиточным крестьянином, построил жилище на века. Прадеда раскулачили, сослали, но он вернулся живым и здоровым, и даже отсудил дом, который было передали бедняцкой семье. Прадед на войне после погиб… А дом, хоть в врос в землю, и на самом деле крепкий. Наверняка не одно поколение в нем еще вырастет!
Итак, жили супруги Трофимовы, детей рожали. А тут перестроечные годы наступили, и, дабы продукцию реализовывать выгоднее, колхоз купил «Камаз», а Пашку посадили на него. Стал Пашка «дальнобойщиком». Ну, а там – новый круг знакомств, свежие веяния, коммерческие интересы… Аня и не заметила, как Пашка ее совершенно втянулся в новую жизнь. И про то, что он стал членом «тамбовской» преступной группировки, она узнала одна из последних в Первой Веревке.
Из семьи «Батон» ушел, когда Машка и Дашке было 9 и 7 лет, Ромке – 5. С год отец присылал деньги. Потом (когда в Питере стал жить) присылать перестал. Года два мать билась на двух работах. Тогда хорошо жил колхоз, там зарплаты даже платили – деньгами, а не зерном. «Батон» был «смотрящим» в Моршанске, обирал табачную фабрику. Мужики говорили, Пашка бандит справедливый и с понятиями. В общем, авторитетный человек. Ну, что касается его отношений с первой семьей… мать зла на Павла не держала, считала, его новая жена «окрутила и охмурила». Ту же мысль она внушала и своим детям: пусть уважают родного отца! Несмотря ни на что…
 Сошлась мать с хорошим человеком, предсельсовета Леонидом Владимировичем Рохлиным. Он был на пятнадцать лет старше матери, разведен. Как настоящий мужчина, оставил бывшей семье свой коттедж и перебрался к Анне Семеновне. Жили нерасписанными. Родила мать от предсельсовета сына, Игорька. Девочки и Ромка Леонида Владимировича уже и «папкой» стали называть, но… через полтора года он скончался. На работе схватился за сердце, посинел… врачи констатировали обширный инфаркт. Нервная была работа у Рохлина.
Еще через два года в доме появился Тихон Павлович, «дядьтихон». «Отцом» его Машка с Дашкой называть не стали – даже несмотря на то, что мать с ним официально зарегистрировала отношения. «Дядьтихон» был простой работяга, молчаливый и исполнительный. Почему мать от него рожала? Она вообще любила детей малых… Не раз старшим дочерям признавалась в том, что души не чает в младенцах. А вот Машка с Дашкой многократно слово давали, что сами ни за что не родят! Потому что все свое детство только нянчились, нянчились с младшими… Одних пеленок сколь настирали! И в Москву-то они сбежали в значительной степени потому что пеленок больше и видеть не могли!
Пришла в Первую Веревку весть о гибели «Батона» - его застрелил в Питере киллер. Скрывать нечего: Трофимовы надеялись, что им что-то перепадет от папки-бандюгана. Но на деле вышло, что отписал он все свои накопления (награбления?) детям от второго брака. Несмотря на это девушки ни разу от матери не слышали ни одного скверного слова о Павле Трофимове…
…Девушки, дойдя наконец до родного дома, увидели тусклый свет в окне. За окном нудно гундел женский голос. Они постучались в окошко: глянуло широкое, чужое лицо. Дашка испуганно крикнула:
- Эй, кто там?!.
Ответа не последовало. Лицо исчезло, отчего девушкам стало вообще жутко, и алкоголь из мозгов окончательно улетучился. Через несколько мгновений шумно раскрылась дверь, и какой-то загробный голос позвал:
- Ну?! Чего мерзнем? Заходи!
- Ты кто? – неуверенно вопросила Машка.
- От, дура. Не узнаешь, что ль? Ну, так и будем топтаться?
Они послушно, как загипнотизированные кролики, шагнули внутрь.
В зале (комнатка тесна, но Трофимовы привыкли называть ее «залой»), прямо посередине стоял гроб. «Все, п…ц…», - прошептала Даша. Машка села на табуретку подле гроба и заворожено смотрела на лицо мертвой матери, колышущееся в красном свете свечей. Надежда на ошибку или шутку умерла…
Они наконец узнали женщину, которая им открыла. Это баба Рая, далекая родственница. Она в Первой Веревке за читалку – отчитывает покойников. Наконец Дашка вопросила:
- А где дети-то?
- О, вспомнила, б…ь, - ворчливо затараторила баба Рая, - не все еще пох…а, девка. Деток-то в приют забрали, в город. Посмотрите на мать вашу: хорошо мы ее убрали?
Девушки теперь уже и боялись лишний раз глянуть на мать. Однако торчащий нос, осунувшиеся щеки приковывали внимание… Баба Рая не умолкала:
- Не ценили вы мать свою, профурсетки, б…ь, а была она святым человеком! Все для людей, для вас, детей неблагодарных, для мужиков своих! И ничего для себя. Подойдите, подойдите, обнимите мать свою, прощения попросите. Завтра в землю ее зароем – уже и не увидите. Небось там, в Москве-то как сыр в масле катаетесь, горя не знаете. Анюта поднимала вас, думала, на старости лет будете ее утешением, а вот, надорвалась. Недолюбили вы мать вашу, а она страдала! Эх, бедолаги, бедолаги вы, за что так Господи!.. Ромка-то успеет приехать?
- Он же в Абхазии сейчас. Звонили, сказал, не ждать – хоронить без не него.
- Ну и хорошо. Завтра в одиннадцать понесем. Деньги-то привезли? Поминки-то дороги…
Машка виновато протянула бабе Рае конверт. Та вынула деньги, послюнявив, пересчитала, спрятала в загрудки:
- Ну, что… идите, отдохните, что ли. Завтра тяжелый день. Скажите спасибо сельсовету, Марье Филипповне, она, сердешная, позаботилось. Ну? Чего не идете?
- Чуть побудем еще… - хрипло произнесла Машка.
Машка сидела на табуретке, безвольно положив локти на колени. Дашка все так же стояла перед гробом. Стояла такая тишина, что слышны были всполохи свечей…

2010 г.













 















Изгнанник
повесть

Оседлаю коня,
Коня быстрова
Я помчусь, полечу
Легче сокола.
Чрез поля, за моря,
В дальню сторону –
Догоню, ворочу
Мою молодость!
Приберусь и явлюсь
Крепким молодцем,
И приглянусь опять
Красным девицам!
Но, увы, нет дорог
К невозвратному!
Никогда не взойдет
Солнце с запада!

Алексей Кольцов




1

По рынку носился Женя-алкоголик, истошно туберкулезным рыком вопя: «Аллах акбар-р-р-р!!!» Клокотало противно, но все же привычно. По крайней мере, обитатели рынка на Женьку вообще не обращали внимания. Или делали вид, что не обращают… Вполголоса дядя Вова пробормотал: «Воистину акбар…» Да уж, провинциальные хроники. Треть взрослого населения города Акбарска спилось. Русский город, здесь мусульман-то с гулькин нос… А может, и вправду сюда исламистов нагнать? Те, говорят, не злоупотребляют. Хотя бы.
Дядя Вова знал этого Женю мальцом, тот ровесник его безвременно ушедшему сыну. Учились вместе, до поры дружили. Помнит, как вел своего Генку в первый класс. Было дождливо, холодно, первый звонок дали в спортзале. Стояли плечом к плечу с Женькиным батькой, шутливо спорили, чем отличается «Геннадий» от «Евгения» в смысле перевода с греческого. Забыли, кто из них «родовитый», а кто «благородный». Сошлись на том, что имена по любому удачные, все у сыновей будет хорошо. Продолжатели рода! За то и выпили в привокзальной тошниловке, где в затхлом табачном дыму колыхались проклятые акбарские души.
Отец Женин был хорошим человеком. Даже не злоупотребляющим. Но, когда мужики из Акбарска потянулись в Москву на «шабашки», Василий (так звали батьку Жени-алкоголика) там пропал. Так никто не узнал, погиб ли мужик, попал в рабство, или просто дал деру в более справедливые края. Ну, а что делать мужикам-то? В Акбарске Механический завод встал, а это, наравне с железной дорогой, градообразующее предприятие. В лучшие времена он на оборонку работал, производил (теперь уж чего военную тайну скрывать-то…) гидравлические узлы для самолетов дальней авиации, кресла-катапульты. Дядя Вова и сам на заводе начинал свой сознательный путь, дорос до начальника литейного цеха. В перестройку бросил, одним из первых в городе свое дело завел. Наверное, вовремя, а то ведь все эти двадцать лет, на заводе будучи, только и созерцал бы умирание огромного монстра. Вон, Женька-то тоже на заводе пахал, фрезеровщиком. Может и спился только оттого, что досада взяла на все это безобразие.
У дяди Вовы на рынке две точки. Были… Хозяйственный магазин «Мойдодыр» и цветочный «Зинаида». Последний - в честь покойной супруги, Зинаиды Семеновны. Сгорела от рака, за полгода. Все болезни от нервов, и данный случай не исключение. После того как Генку дядя Вова из Питера привез… в гробу, пышная женщина стала сохнуть, и, вот, зачахла. Горе иссушило, а рак – дело вторичное.
«Империя Пустового» - одиннадцать магазинов в городе, шесть - в селах. транспортная фирмочка, пункт приема цветного лома, деревоперерабатывающий цех, Дом быта, товарная база. «Социально ответственный бизнес» - он в лучшие свои годы любил покичиться. Кабинет дядя Вовы до сих пор увешан дипломами, грамотами да благодарностями рай- и обладминистрации за «внимание к людям». Но дядя Вова долгие-долгие годы считал, что на людей-то ему насрать. Еще студентом Пустовой по-своему прочитал Марксов «Капитал» и понял, что Капитал – инфернальная сущность, живущая вне зависимости от людей. Ты сколотил Капитал, а он тебя в оборот взял. Стоимость сама требует кормежки в виде прибавочной стоимости, и ты, каким бы крутым ни был, вынужден бросать в топку всевозможные средства. В том числе и людские. И ты сам – тоже средство. Сам как раб Капитала, и он тобою крутит яко хвост собакой.
Да еще все эти просители, просители… Едва обрастаешь – даже не Капиталом, капитальцем – вкруг тебя растараканивается ворох дармоедов. У того мамка помёрла, у этого сын родился, кто-то с кредитом попал на проценты… а у тебя «социально ответственный бизнес», одних твоих работников триста пятнадцать душ. И каждому жрать охота. Вот, для чего дядя Вова открывал все новые и новые магазины да палатки? А рабочие места давал людям. Благодарили? Да ни черта! С-с-скоты.
Генка метился в беспрекословные наследники. Бабам дядя Вова не доверяет, даже собственным дочерям. Они с Зинаидой пацана отмазали от армии, и за немалые деньги пристроили Генку в Питер, на юрфак университета. На свою беду… Недоглядели Пустовые сына, избаловали наследничка. Парень пустился на свободе во все тяжкие, учебу забросил (три раза мотался дядя Вова в Северную Пальмиру с пачкой баксов на рандеву с деканом!), и в итоге, ввязавшись в кабаке не Васильевском в драку, напоролся на нож кавказца.
Энное количество денег помогло найти злодея. Его отловили в горном ауле, в Дагестане. Судили, дали восьмерик строгача. Ну и что? Генку-то не вернешь… Дядя Вова после того как судья произнес: «…признан виновным…» встретился глазами с потухшими глазами отца джигита. Ненависти в дяде Вове не было. Была пустота. Как и сейчас.
Старик не знал, почему он сейчас решил свернуть на рынок. Может быть, глянуть на имя своей покойной супруги. Или захотелось напоследок окунуться в людское море. Его не узнавали. Сик транзит глория мунди. Мало ли стариков побирается на майдане в надежде набрать бутылок?
В школе еще Вовка Пустовой выучил стихотворение: «Когда же через шумный град я пробираюсь торопливо, то старцы детям говорят с улыбкою самолюбивой...» Лермонтов, «Пророк»: «Посыпал пеплом я главу, из городов бежал я нищий, теперь в пустыне я живу, как птица, жаждой Божьей пищи…» Надо же, в войну еще учил, ан запомнилось! Есть разница. На лермонтовского пророка пальцами тыкали. Хотя бы обращали внимание. На дядю Вову, ну, совершенно никто не смотрел. Ладно, ладно, думал старик, это к лучшему, что не узнают. В противном случае сдадут черт знает куда…


2

Исподтишка дядя Вова выглядывал Женю-алокоголика, силясь узнать в нем тогдашнего первоклассника. Не получалось. Вот что время-то делает. Дядя Вова вспомнил, что из того класса, где Генка учился, уже, кажется шестерых парней закопали на западной окраине Акбарска, на новом кладбище. Пытался не думать о своих ровесниках, которые уже не топчут сию бренную землю. Всех пережил, однако… курилка. И ведь тридцать с лишком лет смолил, пока не донял бронхит курильщика, но бросил. А все равно, получается, курилка.
Женя вел себя нагло, правда, уже не кричал «Аллах акбар», но все же расхлябанно приставал к продающим редисочку и морковку старухам, бессовестно отламывая от пучков закусь. Старухи помалкивали, испуганно пряча глазенки в землю. Привыкли к хамству-то. Как опытный работодатель, дядя Вова знает, что такая порода, как у Жени-алкоголика непереводима и неисправима. Так-то они незлобивые, а нахрапистость в них оттого что за спиртным прячут свою природную застенчивость. Такой, когда трезвый, истово будет на работу проситься, а хотя бы грузчиком или уборщиком. Лебезить они умеют, некоторые и на колени пред тобой: «Батюшка родный, не дайте сгинуть…» Артисты. Едва первая капля попадет – они мстить начнут. За свое унижение. Быдластая порода.
- Владимир Михалыч, вы ли… - старушьий окрик, тихий, вкрадчивый, из-за спины. Дядя Вова отрастил бородку, шапка шерстяная до глаз, ан узнали… Хоть кто-то. Не оглядываясь, вдруг, пробурчал:
- Брошу все, отпущу себе бороду, и бродягой пойду…
Это он с юности запомнил, Есениным тогда многие увлекались. Все же оглянулся. Узнал. Наташа Нестерова, давнишняя «девушка мечты». Гуляли когда-то, когда ремесленное оканчивал. Трогала Вовку Пустового шикарная светло-русая коса, глазки голубые, «как цветочки полевые». Ее отец был большой шишкой на станции, начальник вагонного депо. Перед тем, как уехать поступать в техникум, думал: сохранить ли отношения, ведь такая деваха – находка. Плюнул. А из Саратова вернулся другим человеком, да еще с невестой. Жизнь – она колесо, не знаешь, когда тормознет и как повернется. Игра судьбы: на каникулах приехал бы в Акбарск, а не в студенческий отряд рванул – может быть, все по-новому с Наташей закрутилось бы. Но ведь не приехал…
А теперь стоит на рынке сморщенная старуха в потертом зеленом пальто, в ботах типа «Прощай, молодость», луком торгует… Если бы не голубые глаза, ни за что не узнал бы. Наташа была замужем, дочурка у нее, на станции бухгалтер. Мужа, Витьку Попова, года два назад похоронила. А голос - будто молодой:
- Про вас столько всего говорят-то. А я не верю, что вы с… - запнулась, зарделась.
- А не молчи, Наташа. Договаривай. С ума сбрендил? Похоже?
Дядя Вова сдернул шапку. Седой ежик, седая же борода, глаза от утреннего ветра слезятся. Недавно посмотрел не себя в зеркало и вспомнил, что такого типа на картинке видел. Хемингуэй, бляха-муха.
- Нет, что вы, Владимир Михалыч. – Да, глаза у нее все те же. Глубокие… С несколько секунд они молча всматривались друг в друга. Наташа училась в Москве, кажется, на филфаке. Потом вернулась в Акбарск и всю жизнь в школе детишек учила литературе. Верно, художественной, ну, такой, где все красиво и благородно. Лук на рынке продает, потому что пенсия нищенская. Дядя Вова достиг всего, стал одним из тузов города. Начальник вагонного депо для него – шваль. Была… А теперь стоят на грязном рынке две ненужные старые клячи, выкабениваются. Отработанный материал.
 – Знаете, я много думала о вас. Наверное, правы классики: за все надо платить.
- О, как завернула. И что это ты на «вы»? Я ничего ни у кого не украл, Наташа, пахал как сволочь. И против закона чист, и против Бога.
- Бога вспомнил… ли? - В голубизне Наташиных глаз блеснул злобный огонь. – В школе юбилей был, к вам коллектив обращался, просил помочь, проспонсировать. Много дали? Вы ведь вы, Владимир Михалыч, в ней учились…
Ох, сколько их было, просителей! Чуть не через день юбилеи, свадьбы, похороны. Идут вереницами, болезные. Сколь лет яко шлейф за кометой носились! Да… видно не расслышал, что для СВОЕЙ школы просили. Бога вспомнила? А сама-то чиста пред ним? Бог есть любовь…
- Не любишь ты нашего брата, Наташа…
- Ну, почему… - Опять старуха пристально смотрела прямо в глаза. Нет, огонь ненависти в тоскливой глубине погас, там читалась только жалость. – Я, Володя, возле милиции видела бумажку, там твое лицо, и написано, что де «пропал психически нездоровый человек, может быть опасным для общества». Жить здесь тебе не дадут, Володя.
У дяди Володи вдруг возникла крамольная мысль: интересно, а сколько в ее жизни было мужчин? Помнится, Зинаида частенько говаривала: «Женщине одного мужчины достаточно, а нескольких – мало». Он так и не узнал, изменяла ли ему жена. Дядя Володя в командировках, случалось, и предавался, так сказать, радостям жизни. Как там у молодых говорится: «Случается всякое…» Сладка только первая измена, потом все уже не так, обычно. Хранила ли Зинаида верность… Не все ли теперь равно. А вот про Наташу он подумал, что, даже еще будучи красавицей, она была верна мужу.
- Знаю, Наташа. Се ля ви, шерше ля фам. И чего нам бояться-то в наших годах? Везде теперь засада. А вот признайся. Если б открутить все назад, вышла б за меня?
Ее лицо неприятно сморщилось, старуха сжалась, но в глазах блеснуло что-то светлое.
- Нет, Володенька. Ни за что. – И неожиданно молодо хохотнула.
- А мне кажется, у нас бы вышло. Что-нибудь.
- Когда кажется, крестись.
- Ну, ладно, деваха. Твое горе луковое. – Дядя Вова кивнул на ведро с луком. – Не держи зла-то. Прощай…
- Господь простит.
- И как теперь жить? Посоветуй, что ль…
- А как всегда, Володь. Честно.
- Все ж не прощаемся. А ты, кстати, еще красавица, Наташ. – Дядя Володе хотелось сказать первой свой любови приятное. Старухино лицо чуточку зарделось, видно было, ей действительно приятно.
- Иди уж… олигарх. Конечно, увидимся. Не на этом свете, так на том.
Дядя Володя двинулся через рыночную суету к восточному выходу. Вспомнились все болячки – геморрой, простатит, радикулит, ревматизм. В последние годы из любимого своего джипа не вылезал, «Лендкрузера», в нем, проклятом, все это и заработал. Да еще пузень отрастил, эдакий момон…
На пути возник Женя-алкоголик. Вопросил, дыша отвратительным перегаром (уж не стеклоочистителя наглотался?..): «Ты че, трухлявый? Конкретных пацанов пропускать надо. Поял?»  Дядя Вова впервые за много лет вспомнил, что он росту-то небольшого. Мужик он коренастый, хотя и довольно крепкий. Был… Теперь уж и вправду труха сыплется. Дядя Вова внимательно всмотрелся в синее лицо Жени. Из его груди вырвалось:
- Глупь ты несуразная, Женька. Прыщ на лице земли.
Мужичек замялся. Почти слышалось, как в Жениной головенке скрипят остатки мозгов. Ублюдок, кажется, догонял, представляет ли старик для него опасность. Через несколько секунд он вознегодовал:
- Конкретного пацана задевать, пень? Ну, я тебе… Ал-л-л-ах акбарр-р-р…
Женя замахнулся. В глазах старика сначала вспыхнули искры, потом потемнело… Дядя Вова очнулся оттого, что почувствовал влагу. Он понял, что валяется в луже. Мимо него проносились люди, и все, ну, совершенно все упорно делали вид, что не замечают старика. Узнал ли кто-то из них, что в столь униженном положении некогда всемогущий Владимир Михалыч Пустовой, социально ответственный бизнесмен и мафиози? Наверняка, кто-то узнал. Но люди избегали дядю Вову, будто он прокаженный.
Дядя Вова кряхтя встал, шатаясь пошел вон с рынка. Он вспомнил юность, армию. Он был солобоном, и старослужащие, мужики, многие из которых понюхали пороху на войне, послали курсанта Пустового мыть очки (туалетные отверстия). Вовка мыл и уговаривал себя: «Три, драй, Пустовой, прочувствуй, что значит быть в дерьме. Знай, что в сущности ты пока и сам – дерьмо…» Пустовой в армии постепенно приобретал авторитет, как в глазах старослужащих, так и в своих глазах. Зарабатывать авторитет ой, как тяжело, а растерять можно за пять секунд. Он вновь, через много лет познал самую низину мира, в который попал, и путь теперь - только наверх.
На старости лет ты снова на дне, в дерьме Пустовой. Значит – самое время восстать и подыматься. Снова пронеслось в голове: «Смотрите: вот пример для вас. Он горд был, не ужился с нами. Глупец! Хотел уверить нас, что бог гласит его устами. Смотрите ж, дети, на него, как он угрюм, и худ, и бледен, смотрите, как он наг и беден, как презирают все его…»


3

На кладбище дядя Вова зашел на «свой» участок. Черный мрамор, увесистые памятники… все в ряд: Генка, Зинаида, мать, бабушка… Участок большой, места еще многим должно хватить. Пытался присесть на мраморную скамейку. Сентябрь, за ночь камень накопил холоду. Дядя Вова выругался: дурость одна - эти египетские пирамиды. Все понтился, хотел чтобы как «в лучших домах». Не думал, что надобна простая деревяшка, на которую можно приложить свой тыл. Неуютно… Стоя, вслух, вопросил:
- Вот, такие дела, Зина. Может, ты меня и слышишь. И для чего мы жили? И тебя, Генка, не уберегли…
Генка в школе любил вазюкаться с малыми детьми. Учась в старшем классе, для пяти- и шестиклассников организовал кружок настольного тенниса. Детишки к нему тянулись, чуяли харизму. Хотел Генка стать учителем, видел в себе педагогический дар. Дядя Вова настоял на своем: «Какое к черту учительство – ты наследник, серьезное образование надо получать, юридическое. Ты што – хочешь нищим всю жизнь?!»
Ну, и отправил сыночка в Питер, подмазав дорожку зеленью. И в итоге так получилось, что упустил дядя Вова свое чадо. Ом много ночей раздумывал, в какой момент допустил ошибку. Сломал волю парня? Но ведь Генка мог скатиться по наклонной, ощутив на собственной шкуре учительскую безнадегу. Быстренько романтика из головушки повыветрилась бы.
Генка, поскребыш, обрадовал своим появлением на свет Божий, когда дядя Вова с Зинаидой уже на пороге старости стояли. Все хотел дядя Вова сына, ан не получалось. И вот на тебе – подарок. Думали: теперь уже только счастье впереди. Но счастливых дней все же достало. Маленькие детки – маленькие бедки, и мелких радостей вкусили Пустовые вдосталь..
Хотел Дядя погладить надгробие, приласкать, что ли, родных. Мрамор обжег. Будто током ударило. Привет с того света… «И впрямь, что ли, весь мир восстал против меня?..»
- Ну, вы-то за что… любезные мои. – Вспомнилось вдруг это допотопное «любезные». От бабушки, что ль… - А счастливый ты все же человек была, бабушка Мария. Всю себя людям раздала и ничего взамен не просила. Может, потому тебе и воздалось, и прожила светло, и скончалась окруженная любящими людьми…
Дядя Вова и о матери вспомнил. Он не часто ее вспоминал, все же обида за ее измену без вести пропавшему законному супругу разъедала. Тоже вариант ненависти… и за что… Она была красивая женщина – и что ж, одной надо было вековать? Эгоист ты, Вова Пустовой. Вот и получи по заслугам.
Дядя Вова почапал через кладбище, в сторону поля. Не оглядываясь, молча. На границе «города мертвых»  достал из кармана телефон «Верту», позолоченный обсыпанный бруликами, скорее всего, фальшивкой. Купил как-то за три тыщи фунтов, и сам не понял, для чего. Карман пух от бабла, зашел в Лондоне в торговый центр, и как-то, с сомнением, что ли на него посмотрел мулат-менеджер. Типа: «И чего тебя, старый козел, в наш гламур занесло-то…» Ну, и воспылало самолюбие.
Неловким движением дядя Вова бросил железяку в воронку, она, на мгновение отразив солнечный луч, плюхнулась в воду, тут же пропав в мути. Кажется впервые в жизни дядя Вова заметил, что даже такая грязь отражает голубизну неба, легкие облачка. Ну, может, в детстве он все это видел, но как-то потом и некогда было обращать внимание на все эти ненужные пустяки.
Впереди было поле. Раньше это был городской выгон, его изрядно ухаживали частные стада. Теперь, когда скотины у народа сильно поубавилось, выгон зарос угрюмым бурьяном. Вспомнилось: «Жизнь прожить – не поле перейти!» Вперед, Михалыч – к новой жизни!
Вот только поле перейти оказалось не таким простым делом. Давненько дядя Вова не прорывался сквозь дебри… Да на своем навороченном джипе он промахнул бы это поле за полминуты! А тут… Наверное, через час он окончательно выбился из сил. Упал прямо на чертовы колючки и по-старчески разрыдался. Здесь его уж точно никто не видит, можно наконец быть самим собой. Как-то накопилось, все стеснялся плакать-то. Кругом люди все-таки, пусть некоторые из них и нелюди.


4

Выплакавшись, будто очистился. Как груз свалился с души. Может, потому и рассорился со всеми так жестоко, что боялся показать свою слабость? Н-н-нет, эти подонки-зятья под любым соусом сожрали бы. «Бывает зверь жесток, но и ему знакома жалость. Нет жалости во мне, а, значит, я – не зверь…» Откуда это? А, неважно – по любому правильно, однако. До чего доперли, з-з-з-заразы: объявили сумасшедшим, затеяли охоту, как на… волка.
Три дочери у дяди Вовы: Анна, Белла, Валентина. Анька, по жизни отличница. Школу окончила с золотой медалью, экономический факультет с красным дипломом. Работает в местном банке, начотдела. Дядя Вова ее выдал за мелкого чинушу из горземотдела. Правильные финансовые вложения свое делают: теперь чинуша – замглавы района по вопросам строительства, видный функционер местного отделения партии власти. Двое сыновей у них, уже здоровенные лбы. Дядя Вова Аньке с ее чинушей особняк выстроил, внукам по «форду» купил. Одного в Англию отправил учиться – пусть все будет как у людей. Второй только что поступил на факультет госуправления. Крепкая семья, только… почему-то дядя Вова зятя так чинушей и зовет. Порой в глаза. И внуки - «чинушины». Ухмылялись, когда слышали. Наверное думали себе: «Ну, побарствуй, старик, все одно твой кураж иссякнет…» У-у-у-у, гавнюки. Ждали, ждали удобного момента.
Бэлка – веселая девка, сплошной позитив. Училась не очень, зато творческая натура. Дядя Вова ее выучил в Саратовском госуниверситете на специалиста по связям с общественностью. Она в райадминистрации пресс-секретарь, черт бы ее взял. А замуж выдал за мента. Само собою, мент ныне – начотдела УБЭПа. Самый нужный человек в бизнесе. Знали бы там, в ментовском главке, сколь стоит такая должность на уровне маленького Акбарска… Да знают, подлецы, конечно знают! Сами, небось, рыльцами в пушку козыряют. Сын у Бэлки с ментом и дочь, пока еще школьники. Дядя Вова им будущее давно нарисовал. Да теперь и без него уже все у них пойдет по накатанной. Деньги-то к деньгам липнут.
С чинуши и мента вся бодяга с бегством и началась. Дядя Вова, как и принято у русских предпринимателей, никогда ничего на себя не записывал. А всю движимость и недвижимость оформлял на дочерей. Двух… Третья, Валька, - особая история.
Валька получала образование юриста. Недоучившись в университете год, вдруг взяла, все бросила – и уехала в деревню. Был жуткий скандал. На каникулах влюбилась в агронома из села Троекурово. А ведь дядя Вова уже приглядел для Вальки перспективного помощника судьи… Ох, как девка кричала, проклинала и отца, и бизнес, и роскошь и вообще всю семью. А как зовут-то агронома: Вася Пупкин. Позор такого зятя иметь-то! Да еще мордвин… А все-таки уехали они в Троекурово. Один раз дядя Вова даже посылал в Троекурово своих «спортсменов». Отделали они этого Пупкина по самое небалуйся. А все же мордвин не сдался, сказал: «Убивайте, скоты – и вы; и ваш пахан в аду гореть будут!» А, может, вот этот бурьян в поле – и есть тот самый ад?
В общем, вышла Валька замуж за своего мордвина, и уже много-много лет не появляется в городе. Даже на похороны матери не приехала, вот какие дела… Колхоз в том селе развалился, Вася Пупкин оформил фермерство. Дядя Вова знает, что у них родились две дочери. А в общем-то, больше ничего и не знает. Он вычеркнул младшую дочь из своей жизни.
Так вот, о чинуше и менте. Четко они фишку-то просекли, что нет препятствий к управлению денежными потоками в обход дядя Вовы. Весь город знал, что у того и другого свой бизнесеныш. Дядя Вова и автосервис, и заправку, и магазин автозапчастей сам строил. Покупал менту акции городского рынка. Думал, они благодарны будут. Первое время действительно зятья вели себя почтительно. Но однажды Пустовой влез в платежки… и понял, что финансовые потоки утекают не пойми куда. На счета каких-то фирмочек, зарегистрированных на Каймановых островах, Сейшелах, Карибах и прочей слащавой тьмутаракани. Дядя Вова с первых дней своего бизнеса был щепетилен в финансовых вопросах, растаскивать капитал нечистым на руку бухгалтерам не дозволял. Но вот, после того как овдовел, стал забываться. Да еще попробовал в политику поиграть – один срок отсидел в депутатах областного заксобрания. А это поездки на сессии, из-за чего бразды правления бизнесом ослабевают. В общем, расслабился старик. А бизнес этого не любит.
И с чинушей, и с ментом он говорил с глазу на глаз. Те точно снюхались: «Ничего не знаю, Михалыч,  - (они его Михалычем зовут), - копай в другом направлении». На дочерей даже не думалось. Да и как такое быть-то может, чтобы кровинушки обирали? И все же как-то старшая, отличница-комсомолка-красавица, едко обронила: «Папуль а ты не забыл хоть, что реально ничем ты не владеешь?..»
Вот тут дядя Вова в первый раз и психанул. Никогда в жизни он так не кричал, в популярных русских выражениях объясняя Анюте, что и она, и сестра, и мужики ихние, и дети – все являются нахлебниками дядя Вовы, и вообще сидели бы они в дерьме, если бы… Потом-то понял, что зря глотку драл, еще и давление подскочило. Недели через две новая закавыка. Пришла партия моющих средств, две фуры. Зять, мент звонит: «Михалыч, так и так, партия серая, возможно уголовное дело», Дядя Вова ему: «Ты ж мент, замыль это дело…» - «Не могу, Михалыч, закон все же» - «Ага, до этого триста раз закон побоку, а сейчас, значит, правосудие?»
В общем, завернули фуры, мент сослался на то, что «есть наверху свои силы», а две фуры просто-напросто пропали. С концами. Ну, и дальше понеслось. Почуяв слабость, зятья начали клевать дядю Вову как вороны павшую скотину. А дочки подыгрывают своим половинам. И как-то дядя Вова сорвался второй раз. Собрал зятьев и тоже на популярном русском языке стал объяснять всю низость ситуации. Естественно руками размахивал, кидал на пол всякие предметы. Те слушали, слушал, и чинуша задумчиво изрек: «Михалыч, а ведь тебя надо… эта… к психиатру». То ли шутка, то ли…
С той минуты Пустовой спокойно спать перестал, ворочался по полночи, вздрагивал при каждом постороннем скрипе. Все ждал, что сейчас дверь в спальню сломают – и вбегут люди и белых халатах и с носилками. Или в зеленых, синих… неважно. В общем, почти что параноидальный синдром. А ушел дядя Вова после того как однажды рано утром у ворот фамильной резиденции остановилась карета «скорой». Он все еще сомневался – а может, и вправду заболел? Подправить психику – и вновь к делам. Но интуиция, звериное какое-то чутье подсказало: «Беги, Володька, спасайся злых сил!» Наскоро оделся, и тихонько так удалился через задний двор. Отсиделся в лесополосе, на бревнышке, все ломался: а не смалодушничал ли? И вот уже на рынке бывшая любезная подружка Наталья подтвердила: в розыске, как невменяемый маразматик…


5

Захотелось жрать. А значит и жить. Примитивно, однако, устроен человек. Как там циники талдычат: «Любовь приходит и уходит, а…» В общем, дядя Вова порылся в карманах и нашел сколько-то денег. Ага, за лесом поселок Радужный, там магазин. Не его точка, скорее всего, не узнают. Продирался еще с час сквозь бурьянное поле, потом с полчаса лесом… Перед входом в поселок привел себя в порядок, насколько хватило умения. Умылся в луже. В радужный вошел человеком. Уже начинало смеркаться и на дядю Вову вообще не обращали внимания. Ну, старик и старик, мало ли таких?
Из поселка выходил с двумя пакетами, набитыми простой снедью. Шел долом, опушкой березового лесочка, вдоль речушки Лыковки. Все никак не мог выбрать места притулиться. Стоял чудный лучезарный вечер, совершенно безветренный. Тишина, только пичужки изредка подают голоса. Благодать-то! Наконец, выбрал пятачок у кромки леса, наломал ветвей, травы накидал. Ложе – идеальное, можно и попировать. Открыл бутылку дешевого вина, вдруг вспомнил, что забыл купить стаканчик. Выпивать дядя Вова в общем-то любил, но и умел – потому что знал меру. По крайней мере из горла никогда в жизни не выпивал. Не приучен. Ну, что ж , когда-то надо и начинать… Все же глотнул, закусил консервированными сардинами. Растянулся на своем ложе, стал ждать, пока тепло алкоголя, охватившее грудь, захлестнет мозг. Не торкало. Снова хлебнул. И все та же мысль ввинтилась в голову как коловорот: «И куда дальше, Вовка Пустовой?» 
Ну, конечно, все произошло не так и спонтанно, дядя Вова давненько стал задумываться о том, куда бы свалить, бросить все к лешему. Устал как сволочь, обрыдла такая жизнь – только зло и плодится от капитала. Даже, кажется, самый праведный подвижник от блеска золота рискует впасть в безумие. Хорошо кроликам – они употребляют ровно столько, сколь потребно организму. Засыпь его лучшей хавкой, он все одно схавает не более нормы. Ну, да: кролик – кормовая база для хищников, а человек – животное хищное. Пушкинская сказка про золотую рыбку – живая иллюстрация нашей натуры, которая любой достаток через короткий промежуток времени принимает за недостачу. За катафалком сейф не возят? О-о-о-о, господа романтики – еще как возят, да еще с помпой!
«Давно, усталый раб, задумал я побег…» Деревенское детство – это еще и познание окрестностей родного села. Была у дядя Вовы задумка одна, он только не знал получится ли заветное место отыскать, Наконец, мозг охватила алкогольная легкость. Тело обволокла смертельная усталость. Старик и сам не заметил, как провалился в пустоту.


6


«Серебром копи, золотом купи, медью не гнушайся, железом обороняйся». Так говорила бабушка Вовки Пустового, Марья Филипповна Окладина. Бабушка часто напоминала, что она казачьего, донского роду и поговорка эта - казачья.
Бабушка помнила царя, Николая Александровича. До ста трех лет прожила, мужа, деда Вовкиного потеряв на Первой Империалистической, пройдя Сибирь, В их селе Владыкино было много зажиточных крестьян. Марья Филипповна, тянув на себе четверых детей, не бросила большого хозяйства, держала двух лошадей, три коровы, двенадцать свиноматок. И в 31-м ее раскулачили. Нашлись такие негодяи – из пьяни и рвани. Наподобие Жени-алкоголика. Бабуля рассказывала, что там, под Тюменью они с детьми разжились. И выдала замуж двух своих дочерей – за нормальных мужиков, тоже из ссыльных. Володька Пустовой родился в 35-м, в тайге, на реке Туре. Но Сибири не запомнил, так как семья вернулась на родину во Владыкино в 36-м.
Смутно помнит отца, запорожского казака. Михаил Семенович Пустовой ушел на фронт в августе 41-го, а мамка уехала в город и устроилась сцепщицей на станцию. Домой приезжала редко, но присылала деньги и жрачку. Внуков тянула бабуля, а их в общей сложности насчитывалось шестеро – мал-мала-меньше. Была у Вовки одна сестра, старшая, но ближе к концу войны она утонула. Пошла на речку – и не вернулась. Только через неделю всплыло ее почерневшее тельце. Ну, да тогда смерть была в привычку, даже детская. Всю войну Вовка хотел жрать. Считай, все детство – сплошные мечтания набить утробу.
Отец с войны не вернулся. Мать привезла бумажку из города, на которой напечатано было: «Ваш муж Михаил Пустовой пропал без вести в боях под городом Демянск Новгородской области…» Где, при каких обстоятельствах, дядя Вова, даже став значимой фигурой и при деньгах, так и не смог узнать, хотя посылал запросы в архивы раз пять. Знатоки, из фронтовиков, говорили: «Михалыч, поверь, там, в новгородских лесах миллионы неприкаянных душ лежат! Дохлый номер…»
После войны было ремесленное училище в Акбарске. Парень Володя был смышленый, и по направлению от завода послали молодого и перспективного Пустового в Саратов, и Индустриальный техникум. Вот здесь-то сокрыта сама больная часть биографии дядя Вовы. Пустовой увлекался всем, в особенности лыжами, плаванием, литературой. Книжки проглатывал стопками – и сплошь классику, а не детективы с фантастикой. Когда был еще студентом, умер товарищ Сталин, человек, которого все они, юноши и девушки послевоенного поколения безмерно почитали. Червячком подтачивали слова бабушки о тот, что «усатый всю жизнь спортил». Бабушка произнесла крамолу два раза, шепотом, но в юный мозг сомнение закралось накрепко. Потянулись в середине 50-х люди с Востока, возвращались «враги народа». В народе пошла смута о «культе личности».
Но суть не в этом. На этаком подъема душевном, проявлении какой-то отдушины, приходил в техникум мужчина, предлагал записываться в Саратовский аэроклуб. Обещал, что научит прыгать с парашютом и даже крутить штурвал настоящего самолета. Володя тогда собирался на сборы по плаванию, и как-то предложение пропустил мимо ушей. Тем более что он в то время был комсоргом группы, и заедала рутинная оргработа. А несколько ребят записались. Среди них был парень, которого на потоке любили почти все. Веселого пацана звали Юркой, а фамилия его была Гагарин. Всего через каких-то семь лет о нем узнала вся планета.
А тайная обида на судьбу у дядя Вовы вот, в чем: они с Гагариным учились на одной специальности: «литейное производство». Приятелями они не были. Два раза мотались в одной «команде» на поля Саратовской области, на героическую борьбу с урожаем. Считай, ели из одного котла. Но Юрка записался в аэроклуб, в Володька проигнорировал предложение. Хотя, возможно, и здоровья в нем было не меньше: лучший спортсмен, оптимист, активист. Да, в жизни всегда так: перед тобой распутье и ты выбираешь дорогу сам. А назад уже и не повернуть. Мог бы первым космонавтом Земли стать Владимир Михайлович Пустовой? Могло быть все. Но сослагательного наклонения в истории нет.
Владимир уже заканчивал учебу на заочном отделении Института стали и сплавов, когда Юрий Алексеевич триумфально шествовал по городам и весям планеты Земля. Карьерно Пустовой рос вполне успешно. Был старшим технологом,  бригадиром, дорос до мастера Литейного цеха. Из Саратова привез свою Зинаиду, тоже уроженку глубинки. Назло Наталье… Жизнь, конечно, вполне удалась. Но человеку, который сел в ТОТ ПОЕЗД, ставят памятники. А дядя Вова бредет сейчас по окраине Акбарска, имея вид затравленного старого волчары.
А все же Юрка Гагарин в материальном смысле давно уже прах, пусть и лежащий самом сердце страны. Есть, конечно, еще и глобальный план. Недавно в газете написали, что в злополучной катастрофе самолета виноват именно Гагарин, а не техника или летчик Серегин. Тайно дядя Вова ликовал – не такой уж и святой первый космонавт человечества. Да и вообще на гребень славы всех возносит случайность. Итак, Юрка Гарарин замурован в стене, а Вовка Пустовой прыгает еще по планете, пхает ее ножищами, пусть и больными. Володя даже и думать не мог, когда в техникуме учился, что доживет до третьего тысячелетия. Дожил. До позора…
Дядя Вова одним из первых в Акбарске оформил предпринимательство. Едва повеяло горбачевскими реформами, Пустовой осознал, что коммунизма не будет даже в отдаленном будущем. Он еще с техникума ходил в комсомольских активистах, на заводе вступил в партию. Не из-за идеи, просто, многие дела, в том числе и цеховые решались на партхозактивах, а без членства как-то затруднительно участвовать в жизни завода. Большое предприятие стало загибаться почти сразу после того как кончились заказы от военных. Цех стал забиваться литьем, который ну, совершенно некуда было сбыть. Зарплаты платить перестали, ну, и народ ринулся растаскивать народное достояние. Народное?.. Ну, да – ежели так – пусть народ тащит. А куда болванки-то сдавать?..
Так, собственно, и началась «бизнес-империя» Пустового. Дядя Вова знал, куда сбывать металл. И не только черный. Собственно, первым его предприятием была будка возле станции, на которой приколочена была написанная от руки табличка: «Прием лома от населения». Ну, да, против лома нет приема… В смысле, металлолома. Так вышло, что поставка лома в условиях коллапса экономики оказалась очень даже прибыльным удовольствием. Для всех. Включая районных чинуш, ментов, станционных начальников, заводских шишек. Кормились с металла очень даже многие. И те, кому положено бдеть, грамотно закрывали завидущие глазки на источники металла. К моменту прихода к власти Ельцина с Механического завода сперли все. И все понимали: если не лом, по миру пойдут несколько сотен акбарских семей.
Будка разрослась до ангара, потом до целой базы. Да, принимал дядя Вова (точнее, его сподручные) все металлическое, не спрашивая о происхождении. А между тем все новые деревни в округе оставались без света и связи. Милиция заводила уголовные дела на хищение проводов (километрами!), ангар был забит до отвала связками этих проводов… А волшебные цветные бумажки чудесным образом умасливали все потертости. И ведь дядя Вова не бросал должности начальника Литейного цеха! Даже исхитрялся находить редкие гражданские заказы. Но все же однажды бросил. Потому что в райадминистрации замглавы по экономике запросто сказал: «Ты, Михалыч,  - а с Павлом Санычем, замглавы, дядя Вова на короткой ноге, ведь и он выходец с Механического, - делай выбор. Нельзя два кресла занимать, ежели должности конфликтуют. Так и под статью подбредешь о злоупотреблении…» Дядя Вова и ему отстегивал – за лицензии и предоставление производственных и торговых площадей. Ясный пень, выбор пал на бизнес.
Капитал требовал прибавочной стоимости, то бишь, прироста. Самые быстрые деньги приносила торговля. Спекулировать дядя Вова не любил, ненавидел он спекулянтов еще с техникума, но ведь, как уже говорилось, в определенный момент капитал начинает управлять человеком, его сколотившим, и крутить им как ему, капиталу, удобно. Так и стал бизнес разрастаться, подминая под себя новые горизонты.
Бабушка, Марья Филипповна, до смерти своей не уставала повторять: «Деньги – зло, Володенька, въедливая пыль». Успела бабуля понаблюдать за первыми коммерческими успехами внучка. Языком цокала частенько, называла дядю Володю «купчишкой». Но вполне искренне гордилась внуком, ибо видела, как он пахал. Перед самой смертью произнесла странное: «За все в жизни, Володенька, надо платить. И за грехи наши Господь отбирает у нас самое дорогое…» Надо же… сегодня Наташа то же самое повторила на рынке. Слово в слово почти…
В то время дело у Пустового вертелось на полных оборотах, круг общения был титаническим, и шибко к словам бабушки он не прислушивался. Через пару лет после смерти бабушки он похоронил мать, человека, с которым он так и не сблизился. После войны мама сошлась с одним вдовцом, кладовщиком со станции. Жила в городе, после, когда вдовец преставился, вернулась домой, за мамой ходить. Володя учился, работал, нес комсомольскую и партийную нагрузку. И так получилось, ни разу с мамой по душам-то не поговорил. Потерю он осознал только после того как маму зарыли рядом с бабушкой. То есть, как всегда, в момент, когда уже ничего вернуть нельзя.
Появились у дядя Вовы свои спортсмены, которые себя называли «бригадой». Без них было бы затруднительно выбивать долги у кредиторов, охранять товар и базу, выдерживать давление конкурентов. Дядя Вова осознавал, что «спортсмены» на самом деле – братва. Бандюки, иначе говоря. Но это дети его сотрудников, то есть, свои ребята. Дядя Вова знал, что пацаны занимаются рэкетом, собирают дань с палаток. Однако, он прекрасно понимал, что, ежели он не будет поддерживать свою братву, на бизнес наедет братва сторонняя. Бывало, в Акбарске и стреляли. «Свои» на кровавых стрелках действовали решительно, тем более что многие пацаны прошли Афган и убивать умели. Один раз на стрелке с тамбовскими полегли семеро. Двое своих и пятеро чужих. Это было самое жестокое сражение в истории современного Акбарска. Памятник на выезде из города, на месте сражения дядя Вова ставил за свой счет. Вопреки протестам своих, настоял, чтобы на мраморе высекли семь имен. Он видел мертвых тамбовских, когда еще ленивая акбарская милиция обследовала место преступления: мальчики, может быть, деревенские, дети крестьян порушенных колхозов. Поиграли в бандитиков… недотепы.
Окрепнув и набив руку в боях, «акбарские» положили глаз на соседние регионы. Этот организм, как все тот же злосчастный капитал, жил самостоятельно, по ему лишь понятным законам. Закон-то был рыбий: если не сожрешь ты – сожрут тебя. Позже они легализовались, оформились как «охранные предприятия», а их лидер Вася-Лом натурализовался в виде предпринимателя Василия Павловича Голубкова. Открыл магазин «Защита», где продается потешное оружие. А из под полы - боевое.
Болела ли дядивовина совесть за то, что породил осиное гнездо? Логика Пустового проста: «если не я – то кто-нибудь другой». В конце концов, он старался строить «социально ответственный бизнес», и о людях, если верил, что они нуждаются, заботился всегда. Помогал и церкви. Но батюшка вдруг купил себе в личное пользование хороший джип. Дядя Вова давал денег на новую кровлю для храма, а кровли-то батюшка как раз и не купил. Оправдывался: надо по дальним деревням ездить, народ окормлять. Что ж: у Пустового  часто просили на доброе дело, а тратились на роскошь всевозможных мастей.
«Не мы такие – жизнь такая». Нормальное оправдание всякой мерзости. Перед кем оправдание – пред собой? А бога-то не надуешь. Дядя Вова не знает, верит ли он в бога. Или в Бога – с прописной буквы. У классика написано: «если бога нет – все дозволено». Бога не было, много лет его присутствие не ощущалось. Даже после того как верить разрешили и неприлично стало декларировать личный атеизм. Открывались новые церкви, плодились попы, ан веры в народе не прибавлялось. Когда в очередной раз дядя Вова вел переговоры с батюшкой о новом благотворительном транше, он часто слышал, что якобы «бог есть любовь». Не было любви в людях.
И в дяде Вове ее не ощущалось. Было много возмущенных и униженных. Точнее, считающих себя униженными. Люди всегда недовольны, особенно, когда кто-то богаче их. Уж как бабушка Мария трудилась – нет – настучали, скоты, добились, чтобы великую труженицу сослали в Сибирь. Дядя Вова почти хребтом чуял, что большинство недовольных - потомки тогдашний сволоты. Государство для их дружественного усмирения придумало карманные профсоюзы. Для недружественного усмирения – силовые структуры. Для одурения – телевизор. А для утешения?
Характер у дядя Вовы тяжелый, но он трудоголик. При нем и литейный цех шагал в передовых, и бизнес разрастался успешно. Да, трудный характер не предполагает друзей. Зинаида все же была другом. А теперь – никого, кто мог бы хотя бы советом помочь.
Все - кончился Пустовой-бизнесмен, благотворитель и спонсор. Лежит пьяный старик под звездными небесами и счастливо посапывает. Ему ничего не снится, потому что его сознание опустошено. Есть такое слово: «катарсис», по-русски говоря, очищение страданием. Очистился дядя Вова, только… не прикаялся.


7

Больше шестидесяти лет прошло, и дядя Вова был не уверен, что удивительное открытие его детства осталось в неприкосновенности. Тогда он, мальчик военной поры, завалил вход в тайное подземелье довольно массивным камнем, и дал слово (Богу и товарищу Сталину) не раскрывать своей тайны никому и ни при каких обстоятельствах.
Открытие было неожиданностью. Он слонялся по склонам Волового оврага (есть такой невдалеке от родного села), собирал хворост, и под его ногами провалилась земля. Сначала в дыру смотреть было страшно, да и вообще он перво-наперво подумал, это подкоп, который сделали фашисты (фронт был относительно недалеко от Акбарска и над головами колхозников частенько пролетали мрачные самолеты – бомбить стратегические станции). Хотел уже бежать, доложить в милицию о зловещей находке. Но оттуда, из глубины повеяло чем-то необыкновенным, чарующим. Будто елей какой-то лился из бездны.
Дня через два Вовка решился прийти со светом. С опаской и приятным предвкушением протискивался он в лаз. А вдруг, думал он там какие-нибудь сокровища Степана Разина (бабуля рассказывала, что где-то в окрестностях Владыкина добрые разбойники зарыли клад и его «заговорили»)? Исследованию подземелий Вовка посвятил осень и зиму. Клада не нашел, но основательно изучил все закоулки пещеры, и даже обнаружил комнатки, в которых когда-то явно обитали люди. Там стены были расписаны портретами святых, в одной комнате даже были устроены две лежанки с деревянными настилами (неплохо сохранившиеся), а так же имелась печь, из которой наверх тянулся дымоход. В общем, Вовка окончательно уверился в том, что открыл секретный схорон разбойников. Тайну хранил, но все же по мере взросления к ней поостыл. Тем более что много учился, работал в колхозе на должности «куды пошлють», играл со сверстниками в войнушку. Ну, а когда пристало время поступать в ремесленное, накрепко прикрыл вход в пещеру валуном (ох, еле доволок!) и… почти что забыл о своей тайне.
Когда уже был начальником литейного, не единожды ходил в городской музей и там кое-то разузнал. Рассказал дяде Вове много Пал Палыч Бородкин, основатель музея и человек, много повидавший на своем веку. Как минимум, Пал Палыч хранил подшивки губернской газеты середины позапрошлого века, из которой можно было почерпнуть интересную хронику.
Сын акбарского мещанина Платон Кочетов с детства отличался благопристойностью и некоторой экзальтированностью. Некоторое время Платон подвизался в качестве трудника в местном Свято-Троицком монастыре, но однажды бесследно пропал. А через пару лет объявился в новой ипостаси. С этого момента (в 1856 году) коротенькие публикации в губернской газете и начинают вести хронику странного подвижника. Платон становится местной достопримечательностью. В Воловом овраге он то ли отыскал, то ли выкопал в известняковых породах пещеру. Там оборудованы были келейка и домовый храм. Себя Платон прозвал «иеромонахом», хотя никто никакого духовного сана либо звания на него не возлагал. И что самое интересное: к мещанину Кочетову стали приходить крестьяне окрестных сел, горожане и даже некоторые из дворян, ибо «иеромонах» Платон прославился своей прозорливостью.
Слухи о «лже-пророке» дошли сначала до епархиального начальства, а после аж до Священного Синода. Репрессия не преминула настать. Так же нашли законный предлог. При Платоне, в пещере поселился беглый крестьянин Оськин. Появились слухи, что эти двое чуть ли не предаются содомскому греху. В общем, отряд полиции, подкрепленный казаками, однажды данное «осиное гнездо» разворошил. Оськина вернули в село, из которого тот когда-то сбежал, предварительно всыпав розог. Самого же мещанина Кочетова отправили на Урал, в Верхотурский монастырь, на перевоспитание. Там следы «иеромонаха» Платона теряются навсегда.
И что интересно: в народе долго еще бродили предания о «добром святом», который знал будущее, а так же излечивал телесно и душевно. Корреспонденты сообщали в губернскую газету, что в двух волостях устроены были волнения с сожжением ряда дворянских построек. В одно из сел, Терновку, был даже прислан пехотный полк с приданной артиллерией, ибо там якобы мужики провозгласили вольницу, лозунг у бунтовщиков был: «Долой зажиревших попов – верните праведного Платона!»
Беспорядки жестоко подавили, зачинщиков судили и в кандалах отправили в Сибирь. Народу под страхом каторги запретили упоминать имя «сумасшедшего мужеложца», пещеру же, которую Платон превратил в «пустынь», взорвали. Как выяснилось, не до конца…


8

…Проснулся дядя Вова внезапно, от холода. Да еще что-то мешалось под боком. Едва начинало светать, изо рта парило. Он развернулся, и вдруг… увидел лицо ребенка. Мальчик, лет девяти, чумазенький, со смешной, но миловидной мордочкой. Прижался всем тельцем к дядя Вове, сладко посапывает. Старик боялся шевельнуться, долго лежал, неудобно вывернувшись и вглядываясь в смешное лицо. Странный заворот событий… Мысленно вспоминал своего Генку в таком же возрасте. Думалось, ангелочек растет, но вышло иначе. Кто ты – посланник Небес? Господи, как странно-то…
Мальчик, встрепенувшись, раскрыл серые глазки оттого, что робкое осеннее солнце уже вовсю разыгралось и высветило лежанку из ветвей. Забавно было наблюдать, как ребенок недоуменно соображает, где он. И мимика лица, и путешествие его глаз по окружающей действительности похожи были на маленький спектакль. Мальчик боялся шевельнуться. Дядя Вова спросил:
- Тебя как звать-то?
Малыш раздумывал, отвечать или нет. Прошептал:
-  Антофка… Чугуноф.
- Ну, и чей же ты, Антоша Чугунофф?
- Мамкин.
- Ага, ну а мамка где?
- Не знаю…
- Интересное кино. Ладно. Ты хотя бы знаешь, как сюда попал-то?
- Зябко было, дедушка. А вы теплый.
- Кушать хочешь?
- Там у вас было. Я уже.
- Чего от тебя такой кислятиной несет?
От мальчика действительно неприятно и как-то знакомо пахло. Дядя Вова знает этот запашище с детства, но сейчас никак не мог вспомнить, чем разит. Мальчик засмущался, сник. Молчал. Дядя Вова заметил, какой он бледный. Старик нарушил неловкую тишину:
- Ладно. Проехали. А ты не сбежал ли откуда?
- А вы никому не скафете?
- Что не скажу?
Снова молчание. Упрямое сопение.
- И что дальше, Антоша Чугуноф?
- Не знаю. Мамку буду искать.
- Но если ты не знаешь, где мамка, где ж  мы искать то будем?
- А вы меня не сдадите, дедушка?
- Куда?
- Тете Любе.
- Так-так… рассказывай, Антоша Чугунофф, все по порядку…


9

…Антоша Чугунов не знает своей мамы – так же как и отца. Бросила его мамка, еще в роддоме. А в доме ребенка мальчик получил диагноз: «олигофрения степени имбицилии». На самом деле он аутист, причем, неярко выраженный. Но кому оно надо – разбираться с проблемами здоровья одного конкретного сироты? Еще в доме ребенка многих его ровесников усыновили. Антошку не брали – боялись диагноза.
Что такое аутист: человек, живущий преимущественно в своем внутреннем мире, отгородившийся от реальности. Есть профессора, которые подобное лечат. Но это где-то там, в Европе… Антошка воспитывался в детском доме, потом в интернате. Грамоте его не учили, считали неспособным. Антошка грамоту постигал сам – по книжкам, по тетрадкам ровесников. Спросишь его о чем – дуб дубом. На самом деле мальчик все понимает. Только не умеет правильно выразиться. И боится смертельно, что накажут, если что не так скажет.
Однажды, уже в восьмилетнем возрасте, Антошке Чугунову повезло. Его взяла к себе жить добрая женщина, подруга интернатовского завхоза. Ее зовут тетя Люба. Не усыновила, а именно «взяла к себе». Тетя Люба – сугубая крестьянка, труженица. При советах даже ордена была удостоена как передовой животновод. У нее подворье богатое, одних только свиноматок двадцать штук. На свинарник Антошку и определили. В комнатке метр на два кинули тряпки на деревянный настил и поручили убирать за свиньями.
На самом деле тетя Люба взяла Антошку как работника и для денег. Как приемной маме, ей платили за Антошку почти десять тысяч. Тратиться на него особо не надо. Он патентованный дурак, а, значит, в школу собирать мальчика не надо. Одежда осталась старая, от уже выросших детей тети Любы, которые давно сбежали в город. Кормежка… да, та же, что и свиньям – объедки из интерната. Тетя Люба давно уже, договорившись с интернатовским завхозом, забирала пищевые отходы из сиротской столовой. Конечно, отстегивала за это, кому надо, но это все ж дешевле комбикорма. Еще у тети Любы была мечта: занять первое место в областном конкурсе частных подворий и получить заветный приз: УАЗ типа «буханка». Тогда о ратном труде знатной крестьянке снова напишут в газетах, как в старые добрые времена. А то и по телевизору покажут. Да-а-а… в старину, при коммунистах жили плохо, но все же хорошо. Теперь в общем-то хорошо, но как-то безрадостно. Тетя Люба своих кровных детей воспитывала – и чуть не насильно в город вышвыривала. Такой у нее спорт был, детей пристроить в приличные места. Все у ней получилось, но вот помощников не стало. Муж помер – и от вина, и от тягомотного труда на свинарнике.
Так что работник был просто необходим. Все-таки, Антошка - мальчик исполнительный и старательный. Ей так в интернате и сказали: «Не бойся, Люб, имбицилы тупые, но трудолюбивые. Их богу заставь молиться – лбы разобьют. В общем, не пожалеешь!» Она и обходилась с приемышем как с тягловой лошадью: жалела, но не сердцем. А в основном - утруждала.
Антошка всех этих деталей не знал. Он думал, что обрел пусть временную – но маму. Тетя Люба – суровая русская женщина, но все же верующая и даже богобоязненная. Ей просто объяснили, что она берет к себе не совсем человека, а глубокого инвалида, безумного. Она часто брала мальчика крупными своими ручищами, прижимала к жаркой груди, говорила какие-то ласковые слова. Как теленку или поросенку. Тетя Люба искренне думала, что мальчик все равно не имеет будущего - потому что у него «мозгов не хватает». Так пусть себе трудится, хотя бы приносит пользу. В Свинарнике тепло, кормежки хватает – а что еще надо-то? А в дом Антошку заводить было как-то нехорошо. Уж очень от него воняло свинарником.
Может быть, так и жил ба Антоша Чугунов, придатком к скоту, но однажды в гости к тете Любе приехал старший сын с внучкой, Антошкиной ровесницей. Девочка вышла на двор и случайно столкнулась с мальчиком. Состоялся приблизительно такой разговор: «А-а-а-а… ты тот самый дурак?» - «Почему это?» - «Бабуля говорила. А не похож ты на дурака-то» - «Бабуля – это моя новая мамка, тетя Люба?» - «Какая она тебе мамка?» - «А кто еще?» - «Хозяйка» - «А мамка тогда кто?» - «Мне-то почем знать. Ты детдомовский. Может, и есть у тебя мамка, только далеко» - «А где далеко?» - «Там…»
Девочка шутливо показала в сторону заката и убежала в дом. Антошка запомнил направление. Может, и вправду Антошка Чугунов немножечко «того», но, когда через неделю после встречи с девочкой он услышал случайно разговор тети Любы с соседкой о том, что «сирота стал шибко себе на уме» он понял внутренним чутьем, что пора. Сейчас – или никогда. Антошка таскал из туалета разодранные журналы и книжки. Читать. Антошка обожает читать. Но тетя Люба думала, мальчик задумал поджечь свинарник. Не хватало ее крестьянского соображения понять, что мальчик-то не совсем и дурак. С месяц он вынашивал план, соизмерял, не соврала ли девочка. И все же ушел. На Запад. И по случайности его бегство совпало с бегством дяди Вовы.
Рванул Антошка Чугунов в неизвестность. Она (неизвестность) пленила и обещала открытия. Было страшно, но некий стержень все же в мальчике возобладал: сейчас или никогда. Антошка легко шагал к закату, ему очень хорошо дышалось. Никогда в своей маленькой и простой жизни он не испытывал такого чувства освобождения. Когда стало смеркаться, испугался. Почти что паника охватила ребенка, только Антошка уже и позабыл, как возвращаться назад (хотя больно захотелось). Тут-то, на окраине леса он и наткнулся на спящего старика. Рядом лежали пакеты с едой, из которых Антошка наелся до отвала. Потирая руками уже слипающиеся глаза, пацан притулился у посапывающей туши и со счастливым выражением лица провалился в забытье.


10

Местность с тех пор как дядя Вова в последний раз здесь бывал, изрядно изменилась. Там, где когда-то гулял по холмам ветрило, росли высоченные деревья. Вместо бывших колхозных полей во все стороны простиралась поросшая черт знает чем равнина. Неугодья, бесперспективная земля… А ведь до перестройки возделывалась и приносила отменный урожай. Ориентироваться было непросто. Да еще этот ниспосланный мальчик неустанно вопрошал: «Дедуля, когда?» Ох, какие метки-то искать?
Ага, вот лощина, от нее метров семьдесят влево. Господи, как байбаки-то все перерыли… Да, кажется, здесь. Дядя Вова выдернул с корнем несколько кустиков вереска – и вот он, тот самый камень! Вдвоем с Антошкой, пыхтя и надрываясь, они наконец-то откатили валун. Из прорехи пахнуло теплом. Ох, ведь в дырку-то он теперь, небось не пролезет… вырос. Вширь. Все же пацана туда пускать поостерегся. Еще изрядно поковырялся, стараясь увеличить проход. Снял куртку, примерился… Да – все же пролезает! Зажег свечу. Исследовал знакомые с детства внутренности. О, все на месте. Сыро только… Ну, ничего, Антошка натаскал хворосту, стали протапливать печь. Через полчаса в келье уже стало уютно. Дядя Вова оборудовал лежанки, восстановил стол. Продукты поместились в нишу, защищенную от грызунов. А ведь неплохо жил здесь странный праведник! По крайней мере, тихо.
Так и зажили. Семнадцать пещерных дней зря не прошли. Дядя Вова неплохо обустроил быт, практически приготовился к зимовке. Несколько раз он пропадал на целый день. Мальчика оставлял наедине с книгами, которые покупались всякий раз при вылазках в город. Вечером обсуждали прочитанное, разговаривали о разном. Дядя Вова понимал, что у мальчика много «белых пятен» в мозгу, он не знает, казалось бы, элементарных вещей. Например, не понимал, что такое деньги и не умел их считать. Ну, да это Пустовой умеет даже очень – он быстро восполнит пробел! Тем более что по чистой доске писать легче, нежели замарывать неверно написанное.
Мальчику дядя Вова не говорил, куда уходит, но на самом деле он собирал сведения об Антошкином происхождении. Был и в интернате, и в доме ребенка. Сколько-то денег у дядя Вовы было, а эти пахнущие человеческой подлостью бумажки способны творить чудеса. Дядя Вова понимал, что пещерное житье – не панацея, зимовать вряд ли придется. Надо что-то решать кардинально.
Было время и подумать в смысле «вообще». Дядя Вова размышлял вслух, Антошка внимал, и кажется, что-то понимал. Нет – точно сочувствовал, уж шибко глазенки смышленые. Дядя Вова рассуждал примерно так:
- И для чего мы, получается, живем-то, братец? Расплодились, вкусили сколь дозволено – и под крышку. И следующие так же. Цепочка дли-и-и-нная. Как там у математиков: дурная последовательность. Вот ты, брат, мамку хочешь найти. А она ждет тебя? Не отвечай, я так… риторически. Вот я свою мать не любил. Сам не знаю, почему… Наверное, все же был дурак. Может, и плата моя как раз за то, что недолюбил того, кто от меня ждал любви-то. «Бог есть любовь». О, как завернули, брат. Лю-бовь! А у большинства Бог есть страх. Придумали, понимаешь, «страх божий», на котором якобы мир держится. И живут по принципу: «ну, согрешу, покаюсь – мне и простится…» По правде всегда так: идешь и что-то топчешь. Червячка там или козявку какую. Все одно портишь. Не ошибается тот, кто ничего не делает – трутень, дармоед. Значит, он – счастливый праведник? Вот я, к примеру, много работал. Только и помню – все пахал, пахал… И вот, братец, допахался. До подземелья. Мы тут с тобой, брат, как заживо погребенные. До смерти умершие.


11

…Рано утром, накануне восемнадцатого дня мальчик растолкал старика:
- Дедуля, мне страшно!
Дядя Вова долго не мог сосредоточиться (уже несколько лет он полночи не мог заснуть, а потом забывался до бесчувствия), но, когда наконец вернулся в реальность, удивился:
- Ты что это, малыш… Испугался чего? Спи, братец, успокойся…
- Нельзя, дедуля. Что-то не так. Надо выйти. – мальчик был настроен столь решительно, что дядя Вова даже не осмелился перечить. Выбравшись на волю, они увидели огни. Вдоль оврага ехали несколько автомашин. В сумерках нельзя было разобрать, что это, но за семнадцать дней такое было впервые. Они быстренько вскарабкались наверх и затаились в кустах. Автомобилей было четыре единицы. Они остановились поодаль, погасили огни. Едва различимые фигурки, как жалкие тени, повысыпали из авто и окружили вход в пещеру. Решительный голос произнес:
- Гражданин Пустовой, выходите. Все ждут…
Да-а-а-а… где-то наследил дядя Вова, засветился. Ну, да – в магазины заходил, опять же,  дымок из земли все же виден. Но, кажется, они ничего не знают про мальчика. Антошка хорош – интуиция, однако…
- Папа, хватит дурить. Поигрался – и будет, выходи – и домой…
Ага, это старшая, Анька. Ее правильный голос. Отличница…
- Ну, правда, пап, - это уже Бэлкин резкий голосок, - мы уж с ума сошли, тебя разыскиваючи. Мы ждем тебя.
Ага! Сами, значит подспудно признали, что именно они с ума сошли! От алчности. И еще один знакомый голосина, зятя, мента:
- Михалыч, хватит уж. Стока народу переполошил. Ты уж того, человеком, что ли, будь.
Тишина, только неопределенные какие-то шорохи, суета возле лаза. Дядя Вова вспомнил, как дня два назад, зайдя в магазин, нос с носом столкнулся с мужичонкой, которого пару лет назад выгнал со своей базы, за воровство. Дядя Вова уверен был, что бородатым его не узнают, но мужичонка шибко пристально вглядывался в своего работодателя. Выследил, наверное, падлюка, и заложил. Засранец.
Стало быстро светать. В районе пещеры раздался хлопок, повалил густой белый дым… Антошка прижался к старику, приготовился заплакать. Дядя Вова обхватил мальчика и юзом двинулся в сторону лесополосы…


12

…Вот и проклятое когда-то село Троекурово. Других путей у дяди Вовы не остается, даже курточку свою с деньгами он оставил в пещере. Нищие они с Антошкой как тот бродяга из стихотворения Лермонтова. Тащились целый день, а усталости что-то нет. И откуда силы-то взялись, ведь одной ногой, считай, там, откуда не возвращаются…
Пару раз дядя Вова в Троекурове бывал, но видит Бог, не знает, где живет его младшая дочь. Дело к закату, село пустынно. Кое-где чадят костры (жгут ботву), над небогатыми домами нависло вязкое одеяло, подсвечиваемое золотистым закатом. Чистое голубое небо и низенькие избушки под позолоченной пеленой. Обычный русский убогий пейзаж. У дяди Вовы была когда-то мыслишка купить виллу в Болгарии, старшие дочери и сами говорили: «Па, ты заслужи отдых – давай, тебя на курорте определим!» А как-то не хотелось всую эту хрень оставлять. «Убого» - значит «У Бога». Не знает дядя Вова, было бы ему хорошо в Болгарии. А здесь все какое-то родное. Сантименты? Ну, да, не без них. Да просто привык, наверное. Как зек к зоне после пятой ходки.
Больше двадцати лет дядя Вова был в Акбарском районе, хозяином жизни. Как теперь модно говорить, «альфа-самцом». Перед ним прогибались такие начальники! А вот Вася Пупкин не прогнулся, хотя и отколошматили парня в свое время нехило – по самое небалуйся. Крепкий орешек… Была мыслишка наказать мордвина еще круче, подорвать его маленький фермерский бизнес, пустить с семьей по миру, дождаться момента, когда мордвин приползет на коленях за милостью. Достаточно было только дать намек своим «спортсменам» - и Пупкины в дерьме. Ага… а сейчас ты, Вова Пустовой, не по миру идешь? От тюрьмы да от сумы…
Ну, точно! Если Вася Пупкин – фермер, значит, надо искать крепкое подворье. Они сидели Антошкой  на крутояре, с него все почти Троекурово как на ладони. А внизу бесшумно пролетели две фигурки на велосипедах. Дядя Вова припомнил: у Валентины от Пупкина две дочери, а те, на велосипедах – девочки. Они несутся на самую окраину, и двор, в который они въезжают, уставлен полуразобранной сельхозтехникой. Комбайн, пара тракторов, подвески. Похоже на фермерские дела. Что ж, под лежачий камень ничего не побежит – надо идти и пытать судьбу.
Сам зайти во двор не решился, послал-таки мальчика: «Ты только скажи, Антошка, что знакомый поговорить хочет…» Мучительное ожидание, поиск правильных слов… И вот вышла. Она… Господи, Валька стала похожа на молодую Зинаиду! А ведь по-своему красива девка, только одета уж очень по-деревенски. Халат цветастый, белая косынка, тапочки на босу ногу. Дядя Вова приметил в окне две пары напряженных глаз. Некоторое время молча смотрели друг на дружку, первой заговорила дочь:
- Что стоим-то? В дом проходи… те.
Там, за столом сидел враг, мордвин. Худой, низенький мужичонка, гладко, до синевы бритый, с ежиком черных волос. Девочки перешептывались в соседней комнате. Дочь произнесла:
- Садитесь, а замарашку вашего мы перво-наперво помоем. Пошли… как тебя?
- Антофка. Чугуноф. – Какая-то воля в Валентине, похоже, здесь все ее беспрекословно слушаются. И мальчик поплелся за Валентиной. Безропотно и, кажется, с восторгом.
Дядя Вова не решался что-либо сделать, все стоял возле двери. Наконец, голос подал мордвин:
- Дык, вы присаживайтесь, Владимир Михайлович. И какими, значит, судьбами?
Конечно, стыдно чувствовать себя виноватым и униженным. Высоко поднялся – больно падать… Как там в одной притче говорится: слава – высокая башня; она всякий раз поднимает кого-то из толпы, пристально рассматривает и бросает наземь, произнося: «Опять не тот…» Вот, побывал дядя Вова на вершине, покочевряжился над людьми, почувствовал себя в полной мере хозяином жизни – и нате вам, пришел нищим к человеку, которого обидел, унизил. Просить прощения? Неловко как-то. А ведь этот Пупкин другого от тебя сейчас не ждет…
- У нас все просто, Владимир Михайлович. А вы, кажется, думаете, я зло на вас держу? Да наплевать и забыть. Садитесь уж…
Дядя Вова неловко прокашлялся, все же присел. Краешком глаза приметил: из приоткрытой двери за ним наблюдают внучки.
- Какой чай пьете – черный, зеленый, а, может, кофэ? – Произнесено было ерническим тоном.
- Мне простой. Без сахару… - Все же выдавил из себя старик. – Я ж только ради мальчонки…
Дядя Вова поведал зятю все, что знал про Антошку. И сам бы разобрался, да вот родственнички подсуропили: устроили облаву. Без денег, без транспорта – что сделаешь-то? Василий слушал внимательно. Вышли покурить на двор. Старик не курит, просто находился рядом. Пупкин едко спросил:
- И каково там, Владимир Михайлович?
- Где? – дядя Вова не понял, о чем это зять.
- Да я так… вообще. Про совесть. Не беспокоила?
Да-а-а-а… мужик все же злобу затаил. Да и как иначе-то? Выдал кредит – получи возврат. Похоже, Вася Пупкин хочет высказать все, что думает. Тет на тет. Готовься, Пустовой получить ушат помоев.
- Сложная штука эта жизнь, Василий. Ну, что ж…
Темноту на улице разорвал свет фар. Возле хозяйства Пупкиных остановились два авто, разобрать, кто они, было невозможно. Василий шепнут тестю: «Владимир Михайлович, таких гостей у нас по добру не бывает, ступайте в дом, хватайте мальчика – и на чердак…» Дядя Вова повиновался – аккурат после помывки дочь вывела Антошку.
На чердаке темнотища, пыльный воздух щекочет нос. Старик и ребенок прислушивались к голосам внизу. Почти ничего нельзя было разобрать, до чердака только доносились обрывки фраз: «Да никогда!.. Но ведь где-то… И ведь псих патентованный… А если там?.. Вообще говоря… Да разве об том речь!.. Маразм… Подпол… Достало!.. А если все же…»
Разговор шел на повышенных тонах. Доходило и до отдельных окриков, матом. Слышались стуки, звон. В какой-то момент заскрипела лестница, ведущая на чердак. Старик прихватил мальчика и забился в угол, за шифоньер. Дверца медленно приоткрылась, в дырку пролезла голова, блеснул луч фонарика. Пучок света стал осторожно рыскать по закоулкам. Дядявовино сердце так колотилось, что, кажется, биение было слышно даже в подвале. Мальчик вжался в старика, обхватил его ручонками. Еще одно мгновение – их осветят…
- Витек, - раздалось внизу, - пошли. Позвонили, видели старика в Терехино. Погнали туда…
Дверца захлопнулась. Еще минут пять тишины – и снова она отворилась, впустив поток света. Голос Валентины:
- Пап, ты популярен стал, прям звезда. Спускайся, пронесло…
Вместе, вшестером пили чай. Старались говорить тихо. Дядя Вова впервые смог рассмотреть внучек. Замухрышки, но ничего – миловидные. Да, в них «пупкинская» кровь, но все же есть четверть дядивовиной. Дочь рассказала, что приезжал мент, с «дружиной». Проверяют все возможные места, утверждают, что Пустовой Владимир Михалыч загнан в угол. Исходя из того, что в одном из сел пропал больной ребенок, у ментов есть версия, что дядя Вова взял заложника. В общем, черт-те-что, тем не менее Пупкин едко спросил:
- И вот скажите, Владимир Михайлович, какова вероятность того, что врут они, а не вы?
Да, действительно – дядя Вова все же много творил гадостей и верить ему резону мало. Бизнес не терпит честности – вот в чем засада. Но ведь не сдали же… пупкинское отродье. Вот, дядя Вова против выбора младшей дочери был только по причине того, что не хотел, чтобы Валька погрязла в сельской грязи (во, какая тавтология получается…). Он хотел для дочери лучшего. Занудно щемило сердце, все никак не могло уняться, одолела усталость. Шутка ли: чуть не три десятка километров одолели пешкодралом. Антошка – тот уж, свернувшись калачиком, вовсю сопел на кушетке. И все же дядя Вова решился произнести:
- Дети, дети… простите меня, дубину стоеросовую!
-  Да бросьте вы, Владимир Михайлович, - мордвин совершенно искренне, незлобиво лыбился, - святых нет, и все мы чего-то совершаем. Будем ложиться, утро вечера мудренее.
Засыпая, дядя Вова все же думал: «А все же не простил, зар-р-р-раза!»


13

...Областной центр, двор, ограниченный с трех сторон унылыми пятиэтажками. Вечерние сумерки. По диагонали, тропинкой, мимо детской площадки шагает женщина в мутоновой шубке. Красивая прическа, видно недавно делала укладку. В обоих руках пакеты с продуктами, через плечо – сумка. Женщина не слишком молода, но вполне себе симпатична. Она в сапожках на шпильках, идет с трудом, да и весь вид ее говорит о том, что она очень устала.
У площадки женщину окликает бородатый старик:
- Здравствуйте. Вы Чугунова Наталья Филипповна?
Женщина, не останавливаясь, бросает на ходу:
- Ну и что?
- Значит, вы…
Женщина почему-то испугалась. Шпильки утопают в песке, ей идти трудно – но она ускорила свой ход. Тут ребенок в детской площадки восторженно кричит:
- Деду-у-уля! Смотри, какие качели! Ух ты!
Женщина остановилась. Медленно обернулась. Сквозь полумрак пытается разглядеть ребенка. Дед ее догоняет, тяжело дыша, произносит:
- Знакомьтесь, Наталья Филипповна. Ваш сын. Антон.
Женщина роняет пакеты. Там что-то разбивается. Она стоит, как вкопанная, с минуту. Потом бросается на площадку. Мальчик так же бежит к ней. Они встают друг напротив друг друга в метре. Смотрят друг другу в глаза. Мальчик произносит:
- Вы – моя мама?
Глаза ребенка светятся искренним счастием. Женщина делает один шаг, схватывает голову ребенка, припадает на колени, всматривается в лицо малыша. Из глаз ее сочатся слезы. Старик отходит в сторонку, присаживается на краешек песочницы:
- В груди что-то схватило. Дышать трудно. Щас, щас… посижу – отойдет. Усидеть не удается. Старик нелепо падает вперед и замирает в позе младенца…
В этот же самый момент, на окраине города Акбарска, в поле близ кладбища на коленях стоит Женя-алкоголик. Как и всегда, он сильно с бодуна. Вытирая с грязной рожи влагу, человек причитает:
- Господи боже ты мой… за что же ты нас так? А?.

2011 г.











































 


















Полусвятой
(рассказ)

(Памятная записка учителя трудов Верхнетроицкой сельской школы Леонида Лукича Червякова)

…Появился он в нашем селе неприметно. В центре нашего села Верхняя Троица стоит храм. Он середины девятнадцатого века, но крепонький. Умели наши предки строить, старики говорят, на раствор яйца со всей округи сбирали! Как в тридцать восьмом забрали последнего попа, храмина подверглась разорению. Долгое время в святом месте хранили зерно, что сподвигало колхозное начальство содержать храмовою крышу в порядке. Известно ведь: крыша в норме – и стены целы!
При храме сторожка, в ней и поселился тот самый человек, о котором я хочу оставить памятную записку. Так сказать в назидание последующим поколениям. С ним прибыли две женщины. Он обращался к ним «матушки», они к нему – «батюшка». Изначально наши, деревенские бабульки обрадовались: «Вот радость-то, священника прислали! Теперя наша Троица заживет…» Женщины жили не с ним, они заняли пустующий щитовой дом на краю села.
Выглядели они приятно: богомолки в длинных, до пят платьях, в платках, и какие-то они невзрачные, как, что ли, шахидки какие-то. Он наоборот колоритен: высок, худощав, борода черная всклокоченная… Глаза горят фанатически, и мысль моя, когда я его увидел впервые: «Блин, ну чисто Иисус Христос!»
Втроем они начали расчищать один из пределов нашего храма, готовить помещение к богослужению. Сам я человек не шибко Богу верующий, но, замечу, и меня радость чувств охватила. А то как же: при моей жизни святыня оживет! Настя и Тамара (так зовут матушек) ходили по домам, приглашали на субботники. Первое время приходили помогать четверо, но потом все больше и больше. Он (забыл сказать: зовут его Георгий) трудился наравне со всеми, вел себя скромно и уважительно. Уж очень ладно он говорил. Рассказывал о святых писаниях, о деяниях подвижников, о праведной жизни. На него было приятно смотреть, думалось: «Надо же, ведь есть еще на земле порядочные люди!» И одет он был скромно, без шика: штаны, рубаха, да куртка болоньевая. Крест большой, что всегда был на его груди, был, кажется, из обыкновенной меди. Когда они втроем свои молебны читали (а пели матушки ой, красиво!), надевал рясу. Застиранную, виды видавшую, с дырами. Настя с Тамарой утверждали, что Георгий – монах. С женщинами, вином, куревом у него строго: ни-ни! Село наше невеликое, все на виду. Люди видели: он и взаправду жизнь праведную ведет. Георгия уже тогда у нас стали называть «святым».
Два раза я имел с Георгием личный разговор. У него манера приятная в беседе: задаст вопрос – и слушает до конца, что человек договорит, не перебивает. Интересовался он всем – от сельского хозяйства до истории села. Говорил, будет писать книгу о нашем храме. Если и рассуждал Георгий, то кратко, не навязывая своих мыслей. Больше мне что импонировало: он больше напирал на то, что в вере не только ритуалы важны, но и заповеди. Не убий, не укради, не возжелай чужую женщину, не ври, не сквернословь… И тогда Господь с тобою пребудет. Ой, как к нему расположились наши бабушки! И продукты ему несут, и образа, что при разорении святого места по домам заховали!
В разгар восстановительных работ в пределе помогали человек тридцать, в том числе и я. У меня ж в школе хозяйство – лопаты, грабли, ломы, в общем, инструмент всякий. Уже через три месяца батюшка служил в пределе первую Литургию. А предел он освятил во имя святого Георгия Победоносца Своего тезки, значит. Это мы позже узнали, что рядовые попы храм не освящают, в этом мероприятии предстоятель верховодит. Но мы ж люди темные, из коммунистического прошлого… откуда нам правду-то знать? В престольный праздник, Троицу, все село собралось, в пределе все не поместились, на улице стояли со свечками. А после службы прямо у храма столы расставили, устроили «ссыпчину». Но через два дня после радостного для нас события пришла нехорошая весть: святой-то наш… самозванец!
Есть у нас в селе общественница, Нинка Фокина. Сельсовет наш ликвидировали, оставили только специалиста, Нинку. Она же и социальный работник, и член «Единой России», и вообще всем бочкам затычка. Наше село вообще-то далеко от райцентра, семьдесят километров до нас грунтовкой. И автобус два раза в неделю ходит: в пятницу и воскресенье. И как-то в пятницу поехала Нинка в город. Прознать: и кто это нам такого хорошего батюшку прислал? А там ее ошарашили. Нашла Нинка благочинного, отца Василия. Тот рассказал совсем уж несуразное: Георгий – не поп. Хотя, к церкви некоторое отношение имеет. Он в областном центре служил при храме не то пономарем, не то сторожем. И случилось у него в голове что-то, отчего Георгий стал считать себя «богоизбранным». Но это еще «цветочки», «ягодки» последовали после его «метаморфозы».
У него появились поклонники. Их немного было, но все – верные, как цепные псы. Порвать готовы они были кого угодно за своего Георгия. И начальство епархиальное повелело Георгию уматывать из областного центра куда подале. Он и выбрал… нашу Верхнюю Троицу.
Еще кое-что рассказал благочинный Нинке. У Георгия есть жена, ребенок. Только знаться с ними он не желает, не признает. Он на каком-то заводе пахал, слесарил, что ли. Что-то там с его головой случилось, в результате чего он попал в психушку. Выпустили Георгия, а на завод он не вернулся. Пристроился в храм. Там-то и втемяшилось ему, что он «батюшка»…
…Из церковной сторожки Георгия попросили. Приехала комиссия во главе на начальником милиции. Храм опечатали, сторожку заколотили (да чего там скрывать – меня-то заколотить и заставили!), а Георгию намекнули, что лучше ему в двадцать четыре часа покинуть Верхнюю Троицу и вообще наш район. Чтоб, значит, беды на свою ж… не накликать.
Георгий, однако, не уехал. Поселился он в щитовом домике с матушками своими, Тамарой да Настей. И случилось совсем непредвиденное: туда, в рассадник… сам не знаю, отчего, ушла наша математичка Светлана Васильевна Грахова. Ну, представьте: мужу, Вадьке Грахову, заслуженному нашему механизатору, сказала, что смысла в той жизни, которой она живет, не видит. Дети (их у Граховых двое)? Господь их, якобы спасет! Ушла к ним – и все. Ни слуху о ней – ни духу. Вадька раньше пил с сознанием, то есть, меру знал. А тут – запил безбожно. Вселенский скандал!
Скоро туда, в «рассадник» еще трое чужих приехали: двое мужчин и женщина. Потом еще одна женщина с двумя малыми детьми. Потом еще, еще… мы и счет потеряли вновьприбывшим. Что характерно, из своего «затвора» они не выходили. В магазин вылазки делала только Настя. Покупала крупы всякие, макароны. У них в «рассаднике» огородик свой был, на нем выращивали овощи и зелень. А бабки-то деревенские наши все несут и несут к ним свою снедь! Расположил он к себе население-то… Конечно, беспокойная наша Нинка бумагу накатала в райотдел милиции. У нас теперь как: участковый милиционер один на полрайона, сельсовета нет, и власть-то в сущности в Верхней троице отсутствует. А значит, ее надо всякий раз настойчиво призывать.
Опять прибыла комиссия. Сказали: «Будем паспортный режим проверять…» Стучались, стучались в «рассадник»… А им никто не открывает. Один из чинов милицейских взломал дверь. А внутри-то обнаружилась только одна женщина. С ребеночком. На вопрос «А где остальные?» она туманно ответила: «Ушли спасаться…»
…За оврагом у нас гора, называется Княжьей. По преданию там в старину князь какой-то шатер свой ставил, руководство какой-то военной операцией осуществлял. Вроде бы на Княжьей горе когда-то часовенка стояла. Еще, если верить легенде, в той горе в незапамятные времена отшельник подвизался. Вроде бы, пещерку себе выкопал, да спасался в ней. Может, люди Георгия открыли ту старую пещерку? Жаль, стариков-то, которые что-то могли помнить, уж на погост отнесли… В общем, выяснилось, что последние три месяца по приказу Георгия все его последователи и (не побоюсь этого слова) апологеты в горе тайно рыли убежище. Георгий им напел, что типа скоро грядет «апокалипсис», конец света и страшный суд. Обещался к следующей Пасхе. И туда, в рукотворную пещеру, они ушли спасаться. Отмаливать прощения… Учительница наша, Светлана Васильевна туда же подалась.
Женщина не могла точно сказать, сколько точно там, в горе людей. Сообщила, что припасов у «общины» много, хватит до весны. Пещера просторная, в ней есть даже молельня. И что среди взрослых трое детей. В последний момент женщина своего малыша отказалась отдать Георгию. Материнский инстинкт взыграл… да Георгий, вроде, и не настаивал… Милицейское начальство ее, конечно, допросило. Но какую статью ей навесишь? Отпустили с Богом. Дело между тем уже совсем серьезное. Примчался замгалвы района, собрали «горячую летучку» из великих умов. Меня как старожила тоже подключили. Прежде всего начальство боялось, что весть об инциденте выплеснется за границы нашего района. Решили приступить к переговорам.
Вход в их нору нашли быстро. Небольшой такой, с метр в диаметре. Он был завален камнями. На одном из булыжников, самом крупном, было начертано: «Спаси и сохрани». И еще бумажка: «Все общение через вытяжное отверстие». Вытяжку тоже нашли скоро: метрах в тридцати от входа, чуть выше, торчала труба. Через нее начали переговоры. Голос из трубы звучал глухо… будто из преисподней кто говорит! Вот, что услышала комиссия: выходить они не будут, пока не случится апокалипсис. Вход в пещеру заминирован и в случае проникновения бомба будет приведена в действие. Единственная просьба затворников: не трогать их, ибо они полагаются только на волю Господа.
Мнение начальства было однозначным: нужно их выковыривать оттуда. Там есть дети. Гора глинистая, и своды пещеры, если они не укреплены должным образом, могут обрушиться. Мнения жителей села разделились. Большинство, конечно, считало, что это безобразие надо прикрыть. Георгий – психически больной человек, задуривший голову растерявшимся людям. Но нашлись у нас и такие, кто заявил: «Батюшка святой! Надо ведь о душе подумать…»
Ну, а дальше… Тут уж началось ославление нашей Верхней Троицы на весь честной мир! Поехали к нам корреспонденты. Иностранные даже! Многие наши жители хорошо нажились, селя у себя многочисленные делегации и депутации… Ну, вы, возможно, помните всю эту катавасию – ведь чуть не ежедневно в центральных новостях сообщали подробности. Напомню, чем все кончилось: продержались затворники до февраля, и  крови разным ответственным личностям было подпорчено немало. Многие из вас помнят отвратительные кадры штурма пещеры ОМОНом: слезоточивый газ, шумовые гранаты, десятки телекамер…
Скажу о том, что почему-то по телевизору не показали. Бомбы не нашли. Затворники не сопротивлялись. Георгия отвезли в областной центр и поместили в психушку. Его приспешников выдворили за пределы района и настрого приказали больше в нашу Верхнюю Троицу не соваться. Пещеру взорвали. Некоторое время у Княжьей горы стояла охрана (отгоняли в основном корреспондентов), но очень скоро милиция уехала. Да и вообще наше село постарались накрепко забыть.
Где-то через полгода с дверей храма сорвали бумажки с печатями. Бабушки забрали иконы домой, остальное, прости Господи, разворовали. Теперь в храме ветры гуляют. А сторожка – та вообще сгорела. Самое неожиданное случилось с учительницей нашей, Светланой Васильевной Граховой. В семью она не вернулась. Назвалась она «матерью Ксенией», переехала в другой район, поселилась там в мертвой деревне, в полуразрушенном доме и… в общем, к ней, говорят, теперь ездят люди. За советом. Бывали у Светки (простите, у Ксении) и наши бабульки. Вернулись просветленные какие-то, говорят: «Она прозорливица!» Якобы знает наперед, что с человеком будет.
Сам я не верю, думаю, это самовнушение. А вот по поводу Георгия этого имею свое мнение. Его не было – была жизнь в нашей Верхней Троице серой и невзрачной. Появился – все закрутилось, воспарило, ожило. Когда вся эта хрень с пещерой развернулась, так вообще бытие закипело! У людей при Георгии вера появилась – в то, что село наше не умрет.
Теперь веры что-то немного. Колхоз наш окончательно загибается. Молодежь бежит из Троицы как черти от ладана. В школе все меньше и меньше учеников. Два года назад было 36, сейчас – 27, а скоро (слухи гуляют) школу вообще прикроют. Мы, учителя, без работы останемся…
Мне кажется, Георгий там, в епархии, кому-то просто не угодил. Я в жизни много «патентованных» священников встречал, и скажу вам, что святости-то в них немного. И выпивают, и на женщин чужих заглядываются, и стяжают… Взять благочинного-то нашего: на крутом джипе рассекает! А в районе сколь храмов нарушенных… Не скажу, что Георгий святой. Но заповеди он все же соблюдал.
Праведник он, вот, что я думаю. Жаль, что крыша поехала у мужика – искренне жаль. Не случилось ведь «апокалипсиса», небеса не разверзлись. Ошибочка вышла…

2010 г.


















 







ПОГОДА БОЛЬШЕ НЕ НУЖНА
Рассказ

Ни к городу и ни к селу —
Езжай, мой сын, в свою страну, —
В край — всем краям наоборот! —
Куда назад идти — вперёд
Идти, — особенно — тебе,
Руси не видывавшее
Дитя моё… Моё? Её —
Дитя! То самое быльё,
Которым порастает быль.
Землицу, стёршуюся в пыль,
Ужель ребёнку в колыбель
Нести в трясущихся горстях:
«Русь — этот прах, чти — этот прах!»

Марина Цветаева


Никита-островитянин

Родители Никиты Волкова - обыкновенные советские инвалиды. Да, эсэсэра давненько уже нет, а советские инвалиды, как это ни странно, остались. Неубиваемые они что ли. Их зовут Роман Аркадьевич и Анна Филипповна. Те, кто не жил при совке, все равно не поймут, а старперам и бывалым поясню. С детства Рома и Аня взрастали сначала в интернате, а потом в доме престарелых и инвалидов, ибо родители их бросили еще во младенчестве. Ну, смалодушничали, наверное, испугались взять ответственность за "особенных" детей. Но не стоит кого либо осуждать, иначе сам судим будешь. У нее сложная форма детского церебрального паралича (передвигается с немалым трудом и едва разборчиво говорит), он же - маленький горбун, внешне весьма похожий на литературный персонаж Квазимодо.
Это сейчас заговорили про общедоступную среду обитания и общество равных возможностей (хотя бы заговорили - и то лава Богу). А в эпоху построения развитого коммунизма всяких уродов стеснялись и старались убрать таковых с глаз долой. При социализме фасадного образца всяким несуразностям, оскорбляющим утонченный вкус, места в обычном мире не находится. Для того по державе, являвшейся лидером мировой коммунистической системы, организовали сеть ГУЛАГ... ой - то есть закрытых учреждений, куда всяких уродов и свозили. И на том спасибо, что не сбрасывали в пропасть, как это делали античные спартанцы в своем идеально устроенном по законам Ликурга государстве. Как правило, особых капиталовложений не требовалось, ибо для резерваций использовались бывшие православные монастыри. Стены, келии, трапезные - все идеально подходило для размещения контингентов. Настоятельские корпуса преображались в административные здания, монастырские гостиницы превращались в общежития для медперсонала или амбулатории. Ну, а в храмах устраивались бани или ленинские комнаты. Даже если инвалид - псих или дебил, он не должен оставаться политически неподкованным и обязан хотя бы понимать, в чем она - линия партии и правительства. Это, кстати, вовсе нетрудно.
Ромин и Анин интеллекты не нарушены, но дорога в Большой Мир для них была заказана, ибо витриною социализма должны быть, как ныне принято говорить, гламурные персонажи. Вспомните хотя бы один советский кинофильм, где герой - инвалид. Впрочем, современный кинематограф так же выбирает красивых и богатых героев. Ну, а ежели герой (героиня) в начале картины беден, в конце по любому он (она) обретает счастье в виде весьма обеспеченной жизни в среде истеблишмента. Ну, тот же вариант "Светлого пути", адаптированный к идеалам общества потребления.
Аня с Ромой были пытливыми людьми, они всячески, в меру своих возможностей тянулись к разнообразным знаниям и впечатлениям. Если девушка оставалась практически невыездной, Роман таки сбежал из богадельни и даже поступил в техникум. Да, парню пришлось претерпеть унижения, естественно, кличка "Квазимодо" к нему прилипла накрепко. Но он, скрепя зубы, терпел и учился. Получив специальность геодезиста, Роман нашел работу: на далеком-далеком острове в Баренцевом море есть метеостанция второго разряда, и туда нужны были сотрудники, как раз двое. Остров называется очень красиво: Желания.
Молодые люди были настроены романтично, да и время тогда было... энтузазистское. Комсомольские стройки, туман, запах теньги... ой - то есть, тайги и все такое. Они думали, там, на острове Желания поселок и хотя бы какая-то цивилизация. Но там была настоящая жопа - даже в географическом смысле: холмы, покрытые тундрой, да жалкие карликовые березы. А все население поселка - два человека: Рома да Аня. Если не считать белых медведей, моржей, тюленей, морских зайцев, нерп, птиц (гаги, гагары, белые куропатки, казарки), лисиц да песцов. Конечно, в Северном Ледовитом океане и озерцах есть рыба. Тем не менее, ни одна сволочь не решалась ехать в эту... ну, я уже сказал, во что. Продукты завозили раз в год, а вкупе и горючее. Радиосвязь - единственное средство, связывающее двух молодых людей с Большой Землею, или, как принято говорить у всех островитян, с Континентом. А может, оно и к лучшему, что они одни. Кому приятно созерцать уродов?
Сама метеостанция представляет собою довольно обширный барак, разделенный на рабочую и жилую половину, да хозяйственный сарай. Все это зажато промеж холмов - для защиты от ветра, невдалеке от берега тихого фиорда. Сама метеорологическая площадка расположена на вершине холма: там есть психрометрическая будка, осадкометр, барометр и прочая научная мишура. Между прочим, расположена площадка с оборудованием рядом с древним дольменом, языческим капищем. Дольмен порушен - но все еще способен поразить величественностью. Красивое, в общем, место.
Постепенно, методом проб и ошибок, Рома научился ходить на зверя, рыбачить, собирать яйца птиц, грибы, морошку - в общем, пользоваться дарами суровой северной природы. Главная ценность на острове - патроны. А запас оных все же был - и даже пополнялся. Супротив беспокойных веселых соседей белых медведей - единственное, а, пожалуй, вернейшее средство.
Когда завоз кончился (вместе с советской властью - катер работодатели с Континента продали, а деньги пропили), жизнь на острове Желания несколько изменилась. На горючее пошли карликовые березы. Поскольку дизель работает только на соляре, от электричества пришлось отказаться. А ведь электроток - это еще и связь, я уже не говорю о свете и радио (том, по которому сообщают новости и, кстати, погоду). Управление гидрометеослужбы о двух несчастных, зависнувших на острове, то ли забыло, то ли их похоронило. В мыслях, конечно. Не напоминают о себе - и хрен с ними. Если бы стали выть, посылать весточки в вышестоящие инстанции - может, и встрепенулись бы. А так... нет недовольных - нет проблемы. Типичная модель деятельности нашего общества суверенной демократии. Но несчастные вовсе не чувствовали себя таковыми. Они уже обвыклись на острове и приучились довольствоваться всякой малой радостию.
Выручало личное утлое суденышко - что-то типа яхты или баркаса. Оно было в скверном состоянии, но у Романа оказались золотые руки, у Ани же - светлая голова. Они сумели полностью отремонтировать плавсредство, и на нем Рома в хорошие летние тихие дни отваживался ходить на континент. Там, в ненецких поселках, он сбывал добытую пушнину, а на вырученные средства покупал соль, спички, патроны и даже сладости для любимой супруги. Аня любит сладкое. Ненцы-оленеводы Романа уважают: добрый, честный и к тому же не пьет. А именовали его по-свойски: "Скрюченным человеком". Это не оскорбление, а просто обозначение внешнего признака.
Несмотря на то, что погода вроде как стала не нужна, наши отшельники аккуратно, четырежды в день снимали и записывали показания приборов. Анна, несмотря на свою ограниченную подвижность, сама карабкалась по круче и выполняла нужные действия - ну, это в случаях, если Роман был занят или в отъезде. Да - трудно, да - то, что здоровый человек сделает за десять минут, она волындала по два часа, но это была разумная и полезная деятельность. Возможно, уникальные сведения о природе острова Желания и большом участке Баренцева моря могут пригодится будущим покорителям Арктики. Сомневаетесь, что пригодятся? Зря.
А как прекрасны северные сияния в Полярную ночь! Коли небо чистое, морозец - не оторваться от завораживающего и такого разнообразного зрелища! А какая радость - прилет гусей и уток, несущих с собою дыхание Юга! Весенней порой, на волне радости от приходящего света, и зачат был главный герой моей истории Никита Романович Волков. Вообще-то, по медицинским показаниям Анна не должна была родить. Но бывают в жизни чудеса - или вы в оные не верите?
Родился Никита-островитянин в Полярную ночь, а принимал роды отец. Тащиться по льдам на Континент, дабы родила Анна в больнице, бессмысленно, да и опасно - есть риск застрять в торосах. Но по счастью на станции имелся учебник по акушерству и гинекологии, написанный грамотными практиками. Он, собственно, и выручил. Но есть ведь учебники, авторами которых являются грамотные теоретики. Ежели б таковой оказался в руках Волковых - тогда бы точно не миновать беды.
Мальчик родился на удивление здоровым. Таких же производят на свет цыгане или горные таджики - без всякого медицинского вмешательства. Не сказать, что рос Никита не по дням, а по часам, но развивался нормально и без отклонений. В общем, красивый шустренький такой пацанчик. Не подумал бы никто, что его родители эдакие... исковерканные судьбой пародии на людей.
У Романа было некоторое подозрение: дело в том, что на остров изредка приплывают промысловики, геологи и пограничники. Захаживают и на станцию - переночевать, с интересом пообщаться с семейной парой отшельников, которая для северян стала своеобразной легендой. А вдруг и они поучаствовали в деланьи потомства? Однако, его ревность была напрасной. Хотя и небеспочвенной: мальчик действительно не слишком походил на своего отца, носившего в юности на Материке прозвище "Квазимодо". Здесь, видимо, свою роль сыграло удачное сочетание генов предков.
Не могу не отметить: поскольку Волков-младший взрастал в среде инвалидов, а других людей долгие годы не видел вообще, нормальными он как раз считал мать с отцом. А здоровых принимал за уродов. С волками, то бишь, с Волковыми жить - по волчьи выть. В смысле, с кем поведешься - от того и наберешься... идеалов красоты. Когда у ребенка подоспел школьный возраст, родители задумались: а не отправить ли мальчика на Континент, в интернат? Но вовремя одумались, ведь в среде ненцев и прочих северян он рано приобщится к таким достижениям цивилизации как табак, водка, воровство и мат. А то еще и научится лгать. Нет, решили они - пусть лучше растет нормальным морально и физически чистым человеком.
Образованием ребенка - причем, разносторонним - занималась мать. Фактически, Анна сделала из сына энциклопедиста. Конечно же, отпрыск овладел всеми таинствами гидрометеорологической службы - и уже с младых ногтей умело снимал показания хитрых приборов. Оно конечно, мальчик не слишком понимал смысл действа - ведь родители втолковали, что это во благо страны и человечества, но ведь на самом деле никому ни хрена это было ненужно - но, следуя сыновьему долгу, он все равно исполнял долг. Отец часто любил повторять: если четырежды в день наливать в стакан воду и после просто выплескивать ее в никуда - мир изменится. Не уточнял батя, впрочем, в какую сторону. Не воду выплескивать, конечно, а мир изменять. Хотя, есть версия, что в принципе оно и неважно: главное - действовать как должно, а там будь что будет.
Вместе с отцом, с малых лет Никита-островитянин ходил на промыслы. Он учился понимать дыханье девственной природы, жить в согласии с ней и брать от нее ровно столько, сколько необходимо для жизни семьи. Физиологически человеку действительно нужно не так и много, но духовно и морально он все же хочет охватить весь мир. Поэтому, по мере взросления, прекрасное (а Никита в понимании континентальных жителей - если бы они его увидели - действительно красив) дитё все глубже захватываемо было мыслию постижения Континента. Не последнюю роль, конечно же, играла половая сторона вопроса. Самоудовлетворение далеко не всегда является адекватным выходом, психологическое  напряжение, бывает, накапливается и накапливается, а познание противоположного пола - вовсе не грех, а здоровая радость.
В общем, едва Никите-отстровитянину исполнилось девятнадцать, он настоял, чтобы родители отпустили его на Континент.


Ходка на Континент

Родители рассудили: не век сынуле вековать на острове, даже ежели он - Желания. К тому же желание Никиты вполне благородно: постичь Большой Мир - как мыслию, так и поступком. Едва выдалась спокойная погода (а таковая случается все же нечасто) погрузились отец с сыном в баркас и отправились на Континент. Конечно, Анна Филипповна всплакнула - отправляют ведь родную кровинушку во враждебный лагерь, который ей принес столько слез, а мужу - оскорблений и обид. Ну, да не виноват же сынуля в том, что его совершенствование протекало вне современных тенденций. Пусть теперь узнает, почем фунт лиха, вдохнет в свою широкую грудь ароматы реальности человеческого общежития.
Отец с сыном сошли на берег поселке Момдома, подгадав момент прилива. Прощание было недолгим, ибо как метеоролог, Роман Аркадьевич знал, что скоро подует Сиверко и разразится шторм, да и начинался уже отлив. Договорились, что сын перезимует (а дело было в конце сентября), а в июне, когда Баренцево море очистится ото льда, отец придет в Момдому, и в зависимости от ситуации либо заберет сына назад, на маленькую спокойную родину, либо оставит хлебнуть горячей смеси культуры еще на сколько-то.
Почему выбрали Момдому: это довольно большое поселение, на две с половиною тысячи душ. Никита вполне может здесь найти работу. Отец быстренько продал пушнину, вырученные деньги отдал сыну в качестве подъемных. На остаток прикупил чуточку сладостей жене и соли. Нашел одного порядочного человека, ненца Бориску, который обещал посодействовать в Никитином устройстве.
Долгое время Никита с удивлением рассматривал неказистых прямых людей, но вскоре осознал, что и сам является таковым. Почему-то на острове он об этом не задумывался. Первое время он всех континенталов считал абсолютно одинаковыми - ну, как мы японцев или корейцев - но вскоре разобрал, что все они разные, причем, не только по внешности, но и по нраву. В особенности - женщины. Они ему все казались прекрасными, но некоторые все же были восхитительно прекрасны.
Бориска, конечно, тоже был пьющим человеком (когда не сезон, в поселке пьют все мужики и большая часть женщин), но в меру. Он - то ли с бодуна, то ли по наущению совести - рассказал, что остров Желания некогда был священным для аборигенов, и назывался он "Пастью Великого Медведя". Это вообще-то сакральная тайна северного народа, но как не раскрыть ее человеку, родившемуся в столь волшебном месте? Остров и впрямь в плане похож на морду животного, а фиорд - это как бы и есть пасть. Якобы Великий Медведь осенью проглатывает Солнце, а весною его выплевывает. Последнее может и не случиться, и тогда настанет конец света. По легенде, если человечество окончательно погрязнет в грехах, Великий Медведь, а вкупе и другие божества оставят ненцев навсегда. Бориска и сам не понимает, почему северный Апокалипсис еще не случился - ведь давно уже пустились во все тяжкие. Может быть, есть еще праведники, которые в потаенных местах отмаливают наши грехи?
Когда языческую веру и камлание отменили (еще во времена царя-батюшки), местные шаманы сказали: это боги Земли на нас обиделись - теперь мы, люди Севера, будем долго и мучительно страдать за свое отступничество от Сил Природы. И подались шаманы в прислужники к православным попам. Какой-никакой - пусть и чуждый вековому укладу - а все же культ, помогающий человечеству держаться в рамках и не ссучиться окончательно. И зареклись они плавать весной на Пасть Великого Медведя, приносить богам жертвы. Своим же, простым ненцам, шаманы внушили идею о том, что только Великий Сын праведных людей способен будет выбить у богов прощение. И сей герой - не Иисус Христос. Сложная, в общем, мифология, которую без ста, а то и четырехсот грамм не поймешь. Ну граммах себя ненцы (только ли они…) не ограничивают. А понимание почему-то все не приходит и не приходит.
Как-то быстро Никита приобрел прозвище "Сын Скрюченного Человека". Оказывается, Роман Аркадьевич и в Мондоме - легендарная личность. До Волковых с острова метеорологи бежали через год, а то и менее, и ненцы втайне убеждены были, что де их прогоняет Дух Великого Медведя. Ну, ежели ЭТИ зависли и не бегут, значит, у них особые отношения с Высшими Силами. Что интересно, вся это мифология затрагивала не только сердца ненцев, но и русских - потомков помор. Мы вообще-то склонны поддаваться всяким учениям, которые иначе зовутся заблуждениями. Я сейчас не про ненцев говорю, а о человечестве вообще. Да - мракобесие. Но какие красивые сны оно порождает порою!
Никита устроился кочегаром в клубе, высокопарно именуемом Дворцом Культуры. Там же, в полуподвальном помещении и жил. Парня откровенно обманули, обязав работать без сменщиков. Рассчитывать на большее с образованием в ноль классов без коридора вообще-то смысла не было. У нас не знания в цене, а корочка. Ну, а блеснуть кругозором Никите особо было не перед кем. Никто все равно не поверил бы, что юноша, выросший на острове Желания, вообще имеет хотя бы какое-то представление о тех же Сократе, Кафке, или Борисе Шергине. А Никита знал даже о Гиперборее и вынашивал гипотезу о том, что его родной остров как раз и является остатком той самой таинственной страны Совершенного Знания. Вообще говоря, труд котельщика не так и сложен: закидал угля - на час, а то и на два свободен. Разве только утром усилия надо приложить, чтобы вычистить котел от шлака и разжечь топку вновь. Никита не знал, что из котельных при советский власти выходили великие люди. Даже Александр Солженицын и Виктор Цой - и те уголек кидали. И ведь оставалось у них время на творческие потуги! Конечно, в первую руку островитянин записался в поселковую библиотеку. Книги брал пачками и по разным областям знаний. Откровенно говоря, на острове-то он учился по древним книжкам, в которых содержатся устаревшие сведения. Здесь же он имел возможность окунуться в мир актуальной науки. Как хорошо в свое время поступила мать, Анна Филипповна, внушившая сыну, что прежде всего необходимо научиться отыскивать нужную информацию - а остальное приложится.
Со слабым полом отношения у Никиты складывались туго. Иначе говоря, он их жутко стеснялся, все время боялся, что скажет или сделает что-то не так, и тем самым отпугнет даму. Один раз Бориска обманом сводил своего протеже к ****ям, но Никита сбежал. А больше ненец таких интересных видов досуга не предлагал. У него вообще закралось подозрение, что Сын скрюченного человека - педик; настолько юноша был миловиден и по виду индифферентен по отношению к телкам. Но это было не так. Застенчивость перед женщинами - вовсе не признак гомосексуализма. Скорее, это переизбыток воспитания.
В поселке немного таких вот мужчин - непьющих, смазливых, незанятых - практически их нет, а потому возле Дворца культуры образовалась тусовка из незамужних девушек. Что обидно для работников культуры, не с фасадной, а с тыльной стороны. Юные и не очень создания не отдавали друг дружке отчет об истинной причине своей любови к оборотной стороне культуры, но каждая знала: неплохо бы заполучить такого позитивного самца... пока тот не испортился. Здесь портятся все - такова сермяжная судьба всякого Края Света. Впрочем, когда наступили холода - а пришли они скоро - тусовка рассосалась, и претендентки вернулись к охоте в то место, в котором им ничего позитивного не светит априори. То есть, на дискотеку, вход на которую находился с фасадной стороны Дворца Культуры. Лучше уж так, нежели одно место морозить без надежды на успех. К тому же там можно было без всяких церемоний и комплексов заниматься продолжением человеческого рода, которому, думается мне, нет переводу именно потому что есть пока еще места, где можно так вот - без комплексов.
И все же нашлась та, которая завладела Никитиным сердцем. Случилось это в библиотеке, и сошлись юноша и девушка на почве гиперборейства. Зовут ее Антонина, и она в той самой библиотеке работала заведующей читальным залом. А это место, как известно, в котором девушка имеет ноль шансов найти свою половинку. Антонина хоть и не модельной внешности (она русская, но имеет явно выраженные угро-финские черты: блондинистость, раскосость глаз и широкоскулость), зато родилась умненькой, и, возможно, счастливой. Скоро мы узнаем, насколько внешнее впечатление соответствует реалиям. Произошла девушка из такого же примерно заполярного поселка, родилась и воспитывалась в многодетной семье рыбака и доярки, а вот после окончания библиотечного техникума направлена была по распределению в Мондому.
Антонина успела в большом городе накрепко заразиться вирусом цивилизации, и после отбытия срока намеревалась улететь куда-нибудь на хрен... поближе к высокой культуре городов. Хотя и понимала, что там вряд ли нужны ее ум и мечты, а, скорее всего, понадобятся интимные части, при помощи которых многие хорошие и даже добропорядочные девушки вынуждены пробиваться по карьерной лестнице. В общем, обуревали библиотекаршу сомнения: то ли бежать просто так, то ли подождать, когда появится подходящий повод. И тут – возник застенчивый чернявый красавец (забыл сказать, что Никита - брюнет, весь в отца, корни которого на Юге), родившийся и выросший на острове с таким манящим названием. Такого в библиотеках не случается в принципа – а, значит, надо тянуть быка за рога и не телиться.
Началось все, как я уже говорил, со споров о Гиперборее. Антонина имела свое мнение о стране Совершенного Знания: якобы она была на Северных увалах или на Тимане. Ну, об этом она вычитала в книжках, поступавших в библиотеку. На самом деле, девушке эта тема была не очень-то интересна: просто, достали все эти рожи, которые думают только о том как похмелиться и потрахаться. А Никита был не такой. Он возвышенный - и не от мира сего.
Так, в интересных беседах с Тоней и общении с книгами пролетела полярная ночь. Никита многое понял о жизни на Континенте. Прежде всего - что люди здесь глубоко несчастны. Точнее, они счастливы и веселы когда под парами, а в остальное время все испытывают страдания - и не только физические. Никита обладает уже сведениями из разных отраслей человеческих знаний, но не в курсе, что все северные народы по природе своей склонны к депрессиям. Впрочем, во многая знаний немало печали - и это было сказано еще в эпоху гипербореев. Наверное, от печали они и того... истерлись с лица планеты Земля.
Не думаю, что есть смысл вдаваться в научную и мифологическую суть дискуссий Тони и Никиты. Мне представляется, на самом деле это был род любовной игры. Хотя, до какого-то момента об истине они догадывались лишь смутно. Но, как известно, всякой ниточке приходит конец - и однажды два пылких сердца приобрели идеально противоположные заряды (что и есть физическая причина всякой любви), и в юных чистых сердцах возжегся огонь нормального человеческого влечения. О, как я витиевато сказанул! А ежели проще, родилась взаимная страсть.
"Нам всем знакома эта губительная страсть..." Сейчас я поэта процитировал - Булата Шалвовича Окуджаву – замечу, что так писал он не про алкоголь или футбол, а именно что про любовь, которая суть есть "такая штука, в которой так легко пропасть". Тоня к моменту первой близости с Никитой не была девушкой, и ее скромный, но довольно обширный опыт не позволил страсти обломаться об элементарное неумение. Поскольку Тоня жила в общежитии с соседкой, перебралась она во Дворец Культуры, в полуподвальный этаж с тыльной стороны. Имея привычку к порядку, свое хозяйство, в том числе и жилую комнату, Никита обустроил как вполне уютное гнездышко. В конце апреля, чтобы не попасть на май, молодые официально зарегистрировали свои отношения.
Тоня приучала мужа к плодам цивилизации. Получалось неважно, ибо Никита без явного энтузиазма принимал мобильный телефон, телевизор и компьютер. Ему хватало книг, общения с любимой женщиной и природой. Вместе они гуляли по берегу Северного Ледовитого океана, наслаждались закатами, а в отливы любовались морскими гадами. И ждали, когда с Баренцева моря сойдет ледяной покров. У них уже созрела идея перебраться на остров Желания и начать там жизнь с чистого листа.


Не Гиперборея

Отец, как и оговорено было, приплыл в начале июня. С плохой новостью: скончалась мама. Горе случилось в день росписи Тони и Никиты. В середине апреля, когда Роман Аркадьевич ушел на охоту, Анна Филипповна, поднимаясь по скользкому склону, неудачно ступила и скатилась кубарем вниз. Переломов не было, но множественные ушибы (вероятно, и внутренних органов) нанесли тяжелый урон здоровью. На континент больную везти бесполезно: Баренцево море все в торосах. Прострадав полторы недели, мама испустила дух. Отец похоронил супругу на вершине холма, возле дольмена. На могиле поставил пирамиду со звездою - ведь Волковы-старшие были советскими людьми по самой своей глубинной сути и в лучшем смысле этого словосочетания.
От горя старик думал застрелиться, но в этом мире его держали только мысли о сыне. Конечно, Роман Аркадьевич искренно обрадовался, что у чада на Континенте так все удачно получилось. Однако, скоро отлив - и молодые должны очень быстро решить, уходить им или оставаться. Никиту в Мондоме ничего не держало - отопительный сезон для него кончился. Если сын захочет - отец вернет его с острова в августе, к началу нового сезона. С Антониной было сложнее. Она же по распределению в своей библиотеке пашет - просто так не уволят. И она отважилась уплыть просто так - безо всяких бюрократических процедур и бессмысленных препирательств с начальством. Впервые увидев эдакого Квазимодо (я про Романа Аркадьевича), Тоня пришла в смятение. Никита забыл ей сказать, что его отец не Ален Делон. Но все же взяла себя в руки, убедив себя в том, что замуж-то вышла за Никиту, а страшила - человек в сущности для нее посторонний и с его рожи воду не пить.
Было интересно и даже прикольно рассекать гладь Северного Ледовитого океана, и, когда наконец показались очертания острова Желания, он представился и впрямь какой-то землей обетованной. Как раз была соответствующая погода: на вершинах холмов спали облака, а вокруг баркаса вились счастливые птицы.
- Ах, - воскликнула расчувствовавшаяся женщина, - как это, право, необычно!
И она трепетно прижалась к задумавшемуся суженому. Роман Аркадьевич при этом как-то нехорошо ухмыльнулся.
Тоня даже не предполагала, что на этом клочке земли может не работать мобильная связь. К тому же, на второй день ее телефон сдох, а подзарядить его было просто не от чего. И вообще, романтический настрой рассеивался весьма интенсивно - как утренний туман. Простая, но полезная и сытая пища типа сушеного мяса или квашенной рыбы как-то не радовала. Сколько Роман Аркадьевич не доказывал, что эта вонючая масса из бочки - вернейшее средство от цинги, аппетита не прибавлялось. Да и вообще - весь интерьер барака да обласканный суровыми ветрами внешний вид метеостанции радовали что-то мало. Не слишком успокаивал и ночной вой зверья, хотя, солнце даже в полночь не садилось за горизонт вовсе. Настораживало, что всякий раз, устраивая для любимой прогулку по острову, Никита брал ружье и пару магазинов к нему. Не удовлетворял остров Желания Тониным представлениям о том, какой должна бы здесь жизнь. Да - не Земля Санникова. Настоящая, короче, жопа, к тому же в это время года изобилующего кровососущим гнусом.
Бежать? Но как, куда... Мол, "дяденьки, отвезите меня, дуру стоеросовую, домой, ошибочка вышла..." В Антонине сражались противоречивые чувства. Вообще-то она сильная женщина и вообще... самостоятельная. Опять же, по идее толковая - знала же, что чудес не бывает. Ну, ничего... перетерпит - и по окончании своеобразных летних каникул она утащит мужа назад. И ни-за-что они не зависнут в этой гадской Мондоме! Нет - она всеми правдами и неправдами утянет Никиту в настоящий большой город. С высокими домами, яркими витринами магазинов, кинотеатрами три дэ и большими библиотеками с интернетом. Да - именно библиотекой она супруга и купит - напоет ему, что в городе есть Храмы Совершенных Знаний, в которых... Да, только перетерпеть и грамотно Никиту психологически и морально обработать. Ну, да, чтобы чего-то в городе достичь, возможно, придется и поработать некоторыми частями тела. Но уж лучше так, чем... А сейчас - смириться и терпеливо ждать августа.
Что касается Никитиных чувств - они так же были противоречивы. Во-первых, он осознал, что на матери здесь держалось все. И прежде всего - в моральном плане. Отец впадал в депрессию - и это было заметно. Да, они иногда вместе уходили на промыслы (хотя, чаще батя промышлял все же один - Тоня боялась оставаться одна), и вел себя отец как-то... рассеянно, что ли. Все размышлял о чем-то своем, часто ухмылялся непонятно чему, проявлял рассеянность. Раньше за Романом Аркадьевичем такого не водилось. А во-вторых, Никита чувствовал смятение своей юной жены. Понятно было, что здесь она зимовать не останется. Но как же идея совместного изучения Гипербореи, исследований местных артефактов? Никита, когда они еще отплывали из Мондомы, воображал, что они отправляются в настоящую научную экспедицию, призванную найти доказательства его красивой и стройной гипотезы. А получилось, ушли они дорогой разочарований и скорби.
Ну, и как изучать дольмен, ежели рядом могила матери? Да в вообще - в душу Никиты заронены били отвратные зерна сомнения - как по поводу состоятельности гиперборейской гипотезы, так и насчет верности его решения однажды покинуть остров и отправиться постигать Континент. Он слишком много узнал о жизни людей и опечалился не на шутку.
Что самое обидное, по-настоящему о фиксации показаний приборов заботилась только Анна Филипповна. Теперь же пропуски в журнале стали появляться все чаще и чаще. И Отец, и сын попеременно все же поднимались на холм и хотя бы проводили элементарные регламентные работы, что позволяло поддерживать приборы в рабочем состоянии. Однако, потеряно было главное: смысл существования. То есть, умерла вера в то, что деятельность маленькой метеостанции необходима человечеству.
Одновременно появилась основная причина разложения общества и корень всех искусств: праздность. Никита с Тоней таскались по острову, выискивали ветреные места (дабы сдувало гнус) и там предавались либо любви, либо созерцанию несомненных красот дикой природы. Вместе с тем, в охотах отца Никита участвовать перестал. Тоня не отпускала его, сетуя на то, что в одиночестве ею овладевает паника. Да и Роман Аркадьевич все реже приносил с промыслов добычу - возвращался пустым, причем, во всех смыслах. Хорошим это не кончится, вот ведь какая засада.
И вот однажды, в светлую ясную ночь с 6 на 7 июля в фиорд зашел корабль. Он был огромный, блестящий и страшный. Солнце, едва уцепившееся за горизонт, отражалось в серебристых бортах судна, и создавалось впечатление, что это дракон, готовый к броску. В фиорд за все годы, что Волковы здесь зависают, заходили разве что пограничные катера и промысловые суденышки - дабы укрыться от шторма. А тут - целый титанический кораблище! Все трое островитян взобрались на холм и заворожено наблюдали, что будет дальше.
Якорь корабль кидать не стал. Случилось другое: титан накренился - медленно-медленно начал... тонуть. Погружение блестящего красавца продолжалось долго, с полчаса. Оно сопровождалось странными щелчками, похожими на выстрелы. Тягостность впечатления усугубляло то, что ночь была тихой, и кроме щелчков ничего не было слышно. Когда гигантская воронка на месте исчезнувшего в пучине судна успокоилась, островитяне разглядели точку, которая вырвалась из власти засасывающей силы - и стала быстро двигаться в сторону метеостанции. По мере ее приближения стало ясно: это катер.
"А, кстати, - подумал Никита, - Пасть Великого Медведя поглотила весьма значимую жертву. Может, теперь боги смилостивятся?"
"Не к добру, - размышлял Роман Аркадьевич, - Будет что-то страшное..."
"Прикольно! - Крутилось в Тониной голове. - Хоть какое-то развлечение".


За державу обидно

Капитан-лейтенант Сергей Зайцев недавно пережил личную драму: от него сбежала жена. К капу-два, зампотылу, рассекающему по Североморску на "Хаммере". Ну, да: этот всегда будет у бабы под боком и при бабле, а Серега полжизни а то и больше пропадает в море или просто несет службу на борту судна, да и некомильфо - денежное довольствие российского военного офицера, не умеющего воровать.
Оно конечно, когда у Сереги с Таней (женой) все начиналось (это было в Кронштадте), она готова была идти за мужем хоть на край света. Но Североморск - не Питер, в этом закрытом военном городе свой норов, который не всякому по душе. Женой военного моряка надо родиться - это факт. Если сказать просто, надо уметь терпеть и ждать. Это не воспитывается - природа либо дарит вышеуказанные качества, либо ими обделяет.
Эскадренный миноносец "Крутой" (проект 956 "Сарыч", по классификации НАТО "Sovremenny class destroyer", спущен со стапелей Путиловских верфей в 1981 году, неизменно входил в группировку Северного флота, служил кораблем огневой поддержки десанта) стоял на приколе почти три года, после чего большое столичное начальство продало одну из лучших единиц наших военно-морских сил в Китай. Ему уже и новое имя присвоили: "Гу-чжень". Понятное дело, имело место жульничество, ведь официально "Крутой" уходил по цене металлолома, на самом же деле он оставался вполне боеспособным судном, с которого не все вооружение было снято - остались даже артиллерийские установки АК-130, с боезапасом.
Капитана-лейтенанта Зайцев прикомандировали на "Крутой"; он в качестве старпома вошел в состав сильно урезанного экипажа, призванного отправить гордость Северного флота в новую жизнь - явно на во славу нашей великой морской Державы. Я про Россию, а не про Китай, если что. Сергею не понравился маршрут похода, и он задумал сохранить судно для Отечества. Зайцев, будучи грамотным организатором, замутил заговор, и по выходе с базы учинил на корабле бунт. Большинство из офицерского состава (включая капитана) и сочувствующие им мичманы и матросы были приговорены к смерти за измену Родине. Их расстреляли и сбросили в море, а курс, отключив все средства связи с внешним миром, с норд-вест изменили на норд-ист.
Четкого плана не было. По крайней мере, в кругу бунтовщиков. Пока бороздили пустынные просторы Северного Ледовитого океана, некоторые из восставших опомнились и пытались устроить контр-бунт. Попытка была пресечена, и отступников расстреляли. Когда судно зашло в фиорд острова Желания, экипаж состоял из тридцати пяти душ. Зайцев понимал, что с таким количеством управлять эдакой громадиной полтораста метров длиной невозможно. Он предложил бросить якорь покамест здесь. Перед этим он выстроил соратников на верхней палубе, намереваясь донести свои патриотические мысли и идеи дальнейших действий. На самом деле, мысль у Зайцева была одна: расстрелять всех. Ему это удалось. За последними несчастными он гонялся по палубам, держа в руках два автомата - и палил, палил...
Те, кто таки сумел упрятаться в трюме, были обречены, ибо Сергей открыл кингстоны. Когда судно начало тонуть, люди выскакивали наружу, пытаясь добраться до шлюпок и спасательных плотов. Сергей их настигал и молча, деловито уничтожал. Перед тем, как в пучине фиорда исчезла корма, он успел взойти на борт командирского катера и запустить мотор. В душе моремана царило удовлетворение: притопив "Крутого", он тем самым спас эскадренный миноносец для Российской Империи. Едва только держава встанет с колен и воспрянет, корабль поднимут и он вновь войдет в состав Краснознаменного Северного флота. И еще даст прикурить всем ЭТИМ!..


Треугольник

С точки зрения общепринятой морали, Сергей Зайцев - мерзкий злодей и психически больной человек. По большому счету, таких надо уничтожать и даже праха не оставлять. Но жизнь - чрезвычайно сложная и одновременно примитивная штука. Дело в том, что Волковы хотя и пребывают в смятении, они находятся в состоянии мира. А Зайцев вступил в войну, причем - священную и без компромиссов.
Вот, предположим командир подводной лодки отдает приказ на торпедную атаку транспортного судна. В результате гибнет 5000 человек. Среди них женщины и дети, которые, конечно же, практически невинны. Такое неоднократно бывало в годины мировых войн человечества. Капитан получает правительственные награды - его жертвы (вероятно) отправляются в рай. А если войны - нет? Шахиды захватывают воздушные судна и атакуют башни-близнецы. В результате в рай отправляются 3000 невинных людей. С точки зрения западной морали, это мерзкое преступление. Но почему так празднуют данное ужасное событие мусульмане? Потому что мир Ислама давно пребывает в состоянии священной войны - воины Аллаха отстаивают некие Идеалы. Мы просто не знаем, что Третья мировая война уже идет, по крайней мере, в наших душах. А кое-кто - знает. То же самое относится и к деяниям капитан-лейтенанта Зайцева. Но это я так - отвлекся на общие скучные рассуждения.
Волковы не были знакомы с обстоятельствами произошедшего на эсминце "Крутой" - они добродушно и гостеприимно встретили Сергея, накормили и приютили. Он, кстати, был без оружия и в гражданской форме одежды. Представился Зайцев так: "Виктор Лисицин, случайно спасшийся военспец". Напомню, дело происходило ночью, и все отправились спать. Тоня ему постелила в служебной половине.
Хочу сказать: по всем параметрам Сергей проигрывает Никите - и ростом, и миловидностью, и статью, и даже шевелюрой (у него уже появились залысины). Но природа устроена так, что в конкурентной борьбе за ту же самку чаще всего побеждает не обладатель лучшего экстерьера, а самый нахрапистый и беспощадный. К чему бы я это вдруг – перевел на половые отношения? А вот, пока не знаю... Вообще говоря, Сергей задумал новую жизнь - для чего действительно отобрал документы у одного из гражданских военспецов, перед тем как его расстрелять. Его как раз звали Виктором Лисициным, на удачу он не был женат и у него не было детей. Вряд ли кто-то обеспокоится о пропаже мужика. А по морде лица на паспортной фотографии Сергей на убиенного им Виктора очень даже похож: такой же невзрачный и казенный.
Утром Виктор (будем все же пытаться называть Сергея его новым именем) рассказывал свою легенду. У капитана эсминца "Величавый" (злодей путал следы) поехала крыша. Он приказал зайти в фиорд острова Желания, собрал весь экипаж в кубрике, якобы, намереваясь сделать важное объявление, закрыл людей, открыл кингстоны, а сам застрелился. Виктор, будучи человеком гражданским и слабодисциплинированным, замешкался у себя в каюте, что и спасло ему жизнь. Конечно же, вещал наш патриот эмоционально и с придыханием - артистического дара ему не занимать.
Он в шоке, надо хотя бы несколько дней перекантоваться и отойти.
- Как, - возмущался Виктор, - у вас нет никаких средств связи?! О, господи, как же мы сообщим...
Внутренне он ликовал - вот ведь, как удачно-то попал! Они никуда не настучат. А на Континент торопиться не надо, следует потянуть время. Он систему военно-морского флота знает: они опомнятся дня через три, примутся искать - концов-то уже и нету, "Крутой" почивает на дне фиорда, на острове, куда ни одна сволочь не зайдет. Дальше, где-нибудь в конце августа или начале сентября он свалит на Континент и растворится в человеческом муравейнике.
Первые дни Виктор умело изображал свой отходняк от шока. Даже прикинулся больным, типа в горячке, а Тоня за ним ухаживала прям как за малым дитем.
Никите все это не нравилось, ибо даже в литературе указано, что зачастую жалость - то чувство, которое в женщине затмевает любовь и долг. В придачу Никита впервые в жизни испытал самое скверное из всего спектра человеческих чувств - ревность.
А вот Роман Аркадьевич почти все дни пропадал на охоте. Если говорить точнее, он бесцельно бродил по острову, все чаще поднимаясь на холм - к могиле супруги. Может, он и урод, но жизненный опыт и развывшиеся в условиях многолетней борьбы за выживание звериное чутье подсказывали: на острове появился сам сатана. Но как этого не понимают дети?! Тайком на своем баркасе идти на Континент и сообщить о беде? Лукавый почувствует неладное - и шлепнет детей. Шлепнуть гостя самому? Дети навеки будут считать отца врагом и проклянут его. К тому же Роман Аркадьевич пока что никого еще не убивал (в смысле, людей), и не знает, получится ли. Да: пожалуй, лучший вариант - наедине поговорить с родной кровинушкой и попытаться его убедить арестовать спасенного и доставить его властям. И пусть там разберутся. Если им, конечно, оно надо.
В то же время внутри метеостанции складывался классический треугольник. Не Бермудский - человеческий. Виктору уже и неудобно как-то болеть, тем более что мужик реально пышет здоровьем. Но надо тянуть время, изворачиваться. И Зайцев... ой, то есть - Лисицин придумал. Он заговорщическим голосом сообщил, что имела место тайная операция. Корабль не затоплен, а временно сокрыт от НАТО, ибо готовится сверхсекретная операция, детали которой известны только высшему командованию. На заклание – во благо Родины - был предназначен весь экипаж, правду же в последний момент узнал лишь он, Виктор. Спасся чудом, в гальоне. И теперь, если он окажется на Континенте, его непременно уничтожат.
Вот ведь, какой поворот дела... Волков... то есть, Лисицин врал столь высокохудожественно, что сам поверил в свой бред. В большой комнате, когда Виктор доносил типа правду, сидели четверо. Трое глядели на спасенного с недоумением, но в глазах Тони горел пока еще слабенький огонь ОСОБЕННОГО интереса. Чего скрывать: женщины любят все же, когда мужики заливают, и зачастую сами обманываться рады.
Ну, что же... поговорили - и разошлись по своим делам. Собственно, у Виктора своих дел не было, а в таких случаях обычно суются в чужие.
Никите не понравился явно наигранный интерес гостя к гиперборейской теме. Он вяло пытался объяснять теоретическую часть, отчетливо понимая, что с такими людьми трудно молчать и хотя бы что-то говорить надо. Показать военспецу дольмен вызвалась Тоня, и супруг был не против, следуя простому закону северного гостеприимства. Это была непростительная ошибка. Гостю нужны не камни или виды, а нечто иное.
Хочу сказать о Тониных чувствах. Она побаивалась Виктора, ее женская интуиция говорила: "Поостерегись". Но в этом мужчине была какая-то притягивающая, завораживающая тайна. Что губит женщин? Правильно: любопытство. Большинству представительниц славного пола за поволокою неизвестности видится светлое. А там прячется преимущественно не совсем светлое - а то и вообще... мрак.
Ну, а что касается отношений с Никитой... он слишком простодушен и прозрачен. А значит - постен и скучен. Да к тому же неизвестно еще согласится ли Волков-младший податься в большой город. Тот еще... кадр.
Вначале разговор на вершине холма шел вроде бы ни о чем. Но беседа как-то плавно перетекла в душевное русло. А там недалеко и до чувственного. В общем, во чреве дольмена случилось то, что обычно и происходит в подобных случаях. Что характерно, Антонине это в общем-то понравилось. Остро, свежо, прикольно.
А еще она поделилась с гостем некоторыми своими чаяниями, точнее, идеей убежать отсюда как можно скорее - причем, хоть с Никитой, хоть с кем. Виктор, погладив девушку по светлым волосам, ласково произнес: "Хоть с кем. Дай только пересидеть..."
Вечером военспец принес из командирского катера вещество, способное соединять людей. Или наоборот - разъединять, все зависит от количества употребленного и сопутствующих обстоятельств. Я имею в виду коньяк. Сергей... то есть, Виктор оным запасся по самое небалуйся.
Четверо, потягивая жгучее питие, вели практически светскую беседу на высокие темы. А именно - о судьбах страны. У каждого была своя позиция. Гость утверждал, что Россия еще воспрянет и покажет свое достоинство во всей красоте мощи. Женщина, неожиданно возбужденная и раскрасневшаяся, доказывала, что ничего уже не изменишь, ибо из глубинки лучшие люди давно стянулись в города, а, когда и урбанистичная Россия себя сожрет, умные вообще свалят из Рашки куда-нибудь в Болгарию или на Кипр. А наши пространства заполонят узкоглазые. Никита убежденно говорил, что все будет хорошо - но при условии, если каждый из нас благоустроит тот кусок страны, на котором ему было суждено родиться. Роман Аркадьевич старался помалкивать, и лишь единожды изрек: "Каждому из нас воздастся по нашей вере..." - "Где-то я уже это слышала!" - Парировала Антонина, она же - библиотекарша. "А теперь - увидишь..." - Пробурчало старшее поколение.
Эх, если бы молодость знала, если бы старость могла... Волков-старший как истинное дитя советской власти знал, что им и Анной двигала Идея. Да, она была утопической, глупой. Светлое коммунистическое будущее человечества - величайшая несусветность. Но, по большому счету, что сейчас несет гость: он же покланяется Марсу, жаждет большой войны, в которой брода не будет ни для кого. Ах, и эсэсэр воевало? Так оно отстаивало Идею - в разных ее выражениях. А у Виктора не идея, а мания реванша. Подобным недугом страдал Гитлер.
Однако, Роман Аркадьевич помалкивал, старался не встревать в молодежные словесные игрища. На самом деле, игра была вовсе не вербальной, а сексуальной. Никита вступил в словесную перепалку с Виктором - по поводу того, как Россия должна воспарять.
- Если мы будем экономически сильны, - горячо доказывал он, - никто не посмеет диктовать нам условий и мы станем примером для всего мира.
- Друг мой, - парировал военспец, - мы и без того являемся богатейшей страной - в плане запасов нефти, газа и прочих недр. И что? Богатства перекачиваются в карманы жидов-олигархов, танцующих под дудочку госдепа и мирового еврейства. А народу достается хрен с маслом. То есть, без масла. Ну, разве не так?
- Не совсем. Мы ИМ просто позволяем так делать, у нас крайне слабая демократия. И еще - у Путина руки связаны, а то б он им...
- Стоп. А кто царю руки связал - дядя Вася?
- Коррумпированная система. У них все взаимосвязано, и всякая попытка слома пресекается мгновенно.
- Хорошо: система говоришь. А кому она выгодна?
- Как, кому. Тем, кто у власти.
- Ты думаешь, у власти чиновники или олигархи.
- А кто?
- Ну, не народ - это точно. Ты когда в последний раз участвовал в выборах?
- Никогда.
- И какая у тебя власть, народ?
- Там, на Материке я слышал, что результаты выборов все равно фальсифицируют. И это делает система - она ж пресекает априори все, что супротив.
- Вот, что, Никита Романович... ты сам пришел к выводу: что делать?
- Конечно же, ломать систему.
- Молодец, соображаешь...
Выпили еще. Вообще говоря, дискуссия на общеполитические темы Тоне и Роману Аркадьевичу была мало интересна, как и все бессмысленное. Пока петушки соревновались в красноречии, Волков-старший потихонечку вывел невестку прогуляться.
- И что думаешь делать, дочь?
- В смысле... - Тоня не очень любит, когда этот Квазимодо называет ее дочерью.
- В смысле - вообще.
- А-а-а... не знаю.
- А надо бы знать.
- Я знаю, что надо знать. Но не знаю.
- А я - знаю. Вот, что... Вижу, дочь, тебе здесь не в радость. Давай-ка, завтра я свезу вас с Никитой на Континент. Погода позволяет. Тебе там точно будет лучше. А мы тут с этим... покукуем.
- Понятно. Вариантов нет?
- Пожалуй что, нет.
- Хреново.
- Я знаю.
- Вопрос можно?
- Валяй.
- И что мы там будем делать?
- Где?
- На Континенте.
- Как, что... жить. И добра наживать.
- А разве здесь мы... не живем?
- Я не понимаю тебя, дочь...
- Ладно. Проехали...
У Романа Аркадьевича родился новый план: втроем и тайно от военспеца уплыть с острова и доложить властям о странном госте. Пусть органы разбираются – а детей он обезопасит. Хорошо, что невестке по барабану. Если сын согласится – вот и ладно…
Зря Волков-старший с Волковой-младшей выходили в окружающую действительность. Дело в том, что политическая дискуссия двух молодых людей переросла в грубую перепалку со взаимными оскорблениями. Речь шла уже не о будущем страны, а о том "какой ты недоумок" и "пошел ты в одно место..." Если говорить правду, шла борьба за самку - нормальный закон природы. Хотя, Никита и Сергей не слишком отдавали себе в этом отчет.
Когда Роман Аркадьевич и Тоня вернулись в барак, мужчины сидели типа мирно и помалкивали. На самом деле, у них уже все было обговорено.


Пиф-паф

Поединок был назначен на два ночи, на вершине холма, у дольмена. У обоих по винтовому стволу и несколько магазинов. Кто-то один должен уйти. Навсегда.
Само собою, Никита заранее был в проигрыше, ибо никогда не стрелял в людей. А Сергей - стрелял. Может быть, если бы отец был в курсе, они с сыном завалили бы этого урода (в смысле, морального) и втихую похоронили бы. А Тоне бы сказали: пропал... Но это так… фантазии, которые Никите приходили в эта бессонную ночь. Но Роман Аркадьевич в курсе не был - вот ведь, какая беда - а в сговор с Никитою со своим планом отец вступить не успел.
Договорились так: дольмен - их естественная защита; начнется охота друг на дружку, и, ежели кто из них будет ранен и не сможет продолжать поединок, победитель его добивает. Приятно, когда два умных человека могут так детально договориться. Никита заранее для себя решил: добивать все же не будет. Они с отцом сдадут таинственного гостя куда следует. У Сергея имелась иная идея: он добьет пацана, потом порешит отца. А баба – покамест пригодится.
Взойдя на холм, по команде разбежались. У Никиты некоторое преимущество: он много лучше знает местность. Но это преимущество - единственное. Волков его вполне умело использовал, прячась среди камней и продвигаясь в тыл противнику, которого он даже не видел - чувствовал. Много значит, когда ты сражаешься там, где ты родился и вырос. Дома, простите автора за банальность, и стены помогают.
Зайцев использовал свое первейшее преимущество: дерзость. Он знал, точнее, осознавал, что юноше будет трудно стрелять в человека. Конечно, неуютно, когда противник исчез. Но ведь, ежели ты имеешь опыт и реакцию, можно справиться и с этой проблемой. На войне побеждает тот, кто занимает высоту, поэтому капитан-лейтенант ловко забрался на самую вершину дольмена и принялся сверху наблюдать за шевелениями. И он таки усек движение. Правда, прошло мучительно много времени, наверное, минут семь, что отняло немало душевных сил. Да... необычная дуэль - эдакая "тикая охота".
Зайцев увидел метнувшуюся тень - против солнечного света (напомню: в белую ночь светило зависает у самого горизонта) и пальнул по ней - раз, второй, третий... тишина. Неужто зацепил?
- Эй, - окликнул моряк, - ты жив, что ль?
- Ы-ы-ых... - Донеслось оттуда.
Зайцев перезарядил ствол, осторожно выбрался из укрытия и перебежками двинулся в сторону голоса. Солнце слепило глаза и трудно было разглядеть, что там. Вдруг он сразу увидел распростертое промеж камнями тело. Следуя второму правилу войны - не делать ненужных пауз - он принялся палить по человеку, в разные части тела. Поменял магазин - и еще пару раз сделал пиф-паф, уж бить - так наверняка. В конце концов, успокоился, подошел - и пнул. Это была просто одежда, набитая мхами!
Мореман не успел удивиться - его глушило ударом по голове. Когда Зайцев очнулся, Волков-младший заканчивал его связывать.
- Ты должен стрелять, Никита Романович, - спокойно произнес он, - таковы правила.
- Правила, правила, - ворчал Никита, - здесь не футбол.
В этот момент их окликнул звонкий голос. Это была Антонина, и при ней наличествовали оба ружья, которыми только что вершилась дуэль. Одно из них она наставила на Зайцева с Волковым.
- Антонина, - схитрил Сергей, - твой муж хочет меня убить. Он сошел с ума.
- Не верь ему, Тоня, - парировал Никита, - я просто хочу, чтобы всем было хорошо.
Антонина, услышав выстрелы, тут же побежала на холм. Она застала картину: муж, одетый лишь в исподнее белье, склонился над Виктором и измывается над ним. А вы вот в подобной ситуации оказались бы на чьей стороне?
Никита, убедившись в том, что противник надежно зафиксирован, встал и, направившись к супруге, произнес:
- Тонь, ты предс...
Прозвучал звонкий выстрел, помешавший Волкову закончить фразу. Никита схватился за таз. Сквозь его пальцы сочилась казавшаяся черной кровь. Он осел, прохрипел:
- Ну, ты, блять и дура...
Он впервые в жизни произнес матерное слово.
- Тоня, счастье мое - спасибо! А теперь развяжи меня скорее... - Зайцев ликовал.
Развязать было нечем. По требованию Сергея, Тоня прострелила веревку в нескольких местах. Едва моряк освободился от пут, он схватил винтарь, подбежал к поверженному, истекающему кровью красавчику и приставил ствол к его виску.
- Ты что, Витя, - крикнула Тоня, - мы же не убийцы!
"И то верно, хладнокровно подумал Сергей, на данном этапе не стоит терять союзника в виде бабы..."
- Ладно, любимая - как скажешь...
- Он же умрет! Давай, перевяжем...
Они разодрали простреленную верхнюю одежду Никиты и сделали некое подобие повязки. "Думаю, и так сдохнет - от потери крови..." - рассудил про себя капитан-лейтенант.
- На этом острове все сошли с ума, - заявил Виктор (Сергей окончательно вошел в роль), отсюда нужно как можно скорее уходить. Ты со мной?
- А то. - Уверенно ответила Антонина.
Едва беглецы ступили на борт командирского катера, раздался гневный голос Романа Аркадьевича:
- Эй, товарищи дорогие. Вы куда?
- Пошел ты нах, урод! - огрызнулась Тоня.
- А где Никита?
- На кудыкиной горе.
- Слушай, Квазимодо, - заявил Виктор, - вали отсюда... от греха.
- Не повалю. Тоня, ты мне ведь родной человек. Скажи правду.
- Правду тебе? Твой сын - говно и подонок.
- Ты уверена?
- Кончай базар, - приказал морской офицер, - Роман Аркадьевич, мы уходим. Это наше осознанное решение. Да, Антонина?
- Нет! - гавкнула Тоня. - Это мое личное решение. Больше ни минуты ни хочу оставаться на вашем поганом острове. Ты понял, мерзкий старикашка?
- Вы никуда не уйдете. Никуда. Потому что... вы преступники.
В это момент Виктор принялся расстреливать Романа Аркадьевича. Методично, с толком, с чувством, с расстановкой. Волков-старший подергался в грязи - и затих. Мореман подошел с горбуну и осуществил контрольный выстрел в голову. После чего не торопясь поднялся на борт и завел мотор. Тоня какое-то время пребывала в ступоре, а вышла из него уже когда катер рассекал воды фиорда.
- Ты... ты... убил человека! - Закричала она, пытаясь пересилить мотор.
- Пустяки! Дело житейское! - Рявкнул злодей - и приобнял женщину. - Нас с тобой! Ждет! Великое будущее!
- Господи, за что же ты так... - Тихо обронила Антонина.
- Что?!
- Смотри - хрень!
Тоня указывала на нечто, вынырнувшее из пучины вод. Сергей пытался совершить маневр, но не успел. Раздался страшный взрыв – фрагменты катера и людей взлетели в воздушное пространство.
"Хренью" оказалась мина. Видимо, "Крутой" - он же был эскадренным миноносцем - успел послать со дна Северного Ледовитого океана последний прощальный привет. Если бы не Роман Аркадьевич, беглецы проскочили бы опасное место. Но судьбу фиг проскочишь.
Картину взрыва с вершины холма наблюдал Никита, пришедший в сознание от звука выстрелов на берегу. Так получилось, что жена и капитан-лейтенант Зайцев, перевязав рану, остановили кровотечение и тем самым спасли юноше жизнь.

И снова Никита-Островитянин

Когда Никита на своем утлом суденышке, оживленным еще отцом, заходит в один из ненецких поселков, его появление вызывает у населения двойственные чувства. Сын Скрюченного Человека (это прозвище прочно закрепилось за Волковым-младшим) привозит много пушнины и продает по стоковым ценам. Возникает ажиотаж, ибо северную валюту можно выгодно перепродать и получить хорошую моржу. На вырученные деньги гость со священного острова покупает соль, спички, патроны и сладости. С другой стороны, аборигены побаиваются Сына Скрюченного Человека, ибо почитают его за жреца, управляющего стихиями. Такого нельзя обидеть или оскорбить - себе же будет дороже.
В Мондому Никита не заходит, ведь с юридической точки зрения мужик ушел со своею бабой в море - и баба пропала. Поди - докажи, что ты не убийца.
Никита теперь - единственный обитатель острова Желания. Отца он похоронил на холме, рядом с матерью - так же поставив пирамиду со звездою. Роман Аркадьевич тоже был советским человеком - во всех смыслах. А еще Никита поставил два креста - в память о жене и загадочном госте. Так же он по возможности восстановил немного порушенный временем и мародерами дольмен - потому что поверил в Великого Медведя и в силу его пасти.
А показания приборов Никита-островитянин не снимает уже много лет. Старые журналы записей пошли на растопку и другие бытовые нужды. Погода Державе уже не нужна. Сын Скрюченного Человека в этом убежден абсолютно.

2012 г.











 













ЧЕТВЕРО
рассказ

- …Димка, едрит твою! Давай-ка, жопу отрывай – на КПП лети. Там тебя деваха какая-то ждет. Модная-я-я! Познакомишь? Счастливчик…
…Он понял, кто там, на КПП. Учащенно забилось сердце и Дмитрий ощутил на своем лбу холодную испарину. Сладкую истому как рукой сняло. Он только что сдал дежурство по полку, и, прежде чем идти в свою «сарайку», решил хватануть чайку. «Да-а-а… старший лейтенант Карпов… попал ты! Блин…» Это словечко «попал» отливалось в ватной от бессонной ночи голове тупым эхом.
Дмитрия в полку воспринимали как блаженного чудака. А то как же: генеральский сынок – и попал в эдакую дыру! Говорят, добровольно, не за грехи… Это было правдой. На распределении в училище Дмитрий специально попросился в далекий гарнизон. Там, он считал, лучше всего начать военную карьеру. Здесь, в степи, в тридцати верстах от границы с Китаем, все оказалось иным, нежели думалось.
Танковый полк, «ВЧ-77727», был «запасным», не полной боевой готовности. Батальоны не доукомплектованы, боевые машины модели «Т-80» еще советского производства, с тех времен, когда их на «Уралмаше» штамповали тысячами. Тогда держава еще имела стратегические планы… сейчас-то ни стратегии, ни целей, ни идей. Дыра – она и есть дыра… в полку любимая поговорка: «три семерки двадцать семь – за…ли нас совсем…» Полк лежит в лощине между двумя лысыми холмами, рядом поселок, называется «Мирный». Там ДОСы (дома офицерского состава) от которых армия давно отказалась, спихнув «коммуналку» на районные власти. В них живут черт знает кто, только не действующие офицеры.
Их, нескольких молодых лейтенантиков, прибывших из Омска, поселили в казарме. Там закуток, огороженный фанерой, шесть коек… на них и спали. Двое из них уже к тому времени были женаты. Но своих пассий оставили на родине, потому что для офицерских семей не находилось даже угла. Прошло уже два с половиной года. Трое из шести уволились, плюнули на армию. Иногда позванивают: вписались в гражданку нормально, достойное бабло гребут.
А Дмитрий уже старший лейтенант, командир шестой роты. Не самой, между прочим, плохой. На иногда все же проходящих стрельбах шестая неизменно получает отличные оценки. Но и гоняет старший лейтенант Карпов своих прилично… За глаза бойцы зовут командира «шефом». Какой-никакой – а знак уважения! Из «закутка» он перебрался в «сарайку». Так называют одноэтажный барак за столовой, бывший полковой телятник. Из него сделали офицерское общежитие, понаделав из загонов для скота комнатки. Устоявшийся навеки запах навоза и силоса поначалу донимал, но теперь привыкли. Живет с местной женщиной, матерью-одиночкой. По любви? Ну, как сказать… Она, Дашка, хорошая, добрая, без понтов. Мальчику ее, Антошке, шесть лет, скоро в школу пойдет. Дмитрий не очень-то пока нашел с парнем общий язык. Скажем так, напряженные у них отношения.
А вот Дашка – девчонка что надо! Не сказать, что красива, но по-своему обаятельная. Вот, сейчас придет Дмитрий домой – как раз она вернется с работы, Антошку из садика заберет. И Дашка там, в садике, работает – поварихой. Притащит оттуда вкусностей, согреет… Вот, ч-ч-черт! Тут эта новость! Приехала…
Эх, Танька, Танька!.. Дмитрий уже ведь вычеркнул ее из своей жизни. Истер из памяти… Только снилась она часто. Очень часто… Дашка знает, чувствует, понимает. Только никогда, ни-ког-да она не заговаривала об этом. Какой-то негласный договор между ними был: не задевать прошлого обоих.

*

Отец старшего лейтенанта Дмитрия Карпова и вправду генерал. Уже отставной, но все же… Генерал-лейтенант Анатолий Карпов в последние годы служил в Генштабе. Семья в Москве живет, в просторной квартире на Рублевском шоссе, в районе Крылатское. Мама, Елена Георгиевна, - преподаватель в «губкинском», доцент, доктор наук. Старший брат Василий сейчас в Лондоне. Он компьютерщик, устроился в приличную фирму, ему и квартиру служебную дали. Две дочурки у него, жена – англичанка.  И тут – Димкин «демарш»…
 Мама сразу заявила, что у Димы романтические завихрения, а надо думать о серьезных вещах. Пусть в «керосинку» поступает – и делает карьеру в «Газпроме». Но Дмитрий после школы рванул в танковое училище, в Омск. Дмитрий и сам не понимал, почему ему хочется именно в Сибирь…
Димка отцу напомнил, что дед отца (прадед Дмитрия, которого, кстати, тоже звали Дмитрием) в 43-м  погиб на Прохоровском поле. Он был танкистом. Такой аргумент был убийственен. Отец сказал: «Ладно… перебесится, поймет, почем фунт лиха… а там – разберемся…» Отец с матерью тоже в свое время помотались по дальним гарнизонам! Димка тогда маленький был, он мало что помнит. Но все же в душе хранилось какое-то непонятное ощущение легкости. Простоты. Василий, когда в Москву наезжал, часто рассказывал про какие-то таежные поселки, закрытые гарнизоны… Из рассказов старшего брата следовало, что трудности военного бытия и в его голове отложились светлыми воспоминаниями. Правда Василий очень уж крепко крыл и нашу страну, и политику властей… Что ж… там, в Лондоне, все, что у нас творится, наверняка видится в ином ракурсе.
Училище Дмитрий окончил с отличием. Начальство знало, конечно, что он генеральский «сынок», ему готовили «теплое место», с перспективой. Но Дмитрий настоял на Мирном, Богом забытом танковом полку. Заявил: «Карьеру надо начинать с глубинки! Иначе, как я до генерала дорасту?» Возражать ему боялись: вдруг «сынок» стукнет папане, тот шухеру наведет. Пусть папаня сам разгребается со своим придурком!
Несколько раз за службу Дмитрия мучительно тянуло домой. Он, если честно, не подозревал, что попадет в эдакий отстой. Всем и все в полку было «глубоко по барабану», кто мог, воровал, кто не мог, вымещал зло на солдатах. Или на нищем населении поселка. Или на охоте, истребляя из автоматического оружия занесенное в «Красную книгу» степное зверье. По-настоящему уютно Дмитрий почувствовал себя, сойдясь с Дашкой. Это случилось в конце второго года его службы. Как-то все вышло естественно: она в поселке жила, в общаге, он в казарме. А молодым семьям вдруг стали предлагать отдельные «квартирки» в переделанном телятнике.
Дмитрий несколько раз встречал ее в поселке. Ну, девка – как девка, ничего особенного. Про нее нехорошее говорили: якобы бл…ла, пригуляла пацанчика от одного офицера. Жалко Дмитрию ее стало. Встретились они раз, другой. А через пару недель Дмитрий рассказал Дашке про «квартиры» в телятнике. Она не отказалась воссоединиться.

*

Таня из интеллигентной семьи коренных москвичей. Ее отец преподает там же, где мама Дмитрия. Знали Таня с Димой друг друга с шести лет, их родители часто друг к другу в гости ездили. Взрослые умилялись: «Какие очаровашки, ну, прямо два голубочка!» Они никогда и не ссорились, всегда как-то находили компромисс. Когда они уже стали девушкой и юношей, про них говорили: «Идеальная пара!»
Только недавно Таня поняла что очень, просто безумно любит Дмитрия. Нужно было прожить без него годы, чтобы это понять. Разлука подействовала безотказно. Таня устала ждать… У нее были варианты. Женщина она красивая, даже очень. Ой, какие партии могла разыграть! Еще когда в универе училась (на юрфаке), подгребал к ней сын банкира. Это ведь круче, нежели сын генерала! Родители грузили: «Забудь того идиота, у него не все дома!» Таня забыть не могла. Хотя банкиренку долго говорила ни «да» ни «нет». Недавно он в Штаты уехал. Ничего Тане на сказав.
Таня была уверена, что после училища Димку переведут в Москву. Она даже не поехала на выпуск, готовилась к радостной встрече. И тут новость – как ушат ледяной воды: распределился в Забайкалье! Что это – бегство? Блажь?
Они переписывались. Первое время Димка писал странно: «Погоди, Танюха, вот будут условия – приеду, заберу тебя!» Куда забрать? Таню уже и в фирму приличную пристроили, а ведь она не генеральская и не банкирская дочка: расслабишься, отвлечешься – найдется сотня претендентов на твое место! Письма приходили все реже и реже. Он уже не звонил. В редких посланиях он писал: «Танюха, здесь классно! Служба идет своим чередом...» Она женским своим чутьем поняла: у него появилась женщина. Таня думала так: «Мужик, что сделаешь… но ведь наверняка у него это несерьезно…» У Тани была тайная надежда: она приедет – и убедит его к черту оставить свою блажь и зажить наконец по-взрослому!
А ведь она старела. Уже двадцать третий год пошел – а жизнь не устроена…  И вот она наконец созрела. Несколько часов самолетом до Улан-Удэ, потом автобусом до какого-то зачуханного городка, потом частником до поселка… Таня глядела вокруг и ужасалась: зачем ему все это? Что он здесь нашел? Эх, Димка Димка… дурачок.

*

Дарья выросла в селе Желанном невдалеке от Мирного. Там когда-то был совхоз-миллионер. Но теперь он развалился и население Желанного в основной своей массе стало предаваться излишнему возлиянию. В том числе и Дашины родители. Девушки из Желанного традиционно ставили перед собой только одну цель: попасть в Мирный, выйти замуж за офицера и спокойно жить за мужем. В Мирный подалась и Дарья.
Взяли ее на работу в Комбинат бытового обслуживания, швеей, дали место в общаге. И приглянулась она майору, зампотылу. Девчонки в общаге и на работе ей завидовали: «Вот ведь, какого подцепила! Счастливая…» Оказалось, майор имеет в Иркутске семью. Не хотела семья ехать в Мирный! Ну, и нашел он себе «военно-полевую жену»…
Правду Дарья узнала уже когда была на третьем месяце. Аборт она делать не стала, решила для себя: «Счастье мое недолгим было, так хоть с ребеночком натешусь…» Когда Антошка родился, майора повысили, нацепили еще одну звездочку – и перевели куда-то, на повышение. В строчке «отец» в свидетельстве о рождении Дарья попросила поставить прочерк. Отчество сыну дала «Дмитриевич» - по имени модного певца Дмитрия Билана. В Желанное возвращаться смысла нет, там пьянство да депрессуха. Отдельной комнаты в общаге не дали… Разве только (малыш был крикливый) выделили юной маме чулан… так – для общественного спокойствия.
Скрывать нечего: изредка она встречалась с разными мужчинами. Всем им надо было одно. Антошку нужно одевать, обувать, он сладкое любит. Не сказать, что после предательства майора (а ведь он всерьез жениться обещал!) у нее была ненависть к мужчинам. Скажем, она была к ним снисходительна. Так же она встретилась пару раз и с Димкой. Она его, в общем-то, не выделяла из общей массы, а, когда старлей вдруг предложил жить вместе, подумала: «А ведь надоело в Антошкой в чулане ютиться! Пожалуй, можно попробовать гнездышко свить… пусть и временное, пока орлик не улетит…»
Дмитрию она не изменяет. Старается поддерживать быт на должном уровне. Мужик должен быть чистым, выбритым, сытым во всех отношениях. Она вообще ведет себя как нормальная офицерская жена. Или играет в нее… В сущности, она и сама не знает, серьезно ли все это, она просто исполняет то, что должно. Дарья, конечно, знает, что командир шестой роты – офицер необычный, у него отец – генерал. А у мужика чудинка: он мечтает пройти обычный путь офицера. Через тернии… В полку Дмитрия побаивались: скажешь что не так, шепнет родителю… и звезды с плеч. Исходя из того, что пальцы веером Дмитрий не расставлял, к нему все же научились относиться панибратски.
У Дарьи была одна фантазия, о которой она никогда никому не говорила. И не скажет. Она представляла себя… генеральской женой. Дарья почему-то была уверена в том, что Димка станет генералом. Они переедут в какой-нибудь большой город, им дадут просторную квартиру, дачу, машину с персональным водителем!.. Дарья никогда не была в Улан-Уде. Она и в райцентр всего-то трижды приезжала, из них один раз - рожать… А уж Москва представлялась ей каким-то сказочным городом Солнца и Счастья, краем вечного блаженства… Надо только потерпеть, потерпеть… Может, и Артемка Димку наконец примет… А то все: «Дядьдим, Дядьдим…» Отцом ни в какую не зовет!

*

Артемка в свои годы пережил много. Он вполне окреп духом, и, когда в садике какой-нибудь зарвавшийся ребенок называет его «выб…ком», дает достойный отпор. Когда в общаге мыкались, Артемка защищал мать от хахалей. Ну, в меру своих сил, конечно. К мамке он относился как к сестре: опекал. Чтоб, значит, с правильного пути не соскочила. То есть, не запила…
Когда мать сообщила, что они перебираются в «сарайку» и будут жить с дядей Димой, он заперся в чулане и долго рыдал. Артемка и сам не понимает, отчего, ведь все же он – мужчина… У него есть свои понятия. Артемка верит, что его родной папка где-то есть. Он разведчик, и временно скрывается во вражеском тылу. Именно потому и не рассказывает мамка про отца, что батька засекречен, нельзя знать правду. Однажды батька приедет – весь в медалях и с чемоданом игрушек. За все годы, что вынужден был «шифроваться»… Артемка часто болтался возле КПП части, тайком высматривая незнакомых офицеров, приходящих или подъезжающих. А вдруг?!.
«Дядьдиму» Артемка люто ненавидел. Он был уверен, что от этого статного офицера хорошего ждать нечего. Натешится с его матерью – и бросит. «Дядьдима» пытался и так и эдак «подкатывать». Приносил конфеты, книжки, игрушки. В «благодарность» Артемка старался подсунуть «Дядьдиме» свинью: то суп ему подперчит, то чай посолит… Однажды положил ему в ботинок пачку маргарина. Когда мамкин хахаль уходил на службу, Артемке от матери здорово доставалось. Он не вопил, только смотрел волчонком и думал: «Все одно отважу – гадом буду!» 
В последние месяцы, правда, Артемка мелкие пакости творить перестал. Сказал себе: «Ты уже большой, Артем Виноградов, веди себя достойно!» С «Дядьдимой» он теперь вступал только в словесные поединки. Он полюбил мамкиного хахаля подкалывать, комментировать его поступки язвительными замечаниями. Например: «Дядьдим, а че, на новые штаны денег не хватает? Вишь, скоро дыры протрутся…» В свои года Димка прекрасно осведомлен об уровне довольствия младших офицеров. Хахаль, надо отдать ему должное, попался терпеливый. Да и приходил он со службы усталый, на перепалки с пасынком у него сил не оставалось. Так и жили…

*

…Уже издалека приметив знакомую фигуру, Дмитрий понял, как безумно ему хочется обнять Таньку. Подхватить ее, понести!.. «Танюша, Танечка, роднулечка ты моя! Господи сколько ж ты от меня намучилась…» Ноги, правда, стали как свинцовые, они вроде бы шли, но и не шли… Подойдя к ней он впился своими глазами в ее прекрасные очи, из которых текли слезы. Они долго, очень долго пили друг друга глазами… Первой прервала молчание она:
- Ну, здравствуй… бедолага. Не ждал?
Несколько дней она обдумывала эту фразу. Каков Димка сейчас? Может, в эдакой дыре огрубел, смужичился… а, может, спился или на наркотики какие-нибудь подсел? Нет, все он такой же! Любимый…
Он протянул руки – и прижал ее к себе. Таня с видимым усилием (ох, как ей непросто было побороть желание!) отстранилась, въедливо спросила:
- Ну, и кто она?
- Она?... – Дмитрий вначале даже не понял. Боковым зрением он видел несколько пар глаз, которые пялились из КПП на них. Что ей ответить? Да уж лучше правду… - Обыкновенная женщина. Добрая…
- У вас… серьезно?
Дмитрий увидел, как у Танюхи задрожали губы. Он уже и забыл о соглядатаях. Он вконец понял, что всегда любил только ее, Таню… В эту минуту он ненавидел службу, полк, танковые войска, поселок Мирный… Но Дмитрий не решался приблизиться к Татьяне. Ответил как-то отстраненно:
- Ну, как сказать… В общем-то… да.
- Ясненько… - Таня испытующе глядела в глаза Дмитрия. – Что ж… наверное, мне пора.
- Погоди. В поселке гостиница есть. Провести?
- Не стоит. Я такси не отпускала. Ну… пока?
- Танюха!.. – Дмитрий тяжело дышал. Он готов был броситься ей в ноги, молить прощения. – Если бы ты…
Она резко отвернулась и стремительно пошла в сторону от КПП. Дмитрий как идиот стоял и виновато смотрел вслед. Мимо проходил Пашка Смирнов, командир третьей роты. Он бросил Дмитрию: «Ну что, старлей, растерялся? Догоняй, что ль!..» Дмитрий встрепенулся, хотел было бежать, но что-то его не пускало. Он вслух, негромко произнес:
- Уже догнал. Спасибо…

*

…Дмитрий, проходя мимо забора, со всей силы ударил кулаком по штакетине. Она переломилась, костяшки его пальцев окровавились. Досада… Он ненавидел себя, готов был сквозь землю провалиться.
В «сарайке», в семейной комнате за столом сидела Дашка. Она удрученно положила подбородок на свою ладонь и как-то бессмысленно глядела в угол. Естественно, слух о прибытии столичной красавицы разнесся по полку мгновенно. На кровати, болтая ногами, так же как и мать, тупо уставясь в окно, сидел Артемка. Было очень тихо, только шорох мышей в междустенье нарушал гнетущую тишину. Дмитрий присел на кровать рядом с Димкой, потрепал его вихор, стукнул себя ладонями по коленным, спросил:
- Ну, чего такие квелые! Дашка, достань бинт, руку перевязать надо. Пожрать-то чего есть?
Дарья встрепенулась:
- Суп вот, котлеты с гречкой. Разогреть?
- А то!
- Я живо!
- Подожди, Дашка. Присядь-ка рядом…
Она подошла к кровати. Осторожно присела чуть поодаль. Дмитрий лизнул свой кулак, ухватил Дарью за плечо, притянул с себе. Она расслабленно уткнула голову в его бок. Другой рукой Дмитрия подтащил к себе Артемку. Он вопреки обыкновению не сопротивлялся. Так они и сидели: он посередине, женщина и ребенок по бокам, уткнув головы в его китель. Дарья спокойно так сказала:
- Мы думали - все. Ты уже не придешь. За вещами, что ль?
- Вряд ли. Может быть, навсегда.
- А с ней-то что? Не поладили?
- Нет. То есть, да… Тьфу, леший, ты меня запутала! Разве не знаешь, что голодный мужик – злой? Подогрей, все потом расскажу.
Дарья побежала включать плитку. Артемка все так же сидел, прижавшись к Дмитрию. Впервые! Мальчик спросил:
- «Дядьдим», а мы с тобой на рыбалку сходим?
- Ну, не сегодня. Я после дежурства высплюсь, ладно?
Лицо пацана озарилось блаженной улыбкою.

2009 г.











































 










ДРУГАЯ ЖИЗНЬ
рассказ

Весь день она лежала в забытьи,
И всю ее уж тени покрывали.
Лил теплый летний дождь – его струи
По листьям весело звучали.
И медленно опомнилась она,
И начала прислушиваться к шуму,
И долго слушала – увлечена,
Погружена в сознательную думу...
И вот, как бы беседуя с собой,
Сознательно проговорила
(Я был при ней, убитый, но живой):
«О, как всё это я любила!»

Федор Тютчев


Прыжок

...Внизу шумел двор. Детишки визжали на площадке, переругивались выпивохи, сцепились языками две старушки. Привычная музыка бытия. Еще шелест ветра в кронах деревьев, гул улицы, стук открывающихся и закрывающихся окон... Теплый, солнечный вечер, к тому же после недавнего дождика - свежо. Здесь, в вышине хорошо видно, что небеса огромны, а двор, зажатый хрущевками - мрачный колодец, в котором копошатся какие-то там людишки.
- Данилка, подойди сюда. - Ирина подтянула к себе сына, поцеловала в лобик, поставила на бортик ножками. - Посмотри, какая красота. Я обещала показать тебе наш город с высоты - вот...
- Ух ты-ы-ы! - Воскликнул шестилетний пацан. - Мамка, здо-о-орово!
Ирина двинула мальчика в попу, пытаясь столкнуть. Это движение в голове она прокручивала много раз. Казалось бы, что может быть проще: р-р-раз - и полетела душа... в рай. Говорят, все убиенные младенцы в рай попадают. Но в последний момент будто какая-то сила остановила руку. Нет - не пересилить материнский инстинкт. Что же... приступаем к плану "б". Ира составила сына с бортика, произнеся:
- Ты вот, что, сынок. Иди вниз, спускайся. А мама скоро придет. Придет...
- Нет. - Твердо, по-взрослому заявил мальчик. - Я без тебя не пойду ни-ку-да. Давай вместе спускаться.
- Маму надо слушаться, сын. Иди.
- Ни за что.
- Хорошо. Ладно. Посидим.
Сели на тот же бортик, вплотную друг к другу. Ира закурила, удивилась, как у нее дрожат руки. Думала: "Даже преступникам, говорят, перед смертной казнью дозволяют перекурить. Вот, докурю - тогда..."
План "а" был таков: сначала отправить в рай сынишку, а после отправиться за ним... только - в ад. Может, там лучше, нежели здесь. Перед смертью не накуришься. Сигарета истлела слишком быстро. Пока еще действует заряд адреналина, надо ловить момент. "Боже, какой я буду там, внизу... наверное, вся в крови, с искореженными конечностями. Может быть, лицо станет страшным - и глаза открыты..." А, теперь уже все равно.
Ира оттолкнула ребенка, который, будто чуя беду, вцепился ручонками в ее предплечье, резко вскочила на краешек, прыгнула, закрымши глаза, распростерла, как птица крылья, руки - и-и-и-и... Она успела услышать звонкий крик сына: "Мамулечка, что ты, что-о-о!.."
Вот, говорят: "вся жизнь пролетела перед глазами". Оказывается, так действительно бывает.
Как обычно грузят адвокаты в суде (а Ира с судебной практикой очень даже знакома): "в результате сложившейся цепи обстоятельств..." Нормальная риторика защитников. А ведь действительно обстоятельства сложились не лучшим образом. Долги, болезнь матери, жестокий запой отца - на полгода, а то и более - проблемы любимого мужчины и отца ребенка... Вдобавок - как обухом по голове - открывшаяся правда: отец и мать вовсе не родные, Иру взяли из дома малютки. Отец (как оказалось, приемный) с бодуна признался. И них своих детей не получилось - рискнули. На свою шею, как выяснилось. Вот и взорвалась "генная бомба" - в том смысле, что яблоко от яблони падает недалеко. Кто они - ее кровные родители? Неизвестно. Они (или только мать, что скорее всего) отказались от малышки, практически - отреклись. Какова вероятность, что они хорошие люди? Да никакой.
Любимый, бесподобный Андрей, мужественный красавец и настоящий мужик, сейчас на зоне. Это у него вторая ходка - она за разбой. Первая - за наркоту. Андрюша звонит, говорит, что любит ее и сына, требует денег. На ширево, конечно - он героиновый наркоман. Кредитов Ира взяла уже четыре. Ее зарплаты рядового бухгалтера не хватает.
Ире много раз говорили: "Ирка, ты дура, с кем связалась! Он же погубит тебя, ур-р-род! Ну, что тебе с Серегой-то не живется - душка же..." Сергей - одноклассник. Такой... положительный, позитивный. Он, наверное, с седьмого класса в Ирину влюблен, практически боготворит. Она ведь не уродка какая-то, очень даже миловидная дама. Одни только ресницы чего стоят. Ира, на волне страдания, когда Андрюху в первый раз посадили, пыталась с Серегой жить. Тут все чисто - они же с Андреем не расписаны. Родители радовались. Однажды даже с Серегой в деревню, на историческую родину отца ездили отдыхать. И деревенские старухи от этого "позитивчика" в восторге: и дров нарубит, и воды принесет, и вообще... почтительный. А Ире он не по нутру. Скучно с ним. Он адреналину не напускает. С любимым столько ругани, однажды Ира даже ножи в него кидала, да и Андрюха ее побивал - и крепко. А все же интересно и прикольно - захватывающая, полноценная жизнь.
Они с Андрюшей было разбежались еще перед первой его ходкой. Очень непросто терпеть в доме наркомана. И непонятно, отчего он подсел. Ведь спортсменом был и вообще подавал надежды. Да и семья ничего так - интеллигенты. Не то что у Иры – натуральные, законченные работяги. Андрей - человек страстей. Ира такая же. Он ведь, когда отходил после вспышек гнева, такие букеты ей притаскивал! Неважно, что он их воровал, главное - от души. Не на последнем месте и сексуальная совместимость. Он неплохой любовник. Хотя и грубоватый. А Серега какой-то пацанчик в любви. Не берет, а выпрашивает. Таких бабы не любят в принципе.
Два раза Ира помогала Андрюхе в разбоях. Он отнимал, угрожая ножом, у несчастных мобилы, быстреньки передавал их в подворотне подруге - и дальше бежать. Этот "разбой" всего лишь забавное приключение. Андрюхе нужны были башли на ширево, а у Иры таковых не было. Вот, помогала. Ну, а кто не пойман - не вор. Он, кстати, попался по глупости: не заметил, что в двух шагах наряд полиции, ломка затмила мозг. А сидеть ему еще четыре с половиной года - рецидивистам условно-досрочное освобождение не светит. И свидания только раз в год.
Когда у Иры пошло все наперекосяк, не заладилось и у родителей. Первым сдал отец: впал во власть зеленого змия. Мать завела себе мужика, строителя-молдаванина. Отца выгнала в деревню, да он, кажется, тому был рад. А, когда мать хватил инсульт, молдаванин свалил. Прихватив, к слову, семейные накопления. Столовое серебро-то и прочие побрякушки Ира давно умыкнула и продала, так что особо молдаванину и прихватизировать было нечего. Отец вернулся. Держался долго, ухаживал за матерью, пока на ноги не встала. А поставил (не до конца - та ходила с палочкой, рука висела и плела неразборчиво, поглатывая части слов) - снова запил.
Ира считает себя сильным человеком: сколько раз любимый не предлагал ширнуться - она ни в какую. Даже нюхать отказывалась. А вот с алкоголем и с куревом пришлось дать себе послабление. Они снимают стресс.
Но все же - даже несмотря на силу духа - кривая привела на край пропасти. Так сложилось. Звонил Андрюша: срочно, кровь из носу, нужны сорок косарей. В банках отказали: плохая "кредитная история". На работе никто не одалживает - Ира и без того половине коллег по две, а то и по пять тысяч должна. Последняя надежда - Андрюхины родители. Поход к его предкам окончился скандалом: Иру вышвырнули - не из квартиры даже - из подъезда. Родичи от Андрея, чада своего, отреклись.
И тут повторно звонит Андрей. Прознал о неудаче, поливает ее самыми последними словами. Такое и раньше случалось - человек он импульсивный. Но здесь... короче, любимый сказал, что она у него не одна и он других "дур" потрясет. Еще добавил, что Данилка - "вы****ок", он не считает его своим сыном. И выключился. Ира думала, у них с Андреем уникальные отношения, которые больше, чем любовь. Да, отношения с сыном (Андрей на то процентов отец Данилки) не очень-то у любимого складывались. Но Ира свято верила, что все еще устаканится, перебесится - и... В общем, впала Ира в депрессию. А результат - решение: если так, если никому мы не нужны, значит, нет смысла. План "а". Не сработал. Зато вполне получился план "б".


Выжила

Сознание включилось как домашний компьютер "эйсер". Который давно уже продан - для того, чтобы купить ширева и водки. То есть, медленно, со скрипом загружались какие-то обрывки воспоминаний, но из кусочков бытия пазл складывался с трудом. Белый потолок, с желтыми подтеками, чья-то тихая речь... Ира пыталась повернуть голову. Получилось, но было больно, причем, иглами боль пронзала руки и мозг. Она поняла: это больничная палата, в ней много кроватей, на которых лежат или сидят люди. Голоса - это разговор двух людей. Они сидят рядом, тихонько воркуют. Один из них, мужчина, оглянулся на Иру. Улыбнулся. Ира в ответ тоже пыталась скорчить некое подобие улыбки. Мужчина произнес, обращаясь к сидящей рядом:
- Смотри-ка... твоя соседка вроде как в сознанку пришла. Сколько дней минуло, как ее с реанимации сюда приволокли?
- Вроде как, три... или два. - Ответила женщина. - Уж забыла, ну, после того как отсюда ту, беспокойную унесли.
- А-а-а... эт которая все супчику просила. Ну, и что с ней.
- Преставилась. - Сказала соседка - таким тоном, будто речь шла о сдохнувшем хомячке.
"Значит, выжила..." - не без удовольствия подумала Ира. Немного неприятно, что о ней говорят как о каком-то неодушевленном домашнем цветке, типа: «Глянь, амазонская лилия расцвела!" Ну, да можно простить - ведь это все же наяву, а не... ну, не в аду же она! Здесь нет, чертей, сковородок. А есть равнодушные к ее положению люди. В аду такое невозможно... наверное. Правда, запах... ну, не "шанель номер пять". Нормальный запашище человеческих страданий, коим исполнены все казенные дома.
- Деваха, - обратился мужик к Ире, - может, тебе позвать кого, а?
- Паш-ш-шол ты... - Выругалась Ира. И сама не узнала свой голос. И то спасибо, что хоть обратился, значит, она не совсем еще... овощ.
- Ну, как знаешь... - Нейтрально откликнулся посетитель. Он отвернулся и продолжил задушевный разговор с Ириной соседкой. Человек человеку волк. Это Ира знает слишком даже хорошо. А значит, надо скрепить зубы - и терпеть. Конечно, зверски хотелось жрать и пить. Но Ира сразу себе приказала: "Не проси! Это твое испытание, пройди его с достоинством..."
Вот ведь, как бывает: надо умереть или хотя бы попытаться сделать это - только по-настоящему - чтобы заценить жизнь. Вряд ли стоит говорить, какие чувства пожирали Иринину совесть: короче, было хреново. Зверски хотелось еще и курить, но в палате этого не разрешали. А всякая попытка пошевелиться отзывалась резкой болью.
Все, что было до прыжка, она помнила. Все, что после - нет. Позже она узнала, что это посттравматический шок. Оказалось падение смягчили ветки деревьев, к тому же она упала на разрытую, взбухшую от дождя землю. Интересная фигня получается: Ира с родителями, еще маленькой девочкой, сажала хлипкие деревца. Вот они выросли - и спасли ей жизнь. Но неизвестно, чем все закончится, ибо множественные переломы, в том числе основания черепа, ног, рук и, что самое скверное, позвоночника. По сути, Ира закована в гипс, как куколка. Лечащая врачиха, почти старуха, Карина Аршаковна давала прогноз "фифти-фифти". То есть, Ира вполне могла остаться недвижимым инвалидом-колясочником. Самый ужас - физиологические проблемы. Поскольку обстоятельства известны были всей больнице, сестры и санитарочки проявляли сердоболие: ухаживали за Ирой старательно и аккуратно. Так что не надо ж совсем корить людей за равнодушие. Милость к падшим мы проявляем все же чаще, чем многие думают. Потому-то человечество еще и не провалилось в тартарары.
Приходил Серега, принес хризантемы, фрукты и нерадостные вести. Данилку забрали в приют. Чиновники из отдела опеки сказали, будут подавать в суд на лишение родительских прав. С матерью после того как узнала о происшествии, случился повторный инсульт. Отец пропал. На следующий день его нашли в парке повешенным. Мать отдала Богу душу, так и не придя в сознание, в той же больнице, в которой лежит Ира. Обоих два дня назад отвезли в отцову деревню и там закопали на погосте. Так дешевле - на городском кладбище место стоит баснословных денег. С похоронами помог Сергей, если бы не он - вообще неизвестно, что получилось бы. У Сереги своя машина, старенькая, но надежная "четверка", извозом на которой он зарабатывает на жизнь. На ней гробы и свезли. Наверное, попали бы несчастные родители на участок бомжей, где колышки с номерами. А так - хотя бы крест над двумя холмиками. Ира, услышав печальный рассказ, прежде всего пожалела о том, что не успела спросить у людей, вырастивших ее (но, поучается, скверно воспитавших) знают ли они хотя бы что-то о ее кровных родителях. Лежа в палате, она твердо решила: едва встанет на ноги - непременно найдет родную мать. И даже - если не встанет...
Молодость и невыразимая витальная сила победили: уже через неделю Ира научилась приседать. Серега принес книги, Дюма-отца и Мориса Дрюона. Она, уходя в мир французского высшего общества, более-менее отключалась от постоянного прокручивания в голове своего глупого, безрассудного поступка. А еще через десять дней она уже могла, опираясь на выданные казенные костыли, кое-как пробираться в туалет. По крайней мере, там разрешено было курить. Правда, там еще было зеркало, смотреться в которое совсем не хотелось - страшно.
Ире повезло: травма позвоночника оказалась не такой и фатальной. Карина Аршаковна, добродушная армянка, искренне радовалась удаче своей пациентки.  Наверное, дурам действительно везет. Однако, следовал новый круг ада - постановка на учет в психдиспансер, с подозрением на суицидальный синдром. Психиатр, сорокалетний грузный мужик с густыми бровями и обширным лбом, отнесся к Ире жестоко: хотел дать направление в областную психбольницу - на детальное обследование. И снова помог Серега, дал эскулапу энную сумму денег. В противном случае Ирина могла бы из дурдома не выбраться - вела себя она не совсем и адекватно, точнее - агрессивно и вызывающе.
Вердикт армянки при выписке был нерадостен: ходить будет, но стройность, изящество приобретет вряд ли. Слишком сложная сочетанная травма, органические изменения претерпел поясничный отдел. Скорее всего, всю оставшуюся жизнь ей придется проходить на костылях. Если уж совсем повезет и будет над собой работать, заниматься лечебной физкультурой - с палочкой. Но "хромоножкой" она будет до крышки гроба. Оптимистично. Но за все поступки в этом мире приходится расплачиваться. Это Ира понимала.
Забирал ее все тот же Сергей. Сразу предложил свозить на могилу отца с матерью. Ирина отказалась. Но попросила подбросить до приюта. Он находится в бывшем детском садике, в глубине заросшего лесом двора. Ира велела Сергею ехать домой, сама же по тенистой дорожке пошла к зданию. Наверное, был тихий час. Она звонила в дверь, но долго никто не открывал. Она постучала по железу, крикнув:
- Эй, есть там живые-то?
 Наконец, со скрежетом дверь отворилась, в щели показалось заспанное мужское лицо:
- Чё надо?
- Сына повидать. Данила Кутепов. - Это фамилия Ирины - по приемным отцу с матерью. Андрей настоял, чтобы сыну не давали его фамилии. Да и вообще не записывали в метрику отцовство.
- Не положено. - И дверь начала затворяться.
Ира ловко просунула больничный костыль в щель (костыли ей любезно были подарены). Железяка вновь отворилась, теперь - настежь. Охранник вышел и уверенно встал напротив Иры - лицом к лицу:
- Ты чё, не поняла, уродина? Не положено.
- Как-так?
- А вот так. Костыляй отсюда. - Обрадовавшись удачному словесному обороту, охранник засмеялся.
- Данилка, сынок! - Крикнула Ира. - Это я!
- А ну пшла отсюда, мр-р-разь! - рыкнул мужик.
- Ты што сказал, барбос, блин?! - Ира замахнулась на охранника костылем. Тот перехватил костыль, ловко сгреб Иру в охапку - и гордо, как охотник добычу, вынес ее за калитку. Скинул как мешок картошки - правда, аккуратно, на травку. Все это происходило на глазах Сергея, который не уехал, остался ждать у калитки. Он воскликнул:
- Каз-зёл, Ты чё творишь!..
Охранник не отвечал. Он просто замкнул калитку, старательно навесил замок, закрыл его - и ушел в здание. Ира ругалась отборными трехэтажными словами. В это момент к калитке бежал Данилка:
- Мамка, мамуле-е-ечка-а-а!..
Он был босиком, в трусах и майке. А на улице, между тем, холодновато. Подбежав, Данилка схватился ручонками за решетку. Ира, забыв про свои костыли, подползла к сыну, обхватила его горячие кулачки:
- Сынок... радость моя. Здесь я, здесь...
- А мне сказали, ты помёрла. Ведь ты жива?
- Да, конечно. Я всегда буду с тобой. Всегда...
Подбежал охранник, стал отрывать мальчика от решетки. Данилка сопротивлялся, но силы были неравны. Сергей начал забираться на забор. Он уже готов был перепрыгнуть на территорию, но в этот момент подъехал наряд полиции. Свинтили обоих, причем, и его, и ее крепко избили. Когда заталкивали в собачник, Ира услышала:
- Мамка, я тебя буду жда-а-ать!..
- Я приду, приду, сынуля! - успела крикнуть Ира, пока не захлопнулась дверь.
Из отделения Сергея свезли в суд, а Иру отпустили. Сказали: "Гуляй, покамест, уебище, а с этим твоим в особом порядке разберемся..." Дочапала Ира на костылях до своего дома. Там старухи, жалостливо и одновременно испуганно сообщили последние новости сарафанного радио: Сергею за хулиганство впаяли десять суток. В тот же вечер Ира напилась до бесчувствия.
На следующее утро ее разбудили две тетки: чиновница из отдела опеки и ментесса, уполномоченная по делам несовершеннолетних. Состоянием Ириным они были явно недовольны. Практически, опустившаяся женщина. Предупредили: родительских прав ее по любому лишат. Если осмелится приблизиться к приюту или установить контакт с сыном - прямая ей дорога в тюрьму. Но есть шанс, лучик надежды ей таки дарят: будет нормально себя вести, устроится на работу, бросит пить и не порвет со своим наркоманом - может быть, комиссия подумает о воссоединении.
Кому на работе нужна падшая женщина, да еще и на костылях? В общем, сходив после обеда в свою контору, Ирина вынуждена была подписать заявление об уходе по собственному желанию. Начальник сказал запросто: "Не захочешь по собственному - уйдешь с черной меткой в трудовой книжке..." И во второй вечер Ира горько напилась.


Благодетели

С зоны позвонил Андрей, говорил очень нервно, как будто готов взорваться: "Ир, блин, я должен уже двести косарей, меня эти троглодиты поставили на счетчик. Вся надежда только на тебя - они же порешат, и фамилии не спросят! Погибаю, бубенать... Через две недели, кровь из носу, нужно бабло!"
А что у Иры есть? Только квартира и есть - двухкомнатная, пусть и кухня шесть метров, зато третий еврейский этаж. Жаль, дом в деревне не одному только отцу принадлежал, а и его сестрам. А то можно было бы и его загнать. Конечно, трудно будет это квартирное дельце провернуть самой. Ну, там, проблемы с наследством, с долями, с какими-то экспликациями... На то есть ведь риэлторы, они - грамотные, ученые.
Сергей, едва его только выпустили, пришел к ней домой. Ира его грубо отшила, наговорив много обидных слов. Почему? Под руку попался в минуту отчаяния, да и не любит она Серегу - и все тут. А между тем одноклассник пострадал еще и материально: брошенную в момент задержания у приюта "четверку" угнали - это в нашем городе означает: с концами. Сергей выслушал Ирину тираду, нехорошо как-то улыбнулся - и молча ушел. Ирина осталась одна. Хотелось утопить смятение в спиртном. Но кончились деньги - выходное пособие, которое дали при увольнении из недавно еще "родной" конторы. Вот, подумала Ирина, и наступает жизнь обычного синяка. А ведь еще недавно она этих животных, перебивающихся от похмелки к похмелке, надменно презирала. И действительно - ни от чего в жизни нельзя зарекаться. А выпить хотелось - водка хоть как-то окрыляет Собрав пустые бутылки в авоську и вооружившись костылями, Ира заковыляла к выходу.
...Риэлтерская контора в центре города блистала респектабельностью. Название к тому же приятное: "Агентство недвижимости АВАТАР". Предупредительные вежливые менеджеры предложили несколько вариантов. Ира остановилась на усадьбе в поселке Лесной. Это недалеко от города, к тому же доплата - целых шестьсот тысяч. Как раз хватит на спасение Андрея, расплату с долгами, да еще и на жизнь останется. Два менеджера, Леонид и Борис, свозили Иру в Лесной и показали аккуратный такой бревенчатый домик с мезонином. Там и садик очень даже ухоженный, и аккуратный зеленый забор. Ира всегда мечтала жить за городом, а тут - эдакая удача. Молодые люди уверили: исходя из положения женщины фирма оказывает ей практически благотворительную помощь, пусть считает, что наконец она выиграла в жизненную лотерею.
Более того: фирма, исходя из соображений гуманности, выдала аванс в размере тех самых двухсот тысяч. Ира сама их возила на зону. Дорогу в поезде и автобусе пережила тяжело, но что такое тяготы пути по сравнению с благородным делом! Свидание было запрещено, передавать пришлось через "доверенных правильных пацанов". Чему Ира была в общем-то рада – зачем любимому ее видеть в эдаком состоянии? Вот, когда она выправится и выздоровеет... Андрей не знал о попытке Ириного суицида. Она не сказала ему о своей ошибке - больше всего она боялась, что Андрей ее бросит. Он звонил, благодарил: "Ирка, блин, по гроб жизни тебе обязан, ведь ты мне шкуру спасла! Жди, любовь моя - откинусь и обязательно буду с тобой и сыном!" Ира и забыла, как хахаль совсем еще недавно ввел ее в депрессию.
С квартирой, в которой она выросла и столько всего пережила, Ира прощалась легко. Она чувствовала, что в ней витают духи покойных род... то есть, людей, которые ее вырастили себе на голову. Ей не хотелось нести этот груз вины. Да вообще, они сами виноваты: избаловали приемное дитя, потакая ее капризам. "Ах, тебе красивые джинсики нужны! Купим. Ах, у тебя троечки в школе! Это учителя тебя не любят. Ах, с мальчиком сошлась... Наверное, это любовь, а если будет ребеночек - мы понянчим!" Была бы Ира родная, может, при помощи ремня и мата направили б ее на верный путь. Вот она - оборотная сторона жалости. Своего Данилку Ира иначе воспитает.
Менеджеры АВАТАРА, следуя принципу, как они выражались, "социально ответственного бизнеса", предоставили грузовик и двух грузчиков для переезда. Скарба, который годился для жизни в новых условиях, не так и много, а техника и домашнее серебро давно были обменены на Андрееву наркоту. Последние бумаги Ира подписала на кухне. Леонид заверил, что остаток доплаты будет завтра-послезавтра перечислен на Ирин счет, и вручил свидетельство на обладание новым объектом недвижимости, в экологически чистом пригороде. Ира даже не верила, что так удачно все разрешилось. Вот, обживется на своей усадьбе, подлечится на природе, будет заниматься восстановительной физкультурой, купанием в речке, найдет хоть какую-то работу... тогда и Данилку получится вернуть. С кредитами, можно сказать, покончено, завтра еще и дадут деньги...
Почему-то водила не стал останавливаться возле дома с мезонином - машина неслась дальше. Ира схватила было его за руку - "Эй, шеф - вот же!" - но "шеф" невозмутимо ответил: "У меня адрес записан: Заречная, 17" - "Да разве это не Заречная?" - "Не - это Садовая. Нам дальше... да сиди ты - не дергайся, в кювет съедем!"
Заречной улицей имел наглость называться незаасфальтированный переулок за вонючей канавой. Остановились у полуразвалившейся саманной халупы, крытой соломой. На глиняной стене красной краской было намалевано: "Зарэчноя 17 перэфэрия грёбаная". Ира поняла, что ее тупо, банально кинули. Вот тебе и благотворители, победа в лотерее и прочее. Рабочие торопливо выкинули скарб и грузовик умчался. Неважно, что все более-менее сносное они выкинуть забыли. Даже холодильник "ЗИЛ", скоты увезли, а ведь он такой древний, что разве только в музей годится. Ясно было, что в данном положении это уже не так и важно. Лишь бы деньги перечислили - хотя бы так Ира подберет все свои "концы" и как минимум избавится от финансовой кабалы.
В халупе оставалась примитивная деревенская мебель, так же в ней были свет и газ. Видно, еще недавно жили здесь дед с бабкой. Дед, наверное, был сапожником: в сенях на полках аккуратно были расставлены колодки. А бабуля пряла: в горнице стояла прялка. А вот иконы из Красного угла выгребли. И все равно в доме уютно, даже беленая печь на ощупь казалась теплой, хотя давненько ее никто не топил. Мелькнула крамольная мысль: "А вдруг эти… менеджеры их пришили и прямо тут закопали?.." Да, двор, соток восемь, сильно зарос кустарником и крапивой, но и это поправимо. "А ты, прям, губу-то раскатала, всерьез думала, тебя хоромы ждут, - успокаивала себя Ира, - ведь это не тюрьма, в конце концов, а свои дом и земля!" Она обязательно расчистит двор, насадит огородов, цветы непременно разведет. Может, и домашнюю скотину получится заиметь. Начнет, конечно, с кошки. Деревенский опыт-то у нее есть. Пусть ноги слабы, зато руки покамест на месте.
Конечно, утром Ира рванула в АВАТАР. Ехала в битком набитом автобусе, стояла со всех сторон подпираемая работягами, торопящимися на смену. В поселке Лесном работы нет, все, кто имеет хоть какое-то желание, ищут ее на стороне. Менеджеры на сей раз уже не были предупредительными. Но старались все же быть сдержанными. Тот самый Леонид довольно грубо парировал, когда она попыталась качать права:
- Гражданочка, а вы вообще читаете документы, которые подписываете? Вы были в добром здравии? Ну, тогда - досвидос. Если вам что-то не нравится - обращайтесь в суд.
Ира не стала спорить. С сильным не дерись, с богатым не судись. Сама лошара - вот и расхлебывай. Она только спросила:
- Деньги-то когда ждать?
- Скоро. - Ответил самоуверенный клерк. - У нас что на витрине - то и в магазине. Все - у меня больше нет времени. На выход строится! Или охрану позвать?..
У Иры техникум за плечами, она дипломированный бухгалтер. Училась-то она не ахти, но что-то ведь запало. В общем, вернувшись в свой новый дом, она бросилась читать договор. Многое было непонятно, но финансовую часть она просекла. Первый транш, те самые двести тыщ, был прописан четко. А про второй неопределенная формулировка: "будут перечислены по мере необходимости". Ни срока, ни определения этой самой "необходимости".
Нетрудно сообразить, что "необходимость" придет нескоро, а точнее, не придет вовсе. Только через неделю Ира поняла это окончательно. Идти жаловаться ментам, прокурорам? А чем они помогут... одним ведь миром мазаны - у них круговая порука.
Около двух недель Ира посвятила обустройству своего нового обиталища - готовилась к приему комиссии по делам несовершеннолетних. Конечно, не пила, даже пробовала бросить курить. Параллельно пыталась оформить пенсию по инвалидности. Не получилось: во-первых, врач сказал, что еще не прошли сроки временной нетрудоспособности, ну, а во-вторых, недвусмысленно назвал сумму, могущую "ускорить процесс прохождения документов", которая для Иры была неподъемна. Пока же Ирине удавалось наскребать на хлеб сбором порожней стеклотары.
Тетки из комиссии осматривали бытовые условия с явной брезгливостью:
- Неисправен газонагреватель!
- Ой, мыши!
- Да здесь нет даже холодильника, чтобы осмотреть его содержимое!
- Сырость-то!
- А где запас дров?..
- На работу не берут? Плохо ищете!
Вердикт: неудовлетворительно. Недостойна Ира, чтобы воспитывать ребенка. Документы на лишение родительских прав передаются в суд, который обязательно назначит медосвидетельствование на предмет психической вменяемости.
Ира пыталась звонить Сергею. Может быть, одноклассник чем-то поможет. Сергей был недоступен. Сорвалась женщина. Пошла, купила две бутылки портвейна - и напилась. Тем же вечером позвонил Андрей: «Ир, я влетел. Тридцать косарей – как кровь из носу. Выручай, не подведи…» Ира, будучи под шафе, ответила: «Все… кончилась твоя дойная корова. Больше с меня брать нечего» - «Как так?» - «Ресурсы истощены до нуля».
И любимый человек наговорил Ире столько нехороших слов, сколько Ира относительно недавно – Сереге. А, может, и вдвое больше того. Ира поняла, наконец: любимый банально ее разводил, использовал. Лучше поздно въехать в тему, чем никогда.





Похищение

Особо Ира ничего не планировала - пусть все будет как выйдет. Она хочет, чтобы сын был с ней, и никакой черт не помешает. Помогли костыли: она сумела погнуть прутья забора и протиснуться в прореху. За последние месяцы Ира сильно сбросила вес, почти что превратилась в былинку. Было часов одиннадцать вечера. Свет горел только в двух окнах - наверное, там воспитатели и охрана. Пробираясь вдоль стены, Ира пыталась тянуть или толкать окна в надежде, что хотя бы одно откроется. Тщетно.
В потемках она наткнулась на ступеньки: они уходили вниз, в подвал. Дверь подалась - а за ней было светло и жарко: кочегарка. Ира услышала храп. На темляке предавался грезам истопник, тщедушный лысый мужичонка в возрасте. Видно, накидал угля в топку, чтоб надолго хватило - и на массу. Ира обыскала пиджак, накинутый на стул. Взяла найденные две сотенные бумажки, и, что самое главное, связку ключей. Среди них был магнитный - там ведь, на входе дверь на домофоне, и велика вероятность, что ключ от нее. Хотелось как-то поприкалываться над соней, например, вымазать его морду сажей. Здравый смысл возобладал, но на всякий случай Ира прихватила лопату и подпела дверь в кочегарку снаружи.
Дальше она действовала предельно осторожно. Подкралась к окну, в котором горел свет, и подтянулась к подоконнику, чтобы взглянуть, что там. К своему неудовольствию она увидела того самого охранника, который тогда ее вынес за территорию приюта. Он неторопливо занимался любовью с женщиной. Как она этого остолопа ненавидела! Т-а-а-к... В другой светлой комнате не было никого. Значит, шанс подарила сама судьба. Всякая тварь при соитии теряет бдительность - эту истину Ира знает очень даже неплохо. Пусть поплатятся!
Ключ подошел - но дверь при открытии запикала. Она успела прошмыгнуть и спрятаться в темный угол. Охранник все же проявил служебное рвение: вышел из комнаты, окликнул:
- Юрич, ты, штоль!
- Ну, иди же, иди... - Донеслось из комнаты. - Мало ли что.
Послушай женщину и сделай наоборот. Этот козел послушал. Но наоборот не сделал - вернулся и затворил за собою дверь. Ира разглядела номер комнаты. Над столиком охраны со щита взяла ключ, висящий под тою же цифрой "3". Она очень тихо подобралась к двери, почти бесшумно вставила ключ в скважину и аккуратно повернула. Там постанывали - это было кстати.
Дальше она пошла по коридору. Вошла в первую комнату, произнесла:
- Дани-и-илка-а-а...
Она нащупала выключатель и нажала. Восемь кроваток, на каждой спит ребенок. Вгляделась в ближнего: девочка. Другая малышка, из глубины палаты, пискнула:
- Тетенька, вы к кому?
- Данилку знаешь? Кутепова.
- Не-е-ет. А может, меня возьмете? Не хочу тут...
- Как-нибудь в другой раз. А мальчики - где?
- Там, там, там. - Девочка неопределенно махнула рукой.
- Ладно. Понятно. Спи. Спокойной ночи, лапочка.
Ира выключила свет. Ну, и где это "там-там-там"? Ладно, мальчиков и девочек должны разделять территориально. Проверю палату в том конце.
Едва она включила свет, раздался пронзительный визг. Видно, какой-то малыш перепугался. Наверное, у Иры зверский вид. Подчиняясь стадному чувству, благим матом закричали и другие детишки. Делать нечего - надо форсировать события. Она закричала:
- Данила, это я, мама. Я пришла, пришла!
Едва она вышла в коридор, в нее воткнулся сын:
- Мамулечка, мама, я знал, знал...
- Где твоя одежда? На улице холодно.
- Они от нас прячут на ночь. Чтоб не убё-ёгли.
Раздался стук. Комнату номер три выламывали изнутри. Охранник - мужик крепкий, у него получится. Ира, взяв одной рукой ручонку сына, другой держа костыли, заторопилась к выходу. Случилось невероятное: на обе Ирины руки нависли еще трое детишек. Они галдели:
- И меня возьми.
- Не хочу оставаться-а-а-а!
- Ты - моя мама!
Между тем, дверь под номером три начала отваливаться. Ира отбилась таки от чужих детей - и они уже просто семенили на ними с Данилкой, вопя каждый свое, а вместе все звуки приюта сливались в жуткий трамтарарам, какой-то последний день Помпеи. Момент, когда охранник таки выломал дверь (она упала плашмя), беглецы уже были у выхода. Ира не знала, где кнопка, которую надо нажать, чтобы дверь отворилась! Она крикнула:
- Данилка, где тут кнопка?!
Но шум стоял такой, что сын, кажется, не расслышал. Он недоуменно и глупо-счастливо, как теленок, смотрел в глаза матери. Охранник, расталкивая детей, мешавшихся ему под ногами, приближался к Ире:
- Ты што, уебище, совсем обнаглела? Теперь ты у меня получишь по полной программе...
- Не подходи, не подходи... убью! - Прохрипела Ира.
- Ща, убьешь. Иди сюда, уродина. Теперь-то я тебя...
Плохо иметь дело с матерью, которой руководят инстинкты. Это каждый охотник знает. Ира совершила маневр: она шагнула влево, сделала резкое движение левой рукой. Вертухай поставил защитный блок - вполне грамотная реакция. Одновременно Ира размашисто и резко махнула правой рукой. Костыль попал бугаю в висок - и он замертво упал. Кто-то из ребятишек радостно закричал:
- Обманули дура-ка на четыре кула-ка! А-а-ха-ха-ха-ха-ха-а!
Рядом, прижавшись к стене и испуганно вылупимши глаза, стояла женщина, воспитательница.
- Ну, чё замёрла, тетка? Одежду дай мальчонке и дверь открой. Если жить хочешь. - Ровно, спокойно произнесла Ирина...
...Смысла ехать в поселок Лесной нет - там повяжут. Надежда только на одноклассника. Серега живет на восьмом этаже девятиэтажки, с матерью. Та, может, проявит благоразумие и не настучит. Перекантуются у них - чего-нибудь придумают еще. Наверное, на юг подадутся. Или в Москву - там есть, где затеряться.
Прежде чем позвонить в дверь, Ира глянула в окошко на плохо освещенный двор. Да, подумала она, если бы с этой высоты сиганула - шансов выжить ноль целых ноль десятых. Тщательнее продумывать надо поступки. Даже неблаговидные.
 За железной дверью послышалось:
- Кто?
Его голос. Слава Богу, дома.
- Я, Серень. Выручай.
Сергей изучал их двоих довольно долго, до конца, между прочим, дверь не открыв. Все же произнес:
- Похитила, значит.
- Нет. Забрала свое.
- Понятно. Заходи.
Данила проскочил в недра квартиры, и в этот момент... дверь - захлопнулась!
- Ты чё? - Взвизгнула Ирина.
- А то, - раздался глухой голос за бронью, - ты же меня под статью подводишь. Соучастие в преступлении. Вот что, послушай меня внимательно...
- Впусти - послушаю.
- Не впущу. И слушай, наконец. Ты потеряла человеческий облик. Да, я любил тебя, Ир, но теперь - проехали. Жалкая, опустившаяся ниже плинтуса женщина.
- Ну, Данилка-то здесь при чем...
- Ты же не хочешь его погубить.
- То есть...
- Мамка, они, они... а-а-а! - донесся приглушенный голос сына.
- Отпусти ребенка, каз-зел!
- Мы спасли его. И вот, что, Ирина. Слушай меня внимательно. Слышишь?
- Ну...
- Даю тебе десять минут. Ты уходишь - и пропадаешь. Навсегда. Если не уйдешь - я вызываю полицию. Хочешь в тюрьму - кам бэк. Только своему этому... наркоману ты компанию не составишь. Тебе дадут строгача и увезут куда-нибудь в Шахово. Туда тебе и дорога. За сына не беспокойся. Мы о нем позаботимся и сделаем из него человека. Человека - поняла?
- Ты... шутишь?
- Два раза повторять не буду. Прощай.
Ира отошла к окну. Посмотрела на круг от фонаря - там, внизу. Нет - на сей раз попытки ухода из жизни не будет - не дождетесь, с-скоты! Что же - пока что вы меня переиграли. Но ведь еще не вечер...
Ира ошибалась. Действительно, был "не вечер" - но не "еще", а "уже". Была ночь.


Былье

Ощущение загнанного волка - не самое приятное. Были у Иры шансы вернуть сына легально, пусть они невелики - но все же они были. А сейчас шансов осуществить даже преступный план - ноль целых ноль десятых. Это последствие безрассудства, спонтанного поступка. Чудо, что Ира вызволила Данилку из приюта. Возможно, ценою убийства человека. Но подвел тот, кого она фактически предала - Сергей. И чудо вылилось в кошмар.
 Ира, выйдя на улицу, здоровой ногой пинала столб, на котором висела единственная на весь двор рабочая лампочка. Хотела еще и костылем – вовремя одумалась. Она вообще за минувший час стала иной. Более рассудительной, что ли. Или - перебесилась, наконец. Часа два назад она наверняка поклялась бы замочить Серегу, причем, каким-нибудь зверским способом. Теперь Ира уже не клялась. С ней был сын, кровинушка, мальчишка жался к мамке, он любит ее даже несмотря на тот ад, который мать для него устроила, она добилась своего, пусть и на какие-то минуты, но… Глупо так люто презирать. Тем более что у Сергея как раз больше резону ненавидеть Ирину, нежели наоборот. От любви до ненависти, как известно, меньше полушага. Сама доигралась. А не была ли вся ее жизнь занимательной, опасной ареналиновой игрою, ставкой в которой была... да, собственно, уже и неважно. Гейм овер.
В кармане лежали хотя бы какие-то деньги. Кроме жалких сотенных, украденных у истопника, там, в приюте она отобрала кошелек у воспитательницы, да еще успела хладнокровно прошмонать поверженного охранника. Ира знает все точки в этом районе, где круглосуточно торгуют шнягой. Известны ей и адресочки дилеров, за время совместной жизни с Андреем довелось... познакомиться. Да и притоны тоже ведь знает, там при желании можно залечь на дно. Но туда Ира не ходок. Она презирает наркоманов, да и сама боится подсесть на какую-нибудь дурь. А вот алкоголь - вещество иногда и полезное. В общем, купила Ира у знакомой прошмандовки два пузыря - и рванула за город, в направлении на Восток. Сама не знает, почему именно туда - все получилось спонтанно. Шла темными переулками, чтобы никто не приметил, и к рассвету уже чапала густой лесополосой.
Утро выдалось солнечное. Красное колесо светила весело выкатилось, слепя глаза, и очень скоро начало припекать. Устроившись в густой траве, она залпом высосала полбутылки и почти тотчас провалилась в небытие. Спала до полудня, после шла лесом, утоляя голод сыроежками, поджаренными на огне.
Однако, она все же женщина. Провоняет как бомжиха - от нее все нос воротить станут. Надо хотя бы какие-то гигиенические правила соблюдать. А между тем природою овладело бабье лето. Ира искупалась в лесном озерке с ледяной водой, простирнула вещи. Нежась на солнышке, она изучала свое белое тело: да, той стройности, изящества уже нет, но она все еще привлекательна, и почти без изъянов. Грудь еще ничё так... почти девичья. Все же Андрюшу она еще способна возбудить... наверное.
 Ближайшее свидание в феврале - может, к тому сроку окстится... Ой, да что ты несешь, сказал внутренний голос - какое на хрен свидание! Да, кажется, он тебя, Ира Кутепова, и не примет. Да-а-а... попала. Ближе к закату солнце греть перестало. Иру стал бить мандраж. Водку она пить боялась - вдруг отключится и замерзнет? Она видела таких овощей без кистей рук и ступней: они засыпают в мороз на улице и обмораживают конечности. Надо искать тепло. Одев еще сырые тряпки (забавно, но это наоборот вынудило организм производить тепло и ей даже стало жарко) Ира отправилась искать приют.
Таковой нашелся у кромки леса. Там строится средней шикарности особняк, рядом стоят три вагончика, из каждого торчит труба, источающая дым. Она постучалась в крайний, произнеся:
- Тут-тук... ваша мама пришла, кой-чего принесла!
Дверь отворилась - высунулась удивленная нерусская морда. Вылупив маленькие хитрые глазки, чуркаизучал Ирину - с ног и до головы. Наконец, цокнув языком, произнес:
- Вай-вай, красавиц, што такой грусный - захады, гостэм будешь...
Полторы бутылки зелья уговорили быстро. Еще бы - их восемь человек, то ли таджики, то ли узбеки. Сначала с четверыми сидела, после еще четверо подвалили, из соседнего вагончика. Имена у всех мудреные, Ира и не запомнила. Добрые попались чурки, накормили ее лапшой "диширак", давали запивать пивом. Заходил и славянин, верно, бригадир. Повел носом, стрельнул взглядом, оставаться не стал, сказав только:
- С утра только чтоб ни в одном глазу - у нас замесы!
А потом... а вот этого я ни в каких подробностях описывать не стану... Да, она и не сопротивлялась - какое-то на нее напало равнодушие. И все же Ира спала в тепле. Хачи бросили тряпки в углу, возле выхода - как собачонке, которую пожалели, взяли пригреть. Ире даже показалось, эта нерусь к ней и относится не как к человеку, а как... к забавной зверушке Она не сетовала: одной, ночью в лесу или в поле, ей было бы страшнее. А что касается вероятных последствий… То ли от стресса, то ли от исхудания у нее уже давненько месячных нет. Ирине снился сон: они втроем - с Андреем и Данилкой - гуляют по главной улице города. Сын гордо держится за руку отца: смотрите все, мол, какой у меня красивый и сильный папка! Ира идет без костылей, без палки, плывет яко пава. К стене дома прижался грязный, смердящий нищий, между ног у него шапка с жалкими копейками. Ира всматривается в его лицо... Господи, Серега! Она обращается к несчастному: "Что ж ты так... опустился-то?" - "Разве ж мы от этого заречены? Вчера - ты, сегодня - я" - "Ну, ты же такой… правильный был..." - "А скушно все правильно делать-то. Вот и у тебя... жизнь пролетит - и ничего не вспомнишь" - "Ты изменился..." - "Нет. Изменилась ты. Иначе ты меня бы и не узнала..."
- Эй, вставай... как тебя там.
Ира открыла глаза: бригадир.
- Дай еще поспать-то...
- Знаешь что... мне объект сдавать надо, а ты тут дисциплину мне расшатываешь. Как звать-то?
- Мария. - Соврала Ирина.
- Маша, Маша, три рубля - и наша... Вали атсуда, блять.
- Эй, насальник, - откликнулся один из чурок с нар, - засем зенщина обижаешь?
- Заткнись, монголо-татар. Развели тут... гарэм.
- Девуска холодно, девуска спать хосет.
- Те чё, больше всех надо? Ща в двадцать четыре часа уедешь в свой Чуркистан. Там и разводи... гарэм.
- Ладно, - сказала Ира, - понятно. Досвидос, мальчики...
Она встала и поковыляла, ни на кого не глядя - в сторону восходящего светила.
- Эй, - окликнул ее бригадир, - ты вообще откуда?
- Откуда и ты, - огрызнулась Ира, - из пязды.
- Ну, и у****ывай.
Вот и поговорили. Ира шла по степи. А в паху у нее между тем, все болело. Намяли, абреки. Шла степью, среди волнующегося от ветра былья. Дойдя до самого высокого места, она упала в траву и горько разрыдалась.
Когда Ира выплакалась - фактически, вычистилась - она увидела человека, сидящего неподалеку. Такой, лысенький сухонький румяный старикашка с седою бороденкой, густыми бровями, в серой телогрейке, в сапогах. Чем-то напоминает Льва Толстого, портрет в школьном учебнике. Он не смотрел на нее, будто был погружен в себя.
- Ты кто? - Спросила Ирина.
- Как, кто... человек. - Ответил старик неожиданно высоким голосом.
- Чего ты тут...
- Тебе же плохо, вот, чего. Как звать-то?
- Капитолина.
- Зачем врешь?
- А что - не надо?
- Сейчас - нет. Ты же одна на Божьем свете. Таким врать не на што.
А ведь и правда: вся причина Ириного отчаянного положения в том, что осталась она... как обычно в книжках пишут... Божьим перстом. Никто нигде ее не ждет. Андрею она нужна только как поставщик бабла, сына они перекуют, мозги промоют, научат презирать непутевую мать, Сергея Ира по своей дурости превратила во врага. Если она таки убила охранника, ее еще и разыскивают как убийцу. А у мужика, может, семья и дети. Если бы Ира повесилась сейчас как приемный отец - мир бы облегченно вздохнул.
- И что делать то... - Ирина обращалась не к старику, а скорее, к себе.
- Камни собирать. - звякнул дед.
- Чаго?
- Да ничаго. Меня зовут просто: Василий. Пойдем, что ль...


Странники

Василий ниже Ирины ростом. Ну, надо сказать, Ира, в общем-то не из мелких - 1.72 - при удачном стечении обстоятельств она могла бы стать и моделью. Ира представляла себя с дедом со стороны, и мысленно усмехалась: ну, чисто лиса Алиса и кот Базилио! А не смешно. Отморозки какие-то в поисках ледяной свежести. Или - смешно? Нет - так Ира и не поняла своих ощущений. В той жизни она бы подумала про старика: бедный бомжик, как его жизнь-то переломала.
Но, Если приглядеться, Василий вполне опрятен, не воняет (или к своей "бомжатине" принюхалась?), опять же, нраву сносного и не злобивый. У Иры кончилось курево - он зашел в поселок (не спрашивая, между почем, почему она не хочет "светиться") и купил сигарет. И самое главное: Ира и сама не поняла, почему она безропотно увязалась за стариком. Думалось, здесь повлияло не только отчаяние. Была в Василии какая-то притягательная, твердая сила.
Дед не донимал лишними вопросами. Из поселка принес не только сигареты, но и еду: колбасу, хлеб, молоко. Перед трапезой, под плакучей березой, пробубнил молитву. Но ненавязчиво, так сказать, для себя. Потом отдыхали. Иру мучило похмелье, но при этом пилигриме (или как его там...) стеснялась признаться в своей слабости. После еды отдыхали, слушая стрекот кузнечиков в жесткой траве и жужжанье осенних мух в неподвижном раскаленном воздухе. Старик пробормотал:
- Эх, грехи наши тяжкие. И как же ты жила-то, радость моя...
- А вот так, - расслабленно ответила Ира, - как Бог на душу положит.
- Бог ли.
- А хрен его знает. Я всякими такими вопросами не задавалась. Любовию жила.
- А может, страстью?
- Разве есть разница?
- Эт смотря для кого. Есть жалость, есть страсть. А любовь - она из других эмпирей.
- Из каких это?
- Слова, радость моя, лишь сотрясение воздуху. Ответь себе-то: давеча у тебя было много физической близости.
- Откуда вы...
- Жизнь научила читать человека как книгу. Так вот... это не любовь, конечно. Точнее, отсутствие любви. К себе, радость моя.
- Нешто себя любят-то.
- Как без этого. Ты ведь - созданье Божье, родилась-то ангелочком. И в себе самой ты так же любишь Господа, а потому не стоит бояться себя любить.
- То есть, ты, дедушка, хочешь сказать...
Ира повернулась в сторону старикана, оторвав глаза от широкого синего неба. Он сопел яко младенчик. Сморило мыслителя. Ира осторожно его обыскала. Нашла паспорт на имя Потехина Василия Афанасьевича, уроженца города Калач Воронежской области. Та-а-ак, прописка... выписан из города Елец Липецкой области - и нигде не прописан. Отметки о браке и детях, воинская обязанность... Да обычный дядька. Только на фотке он без бороды, трудно узнать – он ли. Может, украл чью-то ксиву, и с ней таскается тут. Денег при нем - около двух тысяч. Можно взять - и свалить. Но куда, блин, идти-то: к узбекам? Или под суд... Дед вроде неагрессивный, ненавязчивый. Надо покамест с ним перекантоваться - а там видно будет.
Ира некоторое время изучала лицо старика. Он старше покойного приемного отца, наверное, в дедушки ей годится. Ой, забыла год рожденья посмотреть! Да так ли важно... Морда вытянутая, порубленная меленькими морщинами. Брови как у Деда Мороза. Маленькие ушки смешно торчат, приплющенный нос. Лысина покрыта редким седым пушком. Такой... божий одуванчик. Лицо старика будто светится спокойствием - сон безгрешного человека.
Захотелось пошалить. Ира сорвала травинку и костерой принялась щекотать волосатую ноздрю. Морда сжалась, отчего морщины приобрели глубину, старик вобрал воздуху - и смешно чихнул. Ира рассмеялась. Старик раскрыл голубые свои глаза, немного запеленанные катарактой, вначале выразил неудовольствие, после - широко улыбнулся, показав остаток зубов.
- Можно я тебя дедулей буду звать? - Испросила Ирина.
- Да хоть чолдоном.
- И куда мы пойдем?
- Радость моя, сие ведь не так и важно.
- Странный ты.
- А ты?
- Не знаю.
- Я-то иду потому что не могу не идти. Но, если у тебя есть цель...
- Как не быть? Например, никогда я не видела свою мать.
Ира и сама не слишком поняла, с чего это вдруг она сказанула эдакое. Наверное, в глубине сознанья гуляла такая идея: взглянуть хотя бы разок на ту женщину, которая ее кинула.
- А у тебя ведь была мать, которая тебя ростила. Где она?
- Долгая история.
- Понятно. Вот, на ночлег расположимся - расскажешь. Ладушки?
- А оно надо?
- Твое дело. Ну - благословясь, пойдем...
...Василий проявил чудеса мастерства. Достав из кармана заплечного мешка охотничий нож, за полчаса он нарубил веток и соорудил два шалаша, с подстилкой. Едва стемнело, они сидели у костра, уминали еду, которую дед назвал "юшкой". Он побросал в котелок разную снедь, нарвал какой-то травы, порезал и засыпал в кипящую воду забранную из родника. Сказал, выдав Ире ложку:
- Без горячего человек долго не протянет. Кишки наши - они тоже полезности требуют...
Снова молился перед трапезой, Ира в этот момент из почтительности старалась не курить. С Василием легко - это факт. Есть же такие люди - они, кажется, харизматичными называются. Были моменты, когда Ира так же чувствовала себя с Андреем. Возможно, если бы он не подсел на дурь, все могло бы иначе повернутся, и вышла тогда у Ирины с Андрюхой нормальная такая семья. Ира родила бы еще, и еще. Чтобы были два сына и дочь. Но что такое это "если бы"... Одна сослагательная блажь.
За один вечер старик вытянул из Ирины все. Ну, точнее, не все - только то, что она захотела сказать. Например, она "вычеркнула" из своей "легенды" Серегу. Мол, не получилось у нее похитить сына - и все тут. Ире стыдно за то, что она так безрассудно отмела единственного союзника. Василий слушал, глядя на огонь, вид у него был такой, будто дед мучительно размышляет. В итоге сказал:
- Бог все одно видит и ведет нас. Он всегда прощает - вот, в чем засада-то. А нам со всем этим жить.
- Туманно ты говоришь, дедуля.
- Да я так, о своем. Не слушай старого дурака. А утро вечера мудренее. Давай спать...

...Ира с удивлением для себя открыла, что ей не хочется выпить. Ведь на кладбище обычно приходят выпивать - типа помянуть. Такова русская исконная традиция. Вот, стоят они с дедом на сельском погосте, над двумя холмиками, ввалившимися вглубь. Видно, гробы хлипкие, не вынесли тяжести земли. А крест воткнут равнодушным человеком: уже завалился. Ира совместно с дедом его выправили, вбили поглубже. Рядом заросшие бурьяном могилы родителей отца. Некому ухаживать-то. Их Ира помнит смутно - рано умерли. Тоже, говорят, выпивали.
 И все равно у Иры нет каких-то чувств по отношению к несчастным своим приемным родителям. Между прочим, слышала она, что самоубийцы – грешники; в старину на кладбище их не хоронили - стыдливо прикапывали в стороночке. Она и спросила:
- Дедуль, а удавленники - в аду?
- Откель мне знать-то, радость моя...
- Я думала, ты все знаешь.
- Только идиёты все знають. А ежели строго судить, есть и прижизненные самоубийцы. Вроде как ходют, дышуть, утробу набивают. А все одно - мертвецы.
- Ты на кого намекаешь?
- Тут вот, какая петрушка: нам не дано понять, кто из нас прижизненный мертвец. Но мы сейчас не о том, радость моя. Ты должна сейчас уяснить в душе своей, что здесь лежат твои подлинные родители. Люди, чей дух ты сейчас в себе несешь. С годами ты все глубже будешь это осознавать. И жалеть.
- О чем?
- Не о чем, а кого. Родителей своих жалеть. Ведь страдали они.
- Может быть, тебе дедуль, виднее - у тебя опыт. Только скажи: для чего мы все-таки сюда пришли. Три дня ведь потеряли.
- Не потеряли, а приобрели. А пришли для того, чтобы у тебя был образ.
- Чаго-о-о?
- Теперь они будут приходить тебе в твоих снах. И ты станешь с ними разговаривать. И все чаще прислушиваться к их советам. Жизнь, понимаешь, состоит из двух половин. В первой родные и близкие теряют авторитет в твоих глазах, во второй ты пытаешься его восстановить. Многие не успевают.
- Ну ты, дед, оккультист.
- Это не мистика, а психология, наука о человеческой душе.
- Нешто она есть - душа-то?
- Как не быть? Науку о душе даже в институтах постигают.
- Ну, прям.
- Если бы все было прямо. А у нас все - криво.
- Ладно. Ну, и что теперь.
- А, погуляй. Я помолюся.
Ира боялась заходить в деревню - могут узнать и доложить куда следует. Деревня осенью пустеет, остаются зимовать десятка полтора старух. А они вредные, не любили они Ирину – за норов. Уж как пред ними выёживался Серега! И так, и сяк, и пятое-десятое. Бабки ей уже то не простят, что такого угодника отшила. Простить... А мы вообще умеем прощать-то? Только и копим ненависть.
А все же что-то живое в Ире всколыхнулось: она с детства каждое лето в этой деревне, каждую кочку, всякий кустик знает. Вон там родничок безымянный выбивается из земли, в том перелесочке лисьи норы, а в озерке караси водятся. Был момент в ее прошлой жизни, когда все это ее так прям достало! Ну, глаза б не глядели на все это периферийное убожество. Ира стыдилась того, что ее отец деревенщина, а в школе рассказывала, что летом отдыхала на море - в Сочи, Анапе или Ялте. Тем более было что предъявить: отменный загар. И ведь верили, языками цокали: "Да-а-а, в деревне такого шоколада не приобрете-е-ешь!"
Ира отыскала свою любимую с детства липу. В ее кронах она когда-то устроила себе домик, сколотив из досок пол и крышу. Она воображала себя храброй разбойницей, защищавшей обиженных и наказывающей всех нерадивых. Мечтала там, конечно, о прекрасном, сильном и единственном любимом. Это было лучшее время в ее жизни. Она была здоровой, юной и все еще маячило впереди. А теперь там, в кроне липы – одна гниль, ступишь – чебурахнешься. Нет - плакать об утерянном она не будет. Вспомнилось, как отец однажды сказал: никогда не возвращайся туда, где тебе было хорошо. Да. Никогда...


Целеполагание

Оказалось, не так все и сложно. Василий имеет, видно, солидный опыт добывания нужной информации. В городе всего-то два дома ребенка, и достаточно добраться до архивов, чтобы раздобыть нужные сведения. Ира не спрашивала, как продвигается дело; просто, дед с рассветом уходил в город и ближе к вечеру возвращался. Почему-то день побегал быстро, большую часть времени она отдавала обустройству быта меленького лесного лагеря, меньшую - размышлениям и физическим упражнениям. Ирина поверила, что сможет-таки избавиться от костылей. И прогресс был: суставы становились подвижнее, да и нога лучше слушалась приказов мозга. Уже не отзывался острой болью каждый почти шаг - вполне реально было перетерпеть. Ира даже пыталась ходить без помощи костылей. Получалось скверно - но все же получалось. Вечером когда дед возвращался, они кушали (готовила Ира), немного о чем-нибудь говорили, и, помолясь (конечно, молился только Василий) ложились спать. Подъем ранний, еще до рассвета. И новый день обещал открытия.
Конечно, Ира много узнала о старике. Да он особо ничего не скрывал. Кто он? Сейчас таких принято называть "нищебродами". Если сказать более вычурно, Василий - профессионал дороги, по сути, живущий только в движении, в пути. Ира думала, такие "калики перехожие" бывали только в старину. Ну, таскались себе от монастыря к монастырю, от прихода к приходу, и чем Бог даст, перебивались. Оказывается есть еще... рудименты.
Дед, как показала практика общения, не такой и святой. Нет-нет, а в его речи проскальзывают матерные словечки, да еще после еды он громко пукает. Разве ж святые воздух-то портят? А молитвы, которые произносит дед, какие-то неправославные. Ира в церквах бывала и ничего подобного не слышала. Там все больше по церковно-славянски поют и причитают, малопонятно - и не цепляет. А у деда все просто, без вычурности, например: "Господи, ведь ты видишь меня, так послушай раба твоего. Славлю имя твое, верю, что ты не оставишь меня и всегда, все и вся творить буду во славу твою..." И еще один нюанс: если проходили мимо храма или часовни, дед не крестился. Наверное, думала Ира, какой-нибудь сектант или еретик. Да, впрочем, какая разница, каким способом человек выражает свою веру - это ж интимное дело. Главное, чтоб мерзостей не творил.
Василий родом из маленького степного городка, затерянного во глубине Черноземья. Изначально жизнь его ничем не отличалась от жизни простых обывателей: после армии женился, работал на звероферме - выращивал ценных пушных зверей. А тут удача: на птицефабрику под городом Ельцом требовался опытный зоотехник. Василий как раз учился по этой специальности, вот и пригодился. Елец, по выражению Василия, "город святой и воровской". Там столько русского намешено, что не только немцу какому-нибудь, а даже исконному россиянину не понять. Василий, выросший в городке хохляцком (и сам он наполовину хохол - по матери, да и жена - украинка из чисто хохляцкого села) проникался духом старины и русской истории. Там-то и родилась у Потехина идея познать, как он выражается, "нутряную Россию".
В Ельце жил в семейном общежитии и строил дом. Собственно, это и вся жизнь. Была бы... Но так получилось, что жена в сорок пять лет умерла - сгорела от рака. Две дочери вышли замуж; одна уехала, а другая с супругом и ребенком осталась жить в отчем доме. У них свой устав, согласно которому все старики (а Василия они считали таковым) обязаны уступать дорогу молодым и не мешать никаким боком. Даже в песне поется, что молодежи у нас везде дорога, а старикам - только почет. Ну, и почувствовал Василий, что, мягко говоря, он в тягость. Хотя, зять говорил более жестко: "Василь Афанисич, а не пора ли тебе пора - зажился уж!"
Была у Василия Афанасьевича мечта: мир постичь. Детская еще. И однажды утром он вышел из дома - и двинулся на Юг, с целью, как уже говорилось, Русь мыслию и душой охватить. Дочерей обманул: сказал, уехал в Калач, якобы на родине у него осталась хатка. А никакой хатки нет – в ней давно живут чужие люди.
До Калача он, впрочем, дошел - могилам предков поклониться, да и по пути ему было. В тайном месте, на Пеньковской горе, громадиной возвышающейся над городом, животновод запрятал свои документы. Сам не понял, зачем. Василий слышал, что на Кавказе, в горных лесах обитают отшельники-старцы, познавшие подлинную сущность вещей и явлений. Очень ему хотелось хотя бы на одного такого посмотреть… вероучителя. Ну, и при удаче поговорить о смысле жизни и вообще. Что характерно, это ему удалось. Только - в необычной форме.
Дело в том, что Василия забрали в рабство. Если кто-то думает, такое в нашем Отечество невозможно, пусть так думает. А все же есть, брат Горацио такое, что и не снилось нашим молодцам. Все произошло банально: шел себе по горной дороге (это происходило уже в Ставропольском крае), остановилась возле него белая "Нива", выскочили двое джигитов, избили, связали, закинули на заднее сиденье - и... Очутился в итоге странник в глухом ауле, зажатом промеж высоченных Кавказских гор. А вместе с ним "кавказскими пленниками" были Тимоха, юный солдатик-срочник, да Серафим.
Последний, ровесник Василия, как раз был из тех... отшельников. Вынули его из келии яко медведя из берлоги - и спаси Аллах. Ночевали трое несчастных рабов закрытыми в подвале, цепями к стене прикованными, а днем работали по хозяйству. Кормили, правда, довольно сносно - даже мясо давали, если не было мусульманского поста. Хозяин, Аслан – уважаемый человек, какой-то даже средний чиновник – там, в долине. А здесь, в ауле предков он придерживался древних традиций своего народа. Да - средневековых, диких, но проверенных веками. Восток - дело сложное, хотя знающий Кавказ и восточный менталитет не даст соврать: там принято вести две, а то и несколько жизней. И, главное, не поймешь, какая настоящая. А, пожалуй, все - так даже интересно. У Аслана здесь же, только не в погребе, а в гареме, содержались три похищенные девушки, которых джигит именовал "женами". У них тоже клетка была, хотя и золотая. Как без рабов - ведь в условиях феодальной войны это не только бесплатная рабсила, но и надежная валюта. Все как у порядочного горского князя, не хуже чем у людей.
Мальчик Тимоха пребывал в депрессии, а Василий с Серафимом ничего так - держались. Ну, и старались морально подстегивать юношу. У каждого из пленников тожеслучались минуты слабости и отчаянья. Но, ежели относиться ко всякому положению как к вызову со стороны судьбы, и коли рядом есть такие же бедолаги, как-то легче. Это я вообще-то слова Василия привожу - сам бы я точно загнулся в зиндане в три дня.
От Серафима Василий и нахватался всей этой... святости. В хорошем, конечно, смысле этого слова. Правда, христианское вероучение бывший животновод переиначивал на свой лад. То же молитвословие, в частности. Но у Серафима своя философия, согласно которой всякий поворот судьбы есть испытание, ниспосланное Богом, а, ежели Бог испытывает человека - значит, любит. Практическое приложение данной парадигмы - принятие рабства как проявления Божьего благословения. И каждому в конце концов воздастся по вере его, вера же в трактовке Серафима есть смирение с Божьей волей. Вообще говоря, отшельнику было улучшение по сравнению с его предыдущем отшельническим состоянием. Да, ему удавалось пребывать в общении с Господом без отвлекающих факторов. Но надо было добывать хлеб насущный днесь, бороться со стихиями, а тут - харчи и кров. И даже в случае чего медицинское обслуживание – хозяин обязан заботиться о своем имуществе. Не случайно, видно, еще Эйнштейн утверждал, что все в нашем мире относительно.
Несмотря на внешнее сходство со Львом Толстым, Василий не слишком приветствовал теорию непротивления злу насилием. Короче говоря, он искал возможности к побегу. Тимоха в напарники не подходил - отсутствует воля к жизни. Серафиму с его духовным конформизмом везде хорошо, может быть, даже в аду. В общем, вынашивать план избавления Василий вынужден был в одиночку.
Не зря, наверное, в народе говорят, что Бог любит троицу. Первые две попытки к бегству закончились позорной поимкой и жестокой экзекуцией, руководил которой сам князь. Василий терпел и копил опыт. Да и кожа на спине и чуть ниже после обильных экзекуций (побиения плетьми) упорно нарастала. Как ведь русские люди частенько заклинают: нас бебут, а мы крепчаем. К третьей попытке Василий знал все горные перевалы и местные обычаи, умел более-менее понимать по-горски и знал: четвертого раза не будет, ибо Аслан дал слово вольного сына гор, что лично отрежет отступнику яйца. Василий, избавившись от кандалов при помощи похищенного кинжала, умело переделанного в ножовку, довершил подкоп, не побоялся броситься в горный поток - и был спасен. Только отвага способна творить чудеса.
В общей сложности, в рабстве ему пробыть довелось чуть меньше двух лет. За этот срок он вполне окреп морально и понял: не суйся в места, где царят средневековые нравы! А это у нас не только Кавказ. Юноша и непротивленец так и остались в горном ауле. Василий, впервые после долгого перерыва попав в город (в предгорьях Кавказского хребта), пошел в милицию (она в ту пору полицией еще не стала). Объяснил, что так и так - томятся два хороших человека в заточении, это ведь преступление и беспредел. Его выслушали. И отправили в тюрьму - до выяснения личности.
Недели через две после этого самого "выяснения" Василия погрузили в собачник и повезли в горы. Василий уже стреляный воробей: сразу понял, что менты продали его в рабство. Ну н-е-е-ет! У него уже такой опыт и развитой инстинкт самосохранения, что мама не горюй! Попросившись до ветру, животновод ловко растворился в кустах, оставив ментов (или бандюг - кто ж их сейчас разберет...) с носом.
Теперь он уже двигался на Север. Устав, приболев, нанялся Василий трудником в один не шибко именитый монастырь - перезимовать. Он многому от апологета Божьей воли Серафима научился, в частности - красиво складывать духовные слова. Это нетрудно, кстати - надо только говорить в меру туманно - и то, что хотят от тебя слышать. Стали приходить к нему люди, за советом и добрым словом. Мы ведь в большинстве своем как устроены: нам посох подавай в жизни, желательно - зрячий. Своей-то головой думать не приучены, проще положиться на мнение авторитета. Потом, если что-то в жизни не получится, можно оправдаться: "Это не я, не я неверной дорожкой пошел! Меня направили, не мы такие - жизнь такая сволочная..."
Как раз авторитетом Василий и стал. Одно дело, советуются с тобою свои, трудники. Но ведь поперлись в общежительный барак и послушники, и даже ортодоксальные старухи. Особо Василий не утруждался, он нутром своим, обнаженным болезнею и страданиями, чувствовал, что слова утешения или наставления не он произносит, а кто-то другой; сам он лишь языком шевелит да нагнетает в голосовые связки воздух. Чувство, кстати, противоречивое - ведь ты обретаешь некоторую власть над людьми, которые тебе доверяют порой даже самое сокровенное. Это же вариант медных труб - не всякий в силах такое вынести. Василий выносил. Хотя трудно было, время от времени подмывало высказать что-нибудь эдакое: "Что ж ты, дубина стоеросовая, своей-то тыквой не петришь, ведь ты зависим от воли какого чужого тебе дядьки!" Но всякий раз сдерживал себя, хотя и с трудом неимоверным.
Отцы святые не приветствовали необычное явление подъема авторитета какого-то там приблудного мужичка. Институт Церкви - структура жесткая, как и все разумные человеческие устроения. Здесь, конечно, сыграла роль банальная зависть, которая суть есть основа всякого зла. В обители есть свои старцы, у которых духовные дети и прочая. Но даже правоверные воцерковленные християне в какого-то бодуна идут к обычному, неизвестно откуда взявшемуся труднику! Не иначе как прелесть на нем, иными словами говоря, диавольский знак. Вводит во искушение мирян и братию, подрывает устои.
Короче говоря, сдали Василия в органы. Продержав странника с неделю в городском тюремном замке, милицейское начальство его все же выпустило: дядька хороший, добропорядочный ничего такого не свершил. А то, что он бомж без документов... Щас столько таких маргиналов по Руси шмондыляют! Пусть сам пропитание себе ищут, а на казенной хавке и в тепле настоящие подлинные злодеи посидят, тем паче нет у нас закона возбраняющего бомжевание. Добрый, короче оказался милицейский командир. Только предписание дал: валить из региона поскорее - от греха.
Да, сложно странствовать по земле русской. Но, согласитесь, интересно. Вон, пролетарский писатель Максим Горький сколько понаскитался. А потом книг-то понаписал! И сплошь все правда голимая, по душе скрежещущая. Возмутилася душа Алексея Максимовича, и призвал он справедливость в лице гордо реющего буревестника. Но в лице морской птицы подвалили большевики - и тут началось... построение светлого коммунистического будущего. Опомнился пролетарский писатель, сидячи на своем Капри, да поздно было. Демонов призвать ума не надо. А вот выпроводить... они обычно уходят сами, забрав ровно четверть душ. Это даже в Апокалипсисе прописано. Так-то...
Василий вернулся в Калач и документы-то откопал. Оказалось, действительно непросто в нашем царстве-государстве существовать без ксивы. С той поры он - в неспешном движении в направлении "куда Господь направит". А пути Егойные неисповедимы... Если строго сказать, кой-чего Василий у кавказского отшельника Серафима все же перенял.
...На пятый вечер старик принес наконец радостные вести. Есть адрес Ириной кровной матери. Ее Зовут Ольга, фамилия - Малышева, а когда писала отказ от Иры в роддоме, проживала она в областном центре. Да, город большой, населения чуть не полмиллиона, но ведь ищущий всегда найдет. Стремиться не грех, а кривая да выведет.


Кривая

- Шол ты, дед. К лешему. А с этой… мы разберемся. Как-нибудь.
- Сынок, а, может...
- Ничего не может. У нас ориентировка. Не на тебя. На нее. - Младший лейтенант выглядел усталым - наверное, конец смены. - Ну, не стой, не канючь. И без тебя забот полон рот...
Повязали Василия с Ириной на обочине трассы местного значения. Вообще старик предпочитает идти проселками - и мягче, и спокойнее - но тут разверзлись небеса, пути-перепутья превратились в обычные осенние хляби. Вот и вышли... себе на злоключение. Остановился ментовский "Форд", и правоохранители потребовали предъявить документы. С Василием все чисто, а Ирина ксива осталась в халупе, в поселке Лесном. Да и наверняка ее уже и конфисковали. Там, на обочине дед почти что "отмазал" спутницу, сказал ментам: "Сыночки, веду, вот, внучку к целительнице, вишь, болезная она у меня..." А Ирка возьми - да брякни:
- Чё за дела, офицер? Согласно конституции эр эф я должна бережно относиться к удостоверению гражданина...
Взыграло в ней прежнее, блатное. А полицаи не любят, когда права-то качают. Сиди себе в своей норке тише воды - ниже травы, тихонечко подворовывай, твори мелкие мерзости - ничего тебе не будет. По крайней мере, в этой жизни. А вякнул - изволь ответить за базар.
Обезьянник захлопнулся. Ира осталась в клетке, старика грубо вытолкали из отделения.
- Деду-у-уля, пропаду-у-у! - успела малодушно проскулить женщина.
- Ать! - услышала она тонкий голос. Что дед сказал на самом деле, она не разобрала.
Близилась ночь, которую Ирина должна была просидеть под замком. Впервые, между прочим, в своей жизни. Внутри нее колотилась какая-то странная энергия; не было ни злобы, ни отчаяния, ни страха. Эх, если б щас на волю! Да она бы горы свернула!..
Оставшись одна в вонючем околотке, Ира вспомнила книжку, которую она проглотила в больнице: Дюма, "Граф Монте-Кристо". Серега подсуропил... Что там главное надо делать, если тебя свободы лишили... ага: не впадать в уныние. Выход всегда есть - и не только, кстати, один. Эдмон Дантес, настоящий благородный герой, и.... Господи, а не он ли завалил нашего Пушкина?! Как все сложно, непонятно... Вообще-то морально Ира уже готова к Шахову (это ближайшая к родному городу женская зона), в конце концов, и это можно пережить. Главное - не терять воли к победе. И однажды она обязательно воссоединится с Данилкой. Только, она уже будет совсем-совсем другим человеком. Она искупит грех.
Ночью Иру пытался домогаться дежурный полиционер. Но ведь, как обычно говорится: сучка не захочет - кобель не вскочит. Мент попался вспыльчивый, шипел, что загнобит. Но даже у Дюма-отца сказано, что не надо верить, бояться и просить.
Несмотря на бессонную ночь. Ира утром чувствовала себя бодро. Она готова была идти на любое испытание. В камеру зашел толстый полицейский, целый подполковник. Долго и с любопытством рассматривал пленницу. Изрек:
- Иди уж... инвалид. Свободна.
На улице ее ждал дед и... Сергей. Ира бросилась к Василию, обняла. На Серегу посмотрела зло, враждебно:
- Дедуль... зачем он?
- Радость моя, этот человек много сделал ради тебя. Если бы не Сергей, куковать бы тебе...
- Где сын? - обратилась она к однокласснику.
- За него не беспокойся. С ним все хорошо. - Обиженно ответил Серега.
- А с какого бодуна я должна тебе верить?
- Ира, Ира... - Умиротворяюще встрял Василий. - Данилка сейчас в надежных руках. Он любит тебя так же, как и ты. А, может, и более тебя. Но нам надо идти.
- Куда?
- Ты забыла... у нас ведь есть цель.
- Не знаю теперь, дедуль... есть ли смысл?
- Как не быть. Он в том, что поставленной цели надо всегда добиваться. Если, конечно, по твоему убеждению цель – святая. Без стремленья ты кимвал звенящий. Прощайтесь, что ль.
Ира, стоя рядом с дедом, брезгливо произнесла в Серегину сторону:
- Может, и увидимся. А все равно не прощу.
- И не надо. - Неожиданно уверенно и твердо ответил Сергей. - Еще неизвестно, кто, у кого и за что должен просить прощения.
- Вот и поговорили. - Ироничным тоном произнес Василий. - Обменялись... любезностями. Ну, пока, муж-чинка - бывай здоров и весел.
Дед пожал Сергееву руку, повернулся и пошел. Ира молча увязалась за ним. Отойдя шагов тридцать обернулась - и... встретилась взглядом с глазами Сергея. Так получилось, что мужчина и женщина обернулись синхронно - как по приказу. Хватило одной-двух секунд - и скоро пара странников и дядька продолжили взаимное удаление. Сергей шел и думал: "Странно... вот, не знал бы Ирку, подумал бы: какая-то убогая нищая на пару со старым козлом. Отвратная в общем-то компашка, такие по церковным праздникам на паперти шакалят..."
Ирины мысли были таковы: "Надо же, как меня жизнь обломала-то: покорна теперь любому повороту судьбы. А вот, интересно... дедуля вообще состоятелен как самец? Тьфу - какая хрень в голову лезет..."
Дед размышлял об ином: "Дети, дети... на пустом месте придумывают на свою жопу приключений. После сокрушаются: ах, такой я весь несчастный - жизнь не удалась! Недотепы".

2012 г.










 












В ЯБЛОЧКО
рассказ

Мы молоды и верим в рай —
И гонимся и вслед и вдаль
За слабо брезжущим виденьем.
Постой же! Нет его! угасло! —
Обмануты, утомлены.
И что ж с тех пор? — Мы мудры стали,
Ногой отмерили пять стоп,
Соорудили темный гроб
И в нем живых себя заклали.

Александр Грибоедов


Завалил

Труднее всего было то, что затекали ноги и болели ягодицы. С пяти вечера Слава торчит на своем номере, в грубо сколоченной будке в кроне дуба, а между тем овсы уже накрылись мглою. Как и учили, Слава с отвращением пожевывал сосновые иголки. Хорошо, он курить бросил, а то бы от желания курить вообще бы... с катушек соскочил. Прохор сказал, медведь выходит ближе к закату. Закат вроде бы уже случился, а хозяина этого гадского леса (ух, как Слава уже его ненавидел!) нет и нет. Задерживается, скотина – прям как Путин.
Впрочем, накатило какое-то радостное облегчение: значит, на сегодня отбой, всех соберут с номеров - и на заимку. А там водочка, огурчики, сало. Весело, шумно, полный релакс. Все как положено: русская охота. Егерь, "классический" бородатый охотник Прохор, когда обучал обращению с оружием и правилам поведения на овсах, сказал: "Завидую тебе, Вячеслав Евгеньевич! Ты целочка еще, а целкам везет. Косолапый твой, бля буду!" Видимо, сглазил лесной гуру Прошка.
Слава на охоту поехал не только потому что мужики позвали, но и ради разнообразия впечатлений. Зовут во всякие увеселительные предприятия, но он не каждой бочке затычка. Вроде, все в жизни испытал, попробовал. А еще никого не убил или хотя бы не поучаствовал в убийстве. Рыбу ловил - даже из подводного ружья подстреливал. А вот зверя пока что не брал. Чем Уткин хуже того же Путина Владимира Владимирыча, который тоже того... всем хочет успеть порулить и потеребить. Нормальная для альфа-самца потребность: испытать весь спектр мужских ощущений.
Уже несколько лет Славу донимает чувство, название которому он узнал лишь недавно: буржуазная тоска. Вроде, все есть - а чего-то не хватает. Эдакая сытость без насыщения... как там в святых книгах: "и будешь ты иметь все богатства мира, но, если..." Ах, да: там же про то, что все хреново, коли у тебя нет любви. Уткин давно не читал книг, старые впечатления о прочитанном истерлись - все путается. Кажется, так говорил кто-то из апостолов: про тварь дрожащую и кимвал звенящий. А все же клево, что здесь, на лабазе много мыслей в голове понеслись. Это ж тоже любовь: к познанию, что ли.
Вот, сидит сейчас солидный мужик Вячеслав Евгеньевич Уткин на дереве как Винни-Пух, и надеется, что ему повезет: мишка косолапый по лесу идет, шишки собирает, песенки поет, и – бац! – выйдет на него. Палить надо вроде как в голову, но... темно ж, подит-ка, разбери, где башка, а где жопа. Под воду ночью, к примеру, не погружаются. Одно время он увлекался дайвингом, даже прошел обучение в клубе, получил сертификат. Но в Средней полосе в мутной холодной водичке не наплаваешься, а Красное или Эгейское моря далеко. Денег не жалко - время теряешь, опять же, климат не тот. Да и атмосфера иная, нерусская. А Слава любит по-нашему: чтобы в простоте и без заморочек.
Увлекся пару лет назад художественной фотографией. Купил дорогущую зеркалку, набор объективов. Прошел индивидуальный курс у маститого фотохудожника. Смотался в фототур в Венецию - тоже под руководством фотомастера. Себе даже персональную выставку сделал, за рекламу бабла отвалив (а как теперь без нее). А стал публиковать свои фотки в Интернете - отклики типовые: "унылое говно". И уже не прокатывает, когда коллеги, глядя на фотоработы шефа, цокая языками, восклицают: "Вячеслав Евгеньевич, да это шедевр!" Попробовал бы сказать по-другому, лизоблюд.
Нет - ни от дайвинга, ни от фотографии Слава не отступает. Он не из таких, кто бросает дело на полпути - негоже признаваться, что за интересное и модное дело принялся зря. Но как-то лениво стало, драйва (от сына модное словечко перенял...) нет. Вот, хочется самовыразиться - и все тут. Отчего эта "буржуазная тоска": на заре карьеры ты работаешь, реально пашешь на капитал и авторитет, и наступает момент, когда капитал и авторитет уже работают сами по себе - и на тебя. Это как запуск и отладка механизма. Динамо крутится – ты отдыхаешь. Образуется временной лаг, иначе говоря, время для досуга.
Пустоту надо чем-то заполнять. Любовницы? Нет - Слава приверженец крепкой семьи и христианского уклада. Жена, Лена, человек хороший, сына Андрюшку воспитали достойным парнем, сейчас он студент, неплохо, кстати, учится. Уже девушку домой приводит - самостоятельный взрослый человек. Время заняться собой и расширять жизненный опыт? Случайные игры не в счет - бывает, шлюх подгоняют в интересах бизнеса. Психостимуляторы, подпольные казино... есть у Славы приятели, которые подсели. Жалко на них смотреть, они рабы своих зависимостей, а практически - живые трупы. Ну, хорошо: в жизни многого не попробовал и не испытал - потому что не имел возможности и средств. А, значит, бедность (относительная) защитила от многих искушений. Есть еще спорт - фитнес, плавание. Слава старается не пропускать тренировок, у тренажеров потеет трижды в неделю. Но почему-то "большая трудовая мозоль", то бишь, увесистый момон, от этого не рассасывается. А зеркальная болезнь - то есть, это когда достоинство свое только в зеркале можешь разглядеть - только развивается, причем, неуклонно. Врачи говорят: жрать надо меньше. А еда - к тому же нормальное средство для снятия стресса. Ну, не водкой же снимать, черт подери! Хотя, бывает, что и ей.
В лесу тихо-тихо. Прошка говорил, тишина обманчива, ибо косолапый подходит бесшумно. Да-а-а... а ведь неплохое все же дело - охота. Ты можешь сделать паузу, просто - задуматься. Вот, дорос ты, Уткин, до зама главы управы по ЖКХ. Наверху тебя ценят, ибо ты требовательный и дотошный. И закрывают глаза на твои бизнес-игрища. То, что две управляющие компании, записанные на родственников, на самом деле управляются тобой - это никого не колышет. Ведь, главное - они порядок в районе обеспечивают. Что закупки идут через откаты и левые фирмы... ну ведь, закупаем же. И благоустраиваем. Изредка некоторые неуравновешенные граждане пишут в органы пасквили: что, мол, ворует ЖКХ, обманывает и жульничает. Начальник райотдела по экономическим преступлением не один раз показывал эти доносы. Мерзкие бумажки, большинство из них - происки конкурентов. С ментами и прокурорскими Слава по-свойски разбирается - это же система. Главное ведь, дело делается - и даже очень неплохо. В прошлом году район по благоустройству занял второе место.
Слава понимает, что и подчиненные всех уровней имеют моржу. Рука человека так устроена, что гнется в одну сторону - к себе. Он тщательно следит за уровнем воровства (везде у него свои люди, которые докладывают), и если человек обнаглел и стал брать по слишком уж крупному, разговор с ним короткий: досвидос. Коли у тебя сорвало кран и ты забыл о тех, для кого работаешь (то есть, о нуждах народонаселения), значит, не место тебе в системе. Например, Слава не приемлет такой тип благоустройства детских площадок, когда игровые комплексы срываются и перевозятся на другую территорию, а тамошние горки и качели идут на первое место. Эдакая рокировка - беспредел. За такое яйца отрывают. А хитрые откаты - показатель все же интеллекта. Таких специалистов, которые воруют с умом и по-божески, надо ценить и воспитывать. Этих уберешь - придет неизвестно кто. Уткин - хозяин, вот правильное слово. В этой стране без пахана вообще никак - иначе бардак и коллапс, а то и оранжевая революция.
Слава знает толк во всей этой административной херне. Тут что главное: не выбивайся из общей струи и следи да движениями рук вышестоящих руководителей. Всякого рода чинуш на Уткинском веку столько сменилось! Одни наворовывали - и валили из Рашки. Иные проявляли самодурство - и, будучи практически честными, попадались на самоуправстве и превышении должностных полномочий. Кой-кто и сел. Но не крупная рыбешка, тек - плотва. А Уткин, извиняюсь за каламбур, на плаву. Потому что меру знает. Еще античные греки говорили, что мера - основа всего.
Он в молодости мечтал стать инженером-конструктором или на крайний случай институтским преподавателем. Потому и поступил в политех. С третьего раза, между прочим – сотни раз перегрызя гранит знаний. В армию сходил, так сказать, исполнил долг. Ну, это при советской власти было, когда слово "инженер" звучало гордо. Успел даже в партию вступить, в смысле - коммунистическую. Партбилет до сих пор хранит яко реликвию. Ну, не получилось влиться в ряды технической интеллигенции. Однако, нашел себя Уткин на иной стезе - эдаком стыке административной работы и бизнеса.
А что касаемо партий - Слава теперь нос по ветру держит, всегда близок к партии власти. Сейчас вот - к "Единой России". Там, кстати, нормальные люди, по сути своей - те же коммунисты. Да, система, может, и поменялась (хотя и не факт), а в головах сидит все то же советское чинопочитание. Но разве это плохо? Вот, в основе армейского устава та же фигня, в смысле, беспрекословное подчинение. Без этой фигни армия - сборище бандитов. Се истина, а не игрища дерьмократов. Скажут вступать в "Народный фронт" - Уткин вступит. Потому что порядок - истинная Славина религия.
...Заверещали птицы, засуетились. Слава помнил Прошкины слова: "Косолапый себя явит через птиц. Дрозды, зырянки начнут свое "дыр-дыр", засуетятся - первый признак медведя..." Слава всматривался в сумерки - но ничего не замечал. Ему казалось, сердце его бьется на весь лес, и хозяин, наверное, слышит. А как медведь заметит его и полезет на дуб? Говорят, он мастак лазить-то... Слава невольно пощупал вспотевшими ладонями жерди - крепкие ли.
И тут - шорох! Едва различимая тень выделилась из леса и стала двигаться по овсяному наделу. "Главное - не торопись. Цель надо подпустить ближе. Овес для мишки как наркотик. Он отъестся, расслабится - будет кататься, удовольствие, значит, получать. Тут ты его, Вячеслав Евгенич, и..." Слава приготовил карабин, положил на курок палец. Ч-чорт - ни хрена не видать. Куда, бляха-муха, целиться-то?
Тень остановилась. Кажется, медведь встал на задние лапы, вслушивается. Или внюхивается. Слава слышал, у медведя стоймя - угрожающая поза. Неужто почуял чего? А ведь мужики засмеют, коли он упустит такую удачу. Прошка говорил, мишки на месте не стоят, чтобы подстрелить, надобна сноровка. Как выцелить-то? Ну, бог не выдаст - свинья не съест! Надо бить посередине, чтобы наверняка. Косолапый дернулся - и зашагал обратно, в сторону леса. Эх, блин - прошляпил! Слава прицелился чуть впереди хода тени - и дернул курок в момент, когда мишень только-только должна была войти в точку, куда Уткин стрелял. Дом-м-м-м-м... После часов тишины выстрел ударил по перепонкам, будто истребитель в пяти метрах преодолел звуковой барьер. Уши заложило, только противный звон в голове. Резко запахло горелым порохом.
Объективно говоря, вся цепь событий начиная от появления тени и до выстрела вместилась в секунд в десять-двенадцать. Славе показалось, прошло минут двадцать, никак не меньше. Он высунулся из лабаза и осторожно всмотрелся. Кажись, попал.
"Нельзя к раненому зверю подходить сразу, убедись, Вячеслав Евгенич, что он исдох. Раненый зверюга в тыщу раз страшнее здорового.  Дыхание мишкино слышно, а если дышит – значит, в любой момент вскочит – и тебе кирдык. Добивай в голову - чтобы наверняка. Хрен с ней, со шкурой - вопрос стоит о твоей жизни. Это поединок - и победить должен ты".
Спустившись с дуба, держа ствол наготове, Слава осторожно зашагал в сторону зверя. Было тихо (так заложило уши) и совсем темно. Но в белых овсах черная туша была отчетливо видна. Оставалось шагов пять. Слава остановился, пытаясь разобрать: жив или как. И тут до него донеслось - с той стороны поля:
- Ну, что, Вячеслав Евгенич, завалил?
- Да, вроде бы... - Скорее себе самому сказал Слава.
И в этот момент туша шевельнулась. Слава, памятуя об опасности, вскинул карабин и выстрелил – три раза. Это был весь его боезапас, а перезарядить он был не в состоянии, ибо шибко нервничал. К нему подбежали Тимоха и еще двое охотников:
- Ну, что, Евгенич, с почином тебя. Теперь ты уже не целка. Давай смотреть, что за монстр.
 Врубили фонари - сразу два. И, как пишут в плохих романах, обомлели.


Гон

В помятых овсах, в луже крови лежал человек.
- Вот, бля, - выругался Тимоха. - это не косолапый...
Славу начала бить нервная дрожь. Он произнес:
- Какая-то ошибка. П-п-прикол?
Набежали охотники со всех номеров. Обступили тело. Никто не решался подходить. Егерь сказал:
- Врачи есть?
Таковых не было. Все сплошь чиновники да предприниматели. Наконец, кто-то взял руку лежащего. Ощупал шею, вынес вердикт:
- Готов. Царствие небесное. Посветите на лицо.
Все увидели: это судья, Николай Васильевич Потапов. Он стоял на номере через одного от Славы. Судья такой же чайник, как и Уткин, на медвежьей охоте впервые. Видимо, первым не вынес ожидания, спустился с лабаза - и пошел... себе на погибель. Сказано ведь было: ждать приказа егеря. Вот, лох-то.
Все стояли в оцепенении и не знали, что предпринять. Мысленно народ уже находился на заимке и многие уже подготовили занятные тосты и анекдоты. А тут - такое.
- Это же несчастный случай, несчастный случай... - Лебезил Уткин.
- Несчастный, говоришь... - Ехидно высказался Бурков, начальник пенсионного отдела, его Слава неплохо знает. - Зачем добивал, Вячеслав?
- Так это, как это... - Пытался оправдаться Уткин. - Я же... испугался.
- Вот, что... - Изрек Тимоха. - Евгенич, я тут типа главный. По охоте. Согласно инструкции я обязан тебя задержать и доставить. Куда положено. Но даю тебе шанс, все-таки, ты уважаемый человек и все такое. Ты иди с Богом. А ствол-то оставь. Ну?
Тимоха - хитрый мужик. Он знает, что Уткин не имеет охотничьего билета и де-юре вся ответственность лежит на человеке, давшем Славе ружье. То бишь, на нем - на Тимохе. Позже следователям он скажет, что гражданин Уткин, введя всех в заблуждение, завладел оружием и использовал его... по назначению. Тогда у егеря есть шансы отмазаться. А те мужики, что здесь, наверняка будут путаться в показаниях и в конце концов настолько запутают следствие, что напросится вывод: Уткин испугал людей и убежал. Может, он сводил счеты с судьей - или что-нибудь в этом роде. Главное, егерь в этой версии как бы в стороне. Убийство судьи - дело резонансное. Тимоха наверняка пострадает, но стрелки все же полезно перевести.
Слава безвольно передал карабин:
- И что теперь?
- Иди. От греха...
- Куда?
- А все равно, главное, откуда.
- А, может он... жив?
- Может. Но это уже не твоя забота.
Слава пожалел, что отдал карабин. У него был бы шанс застрелиться.
- Ну, мужики... как-то, что ли, глупо все.
- Пшол отсюда.
И Слава, ломая овес, пошел. Не оглядываясь.
Вообще Уткин обладает средствами, чтобы купить виллу в Испании или на Кипре. Соскочил бы, переселился с семьею за кордон - к цивилизации. Но все думалось: а что я без России, кому я там нужен, нафига менять такую отлаженную жизнь? Некоторые из Рашки свалили. Приезжают изредка, нажираются водки и плачутся: "С-с-слава, там спокойно все размеренно. Порядок, чистота. Но там ничего не происходит. Понимаешь: ни-че-го! Тос-с-ска..." Это "ничего" и удерживало. Слава много раз бывал в разных странах и гипотетически выбирал место для ПМЖ. И в Греции хорошо, и в Италии, и даже в Чехии. Но всякий раз он представлял: ну, два месяца, полгода... а после он просто загнется от всего этого правильного гламура. Всякий раз после туристического путешествия или загранкомандировки Слава испытывал ощущение, что его на неделю, на две выпустили из дурдома на каникулы, и он туда же вернулся. Но это родной дурдом, к которому он в общем-то привык. Да, в Рашке все неправильно. Зато – нескучно.
До сегодняшнего вечера можно было сказать, что жизнь Уткина удалась. Квартира в престижном районе, дача эдак в два с половиной этажа, тачка не хуже чем у других. Все как положено. Дачной жизни вот только Уткин не любит - тоска. А сидеть на фазенде, за двухметровым забором - оно, может, было бы полезнее. По крайней мере, вероятность найти на задницу приключений минимальна. Но ведь охота - скорее церемониальное действо: на ней образуются устойчивые дружественные связи и тебя вроде как держат за своего парня, которого надо поддержать и в случае чего выручить. Вот - выручили... с-с-скоты. Система просто выплюнула человека - и все тут. Егерь отмазался, а все эти «друзья» молчали. Коз-лы. В детстве Слава слышал: не довольство, а охота человека тешит. Хотел испытать на своей шкуре. Вот, испытал... на чужой.
И что делать: идти и сдаться? Тогда зачем уходил, когда мужики погнали? Сбежал – значит, виновен. К тому же... но разве Слава виноват? Просто, стечение ряда нелепых обстоятельств, приведших к трагедии. Но кому это теперь докажешь. Даже жене не позвонишь: все охотники оставили мобилы на заимке - чтоб, значит, ни у кого невовремя гудок не заиграл.
В самом конце августа ночи холодные, и Слава почувствовал, что замерзает. Наконец, удалось взять себя в руки и взвесить здравую мысль: а куда его, собственно, несет? Та-а-ак... где-то найти телефон и позвонить - в первую руку юристу, Павлу Сергеевичу, который давно и успешно прикрывает уткинскую жопу... то есть, его бизнес. Значит - искать населенный пункт. Они охотились в довольно глухом месте, в самом отдаленном районе области. Но, кажется, где-то на востоке есть крупный поселок, бывший леспромхоз. Время около полуночи, тьма-тьмущая, а сквозь кроны звезд не разглядишь, чтобы сориентироваться по Полярной. А может... вернуться? В конце концов, семь бед - один ответ. Юрист отмажет, Пал Сергеич - волчара опытный. Да!
Слава повернул назад. И сразу же уткнулся во что-то теплое, тяжело дышащее. Во тьме ничего не разобрать, но противная вонь не дала ошибиться: медведь! Неужто шел по стопам?! Кажется, Слава видел горящие возбуждением глаза, оскал желтых зубов. Он как-то бабски пнул нечто мягкое, податливое ногой и побежал, не чуя ног. Казалось, ноги вязнут в трясине и он не двигается. А между тем, Славу вынесло на поляну. Раздался угрожающий рык. В Славе вдруг включилось рассудство, победившее панику. Он вспомнил импровизированные лекции Тимохи: "От косолапого не убежишь, он быстрее человека. И бежать не надо - он подумает, ты жертва. Кричи что есть мочи, создавай шумовые эффекты, покажи, что ты не боишься зверя и равен ему. А сдрейфишь, побежишь - тебе, блин, пипец..."
Слава остановился и обернулся. Преследовавший его мишка (кстати, не такой и большой - на четырех лапах только по пояс Уткину) тоже затормозил. Какое-то время они стояли метрах в пяти друг от друга. После лесной чащи казалось, что на поляне светло, а ведь ее освещали разве что звезды. И вот хозяин леса вскочил на задние лапы и угрожающе зарычал. Слава, повинуясь своему поистине звериному инстинкту, приподнял руки, и, пародируя косолапого, тоже рыкнул. И вдруг он рванулся вперед. Психическая атака возымела действие: косолапый опустился на четыре конечности, развернулся - и бросился убегать. Слава не помнит, сколько он бежал за медведем. Издавая жуткие крики человека каменного века, он гнался за косолапым, пока не почувствовал, что уже не хватает дыхалки. Уткин буквально летел - и ноги его несли сами, будто в них автономный моторчик.
Это была маленькая победа человека в поединке с дикой природой.


Чечены

- ...Сложная ситуация, Старик. Оставление места происшествия - это ведь, сам понимаешь...
- Но Паша, ты мне веришь, что я не виновен?
- Я-то, может, и верю, а вот - они... Слушай, Слав. У тебя по большому счету один вариант: явка с повинной. В конце концов, на суде шансы у нас будут. Исходя из обстоятельств, правда, предварительного заключения уже не избежать, учти. По-дружески скажу, есть второй вариант: идти против закона. Сейчас ты в бегах, и, если есть где укрыться, можешь продолжать. Слушай, старик...
- Что?
- Я уже навел справки. Помнишь дело Питалева?
- Это жековского начальника?
- Да. Из твоего района. Так вот, судил его Потапов. Как ты помнишь, Питалев получил условный срок.
- К чему ты все это...
- А к тому, старик, что ты по делу фактически был потерпевшей стороной, ведь Питалев обокрал твою лавочку.
- Да там, кажется, сколько-то кровельного железа умыкнули - всего и делов-то.
- Всего, не всего... Вячеслав, ты же не думаешь, что они на все закрывают глаза?
- Кто - они?
- Послушай, не включай дурака - на следствии включишь. Они - это правоохранительные органы. У них все твои ходы записаны. Такие крупные рыбы как ты мимо сетей не проплывают. Ясно, что Питалев отмазался, дал на лапу. А ущерб тебе не возместили.
- Паш, ты меня уже замотал. Короче.
- Короче, в твоих действиях могут найти злой умысел. Ты мстил судье. Куда короче?
- Вот, с-суки...
- Это - да. Слушай меня внимательно, старик. Я коротко, как ты просишь. Только договоримся, что ты мне не звонил и базара между нами не было. А?
- Ну?
- А вот и ну. Иди на дно. Ты пропал - и все. Не пробуй меня найти, не пытайся связаться с семьей - возможно, их телефоны уже на прослушке. Я Алене твоей позвоню, все скажу. Сделай паузу, хотя бы на полгода. А там - как карты лягут. Понял?
- И все?
- А что ты хотел? Пока, старик...
И юрист бросил трубку. Не любит Слава этого запанибратского "старик". И вообще юристов не переваривает - скользкое отродье. Должен же понимать, гавнюк, что надо человеку хотя бы в бытовом плане помочь, а этот Паша сделал вид, что типа хата с краю - ничего на знает. А ведь бабло когда-то брал, и немалое - за то, что прикрывал не слишком законный уткинский бизнес.
- Вот гнида продажная! - Зло выругался Вячеслав.
- Эй, зачем так про человека... - Умиротворяюще произнес Асламбек.
С юристом, Павлом Сергеевичем, Уткин связался из "чеченского" поселка. Занесла вот... нечистая. Асламбек - лесник. Это бывший леспромхозовский поселок некогда был шумным, а теперь - три четверти домов пустуют. А в четверти живут чеченские семьи. Поселок в народе уже и называют "чеченским", и заходить в эту своеобразную "маленькую Ичкерию" остерегаются даже менты. Слава вот - решился. Сказал: "Заблудился вот, надо своим позвонить..." Да, собственно, других вариантов у Славы и не было - кругом глухомань. Одному в комнате с телефоном ему остаться не дали, Асламбек разговор слышал. Надо теперь оправдываться. Слава не стал врать - выложил все как есть. Пожилой чечен мучительно размышлял, аж видны были движения мысли в его худом небритом лице (просто подергивались лицевые мышцы). Сказал:
- Наверно, думаешь, у нас тут государство в государстве. Но, как что случается, они ведь, следователи и опера, сразу к нам, с омоновцами - и зачищать. Уж измучились наши от этих шмонов. Думают, чеченец - значит, бандит. К полудню полиция уже будет здесь, это как пить дать. И спрятать мы тебя не можем. Если найдут - нам уже здесь не жить. Но пока ты мой гость - и я не смею тебе причинить зла. Можешь отдохнуть, жена тебя накормит мантами. Пошли...
Поселок имел видок, будто здесь лет пять проходила линия фронта. Дома как разбомбленные, но возле некоторых копошились женщины в черном, шла стирка сушилось белье. Мужчин не было видно.
- Все в лесу уже, валят, сучкуют... - Будто читая мысли Славы, произнес Асламбек. - А детей мы отвозим в школу, в село. Они же должны учиться.
Зашли в один из домов, внутри которого было светло и уютно. Молчаливая женщина накрыла стол, поставила посередине источающую пар кастрюлю. Хозяин предложил:
- Водки хочешь? Я не буду, у нас пост, священный месяц. И есть нам днем нельзя. А ты кушай - наедайся...
Слава наворачивал на полную катушку – зверски хотелось жрать - Асламбек рассказывал.
- Я же в советской армии служил. Был прапорщиком, на Украине, к нам, чеченцам и тогда плохо относились - не давали особо по карьерной лестнице идти. А все командировки в горячие точки - наши. Когда нас в Чечне первая война началась, уволился, вернулся на родину. В нашем селе боевиков не жаловали, мы, мужчины, дудаевцев, а потом масхадовцев к себе не пускали, старались покой наших семей оборонять. И с федералами не заладилось: они приходили и брали все что хотели: женщин, ценности, еду... И как-то мы пытались воспротивиться. Они к нам с зачисткой. Забрали десять мужчин. Позже мы узнали: их расстреляли. После этого многие из наших ушли в горы. Когда стала у нас свободная Ичкерия, вернулись. Кто-то к Масхадову и Басаеву ушел, кто-то на земле работал. Но тут вторая война. А мой тейп не в ладах с тейпом Кадыровых. Мы не кровники - но... в общем, хорошего нам не светило. Сначала я сюда переехал, потом еще несколько семей перетащил. Здесь спокойно...
Славу клонило на сон, но он старался крепиться. Неизвестно ведь, что от чеченов ждать. От выпивки отказался - вообще сморит. Эта "маленькая Ичкерия" производила впечатление какой-то временности - будто кочевники заселились перезимовать. А ведь когда-то здесь жили наши люди. Леспромхоз гремел на всю страну, тут даже пара героев соцтруда имелось. И куда все провалилось? Лес - вот он, его хватает. Между домов штабели напиленного леса, и все хвоя, толстенные бревна. Чечены его рубят продают, по слухам (а про этот чеченский поселок всякое говорят...) деньги с леса уходят на финансирование "лесных братьев", а здесь боевики типа как отдыхают, набираются сил.
Раньше Слава представлял: тут вооруженные отряды ходят, тренируются, проводят учебные стрельбы. Ну, вроде военной базы. А оказалось, все боевики на лесоповале. Если Асламбек не врет. Поди их, раскуси... басурман.
Слава чиновник опытный - знает, что все сказанное надо умножать или делить надвое, натрое, а то и на порядок. Люди обычно говорят не то, что есть, а то, что, по их мнению, должны о них думать. Этот закон касается не только чеченов, но и всех. Короче, надо быть осторожным. Да, позвонить юристу удалось, свой облом Слава получил. Значит, зависать не след, тем более что сам хозяин отправляет к лешему. Уткин, извинившись за беспокойство и поблагодарив за помощь, поспешил распрощаться.
Напоследок Асламбек сунул Славе полиэтиленовый пакет и наказал:
- Здесь тормозок. Понимаю, тебе сейчас непросто, ты как загнанный волк. Нас не бойся, из наших никто не выдаст. Тебя здесь не было - знай. Точнее, наши скажут, что видели мужчину похожего на тебя, но укажут в сторону противоположную той, куда ты уйдешь. Скажу по своему опыту: есть у тебя решимость - выкарабкаешься из любой ситуации. Из любой - исключений нет. Смалодушничаешь - тебе капец. Ты себе и представить не можешь, сколько пережил я. И ничего. Жив... пока. А выправится у тебя все - заезжай, гостем будешь. Жаль, в Чечню не могу тебя сейчас пригласить, а там хорошо. Красиво. Ну, бывай...
- Послушай, Асламбек... - Спросил вдруг Слава. - А ты - человека...
- Ты хочешь сказать, убивал ли я людей. Я военный человек, убивать была моя профессия. Чувствую, ты на самом деле хочешь спросить... про совесть.
- Ну, да.
- Это жизнь, Слава. А устроена она так, что расплачиваться придется за все грехи. Когда-нибудь. Аллах все видит и он всемилостив. Ты верь.
- Спасибо. Постараюсь.
- И про совесть. Мы часто путаем совесть со страхом. Ты боишься наказания, а это к совести отношения не имеет. То, чего ты боишься - всего лишь людское наказание. А у Всевышнего свой счет. Ты кого убил?
Славу передернуло от слова "убил". Впервые пришло осознание: ведь он и в самом деле обыкновенный убийца.
- Как кого... человека. Ну… случайно.
- Вот именно что случайно. У этого человека, верно, есть семья, близкие. Когда-нибудь придется посмотреть им в глаза.
- А ты - смотрел?
- Молодец, задал хороший вопрос. Думаешь, у нас, чеченцев, все по-особенному: кровная месть и все дела. Нет - у всех людей одно и то же: мы грешим и каемся. Да, бывало, я смотрел в глаза тех, кого убил. Такое случалось редко - но было.
- И что ты делал?
- Чаще всего, просил прощения. Ни разу не было так, что я убивал вне поединка. Но это же война, а на войне стреляешь - и не знаешь, в кого попадешь. Хотя, нет, соврал: однажды в Афгане я застрелил мальчика. Ему, наверное было не больше двенадцати. Мы ехали колонной мимо кишлака, он вылез из-за бугра - и наставил на нас ствол. Нас на броне было пятеро, и стреляли трое. Кто-то из нас попал. Посмотрели - а в руках у пацана обычная палка. Выбежали женщины, плакали, осыпали проклятиями. Наш переводчик им пытался объяснить, что пацанчик сам виноват. Я, помню, посмотрел в глаза матери, молодой таджички, наверное, моей ровесницы. У нас бывали случаи, когда маленькие засранцы палили из-за угла, и у нас уже реакция четкая: сразу - и на поражение. Это же инстинкт самосохранения. Так вот... ее ненавидящие глаза я вижу каждую ночь. Это тот ад, который я ношу с собой. Да, мне стыдно, что я тогда не попросил прощения. Но за это я отвечу перед Всевышним.
- А вдруг не ты попал в мальчика?
- Разве это важно?
- Да.
- Тебе виднее...


Переезд

Днем Слава отсыпался. На лесной поляне, в густой траве. День выдался пасмурный, но не дождливый и не холодный. Вспомнилось: сегодня же первое сентября, сын пошел учиться. Обычно вечером они собирались семьей в кафе и отмечали это дело. Традиция. Может быть, Андрюшка привел бы свою девушку. Сон был беспокойным, в голове крутилась всякая хрень - какая-то каша из мыслей и кошмаров. Проснулся ближе к вечеру. Башка разламывалась, хотя и не пил вовсе. Может быть, надо было. И куда тащиться? От себя-то не убежишь.
Слава приблизительно помнил, где должна быть железная дорога. У него есть родная сестра, Лида. Живет в городе Валуйки Белгородской области. Вышла замуж - уехала из отчего дома давным-давно. Муж был военным, а как ушел в отставку, поселился на Юге России. Отсюда Валуйки далеко, но других вариантов нет. Удобно, конечно, вернуться в свой город, там сесть на скорый поезд - и вперед... ту-ту... Жаль, паспорт дома остался. А права - с собой. Ах, да... своя машина! Она ведь сейчас на даче стоит, а это опять же в пригороде, в другом направлении от той жопы, в которую годил Уткин. И друзей-то у него нет надежных, которые наверняка выручат. Сдадут - и с превеликим удовольствием. Ч-чорт, вот дурак! Алене своей, жене все же надо было позвонить - зачем слушал этого хитропопова юриста? Щас с бы договорился с женой - и хотя бы был на колесах. Бабла бы с собой взял - волшебные бумажки способны творить чудеса. Там, где не работают деньги - вполне справляются очень большие деньги.
С сыном бы связаться, сказать все как на самом деле было. А то ведь ЭТИ такого небось нагородили! Если вообще хотя бы что-то сказали. Да, это вариант: затаиться у сеструхи, у них там частный дом. Пару раз Слава с семьей туда ездил, по прямой это восемьсот сорок километров. Муж у нее нормальный такой мужик, Борисом зовут. У него маленький бизнес: скупает мясо по деревням и на колбасные заводы отвозит. Правда, хохол, а украинцев Слава недолюбливает. Но не еврей же.
В пакете, кроме сытой чеченской еды, обнаружилась бутылка русской водки, под названием: "Праздничная". Праздничек, значит. Открывать Слава не стал, решил подождать темна - тогда ужо он сугреется. Шел долго, до заката, который в этот вечер выдался особенно кровавым: облачность снесло, солнце в открывшуюся прореху подсвечивало облака, и казалось, на небесах пролетарское полотнище. Подстегивало, что хорошо слышен был стук железных колес по стыкам рельсов; казалось, железка близко, но чащоба все тянулась и тянулась, и лесу не было конца. Уже в сумерках вышел таки на железнодорожную магистраль. Довольно трудно размышлял: к дому двигать или от дома? Решил-таки в пользу родных пенат - в чужом регионе он наверняка растеряется и вконец расклеится. Тащился вдоль линии с пяток километров, за это время мимо пронеслись два товарняка, и набрел на переезд. Такой, третьестепенный - с грунтовой дорогой и без шлагбаума. Рядом километровый столб с числом "916". Табличка испещрена черными точками, видно, кто-то пристреливал ружье. Неуютное, безлюдное место. Зато у переезда стояла будка, пустая, жуткая как гроб, а чуть вдали, в уютном садочке - избушка в два окна. И в них горел свет. Подумалось еще: и нахрена в этой дыре гроб, халупа? Прям царство Бабы-Яги. Тут, может, раз в год какая-нибудь сволочь проезжает. Или охотники тупорылые.
Слава придумал легенду: он грибник, заплутал вот, надо бы переночевать. Расплатится едой и водкой, если хозяева заерепенятся. Наверняка живет здесь старик, ну, может быть, старуха. С клюкой. Или сразу вдвоем. У входа конура, из нее выскочила собака - и, рвя цепь, истошно залаяла. Казалось, глаза рыжего пса налиты кровью. Уткину стало почему-то от этого легко, точнее, он знал, отчего такая глупая радость: старики сейчас пожалеют путника, им будет стыдно за то, что их шавка на привязи облаяла хорошего человека.
Дверь тяжело отворилась и в щель высунулась голова. Это была голова женщины. Хозяйка криком "Ша!" окстила собаку и та, скуля, скрылась в конуре. Правда, лязг цепи не прекращался, животное, видно, и там суетилось в возбуждении. Кажется, эта женщина моложе Славы. Каштановые волосы распушены, на плечах серый пуховый платок, глядит строго и недоверчиво. Уткин замялся от неожиданности и не знал, что сказать. Она сказала сама:
- Ну, и...
- Да вот... заплутал... - Заранее приготовленные слова Уткин забыл.
- И что?
- Идти некуда.
- Есть, куда. Вон, в той стороне через девять километров полустанок. В пять тридцать кукушка.
- Так ведь... ночь впереди.
- Ну и что? Вы же мужчина. Перетерпите как-нибудь.
Уткин не знал, что сказать. Железно говорит леди. Произнеся: "Ну, да...", Слава покорно улыбнулся и пошел. Действительно: а чего это он разнежился-то? Уж как-нибудь. И тут его осенило. Слава остановился, обернулся - и вскрикнул:
- Ой, спросить-то забыл... - Женщина не ушла в дом. Она стояла на пороге и смотрела на Уткина все так же напряженно и внимательно. - Кукушка-то в какую сторону?
- В город, конечно.
- О, как... а мне в другую. - Солгал Уткин. - В другую-то когда?
- Врешь ты все. - уверенно произнесла женщина. - Ну, ладно. Заходи. 
Женщину зовут Мария. Оказалось, живет одна. Она полновата, черты лица довольно грубые, крупные мужские руки, грудь кормилицы. В темных волосах много седины. Мария рассказывала:
- Муж два года назад ушел в лес и не вернулся. Милиция, лесники пробовали искать, но бестолку. Не знаю, как я теперь - вдова или как... Может, и сбежал. Нам трудно было горе-то нести, стыдно друг пред дружкой. Мы жили в Таджикистане, в городе Курган-Тюбе, если слышал. Надо было раньше бежать, когда еще был мир, но мы верили, что наши вояки, из двести первой, быстро придут и наведут порядок-то. Но они не пришли. Мы нормально там жили: муж был энергетиком, уважаемым человеком. Двое детей у нас... было. Мальчик и девочка. Вася и Даша. Когда поняли, что кранты, кой-какой скарб закидали в нашу "Ниву" и поехали в Душанбе. А на трассе нас остановили. Не знаю уж, вовчики или юрчики, но вооруженные до зубов. Нас выволокли, мужа избили до полусмерти, а меня потащили в кусты - насиловать. Старший, Васька на них с кулачками: "Не трогайте мамку, оставьте!" Один из этих... его и пристрелил. А заодно и Дашеньку. Когда все кончилось, я мужа-то привела в сознание. Мы похоронили детей у обочины - и пешком в Душанбе, через перевал. Там нам повезло: федералы приняли к себе на базу. Расследовать ничего не стали, там ведь тысячами убивали. И с оказией отправили нас с мужем в Россию. А кому мы здесь нужны? Мужа взяли путевым обходчиком, я вот, смотритель на переезде. Зато домик этот вот дали - на том и спасибо. Мы плохо с мужем жили, не справлялись с горем. Стыд его подтачивал - за то, что на трассе остановился тогда. Могли бы и проскочить. Уж не знаю, повесился муж, или сбежал... Господь ему судья.
Мария пригубила водки, совсем немного. Слава успел осушить больше половины бутылки "Праздничной". Но не пьянелось. Перед ним сидела сильная женщина, для которой то, что произошло с Уткиным - тьфу. Ну, случайно застрелил человека... Но ведь все нормально с семьей, никто ничего не отнял. Вот, что бы делал Уткин, если бы бандиты изнасиловали жену и убили сына? Ну, не повесился бы. Но все средства бы потратил, чтобы отомстить. Слава спросил:
- Но разве там... на небесах - те ублюдки не будут наказаны?
- Много раз думала об этом. Зачем вообще кого-то наказывать? К батюшке ходила, а он говорит: "Радуйся, мать, ибо твои дети в раю и они - ангелы, ибо спасены". Не слишком охотно в это верю. Потому что есть, может рай в небесах, но ад - он точно на земле. Мы с мужем оказались в земном аду. Не в смысле быта, здесь нам... то есть, мне неплохо живется. Безмятежно - это как минимум... - Мария эти слова почти кричала, ибо по железке громыхал товарняк. - А что еще нужно человеку кроме покоя. А?
- Ну, не знаю. - Крикнул Уткин. - Счастье, наверное!
- Счастье, говоришь. В твоих глазах иное написано. Колись, мужик - говори всю правду, что у тебя стряслось? Тут милиция днем приезжала: спрашивали, не видела ли я подозрительного мужчину. А ведь это они тебя имели в виду. А?
Слава все рассказал. Не стал юлить как перед стариком-чеченом. Мария налила себе треть стакана, молча выпила. Спросила:
- И что чувствуешь?
- Хорошего - ничего. Но... ты о чем?
- Ну, когда убиваешь - что чувствуешь?
- Я же не человека убивал.
- А есть разница?
- Не знаю.
- Я слышала, кто один раз смог убить, уже убивает как блины печет.
- Ты хочешь сказать, что если я убил - значит, патентованный убийца?
- Ничего я уже не хочу сказать спать давай...
...Утром, прощаясь, Слава обратился к Марии, напустя на себя солидность:
- Если выкарабкаюсь - приходи ко мне работать. Начальником участка поставлю, жилье найду. А?
- Тоже вариант. - Уверенно ответила женщина. - Только мне здесь лучше.
- Чем?
- Спокоем. Здесь я на месте. А там - не знаю. К тому же... а вдруг муж придет?
- Ну, маловероятно. К тому же ты не знаешь, где найдешь, а где потеряешь. Ты молодая, новую жизнь начать вполне можешь.
- А старую куда девать?
- Забыть.
- Как все легко-то у тебя. Раз - и стер. А ты сам - пробовал?
- Да. То есть, нет: не о том мы все говорим. Похоже, мне предстоит попробовать. Если выйдет - вернусь, скажу. В смысле, получилось ли.
- Ладно. Прощай.
Мария поцеловала Славу в губы - по-французски, с языком. Слава почувствовал, что ему это очень даже приятно.


Перепутье

Он стоял на перекрестке дорог и размышлял, какую выбрать. Поймал себя на чувстве, что доставляет удовольствие сам процесс выбора, а куда идти - в сущности неважно. Куда не направишь стопы - везде будет хреново. Дабы насладиться моментом, он лег в мокрую еще траву (роса не успела высохнуть) и подставил лицо скупому солнцу.
Минут через двадцать, наверное, он услышал чьи-то шаги. Разглядел мальчика лет десяти. Когда пацан поравнялся с ним, приподнялся, окликнул:
- Молодой человек, а вон та дорога куда ведет?
- В Куркино... - Неуверенно ответил ребенок. Он остановился и смотрел на Славу как смотрят в зоопарке на гамадрила.
- А-а-а... Хорошо.
- А вам - куда?
- Мне-то... В Куркино как раз и надо. А что это за Куркино такое?
- Странный вы. На что вам Куркино, если не знаете, что это такое?
- Да вот, странствую. Потому и странный. Хожу по земле русской, слоняюсь... типа вечный жид.
- И как? Ты везде пешком ходишь?
Тон обращения мальчика стал совершенно иным. Только что, это был испуганный маленький человечек (и впрямь - а вдруг это мужик какой-нибудь маньяк-убийца?..), теперь же ребенок обращался к Уткину как к равному себе, и даже чуточку надменно.
- Да. Хожу вот.
- А где ты ночуешь? Чем питаешься? Где деньги берешь? - мальчик проявлял искреннюю заинтересованность.
- Ночую где придется, ем то, что Бог пошлет, а деньги мне не нужны.
- Неужто так можно..
- Нельзя. Но на Руси многие так-то вот. Как псы неприкаянные.
- Ты - бомж?
- Не совсем. Я грешник. Вот, скажи: ты плохие поступки совершал?
- А кто их не совершает.
- И что ты делал?
- А что надо делать?
- Ну, там, прощения просить. Или каяться, что ли.
- А-а-а... Коли не попадался - не просил. Дурак я что ль?
- А как же - бог?
- То есть...
- Тебя разве родители не учили, что есть на небе бог, который все видит и от него не скроешься и ничего не утаишь.
- Ну, ты, дядя, даешь. Коли бог есть и он все видит - почему он позволяет одним людям убивать других людей?
- Хороший вопрос... как тебя зовут?
- А тебя?
- Меня - Слава.
- А я - Колька. Ну, и...
- По большому счету, я не знаю.
- А я - знаю. Бог не такой и всемогущий, как многие думают. Иногда он видит нас, а иногда - нет. Вот, когда он людей оставляет - тогда и творится все это...
- Кто же тебя этому научил, Николай?
-Сам допетрил. А чё - думаешь, не так?
- Черт его знает. Ну, а про дьявола ты слыхал?
- Ну, да. Но это не то, что в книжках написано. Нечистая сидит внутри каждого из нас. Вот, когда Бог отворачивается - она и приказывает нам делать нехорошее.
- Ты философ, Колька.
- Что такое - фелософ?
- Человек, который пытается все объяснить.
- Не. Дураки эти твои фелософы, С-слава.
- И почему?
- А потому что не объяснять надо, а понимать. Пусть учителя объясняют.
- Хорошо, а вот, ты скажи мне, Николай: что мне делать? - (А ведь в правду устами младенца глаголет истина, подумал Уткин.)
- В каком смысле?
- В глобальном.
- А что это такое?
- Ну, в смысле - вообще.
- А-а-а... Ясное дело: идти.
- Куда?
- К себе. Домой, то есть. У тебя ведь когда-то был дом.
- Точно.
- А ты не отдавал себе отчет - почему ты его потерял?
- Ну, ты, Николай, загнул.
- Слава, это самый главный вопрос. И, как я понял, ты на него еще себе не ответил.
- Здесь ты, брат, попал в яблочко.
- Вот от этого и пляши.
- А разве он нужен, дом?
- Тогда для чего вся твоя предыдущая жизнь, чудак? Ты же его строил.
- И не один.
- Опять мимо. Ты не о том доме говоришь. Твой дом - один, другой будет разве что в иной жизни.
- Не, все же ты философ. Сам-то понимаешь, что говоришь?
- Ну, по крайне мере, пытаюсь понять.
- Все. Спасибо, Николай. У меня больше вопросов нет.
- А у меня есть. Один. Можно задать?
- Валяй.
- Что, по-твоему, - любовь?
- Ну, брат... тыщи лет лучшие умы бьются и не могут ответить. Точнее, ответов слишком много. Мой любимый: любовь - способность раствориться в другом человеке.
- Как это?
- Пожертвовать ради предмета своего обожания всем, что у тебя есть.
- Ты кого-нибудь любишь? Или - любил...
- Я не знаю, я врать не хочу.
- Я вот, тоже не знаю. Мне нравится одна девочка, а признаться ей боюсь.
- Почему?
- Пацаны засмеют.
- Тобой движет страх. Ты раб страха. Просто прислушивайся к голосу своего сердца. Бог, о котором ты говорил, входит через сердце. Надо только не прятать глаза от бога, иначе он тебя на найдет.
- Ты так думаешь?
- Я так чувствую.
- А почему ты спрятал? В смысле, глаза.
- По кочану. Счастливо, Николай - я пошел.
- Я тоже. Хотя, с тобой интересно. Ты живой и у тебя душа болит.
- Ну, тебе виднее.
...Две фигурки в поле, изрезанном дорогами, стремительно удалялись друг от друга. Скорее всего, эти два человека не встретятся уже никогда. Пройдет много лет, и в Коле будут жить лишь смутные воспоминания о встреченном на дороге страннике. Коля не запомнит, что говорил необычный человек, что вещал сам, но вот, слова старика о том, что глаза от Бога не стоит прятать, накрепко западут в душу. Тогда он признался девочке в своих чувствах и был осмеян. Не мальчиками - предметом своего обожания. Прострадав с неделю, Коля окреп, понял, что в жизни есть не только сладость и вожделение, но и горечь. Он, конечно, следил за судьбой девочки, которая была его первой любовью. Глядя на взрослую, потерявшую формы тетку, он даже радуется тому факту, что в детстве она его отшила. У Коли своя семья; да - в ней тоже имеются проблемы, но к жене через пару десятков лет брака он не испытывает такого отвращения как к той, повзрослевшей девочке, в которую он был влюблен и боялся ей в этом признаться.
Ну, а что касается дальнейшей судьбы Уткина Вячеслава Евгеньевича, об этом сведений у меня нет.

2012 г.










































 















СКАЗКИ О ПОГИБЕЛИ ДУШИ
собрание притч

Что с тобой, скажи мне, братец?
Бледен ты, как святотатец,
Волоса стоят горой!
Или с девой молодой
Пойман был ты у забора,
И, приняв тебя за вора,
Сторож гнался за тобой?
Иль смущен ты привиденьем,
Иль за тяжкие грехи,
Мучась диким вдохновеньем,
Сочиняешь ты стихи?

Александр Пушкин


Взявшись писать сказки о наших, то есть, человеческих грехах почти сразу понял: без них, то есть, грехов, и жить скучно, и умирать обидно. Это какой-то, понимаешь, рай земной – без грехов. Подит-ка – брось камень в Иешуа! Древняя как мир схема: «не согрешишь – не покаешься». Мы ведь и живем порою только лишь для того, чтобы грешить, а когда осознаем, что КАК-ТО НЕ ТАК ЖИЛИ, обычно, уже и поздно каяться.
Если хотя бы поверхностно проанализировать мировую литературу, да и в целом искусство – человечество на поверку только и делает, что совершает неблаговидные поступки, а после расплачивается. Или не расплачивается, а скорбит, что порой даже хуже. А каются разве что в художественных произведениях да в суде. Толстой, Достоевский – сочинители, досконально изучавшие грех в разных его ипостасях. А вот науки такой, которая изучает грех, нет и в помине. Жаль – у греха ведь есть и светлые стороны… их немного, но они все же присутствуют. И морфология греха есть совершенная тайна для нас, ведь каждое общество в различные периоды своего развития имеет свой набор норм, правил или табу. Пожалуй, в истории человече6ства были периоды, когда женщина, надевшая мини-юбку, считалась грешницей, а мужчина, убивший полового соперника в поединке, грешником не считался. То же убийство – деяние относительное: в мирном состоянии общества убивать все же грешно. Но, едва начинается война, убийство превращается в рабочий процесс, передовиков которого награждают, а некоторых даже возводят в ранг святых (есть в русском православии, например, такое понятие как «святой праведный воин»).
Оно конечно, мы люди – детища первородного греха, и я порой размышляю: тот самый змей в Эдеме – он вообще-то откуда взялся? Лазутчик, что ль… А по мне – так все было заранее придумано так, чтобы мы попирали данные Свыше Законы, чтобы в душах человеческих ангелы с бесами на поле битвы сходились. Заглядываю в Книгу Бытия: «Змей был хитрее всех зверей полевых, которых создал Господь Бог…» Ага… значит, ежели верить священной книге еврейского народа, змея все же создал Яхве. И что змей Еве-то обещал: что скушав плод, они с Адамом будут как боги, ибо узнают добро и зло. Собственно так и началась человеческая история. И вот вопрос: а зачем там, в раю, древо-то росло с запретными плодами?




Сказка первая. Паша-сладкопевец

Видно, Господь устроил так, что каждому из нас одновременно даруется и отнимается. Гении редко бывают прекраснопорядочными людьми, а некоторые - так вообще отменные негодяи, а то и ублюдки. Кто общался с гениями - особенно по работе (и у меня был такой опыт, позже я о нем поведаю), а не весело прижигал с ними жизнь - соврать не даст. Красивая идея о несовместимости гения и злодейства одно время была довольно популярна, но практика жизни показала, что творческая и человекоуничтожающая деятельности протекают в столь разных плоскостях, что они соприкасаются крайне редко.
Бывают, впрочем, разные гении. Например, одаренный карманный вор тоже в каком-то смысле талант. Француз Робер Брессон когда-то снял целый синематографический фильм об изяществе карманного воровства. А у иного настолько высокохудожественный свист, что аж все нутро пробирает, или некто разрисовывает стены столь виртуозно, что хочется стену аккуратно вырезать и снести в Третьяковку. Но приходят таджики, ведомые вороватым начальником ЖЭКа и аккуратно замазывают все это великолепие черным квадратом Малевича. Чего хотят вор-щипач, свистун и уличный графиттчик? Прежде всего, творческого самовыражения. Потом - славы. Денег? Ну, не без этого. Хотя, даже вор прежде всего зарабатывает авторитет (в своей среде), ибо вершина его карьеры - статус вора в законе. А уже на авторитетное кормило и денежные птички налетают.
А есть еще и талантливые блогеры. Они так же зарабатывают статус (его еще называют "социальным капиталом"), стремясь войти в топы. Для достижения высот во Всемирной Паутине нужны не только информационные технологии, но и дар и харизма. Именно поэтому, кстати, многие деятели, успешные в офф-лайн-жизни, не в состоянии пролезть в топы жизни виртуальной. А обратный процесс, наоборот, очень даже удается. Топ-блогеры тоже хотят славы. Да и кто не хочет, чтобы в тебя на улице тыкали пальцем и говорили: "Блин, а это тот самый (та самая, то самое...), который (которая, которое...)..." Ах, ты не хочешь пальцем? Ну, значит, в тебе отсутствует комплекс Мефисто. А в большинстве он все же присутствует - и это часть нашей такой противоречивой природы. А для тыкающих пальцем и прочих хамов звезды нанимают телохранителей. Которые в том числе обороняют добропорядочных граждан от шибко выпирающей наружу харизмы медиафигур.
Все просто: на самом деле, мы хотим не чтобы в нас тыкали пальцем типа "Смотрите, вот пример для вас - он горд был, не ужился с нами. Глупец! Хотел уверить нас..." Ой, я что-то не то процитировал. А в сущности неважно. Мы хотим что-то значить в этом мире, а не быть тварью дрожащей, частичкой безликого планктона. Такая вот... истина.
 Скажу теперь крамольную и спорную вещь. Принцип "где-то прибывает - где-то убывает" работает железно. Хотя, возможно и равновесие хорошего и скверного. Такие, люди, у которых достигнут баланс, как раз и являются типичными представителями планктона. Серые они и неинтересные. Высшее достижения для них: прокричать на камеру "Я-а-а-азь!" и выложить ролик в Интернете. Так сказать, минута славы. Вот такая у меня получилась присказка в стиле "моралитэ". Ну, а теперь приступаю к сказке.
Жил мальчик Паша и он сладко пел. Наверное, лет с трех. Хотя, когда капризничал, вопил все же не сладко, а очень даже истошно. Но громко, что особенно отмечали соседи. Паша был из небогатой семьи, и родители, будучи по жизни неудачниками, надеялись, сын в будущем отыграется за все комплексы родителей.
Слава выступал на уровне детсада, школы, района, города - и всегда брал награды. В смысле, на творческих фестивалях и конкурсах. В виде грамот и дипломов - пусть это всего лишь куски картона, но все же приятно. Голос у Паши был красивый и звонкий, подкачал разве что рост. Он был миниатюрным. Когда Паша был ребенком, это умиляло зрителей: эдакий заморыш - а так трогательно пищит - аж мурашки по телу. Ну, а когда Паша стал подростком, а после и юношей, его малый рост уже мало кого торкал.
Конечно, уровень такого артиста был выше среднестатистического артистического уровня относительно небольшого города. Пашу ангажировали на концерты в разных местах - и он был всегда рад петь, ведь пение Паше доставляло несказанное удовольствие. Но, когда Паше исполнилось семнадцать лет, он осознал, что искусство к тому же должно и кормить. Все равно ничему другому его не научили. Родители придерживались той же точки зрения - в смысле, что голос есть инструмент, и работать задарма уже не комильфо. И Паша стал петь за деньги. Для сирот ли, сотрудников пенсионного фонда, милиционеров, инвалидов, работников образования - для всех Паша пел за гонорар. На качестве пения это не отразилось, ибо искусство Паше все так же доставляло душевную радость. Не хватало образования: Паша имел большую вокальную практику, но не окончил музыкальную школу и даже не знал нот. С таким багажом в Гнесинку не возьмут - а родители хотели, чтобы сын обязательно поступил в Гнесинку. Но был другой вариант: в стране аккурат набирал силу шоу-бизнес, вставала "на крыло" попса. Можно было попытать счастье на данном поприще.
Конечно, надо ехать в Москву - хотя бы разобраться, что там за тусовка и насколько она крута. Но всякая тварь земная, дабы счастье было не только испытано, но и оседлано, нуждается в продюсере. Даже осьминог Пауль так и остался бы куском мяса, если бы не грамотный продюсер и разработанный профессионалами пиар-проект. Конечно же, данным ресурсом Паша не обладал. А сладкоголосых соловьев у нас все же хватает, то есть, конкуренция на рынке вокалистов высока. Тем более что аккурат в то время папики с мешками, набитыми денежными купюрами, по глупости своей продвигали в мире попсы своих сытеньких чад. Это потом нувориши опомнились и поняли, в какую... дольче виту они кидают своих мажорных чад. И дорогие отпрыски поехали в Принстоны и Кембриджи, а бедные сыновья простонародья как и всегда - на Кавказ или на зону. Уж лучше, кстати, на второе. Ну, и, конечно провинциалы продолжили покорять мегаполисы. Многим это, кстати, удалось - прежде всего, тем, кого не шлепнули в Чечне и на загнобили в неволе.
Перво-наперво Паше не везло, ибо кастинги во всякие коллективы он тупо не проходил. Прежде всего, парнишка не устраивал потенциальных работодателей своей фактурой. Но парень был настроен решительно, и от поставленной цели не отворачивался. А на жизнь и съемный угол зарабатывал тем, что пел в церковных хорах и торговал в салоне мобильными телефонами. И вот однажды Паше реально повезло: довольно известный продюсер набирал попсовую группу, которая по его идее будет состоять из трех смазливых молодых мужчин, один из которых по проекту должен быть высоким брюнетом, второй - рыжим "котиком" среднего роста, а третий - миниатюрным забавненьким блондином. Три тембра голоса, три типа, три темперамента. Но все обязаны обладать приятными голосами. Паша не блондин и не очень-то смазливый. Но к кастингу он подготовился: перекрасился, нанял хорошего визажиста. Ну, на самом кастинге продемонстрировал все качества своего отменного органа (я имею в виду голосовые связки), который он оберегал вплоть до того, что принципиально не пил, не курил и не употреблял стимуляторов. И Паша победил.
Началась новая, настоящая артистическая жизнь. Хозяин обеспечил ребят достойным репертуаром, вложил немало средств в раскрутку (чтобы песни новоявленной группы "Все путем!" непрерывно крутились по радио и телеку) и проспонсировал плотный гастрольный график. Парни друг друга не любили (в смысле, чисто человечески), но, коли уж попали в один проект, надо отрабатывать бабло и хотя бы как-то ладить. На людях же согласно контракта необходимо демонстрировать крепкую сплоченность и несомненный драйв. Пипл надо заводить! Успех сначала был не ахти, но, по мере подъема в хит-парадах сумма гонораров возрастала очень даже заметно и двайв от этого взрастал. Конечно львиная доля прибыли доставалась хозяину, продюсеру и крыше, но пацанов в обиде не оставляли.
Пришла настоящая слава, со всеми ее темными и светлыми сторонами. Оказалось, чем более ты известен - тем меньше у тебя степеней свободы. Накапливается усталость, хочется порою просто повалятся в постели - но именно в этот вечер надо отрабатывать корпоратив или выступать на даче какого-нибудь расперившегося чинуши.
Короткое обозначение "черненький, рыженький и маленький" немного обижало Пашу, но он терпел. Это же роль - а профессионал обязан исполнять ее невзирая на какие-то там амбиции. Поклонницы западали преимущественно на черненького, частично - на рыженького, хотя, кой-что перепадало и Паше. Как любил шутить рыженький, "случается все". И случалось. В смысле, все. По большому счету, это была настоящая, полноценная жизнь. Ну, разве только чересчур уж пресыщенная не слишком приятной работой и договорными обязательствами. Усталость от этого, конечно, накапливается, но все же - терпимо. По крайней мере, бронзоветь Павел не торопился и реально пахал.
Паша осуществил свою розовую мечту: купил квартиру в Москве, причем, в элитном небоскребе на северо-западе Первопрестольной. На пентхауз денег, конечно, не хватило, но тоже - ничего себе так. Хватило и на то, чтобы приобрести однушку в девятиэтажке в Бирюлево для родителей. В Пашиной квартире все было отделано по последнему крику моды - плод совместной фантазии нашего сладкопевца и популярного дизайнера. В этом гламурном гнезде время от времени заводились пташечки - девки из светской тусовки. Открылось, что у Паши далеко не сахарный характер: он не любил, когда в случае его отъезда на гастроли хотя бы кто-то оставался в его гнезде. А в чёсе он проводил бОльшую часть жизни. Ну, и какой девушке понравится, коли тебя держат за шавку и нагло изгоняют из жилья? Это ж элементарное недоверие!
Правила чёса обязывали, чтобы наша троица из "Все путем!" пела под фанеру. Паша трудно втягивался в эдакую халтуру, ведь у него как-никак отменные вокальные данные, и ему нравится дарить свое искусство людям, которые, кстати, платят за то, что ты даришь им радость, деньги.
Первый конфликт случился именно на почве творчества: Паша потребовал у продюсера, чтобы тот ему сделал хотя бы одну партию в программе, чтобы он пел соло - и вживую. Ну, хотя бы единственную нулевочку ему бы сварганили...  Сразу же он получил жесткий облом: "Всяк сверчок знай свой шесток!" Разве Паша - сверчок? Он просто болезненно переживал, что деградирует как певец. То, что троица напевала в студии на фанеру, дорабатывалось при помощи компьютерных программ, и по сути это был синтетический продукт. Так можно облагородить самый бездарный голос, но ведь Паша может и так - без компьютера.
Паша понимал, конечно, что является винтиком в отлаженной машине шоу-бизнеса. И глубоко переживал за свой гибнущий талант. Однажды, во время интервью в студии корреспондент попросил Пашу что-то напеть вживую. И Паша дал петуха. Вечером он жестоко напился. Это дало временное облегчение. Так же однажды подарил ощущение радости бытия некий волшебный порошок. Очень скоро у Паши появился свой дилер, алкоголь же (преимущественно, виски) стал хорошим незаменимым другом, без которого он не мог заснуть.
В сущности, Паша оставался одиноким человеком. У него не было друзей, он не приглашал к себе родителей, а от черненького и рыженького он дистанцировался все более и более, общаясь с ними только по делу и коротко. Из жизни Паши почти исчезли женщины, ибо ни одна не могла вынести его вспыльчивый характер. Даже проститутки - и те не приносили должного удовлетворения (я имею в виду психологический смысл). Паша открыл для себя один коварный закон: если тебе доступны все радости и ощущения жизни, тоска от недостижимости рая земного только взрастает.
Два пропуска репетиций (Паша был с бодуна и хотел отлежаться) ему простили. На третий раз вызвал сам хозяин. Сказал: "Еще раз повториться - уволю". Наш сладкопевец не стал пререкаться с боссом (к слову, это была его первая и единственная встреча с хозяином), но про себя подумал: я же бренд, хрен ты посмеешь меня прогнать, ведь я тебе, скотина эдакая, несу золотые яйца!
Репетиций он больше не пропускал. Но опоздал однажды к самолету, когда коллектив отправлялся в гастрольный тур. Позвонил продюсер: "Пеняй на себя, засранец!" Паша полетел следующим рейсом и к концерту успел. На всем протяжении тура с ним никто не разговаривал, но он терпел. И отрабатывал как надо, выкладываясь на сцене по полной.
Тур прошел удачно, неизменно собирая аншлаги. А, когда Паша вернулся в свое гнездо, на него напала невообразимая тоска. Паша ощутил, что уже не в силах участвовать в этом гешефте, обманывать людей фанерой. Конечно, он мечтал когда-то о сольной карьере. Соберет свой коллектив, скреатирует действительно качественный репертуар. Однако... его имени-то сейчас никто не знает! Для всех он - "маленький", даже не с прописной буквы. И теперь даже не мечталось. Хотелось выпить и позвонить своему дилеру. Но подумалось: а дальше - что?
Паша открыл стеклопакет. В лицо пахнуло влажным воздухом. Вниз смотреть не хотелось, он любовался низкими серыми облаками, которые, казалось, касались крыши небоскреба. Но надо ведь оставить после себя хотя бы какое-то послание. Паша взял из принтера листок "а четыре", синий фломастер, и... вот тут он надолго завис, мучительно размышляя о том, что написать. В конце концов, вывел пошлость:
"ЖИЗНЬ - ЭТО БОЛЕЗНЬ, ПЕРЕДАЮЩАЯСЯ ПОЛОВЫМ ПУТЕМ. К ЧЕМУ ОНА?"
Он встал на подоконник, перекрестился, произнес: "Господи, за что же ты так..." И прыгнул.
Рыженький, будучи от природы человеком неглупым, узнав о погибели коллеги, едко заметил: "Он так много работал, что подумал, что он гений". На похороны и поминки собралось немало народу из светской тусовки. Но плакали только родители. Похоронили Пашу на далеком Домодедовской кладбище, красивый резной гроб "под орех" бросили прямо в воду, скопившуюся в не слишком глубокой яме. Поминали в престижном ресторане, говорили немало хороших слов о Паше-сладкопевце. Рыжий, впрочем, съязил и здесь: "Сильные идут дальше - слабые летят в вечность". Откровенно говоря, рыжему тоже не слишком приятно было, что он "рыженький", а не Сергей Гапонов (его так зовут). Но он реально был сильным человеком, который умел терпеть, не бронзовел и не распускал пальцы веером.
Еще не исполнилось сорока дней, как в коллективе появился маленький блондин Дима. Он красиво пел и уверенно держал себя на сцене. Смены кадра ни поклонники, ни равнодушные обыватели не заметили. "Шоу должно продолжаться" - таков закон этого бизнеса.










Сказка вторая. Юля, красивая стерва

Оля и Юля были подругами детства, еще с яслей. Про таких принято говорить: "не разлей вода" но на самом деле вода, бывало, девочек разливала - и еще как. В фигуральном смысле: дело в том, что Юля росла в бедной семье, в которой отец безбожно пил, а Оля - в относительно зажиточной. Много позже Юля, конечно, гордилась тем фактом, что своим трудом вырвалась из грязи в князи, точнее, в финансовые княгини, а за прилежание себя уважала. Ведь многие ее ровесницы из той же прослойки униженных и оскорбленных так и оставались втоптанными в грязь, а то и более того - спивались, будто нарочно доказывая правоту народной мудрости про яблоню и яблоки.
Так вот, я про унижение. Подарит, к примеру, Дедушка Мороз Оле на Новый Год куклу, а Юле - какого-нибудь задрипанного шоколадного зайца. Потому что у Юлиных родителей денег мало, все пропиты. Оля говорит: "Приходи, поиграй в мою куклу!" Но Юля не приходила, ей было стыдно за то, что она такая несчастная. И она подолгу не заговаривала с подругой – пока Оля не шла на попятную.
А дружили девочки в сущности по географическому признаку: они были соседками. По большому счету чада были из разных социальных слоев - Юлины родители рабочие, а Олины - интеллигенция. Когда Юлин отец в очередной раз нажирался до положения риз, он много всяких слов говорил про интеллигенцию, это было живое выражение на великорусском языке (в нецензурной его части) классовой вражды. В наше время подобное общение между отпрысками из разных сред маловероятно (интеллигенция ссучилась, а рабочий класс обыдлился), но в эпоху развитого социализма, которая пришлась на детство моих героинь, этот была распространенная практика, ведь деления людей на сорта и сословия еще не возродили. Какая-то, мне думается, мистическая связь между девочками все же существовала, ибо они дополняли друг друга. Всякий раз, выдержав паузу после очередной размолвки, Оля шла на примирение и таковое получала. Юля как бы снисходила до подруги, чем, по ее мнению, компенсировала материальное неравенство.
Оле учеба давалась легко и она училась себе в удовольствие. А Юле трудно было грызть гранит науки - и непонятно отчего, ведь дурой она не была. Наверное, Юля обыкновенный тугодум. Зато, по мере взросления девочек, становилось заметно, что из Юли вырастает красавица, а из Оли - обыкновенная серая мышка. Но это касалось только экстерьера, в плане характеров все было иначе. Оля - человек-праздник, сплошной позитив. Вот, говорят: будь проще - и люди к тебе потянутся. Но это не так, ибо тянутся не к тем, кто попроще, а к тем кто не облает и не укусит. Юля как раз гавкнуть и куснуть могла вполне.
Юля - замкнутый человек с комплексами, дружившая только с Олей, точнее, лишь позволявшая ей с собою дружить. Юля ревновала Олю ко всем, с кем она поддерживала приятельские отношения. Она считала, подруга у ее подруги должна быть одна, иначе это - предательство. Ну, бывают такие... максималистки. И вот странно: в принципе, максимализм - проявление эгоизма, а эгоисты растут в зажиточных семьях. А в нашем случае все наоборот. Наверное, дело не в достатке, а в воспитании. Оля иногда специально дразнила Юлю тем, что играла с другими девочками или мальчиками у нее на глазах. Подспудно она давала подруге знак: учись ладить со всеми, ибо только так тебе откроется вся радость существования. Но учиться коммуникативной гибкости Юля упорно отказывалась.
Но Оля жалела Юлю, понимая, что девочке из бедной семьи трудно, а значит, к ее неумным капризам надо быть снисходительной. В Оле было то, что взрослые люди именуют харизмой. Или еще - душевным обаянием. Легкость характера с лихвой компенсировала относительную внешнюю непривлекательность. И так получалось, что Оля в старших классах все же привлекала внимание немалого числа мальчиков. Юля тоже вроде бы привлекала (она - длинноногая брюнетка с выразительными глазами и длиннющими ресницами), едва только начнет юноша подкатывать - так сказанет, и такое, что у представителя сильного пола отпадает всяческое желание ухаживать за сей своенравной самодуркой.
Не родись красивой, а родись сами знаете, какой. Однажды девочки переходили проезжую часть в неположенном месте, и на них наехала машина. Оля отделалась ушибами, а Юля сломала ногу. Ходя в гипсе, на костылях, она размышляла: ну, почему кому-то дано быть богатым и здоровым, а кому-то бедным и больным? Ночи не спала, все мучила ее жаба несправедливости устройства земного бытия. На самом деле, если глубоко проанализировать ситуацию на улице, Юля сама призывала несчастье и подставилась под не слишком быстро ехавшую машину, чтобы пострадать. Пусть ее пожалеют! Хотя, в каком-то смысле это был своеобразный детский мазохизм. А Оле не надо было, чтобы ее жалели, она и отпрыгнула.
Долгое время Юля висела на хвосте у Оли в плане учебы. Та делала уроки быстро - и Юля списывала. Так же и в классе, на контрольных работах. Юля и за это чуточку ненавидела Олю, и это, в общем-то, естественно, ведь мы мало любим тех, кто до нас снисходит. Укуси руку дающего! Или я что-то не так говорю? Ну-ка, ну-ка: вспомни, как ты относился к тем, кому был должен сумму денег...
Первый относительно серьезный роман закрутился у Оли в выпускном классе. Мальчика звали Костя и он был предметом вожделения немалого числа девочек. Тем не менее, запал Костя именно на Олю. Юля глубоко переживала сей факт, и для себя решила: непременно она Костю у Оли отобьет. Обычный, вполне нормальный любовный треугольник; такое у подруг бывает часто. Настоящих чувств еще нет, зато поведением прекрасных Божьих созданий управляет жажда соперничества.
Оли применила все женские качества, чтобы привлечь Костю на свою сторону. И устроила однажды так, что Оля увидела, как Юля и Костя целуются. Ей было приятно, что она сделала больно душе близкой подруги. Оля отступила, не стала бороться за человека, в которого вроде бы, была влюблена. А Юля не знала, как она вообще относится к этому Косте. Ей доставляло удовольствие прежде всего то, что за ней увился лучший мальчик класса, приударявший за ее подругой.
У Юли было несомненное преимущество: она умела манипулировать людьми. Костю она научилась строить так, что мама не горюй. А мужики - они ведь существа простые и ясные. В отличие от женщин, которые зачастую и сами не осознают, чего хотят на самом деле. Так же Юля манипулировала и Олей, которая, хотя и могла при помощи личной харизмы вести за собой других, использовала личный дар не очень эффективно. Наверное, верх брала личная скромность. Оля после предательства подруги, конечно, стала дистанцироваться от нее, и после окончания школы девушки зажили независимо друг от друга.
Юля снисходительно согласилась выйти за Костю замуж. Причем, договорились: Юля учится в институте, а Костя зарабатывает деньги. А потом - наоборот. Ну, а дети, семейный быт - все это после того как молодые супруги получат образование. Неудачный аборт поставил крест на Юлином материнстве, но Косте она об этом не говорила. Ее цель была: получить образование. Опять же, используя свои женские достоинства и удачно подставляя коллег-студентов, она защитила диплом экономиста и устроилась в банк. Едва это произошло, Костя был изгнан. Формальный повод - его якобы измена. Юля застала Костю дома с девушкой; одному Богу и Косте с девушкой известно, что там было на самом деле. Может, что-то и было, но ведь, по-моему, не в этом дело. Если конфликт назревает, повод к скандалу всегда найдется. Костя ушел, оставив бывшей жене квартиру. И, кстати, почувствовал облегчение.
Юля, продвигаясь по служебной лестнице, становилась настоящей бизнес-леди и выдающейся стервой. Ну, в том мире, в котором она завоевывала нишу, иной быть невозможно. В разное время она сожительствовала с подполковником ФСБ, с директором крупной фирмы, с тренером по теннису. И все от нее бежали. Возможно, Юля в домашней жизни проявляла самые мягкие черты своего характера, но мужикам хотелось, чтобы вечером женщина была рядом и желательно готовила хотя бы какую-то еду. Но Юля засиживалась на работе допоздна, ибо если не засидишься - тебя подсидят такие же беспринципные стервы.
Конечно, Юля следила за судьбой Оли. И радовалась меняющемуся соотношению статусов. Оля тоже выучилась на экономиста, но устроилась она обыкновенным бухгалтером в затрапезный ЖЭК. Оля вышла замуж и родила двоих детей, мальчика и девочку. Муж ее, интруктор по вождению автомобилей, был обыкновенным неярким самцом, совершенно невыдающимся и скучным. Юля это узнала точно, ибо специально познакомилась с Кириллом (так зовут Олиного мужа), брала у него уроки вождения. Она еще думала: соблазнить или как? Но остановилась на "как", ибо, представив себя рядом с этим ничтожеством в постели, она испытала чувство легкой тошноты.
Если говорить о внешности, Юля только хорошела, ибо посещала салон красоты, бассейн и фитнес-зал. А Оля превращалась в банальную лахудру, уже и забывающую о том, что на свете существует косметика. Но все поменялось, когда, совершая воскресную утреннюю пробежку в парке, Юля увидела на берегу пруда Олю, Кирилла и их детей. Пред ней во всем своем великолепии предстала обыкновенная счастливая семья. И, хотя прошло немало лет с тех старых обид, прежняя зависть воспылала в Юле с новой силой. Юля была одинокой - вот, в чем заключалась ее беда. От разных комплексов она избавилась, ибо обрела достаток, статус и уверенность в себе. Но стала красивую женщину гложить тоска о том, что не удалось ей осуществить прочные завоевания на фронте личной жизни. А между тем, молодость прошла, и клюнуть на нее мог разве что какой-нибудь альфонс.
К Юле вернулись бессонные ночи - впервые с той поры как она сломала ногу в ДТП. Снова мысли: ну, почему у НЕЕ так хорошо, а у меня так плохо? Как вообще там, на небесах распределяются дары? Православные верующие сразу могут парировать: Бог испытывает того, кого любит. Юле даны были трудное детство, травмы (физические и душевные), чехарда с мужчинами, бездетность. Одиночество, в конце концов. Вот, ты себе самому (самой) признайся: готов (готова) ты безропотно принять подобные "дары"? О-о-о, как легко рассуждать о благодати и прочих нематериальных сущностях. Но хочется все же обыкновенного, земного счастья. Да, по большому счету, напасти - составная часть полноты жизни. Об этом когда-то Герман Гессе написал повесть "Сидхартха". Ох уж, эта литература... Пис-сатели!
Юля задумала плохое. Она вышла на бандитов, которые за приличную мзду должны были похитить Олиных детей. Мало того, что преступникам платила Оля - негодяи могли рассчитывать на солидный выкуп, ведь Юля выяснила, что Оля с Кириллом сейчас копят деньги в надежде улучшить свои жилищные условия. Главарь банды, в которую, кстати, входили и менты, сразу сказал Юле, что она - редкая мразь, но сумма гонорара была таковой, что совесть должна была пасть перед моралью.
Юля думала так: путь и Оля испытает хотя бы долю страданий, которые испытала она. Юля тоже могла иметь детей, но она возможность переживать за попавших в беду чад потеряла гипотетически. В конце концов, Юля в своих деяниях руководствовалась житейскою мудростию: все, что ни делается - все к лучшему. И, вероятно, она в определенном смысле является дланью Божией.
Бандиты выполнили работу по последнему разряду: мальчика и девочку выкрали, когда они безмятежно играли во дворе. Выкуп назначили божеский: всего каких-то двадцать тысяч евро. Приблизительно такую же сумму исполнители должны были получить в виде гонорара. Юля ведь банковский работник и по своим каналам она узнала, приблизительно сколько у родителей на счету. Детей держали в подвале одного и бандитских домов в пригороде. Инструкция жесткая: ни в коем случае никому физически не навредить, а только постращать.
Оля и Кирилл действовали как и подобает любящим родителям: осмотрительно и благоразумно. То есть, требуемую сумму сняли и перевели на счет, который был указан в послании киднеперов. Детей должны были передать на площади возле центрального городского рынка, в последний момент номер машины, в багажнике которой они упакованы должны были сообщить по телефону.
Вся катавасия с переговорами и переводом нужной суммы длилась десять дней. Юля не знала, что все эти дни и ночи поиском людей и похитителей так же занимается полиция, ибо родители все же обратились за помощью в правоохранительные органы. Будучи человеком от природы осторожным и малодоверчивым, Юля не контактировала с бандитами. В силу этого она не знала, что происходит с детьми в подвале. Но один раз звонила бывшей подруге детства, пыталась говорить успокаивающе слова. На самом деле, она наслаждалась Ольгиным страданием, ведь все было задумано именно для того, чтобы проучить.
На Юлину удачу менты работали сумбурно и малорезультативно: на похитителей они так и не вышли - слишком велик разрыв в уровне профессионализма, тем более, напомню, в банду входили как бывшие, так и действующие менты.
Конечно, полиция тут же выехала на место, когда номер машины был сообщен. Это была "копейка" темно-синего цвета. Едва группа захвата прибыла на рынок, выяснилось, что они забыли захватить с собой хотя бы монтировку. С багажником возились долго, минут, наверное, с пятнадцать. Был очень жаркий день, темный кузов авто буквально накалился от солнца, дети изнутри не откликались. Менты очень нервничали, а потому у них все валилось из рук.
Когда багажник старенькой легковушки все же удалось вскрыть, все увидели: дети не подают признаков жизни. Но это была спецоперация - и по счастью рядом были медики. Реанимационные действия позволили вернуть дыхание девочке. Но в мальчика вдохнуть жизнь не удалось.
Второй транш гонорара Юля исполнителям выплачивать не стала: грязная работа и нарушены условия договора. Она нашла в себе силы, чтобы сходить на похороны. Народу на кладбище было много, и затеряться среди толпы не составило труда. Юля видела убитых горем родителей, и ей было их искренне жалко. Себя она почти сразу после того как было получено известие о трагедии, убедила в том, что ее вины в смерти мальчика нет. Прокол допустили бандюки, а потому грех лежит на их совести. И в конце концов: Бог дал - Бог взял. Юля, когда пошла на аборт, тоже ведь приносила еще нерожденное дитя в жертву... чему? Ох, да нет на это ответа! Миллионы... да, нет - миллиарды женщин по всему миру делают это. И что же - все они являются монстрами?
Юля еще молода, ей тридцать три года и все у нее еще впереди. И Оля еще родит - она ведь везунчик, детородный орган у нее наверняка вполне исправен. И у Кирилла скорее всего - тоже (эх, надо было все же проверить, когда брала у него уроки вождения...).
Но совсем иначе думал главарь бандитов. По его мнению, Юля нарушила условия договора, не выплатив оговоренное бабло в полном объеме. Гибель ребенка - форс-мажор, в багажник детей загружали живыми и здоровыми. Согласно понятиям преступного мира, Юля - чмошница и нелюдь. И таким стервам и беспринципным людям на этой земле места нет...







Сказка третья. Вятские-хватские

Алексей родился и вырос в городке Орлов Кировской области, и он является коренным орлом. Это не иносказание: "орлами" именуют жителей Орлова. Одно время город назывался "Халтурин", в честь знаменитого некогда террориста Степана Халтурина, который в царском дворце кого-то там отправил в тартарары. Был даже музей Халтурина, в отчем доме Степана. Когда кончилась советская власть (не факт еще, что Халтурин осуществлял теракты именно во имя нашего феодального социализма...), историческое название городку, притулившемуся на правом высоком берегу реки Вятка, вернули. Но не сумели вернуть былое величие. При царях династии Романовых Орлов был значимым купеческим центром. Ныне он стал ничем - и мало кто вообще наслышан о существовании какого-то там Орлова (который, конечно, все путают с областным центром Орел).
Кто не рос в маленьком заштатном городке, ничего все равно не поймет. Но все равно скажу правду: только идиоты не мечтают свалить хотя бы куда-либо из затхлого периферийного мирка. Наверное, таков закон жизни: глубинка как костный мозг порождает кровяные тельца, отправляющееся в неведомое странствие. Тельца думают, что свободны и у них великое предназначение. На самом деле их задача в том, чтобы снабжать энергией органы, а двигаются они не вперед, а по замкнутому кругу. Это я и про кровяные тельца говорю, и про людей.
 Вот, почитайте "Городок Окуров" Максима Горького - и поймете, что так было во все времена. И кровяные тельца никогда не возвращаются в костный мозг! Мать Алексея трудилась медсестрой в райбольнице, отец - дорожным рабочим. Обычная работяжная семья, обитающая в кирпичном доме столетнего возраста, построенном орлом-мещанином, предком Алексея. Дом крепок, может, простоит еще пару сотен лет. Если, конечно оползень не случится. А вот жизнь в городе гнилая и невыразимо скучная. По крайней мере, в глазах Алексея.
Алеша, окончив школу, подался в Киров. Устроился на оборонный завод, участвовал в сборке какой-то военно-космической хрени неясного назначения. В те времена военно-промышленный комплекс Державы уже успел изрядно захиреть, и за сборку хрени платили мало. А жить приходилось в грязном общежитии, в комнатке на четыре койки, где не было даже телека. Алеша, как и многие его сверстники, увлекся компьютером. Только, в отличие от туповатых приятелей, Алексей не прожигал вечера и ночи за "думами" и "дюкнюкемами" а серьезно изучал программную и материальную части компьютера. Поступил на заочное отделение местного ВУЗа на специальность "программирование" - и грыз, грыз гранит передовой науки.
Конечно же, полунищенское существование на загибающемся заводе не устраивало - и не только, наверное, Алешу. А, по большому счету, в Кирове по любому ничего денежного не найдешь. Многие ехали в Белокаменную и в Питер в поисках лучшей доли. По идее, попытать счастья в столицах стоило и Леше, но парень он был смышленый и понимал: строителем, охранником или работником торговли быть не стоит. Денег мало, а перспектив - ноль. Надо думать головой и придумывать стоящие, инновационные проекты.
Внешность у Алексея маловыдающаяся: рост ниже среднего, тщедушное телосложение. В общем, субтильный русский парень, хотя не страшный по морде лица, а в глазах даже светилось какое-то внутренне благородство. Светилось… Не иначе как все же в нем БЫЛА дворянская кровь. Другое дело, что было не в глазах, а, так сказать, в душе. А содержался там, надо сказать, любопытный контент. Я бы его назвал желанием как-то изменить - не себя, а мир, причем, в глобальном смысле. Не хотелось сдохнуть безымянным сборщиком хрени - вот, в чем суть-то.
Было это еще когда Рунет только-только оперился и пробовал делать первые робкие шаги в облачной среде. Офигительная доступность информации, который дарила нашим людям Всемирная Паутина, была на самом деле серьезным испытанием. Порносайты, социальные сети, форумы - все это вкупе заставляло пипл хотя бы на время забыть о реальных вещах, уйти от настоящих проблем жизни, предавшись эскапизму. Некоторые – так вообще погружались в это болото с головой. Виртуальность порождала видимость свободы, что влекло за собой вариант рабства. Алеша быстро понял: в этой системе, как и в природе вообще, есть хищники и жертвы. Лучше все же быть первым, нежели вторым.
Информационное пространство было целиной, непаханым полем. Приходи, столби - и возделывай! Как человек, выросший на земле (с малолетства трудился на огороде), Алексей и понимал новую реальность по-земному. То есть: не надо брать чужого, если хватает ничейного. Вокруг полно дерьма, так стоит его очистить от вонизма, слепить конфетку - и продать. Но для этого необходимо понять работу внутренних механизмов виртуального мира, понять, ЧЕГО ЛЮДИ ХОТЯТ, и создать продукт, на который клюнут.
Первый опыт создания локальной виртуальной тусовки для кировчан получился неудачным. Леша даже прогорел, поскольку потратился на покупку доменного имени. Алексей догадался: на его родной Вятке живут столь дремучие люди, которым еще расти и расти в плане информационной культуры. Путь покамест в своих "думах" сжимают шагреневую кожу жизни. И еще: создание сайта - треть работы; две трети - раскрутка. А для этого нужны серьезные средства, и не только материальные. А на Вятке средств не сыскать. В общем, Леша вступил в Большой Мир медиа-бизнеса. Хотя, и сам пока что этого не осознавал, ибо формально являлся безликим сборщиком оборонной хрени на секретном заводе.
Все деньги крутятся в столице - а потому Алексей, перекрестясь, все же махнул в Москву. Вятских-хватских там много, в том числе и орлов. Реально успешных, чего-то добившихся Алеша не знал. Волосатой лапы, чтобы куда-то пристроиться, у него не было. Пришлось наняться забивальщиком баз данных в логистическую фирму, по сути, торчать на громадном складе и переносить на компьютер цифры из накладных. Снимал комнатушку в Пушкино, много времени проводил в дороге. Но и в этом положении Алексей рук не опускал: в кредит купил мощный ноут - и работал над новыми проектами, используя каждую минутку - в перерыве, в электричке, в маршрутке. Естественно, в выходные и праздники - в своем съемном жилье. Аскетический образ жизни стал для Алеши нормой: он не имел друзей, подруг, посторонних интересов, хобби. Точнее, его хобби являлось строительство сайтов.
Конечно же, изучал западный опыт, ведет Всемирная Паутина в так называемом цивилизованном мире уже охватила все и вся, вбила в каждый мозг МАТРИЦУ. Алексей понял главную истину: человечество в подавляющем своем большинстве, как говаривал известный плейбой Александр Сергеич Пушкин, состоит из тупой бессмысленной толпы, которая в сущности не знает, куда ей идти. Надо эту массу направить - и желательно туда, куда она, руководствуясь коллективным бессознательным, сама хочет переть.
Алексей сделал сайт об астрологии и гороскопах. Напихал туда всякой фигни, которая якобы понаписана уважаемыми людьми. Конечно, надергал отовсюду составляющих для контента. И принес готовый продукт вероятным инвесторам. Те отвергли, сказали: "Неприбыльный проект". Ну, хорошо: наш доморощенный "цукерберг" потыкался туда, сюда... везде получил отворотповорот - и понял: надо самому продвигать проект, используя известные технологии раскрутки. Пришлось немножко влезть в долги, чтобы нанять троллей. Этому Алеша вообще-то в Сети научился - не его придумка. И так постепенно, постепенно астрологический ресурс, на котором каждый желающий мог, зарегистрировавшись и введя свои данные, получить личный гороскоп, стал выходить в топы, и его уже можно было найти не первых страничках поисковых систем.
Алексей свой ресурс продал одной из малоизвестных фирм, занимающейся продажей китайских амулетов. Так орел с Вятки заработал свой первый миллион. Пока еще - рублей.
Те тролли, которых Алексей нанял спервоначалу, стали пока еще нештатными сотрудниками его маленькой незарегистрированной фирмы. На персональное жилье заработанного пока еще не хватало, зато он уже снимал квартиру. Пусть на окраине Москвы, но уже не в Пушкино. Следуя далее в соответствии с поставленной задачей, Алексей работал над несколькими проектами одновременно. Он создавал сайты для автомобилистов, рыбаков, любителей йоги, фотографии и флористики. Все честно - никакой порнографии или азартных игр. Что-то раскрутить получалось, что-то - не ахти, но в общем и целом дела шли в гору.
Алеша понял, чего просит интернет-аудитория и, собственно, из кого она состоит. Это преимущественно офисный планктон, та самая тупая бессмысленная толпа, которой в сущности все равно чем заняться - лишь бы не испытывать тоску от бессмысленности существования. Нужно подарить им смысл. Точнее, создать удачный муляж смысла - дабы бедная заблудшая овечка кликала ссылку на твой ресурс и получала там видимость счастья. Последнее, в конечном итоге - это общение с подобными себе. Когда ты видишь, что другие овечки так же растеряны, как-то, что ли, становится легче. Вот, в чем волшебная прелесть Всемирной Паутины!
Ряд удачных проектов Алексей продал, неудачные - забросил. Денег стало больше, и удалось купить однушечку в Павшинской пойме и скромный "Хёнде". Алеша был тругоголиком, и в плане быта ему надо было немного. Один проект оставил себе - фотографический. Он четко уловил веяние времени: людям скучно просто так зарабатывать деньги, сидячи в офисах, нужна хоть какая-то отдушина. А фотография - кратчайший путь к творчеству. Купил гаджет - клац, клац! - и ты уже типа фотохудожник. А хочется еще и потусоваться на творческие темы, выложить куда-то свои шедевры, подучиться, наконец, этой непонятной фотокомпозиции. Алексей рискнул открыть он-лайн фотошколу, в которой специально набранные фотодеятели удачно имитировали фотографическое образование. Чтобы поднять статус своего проекта, наш "биллгейтс" организовал он-лайн фотоконкурс, в котором первые призы раздал тем людям, которых нанял для фотолохотрона. Конечно, проект требовал значительного вложения средств, но дело стоило того: Алеша открыл простой закон, согласно которому, чтобы в современном мире идея дошла до удачной реализации, нельзя скупиться на пиар. Конечно, это не его открытие, но мир все же эффективнее постигается, когда мы своей задницей ощущаем его грани. В этом плане мы все – открыватели, только локальные.
Да, талантливый парень Алексей. Одно слово: орел. Но пришлось ощутить все прелести "оборотной стороны медали". Едва Алеша стал "господином при деньгах", вокруг стали виться темные и явно подлые личности, которым твои деньги очень даже нужны. В основном, предлагали всяческие идеи, чаще всего абсурдные, в которых Алексей должен был выступить в роли спонсора или инвестора. Некоторых из них Алексей брал к себе, ибо в бизнесе нужны в том числе и беспринципные негодяи. Но в основном - отшивал, вспоминая всякий раз, что и ему когда-то дядечки при деньгах давали под зад ногой. По большому счету, Леша строил обычную, банальную бизнес-корпорацию, а в этом виде человеческой деятельности на самом деле Человеческого (с заглавной буквы) не слишком и много.
На этом первая половина сказки окончена, приступаю ко второй.
Будучи непритязательным в быту, Алеша равнодушно относился к маленьким радостям сего мира. Да и к большим, в общем-то - тоже. Нет, он не был аскетом или каким-нибудь скопцом. Просто, перед ним стояла цель: что-то значить в этом мире и занять положение, при котором ты не прогибаешься пред сильными мира сего. У него был талант, а так же имелись качества, при помощи которых есть шанс достичь самых кошмар… то есть, сказочных эмпирей. Вот, я сейчас говорю в прошедшем времени: был, был... Разве талант уходит? Это мастерство не пропьешь, а талант действительно притупляется. Вы помните, конечно, классическую формулу про один процент таланта и девяносто девять - труда. Относительность соотношения можно оспорить, но само наличие уравнения отрицать глупо. Талант действительно зарывают в землю, и вы наверняка знакомы с такими случаями.
У Алексея была мечта - и он ее достиг. Теперь он рулил своей фирмой, маленькой империей, а пред ним пресмыкались подчиненные, число которых взрастало с интенсивностью раковой опухоли. С наименьшей охотой он брал к себе своих, вятских. Не потому, что не доверял: они такие же, как и все... ушлые. Но ведь нет пророка в своем отечестве, и подспудно "свои" Алексея просто не держали за выдающегося деятеля медиабизнеса. А он таковым все же являлся.
Постоянной девушки у Алексея не было просто потому что он очень много работал. Строительство компании требовало титанических усилий, ведь нужно было контролировать ВСЕ нити управления. Компаньонов Леша принципиально не брал - учитывал истории предательства в других подобных фирмах. Пришлось сотрудничать и с "крышей" – в лице одной из влиятельных силовых структур. Эти остолопы за некоторые блага обеспечивали преференции и в нужном направлении влияли на конкурентов. Мир коррупции с одной стороны темный, а с другой - ясный: главное - интегрироваться в систему и жить с ней в ладах, тем паче они там не троглодиты и до нитки все же не обирают. Брали по-божески - меньше "церковной" десятины.
А вот временные девушки у Алеши все же были - как без них. Здесь еще один момент: орел понимал, что семья - это еще и бытовые обязательства. Жена начнет требовать то, это, а то еще станет хищной ночной птицей, которая дневную перепоет, то есть, станет манипулировать мужем и будет пытаться рулить компанией. Такие фокусы Алеше не нужны - вон, сколько плохого Елена Батурина наделала своему муженьку, Юрию Михалычу Бат... то есть, Лужкову. Практически, вычеркнула дядьку со светлых страниц истории – и все благодаря своим непомерных альфа-самским аппетитам.
Все, что Леша на раннем этапе своего становления покупал для личного пользования, в сущности, были средствами производства: это компьютеры, автомобили, коммуникаторы. Да - тачки он все же менял. А в метро уже и не заходил. Ну, это общий психологический механизм: уж лучше в пробке постоять, чем этот... ад.
Было много деловых встреч. Алексею просто интересно было: а как твой имидж влияет на результат переговоров? И он впервые воспользовался услугами пиарщика. Это была женщина средних лет по имени Маргарита. Она убежденно доказывала, что потенциальным партнерам важно не только, как и что ты говоришь, но и во что ты одеваешься, какие гаджеты юзаешь. Естественно, не последнюю роль играют прическа, степень небритости, стиль очков и галстука. Ну, и в каких заведениях назначаешь встречу.
Раньше Алеша хотя и задумывался о том, что существует мир брендов, не слишком-то серьезно относился к его значимости. Ну, какая разница, какой у тебя айфон? Пиарщица доказывала обратное: если новейший, это знак твоей успешности и того, что ты в курсе новейших технологий. То же касается одежды, обуви, автомобилей. Немало работал Леша и визажистом, веселым геем Димой, истинным профессионалом в области индустрии красоты. Алексей вообще всегда уважал профи - в любой области. Так же заказаны были ряд интервью влиятельным СМИ, проведены фотосессии - для создания портретных образов. Ну, а что касается того, что пришлось влиться в мир гламура... Ну, да: светские тусовки не радовали своей пошлостью и лживым лоском. Но ведь, с волками жить - по-волчьи выть. Алеша терпел, ибо осознавал: выпадешь из мейнстрима - сожрут, с-с-скоты. Он понимал: таковы правила игры - и даже те, кто управляет многомиллионными стадами, сколачивают свои локальные ВИП-стаи, придумывая всякие "дресс-коды" и этикет. В Орлове была своя знаковая система, В Кирове - своя, на складе на окраине Москвы - своя. Но все это были простонародные правила, довольно демократичные и очень даже вольные. На вершине пирамиды все иначе: здесь ты ограничен в выборе одежды и манеры поведения, ибо ты подчинен РИТУАЛУ. Кто же его придумал? А, непонятно - так сложилось. Высшая лига жизни - мир своеобразный и жесткий. Такое ощущение, что не тот товарищ там правит бал. А, может, и тот. Это с какой позиции посмотреть.
А, пожалуй, можно предположить, кто управляет РИТУАЛОМ. Вот, есть книжка "Капитал", написанная одним гениальным евреем полтора столетия назад. Она о том, что Капитал - надчеловеческая сущность, управляющая людьми с целью принесения прибавочной стоимости. Капитал - тот же живой организм, цель которого - выжить. Причем, любой ценой. Алексей рано или поздно должен был достичь того уровня, когда созданный им Капитал зажил сам по себе, и можно было вполне расслабиться и только умело направлять двигательную потребность твоего монстр... то есть, детища. Но приходится танцевать под дудку Закона, который установил Капитал. Потому что Капитал не просто самостоятелен, но и агрессивен. Большие рыбы пожирают маленьких.
И тут Алеша ощутил смертельную усталость. Он понял вдруг, что много лет работал даже не как папа Карло, а как раб на галере. Все это контролирование нитей бизнеса, поиски путей развития, борьба к конкурентами, варьирование между буквами закона и дефилирование по чиновничьим коридорам выжрали космическое количество душевной энергии. За эти годы накапливался стресс, но даже пиарщица не знала, как с этой напастью бороться. Да ей, в сущности, и не нужно было знать - ведь за свой гонорар она просто работала на повышение статуса своего клиента.
Итак, подкатила депрессия.
Алеша не имел вредных привычек - не курил, не употреблял стимуляторов, а удовольствия от алкогольного опьянения получать не научился. Но это - когда он еще не знал, что во внутренней жизни человека могут случаться кризисы. Алексей не делал пауз, а потому вопрос снятия стресса не возникал. Его все время подталкивали новые заботы и проблемы, и это рождало ощущение полноты жизни. На самом деле, все это была вовсе не жизнь, а... вот, неизвестно, как и обозвать ту деятельность, которой себя посвятил Алексей. Более подходящее слово: самореализация. Может быть, карьера. Или (о чем я раньше уже говорил) построение своей империи. А не было ли это вариантом игры, которую придумало существо из иного мира - того, который уровнем повыше? Алексей научился создавать развлекалово для овец. Но может быть, он сам есть "овца высшей лиги", пастырь которой, дабы Леша не скатился с роликов, придумал игру, которая именуется: УСПЕХ?
В общем - и это больше всего походит на правду - истощился запал. Когда Алеша уехал из Орлова в Киров, он всего лишь хотел вырваться из замкнутого в своей унылой самодостаточности мирка. Может быть, Алеша мог стать каким-нибудь местным маленьким предпринимателем (что-что, а коммерческая жилка у него есть) или возглавить местное отделение партии "Единая Россия". В конце концов, даже в Орлове водятся те же системные администраторы. Но захотелось завоевать большие территории, которые даже шире бассейна Вятки. И это Леше удалось вполне. А по большому счету, у всех миров - начиная от Орлова и заканчивая Силиконовой долиной - одни и те же принципы существования. Сильные идут дальше, слабые выпадают в осадок и там тешат себя философией маленького мещанского счастья. А от себя все равно убежать как-то не удается.
Однако, все предыдущие напыщенные слова - пыль по сравнению с ощущением душевной пустоты, которое влечет за собою депрессия. Алеша попробовал путешествовать. Для начала - под предлогом установления новых международных связей. Но командировки - тоже работа, и вечерами в гостиницах было ой, как хреново. За годы трудов Алексей разучился читать книги, смотреть кинофильмы, слушать музыку. Он не ходил на выставки и в театры - кульпросвет не вошел в его привычку. А привычка в сущности было только одна: работа. О, как непросто быть уработавшимся трудоголиком...
Пара путешествий в экзотические страны - просто так, развеяться и очистить мозги - дали понять: ему не интересны всякие Тибеты и Килиманджаро. Везде одно: ты приезжаешь кормить людей, для которых имитация экзотики - средство пропитания. По сути, ты для них и есть комовая база - как и юзеры ресурсов, которые разрабатывает дизайн-бюро Алексея. И все человеческое бытие, получается, делится на кормящих и кормящихся.
На самом деле, недуг Алексея имеет иное название: потеря вкуса к жизни. Пробовал он посещать лучшие рестораны, услаждать свое чрево. Очень скоро понял: лучше жареной картошечки с селедкой и луком все равно ничего не будет. Так же и с выпивкой: среднего качества коньяк и шоколад на закуску - вот и все, что надо желудку и мозгу (в плане разумного отравления).
Отдельная история про друзей. В таковые набивались многие. Были и те, кто знал про Алексея больше, чем другие. Уж лучше бы не знали... А в общем и целом, нарисовалась такая картина: Лешу окружили натуральные жополизы. И чем слаще человек пел: "Ах, Алексей Иванович, ах, как вы все правильно и красиво говорите, вот как четко вы придумали...", тем яснее становилось, что индивид глубоко ненавидит Алексея и мечтает увидеть Лешу в гробу, в белых тапочках. Ну, а при лизании Лешиной жопы у троглодита одна только мысль: "Ох, как я однажды кусну-у-у!» Внешне Алексей впечатлял своими холеностью и респектабельностью. Ни малейшего намека на внутреннее смятение, посмотришь со стороны и подумаешь: жизнь у мужика удалась! Спасибо, кстати, пиарщице, которая наказала: "Никому, никогда и ни при каких условиях не показывай даже малую свою слабость!"
Ну, а что касается женщин... История приблизительно та же, что и с друзьями. Разве что, в несколько ином ракурсе. Чего скрывать: была такая мечта "саудовского принца" найти скромную и простую девушку, которая нарожает красивых и воспитанных детей. Свалить с ней на Гоа, и жить на проценты от вкладов... Однако, по жизни Алексей видел исключительно "охотниц" пределом мечтаний которых был серебристый "Бентли", особняк на Рублевке и право раскрывать двери в элитные клубы ногой, одетой в крокодиловые шузы. Есть, конечно, варианты. Например, перепробовать все окружение и в конце концов остановиться на особи, менее зараженной потребительским психозом. А, может, рвануть на родину, в Орлов - и найти половинку там. Хотя... слава об Алексее уже ведь дошла до Вятки, и там его так же окружат жаждущие его денег. Тем более что может получиться как с котенком: возьмешь заморыша с улицы - а через полгода из него вырастет отвратительный домашний тиран, срущий в твои тапочки.
Отсутствие целепологания - вот, в чем засада. Будучи крутым айтишником, Алеша оставался крайне слабым тунеядцем. А последним надо все же уметь быть. Мы вообще-то зачем живем? Неужто для того, чтобы работать и размножаться? А как же удовольствия от жизни - хотя бы маленькие? Может быть, чревоугодники или дебилы-созерцатели - более счастливые люди, нежели высоколобые интеллектуалы из силиконовых долин? Алексей бывал в странах, население которых состоит из нищих эпикурейцев, которые абсолютно искренне улыбались ему, богатому белому человеку - и не потому, что были ему рады (рады-то они были его кошельку), а просто они сообщали знак: "Ну чё ты, суетишься, переучившийся придурок - разве не знаешь, что прекрасны весь мир и само бытие, а ты все гоняешься за несуществующим чудом..."
Ну, конечно, не обошлось без возрастного кризиса - ведь Леша аккурат переступил возраст Христа. Это явление следует всего лишь пережить - и ни в коем случае не надо строить трагедий. Но Леша попал в лапы хитрого психоаналатика (к этому модному врачевателю гламурных душ он пришел в надежде понять, что с ним происходит), который знал, что существует простое объяснение, но не торопился в этом признаться клиенту. Специалисту нужны были Лешины тугрики, а для вытягивания денежных средств достаточно убедить козырного лоха в том, то даже дюжиной сеансов здесь вряд ли обойдешься. Нужно приплести эрос, танатос, заставить чувака запоминать сновидения, напеть про бессознательное и архетипы. И главное: убедить человека в том, что у него комплексы. 
Однако, на сеансы Алексею подсесть не удалось. Все разрешилось слишком нелитературно. Когда Леше еще только намекали на то, что бизнесом ему следует поделиться, он не воспринимал угрозы всерьез. Но однажды, на одной, казалось бы, рядовой встрече потенциальный партнер сказал (без свидетелей) впрямую: "Без нас ты был бы дерьмом, собирал бы бутылки у трех вокзалов. Твой успех, каз-зёл, был организован только благодаря нашему покровительству. Короче: ты продаешь компанию, причем, по цене, которую назовем мы, и сваливаешь из Рашки".
Алеша и раньше слышал разные понты. В этом мире многие пальцы веером расставляют, строят из себя... хозяев жизни. Данному господину орел ответил жестко: "Зубки не обломай, гэбист!" - "Зря ты так, фраерок..." - прошипел самоуверенный товарищ.
Очень скоро Леше сообщили: на него заведено уголовное дело. Что самое обидное, ему инкриминировали то, чего он никогда не делал: чрезмерное увлечение... мальчиками. Якобы нашлись дети, свидетельствующие о том, что их насильно привозили на квартиру Алексея и там над ними издевались. Точка для удара была выбрана идеально: богатый хозяин крупной компании - и неженат. Всякий обыватель заподозрит неладное! Пара публикаций в желтой прессе о якобы похождениях айтишника подлили масла в огонь.
А вот, что было дальше, сказать не могу, ибо мой герой накануне посещения Следственного комитета бесследно пропал. Очень скоро владельцами фирмы стали са-а-авсем другие люди. Такая вот... сказочка.





























Сказка четвертая. Еврей-великоросс

Изначала хотел рассказать вымышленную историю, касающуюся темы умерщвления души. Я придумал собирательный образ руководящего работника, который на волне приближающегося климакса стал менять женщин как перчатки (простите уж за пошлость), но в итоге помер в одиночестве, забытый и обобранный. Коробило то, что в жизни подобный сюжет повторяется слишком уж часто, и социально-экономическая формация здесь не при чем. При социализме таких коллизий (кстати, и с альфонсами тоже) было никак не меньше, чем при нынешнем бюрократически-охлократическом строе. Так устроена жизнь: старперу кажется, что он омолодится, качая сексуальную и жизненную энергию из юной лани. Может, так оно и есть, но существует версия, что энергия как раз растрачивается, а "лань" - натуральная феминистская лахудра, только замаскировавшая истинный облик при помощи всяческих штукатурных средств. Если у вас есть любопытство, на том свете постарайтесь разыскать Эрнеста Хемингуэя и просить у него напрямую: "Каково?"
Итак, варианты сказки напрашивались сами собою, но в голове крутилась реальная история бывшего моего коллеги Ваньки Жукова. Рассудя, что жизнь по любому богаче самой изощренной фантазии, я остановился таки на жизни Ивана. В конце концов, и самому интересно разобраться наконец в этом противоречивом человеке.
Осознаю, что внешне история неказиста, как и жизнь простого журналиста. Но, ежели ради красоты сюжета я поступлюсь с правдою, тот, кто, вероятно, сидит на небесах, меня не одобрит. Там ведь, говорят, все наши ходы записываются.
Мать Вани - чистопородная еврейка, отец - натуральный великоросс. Оно конечно, по иудейским понятиям национальность передается по матери, однако, будем все же считать, имеется соотношение "фифти-фифти". А по внешности Вани не угадаешь: эдакий... худющий чернявый суржик, типа молдаванин. Следует только учесть, что Ванины родители разбежались, когда мальчик был еще младенчиком, и таки он получил еврейское воспитание. И, кстати, нельзя не учитывать, что "Иван" - имя иудейское. А ты думал - исконно русское?
С Ваней я познакомился в момент, когда его журналистская карьера пошла на взлет. Я трудился фотографом в одном популярном еженедельнике, а Жуков пришел репортером в отдел информации. Начинают журналисты почти всегда с этой должности. Я любил путешествовать, познавать Россию, но в редакции не было пишущих легких на подъем и не ворочающих… то есть, воротящих нос от командировок во всякие жопы. И я откровенно возрадовался появлению такого вот... настоящего буйного. В хорошем, конечно, смысле.
И у нас оформился тандем. Мы таскались в командировки по всяким перифериям, яко вечные жиды, причем туда, и по таким темам, какие выбирал я. А Ваня был как бы волшебное стекло, которое преображало любую реальность в интересный, а, возможно, генитальный… тьфу – гениальный текст. И в сущности этому стеклу в первое время было пофигу, куда его наставляли. У меня был план: обозреть историческую Русь, побывать во всех старинных городах. Кстати, своей цели я достиг, правда, уже без Жукова. А у Вани изначально и планов-то не было, придешь, скажешь типа "Ваня, поехали...", ну, и понеслись, яко молодые козлики. Старые козлы тоже, бывают, носятся. Но смотреть на это явление можно только с глубоким сожалением.
Несомненное качество Ивана - легкость пера. Про таких еще говорят: бойко пишет. Я же в ту пору писать не умел вообще - не то что бойко. Да и в общении он был легок. А говорил, пожалуй, больше, нежели следовало бы. Теперь, кажется, и я становлюсь таким… Так постепенно, в дороге или гостиницах, Ваня рассказал мне легенду своей жизни. Дело в том, что все, чему был свидетелем я, есть объективность. Хотя, и субъективная. А версия Жукова о своей ранней судьбе - всего лишь трактовка. Про Ваню в редакции с пиететом говорили: "Он же... поэт!" Интересно... а все поэты - такие (извините, не подобрал приличного слова)?
Мать Ванина была заведующая детским садиком, отец - спившийся хирург. Жуков вроде бы поступил в литературный институт, но бросил - ушел в армию. Есть такая станция Мичуринск-Уральский, туда заходит уйма поездов, и составы стоят подолгу, ибо в Мичуринске перецепляют локомотивы. Всякий раз Ваня нервно курил, вглядывался в толпы мичуринцев, суетившихся на перроне с ведрами, набитыми яблоками, и вопрошал: "Блин, вот бы сейчас тут возникла Любка!" Эта самая "Любка" не возникала, а Ваня поведал мне, что в городе Мичуринск, бывшем Козлове, он проходил армейскую службу и пережил довольно интересный промежуток своего существования.
Еще будучи солдатом, познакомился с местной девушкой - да так капитально, что после дембеля в Москву, в родное Тропарево-Никулино возвращаться не стал, женился. У меня есть подозрение, то его мама, Бэлла Марковна (так получилось, что с ней я познакомился, когда ее выгнали из детсадика за взятки, она некоторое время трудилась редакционной буфетчицей... пока женщину не уволили за воровство продуктов), была натуральным тираном, и Ваня хотел избавиться от ее опеки. Ваня устроился журналистом в Мичуринскую районную газету. Про свои районные будни Жуков рассказывал в стиле Довлатова, то есть, в том ключе, что журналисты только и делали, что пили, блудили и попадали в разные интересные ситуации. Тем не менее, в Мичуринске Ваня издал книжку своих стихов. Это не придумка - Жуков подарил мне экземпляр. Жаль, что я в гневе, когда Ваня окончательно пошел в разнос, книжку выкинул. Сейчас бы я вчитался в стихи Жукова с интересом. А вдруг он и вправду... гений? Но к сожалению я даже и название книжки забыл, и ни одной строчки в душу что-то не запало.
Ваня там, в Козлове реально спился. С женой разбежался - и в итоге вернулся на родину, в столицу. Здесь тоже безбожно пил, пока в подземном переходе не встретил женщину по имени Света. В принципе, Света уже становилась жертвою беспринципных деятелей медиасферы: ее бросил муж, оператор одного из центральных телеканалов, оставив ей двух дочурок. Света в подземном переходе торговала книжками - чтобы хоть как-то прокормить семью. И с ней мне удалось позже познакомиться: чистейшей прелести образец "Кроткой" Федора Михалыча, и видимо, жертвенность - ее судьба.
Ваня, простите за солдатскую прямоту (имею право, поскольку солдатом я все же был), заделал Свете третью дочурку и закодировался. Будучи человеком довольно простодушным, ребенка он записал на себя, и стал жить со Светою в совместном гражданском браке, в ее коммуналке в Замоскворечье. Ну, и с тещей - тоже. В хорошем смысле, конечно, то есть, бытовом.
Ваня гордился тем, что является многодетным отцом. И под это дело выбивал преференции: просто, приходил к нашей начальнице и говорил: "Мариванна, мне не на что содержать семью". Начальница, добрая вековуха (что конечно редкость), расплывалась пред Ваней и денег давала. Уверен, подачки в первое время действительно шли на детей. В последнее время, мне думается - тоже на детей, но не на тех.
Изначально Жуков действительно был позитивен и честен - даже перед собой. Ну, правда - красивая сказка: спившийся поэт встречает в переходе брошенную подонком женщину, несмотря на то, что у нее двое детей, становится ее мужем. Поэт бросает пить, них рождается еще один ребенок - и семья живет долго и счастливо. Сюжет для воскресного кинопойла на "России 1". Сплошное умиление, гордости и предубеждению здесь не место.
Жукова любило начальство - и довольно быстро по карьерной лестнице с должности младшего репортера Ваня взлетел до начальника отдела спецпроектов. Мы так же продолжали таскаться по России, и Ваня не строил из себя суперначальника. По крайней мере, передо мной. Когда Жуков начал снимать первых своих проституток (не в фотографическом смысле, а в буквальном), я, в общем-то его понимал: трое детей, теща, коммуналка и все такое... В конце концов, не суди и не судим будешь - и мужику надо оторваться отвлечься от проблем быта. Тем более что провинциальные шалавы в ту пору стоили ну, очень по-божески (не корите меня за игру слов, ведь и представительницы первой древнейшей профессии тоже верят в Бога - это я говорю как представитель второй древнейшей профессии).
Первое раздражение ко мне пришло, когда Жуков начал подробно рассказывать о деталях своих сексуальных контактов. И не только с проститутками. Вот, не пойму... то ли это у него был словесный понос, то ли он от эдаких "исповедей" удовольствие получал. В то время появилась у нас в редакции скромная девушка Катя Пичугина. Думаю, она все же была без комплексов. Ваня в красках поведал, как они занимались с Катей любовью на столе, постелив подшивки газет. Не знаю уж, что там было на самом деле, может, ничего вовсе не было. Но рассказывать подробности интимных встреч, мне представляется - занятие ниже плинтуса. Кто-то может предположить: мне просто завидно. Оспаривать не буду. Девушка она была обаятельная и милая, в компании в ее присутствии всегда было весело и легко. Один раз мы с Катей вдвоем ездили в командировку, и в гостинице, когда заселялись она мне сама предложила снять один номер на двоих. Если бы я не был женат, может быть, и не отказался бы. Но рассказывать кому либо о своих амурных похождениях стал вряд ли.
Следующее неприятное чувство: Ваня наглел. Он вел себя в командировках как заезжая звезда и... местные чинуши чаще всего и относились к Жукову как к заезжей звезде. То есть, потакали его капризам. Ваня плавал на волнах почитания и ловил от этого кайф. Ну, прям современный Чичиков! В криминальной среде это называется «кураж».
Помню один эпизод. Это когда Жуков вошел в раж, и как принято говорить, "Остапа понесло". Прибыв в райцентр Верхний Мамон Воронежской губернии, на встрече с главою района (мы выпивали и закусывали в секретной комнате с тылу кабинета - то есть, пил я, а Жуков закусывал и звездоболил) Ваня натурально потребовал ****ей. Что характерно, ****и действительно пришли в секретный "охотничий домик", в который нас эксклюзивно заселили. Но суть не в этом. Ваня узнал, что в том же районе, в селе Нижний Мамон обитает очень сильная целительница. Жуков сказал: "Везите" И нас повезли.
Хочу отметить: в Ване была все же харизма, людям он нравился. Или на нем лежала та самая прелесть, которой обычно наделяют не слишком чистые силы? Приехав, мы обнаружили толпы людей во дворе, которые ожидали рандеву с колдуньей. Принимала она спорадически и не всех - в общем, вела себя типа как святой грешный старец Григорий Распутин, самодурственно. Некоторые жаждущие могли ожидать даже не часами - сутками. И ведь ждали - с ними же были тяжелобольные дети, в том числе и больные раком - те, от кого отказалась официальная медицина.
Мишу она приняла без очереди. Я не пошел вообще, ибо давно еще взял за правило вообще не связываться непонятными силами. Пока курил во дворе, видел шныряющую промеж жаждущих черную собаку. Я как фотограф внимателен к деталям и придаю им первостепенное значение. В деталях вообще сидят Бог и бесы. Так вот, про бесов... еще у Гете в "Фаусте" Мефистофель выведен в образе черного пса. Я сразу же в своей памяти зарубку-то сделал.
Ваня отсутствовал минут двадцать. Выйдя, сказал, чтобы я зашел и сфоткал. Я снял обычную скромную деревенскую женщину, баба-бабой. На обратном пути Ваня поведал, что колдунья сказала: "Это тебя бывшая жена сглазила - надо сглаз снять..." Я, кстати, так и не понял, в чем проявлялся сглаз: ну, да, парнишка суетливый, нервный (Ваня на пять лет меня младше, потому его "парнишкой" и зову), но в общем и целом источает здоровье. Тем более что не пьет. А я - пью. Между прочем, подчеркнул Ваня, целительнице-то он не заплатил. Приехал как барин: "А нут-ка, тетка, цели меня, эдакую важную столичную шишку!" Рассказал, что колдунья водила, водила над ним руками, а сама аж почернела. После произнесла: "Теперь ты спасен..."
Года через три, когда планида Ванина повернулась к нему бексайдом, я рассудил: а не явилась ли цепь последующих событий платой колдунье? Хотя... думаю, Ваня все же был обыкновенным мерзавцем, в которого заселился бес. Нечистая сила почуяла, что в чуваке нет внутри стержня, который Эммануил Кант именовал "Законом внутри меня", внедрилась - и давай крутить парнишкой. Ваня (или тот, кто засел внутри него) выстроил свою систему ценностей, на вершине которой были не советь или сострадание, а... страсть. Ну, и жил в своем изуродованном в моральном смысле мирке, паразитируя на своих таланте и харизме.
Я не святой, у меня и своих грехов хватает. Думаю, настанет время, придется мне ответить за все. Но те страдания, которые я переживал в годы тесного (профессионального) общения с Ванькой Жуковым - нечто беспрецедентное и не поддающееся точному определению. Ну, представьте себе, что все о человеке думают только в положительном ключе, и только ты один знаешь, что этот человек - отменный негодяй. Ведь мы плечо к плечу проехали и прошагали тысячи километров, и я знал несколько иного Жукова, отличного от того образа, в котором он представал в среде, в которой рос карьерно. А передо мной он не стеснялся, любил рассказывать подробности своих чувственных утех. Кстати: лично мне Ваня ничего плохого не сделал. Ни-че-го!
Все наши реальные приключения, где и я порою представал не в лучшем свете, описаны в ранней моей повести "Командирока.РУ"; там я Ваню Жукова вывел под именем Миши Пукова. Фамилию исказил потому что в те годы был полон негодования. Теперь остыл, научился вроде как быть великодушным. Хотя, таковым вовсе не стал. Все же у нас в наших журналистских странствиях действительно бывали занятные случаи. Один раз мы даже попали в горячую точку, на войну. Но здесь я об этом вещать не буду.
Напрочь забыл, после какой командировки я сказал начальству: "С Иваном Жуковым больше никуда, ни за какие деньги не поеду!" Ваня, кстати, выразил недоумение, и на меня все посматривали как на шизанутого, ибо чувак был в фаворе, ну, а я... просто обычный капризненький фотограф. Фотографы вообще сплошь закомплексованные недалекие в интеллектуальном плане нытики - я мало знаю нормальных фотографов. Наверное, все постепенно накапливалось. Мне, откровенно говоря, не нравились Ванины тексты. Он стал примитивным (как пишущий человек), мог написать: "Это такая дыра, что здесь даже нет проституток!"
А один материал вообще убил: Жуков смотался в Пушкиногоры и написал в итоге... донос Александру Сергеичу, где сообщал: "А многие тут утверждают, что вы де оставили своего семени столько, что немало народу в округе такие же чернявые и кучерявые - ну, чисто маленькие Пушкины..." Я этот жанр не уважаю - даже если это просто форма публикации. Потому и не люблю журналиста Минкина с его "письмами президенту".
Еще цепляло, что Ваня запал на иконы. Как-то в Нижнем, в антикварной лавке Жуков купил "доску" за сущие копейки, и с того момента у него понеслось. И, что интересно и в Москве появились у Ваньки Жукова личные барыги-дилеры. Звонили: "Иван Викторыч, батенька, есть редчайший раритет!" Одно дело "доски" скупать в какой-нибудь Чердыни, другое - в Первопрестольной. И Ваня шел к руководству газеты, добрейшей тетеньке, напустив слезу на честные глаза, говорил: "Мариванна, мне детей кормить нечем..." И Мариванна давала, ведь дети - это святое.
Совсем я ополчился на Ваню аккурат после дефолта 1998-го. Сначала с Ваней пробовал ездить другой фотограф. Он не стал так категорично как я отказываться от поездок с Жуковым, но умел умно отлынивать. И Ваня ездил один. Так вот, должен был идти Жуковский материал, высокохудожественный очерк о том, как москвич ездит в Калугу, снимает в гостинице одну и ту же проститутку-наркоманку, и пытается ей помочь. В командировку в Калугу Ваня действительно ездил. И написал талантливый материал. Это был рассказ о... короче, Ваня там пустился рассуждать о том, почему та девочка пошла в ночные бабочки. И резюмировал: потому что ей просто нравится спать с мужчинами. Я на планерке стал вякать в том смысле, что Жуков написал инфернальный материал. Да и вообще: дефолт, кризис в стране, а мы как бы намекаем: если ты ****ь – иди на панель, тогда и прокормишь себя! Конечно, меня не поняли и даже наказали: сняли как раз мой материал (про деревенский праздник), Жуковский - оставили. Я проиграл, ибо просто дал всем понять, что испытываю к Ване личную неприязнь. Но есть тактика, а есть стратегия. А еще существует у всякой ниточки конец.
Да, не могу не съерничать: Жуков, едва только пришел в редакцию, позиционировал себя как поэт. Но стихов он не сочинял. Или не говорил мне об этом. Хотя, обо все другом все же говорил. Я это к чему говорю: наверное, мы все представляем из себя не то, кем являемся на самом деле. Век пиара - куда тут денешься. Но хотя бы что-то напоминающее заявленный род занятий делать все же надо, а то тебя могут принять за голого короля.
Теперь расскажу о подлинной причине моего давнишнего негодования. Ваня, когда мы еще катались вместе, снимал проституток все моложе и моложе. И в итоге заказывал только малолеток. Понимаю, конечно, что и Лолиты бывают такие, что пробы негде ставить. Но однажды, это было в городке Пудож, Жуков привел к себе сущую девочку. В общем... не буду больше об этом говорить. А то вы подумаете, автор подспудно завидует ловеласу. Просто, представьте себе картину: один человек знает, что другой человек любит малолетних проституток. И одновременно этого человека возносят на работе, почитают за золотое перо. Особенно Ваньку (как автора, конечно) любил (как автора) наш самый главный редактор Василий Абрамович Сергеев. Я знаю, что чувак - педофил, но кого на фиг это интересует... Речь-то идет о фаворите Главного, прочащего Жукову высокое будущее.
И, в общем-то, в одном я Ваньке Жукову благодарен - а именно, поняв, что других таких "крейзи" и легких на подъем пишущих судьба мне уже не подарит, я стал пробовать пописывать самостоятельно, и уже отправлялся в командировки в одиночку. Не скажу, что у меня получались прям крутые тексты, но я учился, причем - отталкиваясь в том числе и от примера Жукова. То есть, старался не излагать какие-то наблюдения и смотреть на окружающее свысока, а быть как бы наравне с людьми, о которых пишу. У Вани я перенял простой прием: как говоришь, как ты думаешь - так и пиши. Но такой легкости слога, как у Жукова, достичь мне все же не удалось.
И вот, представьте себе: наш самый главный редактор Василий Абрамович, будучи человеком весьма состоятельным, учреждает внутреннюю награду редакции - настоящее Золотое Перо. Такой значок из чистого золота. И торжественно на Новогоднем корпоративе вручает приз... мне. У всех варежки-то пораскрылись, ведь традиционно фотограф - второй сорт журналистского коллектива, типа обслуги, тем паче в нашем коллективе были настоящие писатели, сочинявшие целые книги. Ну, короче, настал мой звездный час.
А на Ваню Жукова свалился час иной. Попалился фаворит именно на педофилии. История вышла отвратительная. В ту пору, чтобы поступить на журфак, нужно было иметь публикации, желательно - в ведущих СМИ. А наша газета была центральная (теперь, кстати, ее нет – закрылась). И стала у нас в редакции появляться девушка 15 лет, мечтавшая о журналистском поприще. Жуков сказал девочке запросто: "Будешь со мной спать - сделаю тебе публикации!" Оно конечно, девочка должна все же царя иметь в голове и тыщу раз подумать: ложиться под мужичка, дабы получить статус протеже, или нет. Но ведь - ребенок, чего с него возьмешь? А Ваня, получается, брал. Не знаю, каким образом информация об этой пакостной истории дошла до начальства. Я-то всю эту историю узнал уже после того как все разрешилось. Кажется, девочка все же проговорилась своим родителям. Но все же замечу: дело замяли, и та юная журналисточка больше у нас не появлялась.
Надо сказать, с Жуковым я в ту пору уже не разговаривал, о перипетиях егойной судьбы узнавал лишь понаслышке. Знал, что Ваня набрал кредитов в банке, причем, под поручительство некоторых коллег. Когда органы начали трясти этих коллег, они о-о-очень много нецензурных слов говорили. Вот, мне сейчас вспомнился поэт Пушкин Александр Сергеич: он тоже жил не по средствам и залез в ужасающие долги. Жуков, строго говоря, был такой же... не от мира сего и с ветром в голове. Но замечу: после Пушкина остались стихи. А после Жукова что осталось? Одна книжка в виде брошюрки, изданная в городе Козлов (ныне Мичуринск) малым тиражом.
Дальше - больше. От рака умерла Ванина мама, Белла Марковна. Хоронили ее за счет редакции. Ванька недолго думая продал квартиру на "Юго-Западной", приобрел какое-то жилье в Подольске, а с излишком денежных средств поступил не знаю как. Вскоре еще одна новость: квартира в Подольске обменена на "усадьбу в Кашире". Те, кто с Ваней еще общался, говорили: данная "усадьба" - половина полуразвалившейся халупы.
Возможно, человек действительно попал в беду: залез в долговую яму и там трепыхается. Ужас состоял в том, что Ванька Жуков сорвался и жестоко запил. Однажды мы столкнулись в метро - торопились на планерку. Я выпивающий человек, и со мною тоже бывает всякое. Но я увидел перед собой человека, полностью пребывающего во власти алкоголя, от которого просто невыразимо несло даже не перегаром, в помойкой. Он кротко так произнес: "Ну вот, видишь..."
"Денег не дам!" - резко ответил я. Ничего кроме отвращения к этому, с позволения сказать, человеку я не испытывал. Вот и весь разговор. Это было последнее наше с Жуковым общение. В дальнейшем меня ждала немалая журналистская практика - в том числе я не раз писал о деятелях, вытаскивающих таких вот... совсем пропащих. Все они, будто сговорившись, утверждали: абсолютно опустившихся людей нет, человека спасти не поздно никогда. Но я тогда себя убеждал: "бывает зверь жесток, но и ему знакома жалость, нет жалости во мне - а, значит, я - не зверь". И, думается, убедил.
Еще несколько раз Жуков приходил к нашей добренькой Мариванне и просил денег на кодировку. Она давала - но эти подачки исчезали неизвестно куда. Конечно, собрание икон было пропито. Что там происходило с семьей Ваньки Жукова, не знаю. Я вообще в то время выставил своеобразный заслон всякой информации о Жукове. Но свежие новости пробивали и этот барьер.
Последняя новость: Жуков сел в тюрьму. Никто не знал: за долги ли, или за что еще, но речь почему-то шла о мошенничестве. С этого момента следы Ивана, славянского еврея, теряются. Уже тринадцатый год о нем не слуху - не духу. Оно, конечно, и с меня стоило бы спросить: "Ну, ты - умник, блин, а хотя бы твое серое вещество пошевелилось в ту сторону, что где-то женщина поднимает троих детей?" Оправдываться? Вообще говоря, Свету я видел лишь дважды в жизни. И с какого бодуна я должен ей помогать? Когда я встретил ее во второй раз, подмывало сказать: "Беги от этого урода, он душу дьяволу продал - и вообще... псих". По понятным соображениям, я этого не сказал. Может быть, зря. Ясно, что мое заявление было бы воспринято адекватно - с чего это я вдруг в чужую личную жизнь вторгаюсь. Теперь бы, может, и стоило бы вторгнуться, ведь, может быть, люди страдают. Но боюсь: а вдруг на шею сядут. И еще: если б такой вот "Ванька Жуков", эдакий вечный студент прохладной жизни, был один такой... Люди в моем окружении пускаются во все тяжкие с завидной постоянностью.
И еще один момент, очень сложный в философском плане, причем, крайне спорный. А вдруг этой Свете и в самом деле нравятся такие вот... заблудшие бараны, бессовестные самцы. И, вероятно, она является для эдаких мятущихся душ, живущих страстями, катализатором. О, как я сказанул.
Ежели судить строго, Ванька Жуков и в самом деле жил страстями, причем, торопился жить, буквально прожигал отпущенное достояние (я сейчас имею в виду нематериальную его часть). Вот, я рассказал про человека, а теперь задумался: описан ли подобный тип в литературе? Неслучайно я применил словосочетание "мятущаяся душа". Человек без сомнения страдал, а ежели Ванька жив, он и сейчас, наверное, страдает. Только вот - чем? Для меня это непонятно, ибо я живу совсем другими вещами. Чаще всего я движим "рацио". Да - и у Достоевского в "Карамазовых" и у Толстого в "Воскресении" подобные типы описаны, причем - во всех подробностях. Я же здесь дал лишь абрисный рисунок, намек на характер - и ко мне пришло странное облегчение.
Жуков эдак ненавязчиво пытался втянуть меня в свою игру - в смысле, чтобы и тоже стремился пользоваться услугами проституток и вообще... рвать моральные нормы. Чего скрывать - искушение было велико. Справился ли? Не буду говорить. В конце концов, это мое личное дело. Тогда... чего я тогда в личное дело Ивана Жукова сунулся? Скажу: чтобы самому разобраться. Такое бывает, что зафиксированное на бумаге, излитое в текст помогает установить порядок в голове. Установил ли? Думаю, да.
Вспоминается сентенция Антона Палыча Чехова: что прикажете делать с человеком, который наделал всяких мерзостей - а потом плачет как ребенок? Вопрос-то риторический, ибо делать ничего не надо. Нет, солгал: делать надо не с ним, а с собой. Потому что в определенной мере и я тоже - "Ванька Жуков". Но - что? Может, дедушка на деревне знает...








































Сказка пятая. Ухи объевшийся

Конечно, здесь напрашивается сказка про Рому Абрамовича, который скупал, скупал, скупал яхты, в то время как на принадлежавших ему шахтах гибли, гибли и гибли люди. Почему погибали шахтеры - ясно: не вкладывались деньги в безопасность. Но вот - почему скупались яхты... ответ знает только ветер, а игроки "Челси" и даже сам Рома Абрамович истинных причин данного безумия не знают. Может быть, ухи объелся какой-нибудь заколдованный злым Посейдоном? Кто-то коллекционирует пивные пробки, кто-то яхты, а кто-то ничего не коллекционирует. Это ж так индивидуально. А сумасшедшую ушицу далеко не во всех ресторанах подают. Кстати: а он чаем не цыган?
 Но это не сказка. К тому же история Абрамовича слишком уж страшная и беспросветная. И ведь, проблема в том, что Абрамович в той или иной мере сидит в каждом из нас. Ежели ты козел и тебя пустили в огород - это ж не над огородом издевательство, а над тобою. Убей в себе Абрамовича... а зачем? Вы же наверняка замечали, что улицы наших городов украшены одним единственным вопросом: "ЗАЧЕМ?" А вопрос-то как раз об этом самом... то есть, о том, надо ли вообще в себе хотя бы кого-то убивать. Пусть пока поживет и погуляет в огороде... рванина, забывший заповеди раввина.
А все же я расскажу о таком же большом человеке бизнеса. Хотя он и двумя-тремя рангами поменьше, да и вообще типа как Ходор. Были в его биографии и моменты высокого взлета. Только... жадность фраера сгубила. Ну, нет - это я сказанул "мемом" для красного словца, на самом деле Василий Григорич Жулин фраером не был. Именно про Жулина хочу поведать потому что сам, вместе со всею моею, конечно, семьею стал жертвой егойной финансовой компании "Доступное жилье". Для моей семьи весь этот гешефт кончился печально. Но я все же не сел в тюрьму (хотя, зарекаться не буду). А Жулин - сел, ему вкатали десятерик строгача. А вкупе с ним посадили его жену, дочь и главного бухгалтера.
Вася Жулин - человек талантливый и деятельный. Из глубинки, кстати, родом - с Тамбовщины. Натуральный образом прорвался из грязи в князи. С детства мечтал стать военным - и таковым стал. Прошел немало ступеней армейской карьеры, а когда, аккурат после путча 91-го откинулся... тьфу! - то есть, демобилизовался, был уже в звании полковника. Время в начале 90-х было интересное и продуктивное. Про "лихие" - все это миф, ибо сейчас у нас убивают, грабят и насилуют никак не меньше. Просто, тогда у нас была гласность и писали обо всем, а сейчас - "согласность", и СМИ освещают лишь те преступления, информация о которых просачивается наружу нашей избы суверенной стабильности и вызывает резонанс.
Изначально компания Жулина называлась "Боевое братство", и традиционно он брал к себе бывших военных. Занимались всем, конечно же, легальным, но однажды попробовав построить многоквартирный дом, Жулин и его команда поняли: дело выгодное и интересное. На самом деле, конечно, строили не они - подрядчики. Фирма Жулина выбивала разрешения и финансировала проекты. Но кто строил нечто большее личной дачи, знает, что собрать нужный пакет документов - ой, как потрудиться-то надо. И столько всех этих свиных рыл подмазать надо!
По второму образованию Жулин - психолог (по первому - политработник, иначе говоря - комиссар), и людей он знает хорошо. На самом деле, поступками гомо сапиенс управляют вовсе не любовь, сострадание и совесть, а жадность, алчность и корысть. Кто хочет оспорить сей закон, вэлком в клуб любителей лирической поэзии - там вам будет комфортнее. А Жулин - человек реальности, понимающий человеческое общество даже лучше, чем следовало бы. Три основных мотива человеческого поведения Вася Жулин использовал грамотно и метко – по-суворовски. Правда, в определенный момент он забыл, что и сам является человеком, а, следовательно, им движет то же, что и всеми. Но было поздно - сверху спущено было "добро" на смыкание наручников на могучих Васиных запястьях.
Итак, оказалось, что даже с учетом откатов подрядчикам и взяток чиновникам строительный бизнес - очень даже прибыльное дело. Главное - чтобы была надежная крыша. Не над зданием, конечно, а над компанией. Первые проекты получились удачными, и вскоре "Боевое братство" преобразилось в финансово-промышленную корпорацию "Доступное жилье". Оно конечно, с фамилией "Жулин" бизнес делать не слишком перфектно, но несомненная харизма, умение управлять людьми и капиталами, жесткость и слава "финансового гения" свое дело сделали. 90-е стали для Жулина и его корпорации золотым веком, и Жулин знавал только победы.
Теперь расскажу о своей сермяжной судьбе. И для меня 90-е были временем, не потраченным зря. Ну, это я так думал, когда заработанные кровные нес в Жулинскую контору. Меня не убили на войне, не загнобили менты или гэбешники, а не спился, и к началу нулевых семья скопила энную сумму денег. И ничего ни у кого я не украл - все это были гонорары за результат моей журналистской деятельности. В ту пору, одновременно с приходом к власти Путина, непрерывно взрастали цены на недвижимость. А жилищные условия все же улучшить хотелось. На готовую квартиру не хватало никак: едва подкопишь - стоимость квадратного метра вновь взлетает в небеса безумия. Ну, стали мы искать варианты. И в конце концов, судьба-злодейка привела нас с женой в "Доступное жилье".
Это был шикарный многоэтажный офис в самом центре Первопрестольной. Потрясла вежливость персонала: такое создавалось впечатление, что мы не в России, а где-то в Европе, в гостинице шесть звезд (понимаю, конечно, что там максимум пять, шесть бывает только в Турции, но это я для красоты слога сказанул). "Доступное жилье" строило в нескольких местах столицы, и в десятках городов Подмосковья, можно было выбирать и выбирать. Выбрали, блин. Ну, конечно, это были только проекты, но на сайте компании, которая, к слову, позиционировала себя как "социально ответственная", утверждалось, что "выход на объект не сегодня-завтра".
На вопрос "почему такая скромная цена?" менеджер, сама учтивость, ответствовал:
- Наш генеральный, - он имел в виду, конечно, Жулина, - финансовый гений, у нас серьезная крыша и мы не платим взяток.
Просто, ясно, по-военному.
Много позже, когда я уже читал материалы уголовного дела о мошенничестве, узнал, что вся "финансовая гениальность" заключалась в том, что компания жила на доходы от "будущих периодов" - то есть, на те деньги, которые принесут лохи типа меня. А взятки платились - и еще как: чиновникам дарились не квартиры даже - целые этажи в тех домах, которые все же были построены (ради пиара).
Что касается нашего объекта... раз в два месяца я туда приезжал и наблюдал одну и ту же картину: в парке гуляют родители с малышами. Менеджеры, когда мы звонили в "Доступное жилье", неизменно говорили:
- Ну, что вы волнуетесь... на следующей неделе мы выходим на объект.
Конечно, это было элементарное разводилово, классическая строительная пирамида. Моя семья влилась в ряды обманутых дольщиков - и мы остались без денег и без жилья. Долго о наших страданиях размусоливать не буду. Мы ведь в какой-то мере стали жертвами собственной корысти. Хотели сэкономить - вот и напоролись на то, за что боролись. Жулин одно время был на короткой ноге с самим Юрием Михалычем Лужковым, он мелькал в теленововостях (конечно, позже мы узнали, что эфирное время покупалось на деньги дольщиков), страна была увешена билбордами "Доступного жилья".  И кругом - реклама, реклама, реклама... «Мы строим доступное жилье, мы надежные и социально ответственные!» Ну, типа «Мы строим коммунизм».
А что касается "крыши"... мне представляется, Жулин, подумав, что он и вправду финансовый гений, начал скупиться на отстегивания. Либо система вытягивания денег из доверчивых граждан, кормившая армию чинуш и силовиков, просто истощила свои ресурсы.
Хочу все же порассуждать о личности Жулина - чтобы понять, в какой степени он был монстром. Не бывает абсолютных злодеев. Таково мое убеждение. Зато существует граница, за которой обаятельный жулик. совершив метаморфозу, превращается в мерзкого злодея. Отап Бендер эту границу не пересекал, но сын турецкоподданного - литературный персонаж, а Василий Жулин - реальный человек, совершавший, возможно, иррациональные ошибки.
Вживую Жулина и его семейство я видел только один раз, на скамье подсудимых в Басманном суде - когда давал показания в качестве потерпевшего. Решеток в судах уже нет, но есть бронированные стекла, так вот, за стеклом сидел кроткий двухметровый гигант, вкрадчивым голосом задававший мне вопросы (Жулин себя защищал сам). И не только мне, конечно, но и другим потерпевшим. Помню, один мужик поведал о том как контора Жулина его, отставного военного пустила по миру, а Жулин спросил:
- Что же вы батенька, ко мне-то не обратились...
- Обратишься тут... - Ответствовал вояка. - Вы что, забыли, что в бронированном бээмвэ передвигались - и в сопровождении взвода охраны?..
Ну, да: ягненок некогда был не совсем кротким. Верхний этаж офиса в центре - его резиденция. Сложнейшая система охраны построена так, чтобы наверх не допустить никого. На нижних этажах царствует культ "финансового гения", и Жулин с Жулихой (женой) - цари и боги этого мира. В завершающей части восходящей линии своей карьеры Жулин уже был не "генеральным", а "президентом", корпорация же стала "транснациональной", ибо бабло собирали в том числе и с лохов самостийной Украины и суверенного Казахстана. Число российских же регионов, охваченных аферою "Панамы", то есть, "Доступного жулья", превысило мыслимые пределы.
Надо учесть, что время было такое. Страна вставала с колен после дефолта 98-го, нефтедоллары заполняли наши кошельки (и мои журналистские гонорары, к слову, - это тоже слитые и перелитые нефтедоллары). Ажиотаж на рынке жулья... то есть, жилья набирал обороты - да и люди надеялись на лучшее, ибо на смену глупому и пьяному царю Борису пришел кризисный молодой непьющий менеджер царь Владимир. Жулин и его подельники не одни такие были, имелись акулы помельче и понахрапистее.
Вот, я сказал ранее: жадность сгубила. Это не совсем так - Жулин просто потерял адекватность оценки ситуации. К тому же его подкосил... Интернет. Преимущество жуликов - нехватка достоверной информации у плебса. Но жертвы "Доступного жулья"... то есть, жилья - стали находить друг друга во Всемирной Паутине. Когда стала появляться информация, что Жулин ездит по стране и заключает инвестиционные контракты на строительство целых микрорайонов, в то время как на объектах, в которых должны были жить мы, вкладчики, и конь не валялся, более-менее адекватные лохи поняли: наступил метастаз, раковая опухоль разрастается в геометрической прогрессии. И этот начинающийся крах пирамиды стали обсуждать в блогосфере.
Надо Жулину отдать должное: он стал на форуме обманутых дольщиков напрямую общаться с лохами - и буквально упрашивать: "Мы же в одной лодке - не раскачивайте, дамы и господа!" А однажды даже сказанул: на "Титанике плыли разные люди - но Смерть прибрала всех!" Это была Жулинская ошибка. Даже тупые в курсе, что на "Титанике" пассажиров третьего класса заперли и у них не было шансов спастись.
И все же черты русского офицера Жулин в себе нес. Другой бы не снизошел до общения с теми, кто считал себя обманутым им же. Жулин пытался доказать: его заказали конкуренты. Имеет место запланированная черная пиар-компания, и некие силы хотят отобрать у сильной социально ответственной корпорации ресурсы. Жулин не убегал за кордон, не прятался от госорганов. В то время как в ряды в ряды обманутых влились и сотрудники "Доступного жулья", которым месяцами не выплачивали содержания. Многие из них, кстати, тоже являлись дольщиками.
В общем и целом, имел место крах этой немаленькой транснациональной конторы. Люди, ставшие жертвою аферы, перекрывали трассы, выходили на несанкционированные митинги, занимали недостроенные объекты (если они вообще начали строиться - наш так и не начали) и объявляли голодовки. В общем, жизнь кипела взбесившимся гейзером.
И Жулина таки арестовали. Теперь его тоже охраняли - только уже за госсчет, а не за наш. Хотя... опять же - за наш, ведь тюрьмы содержатся на средства налогоплательщиков. Бронированный бээмвэ седьмой модели неизвестно куда испарился, да и вряд ли он понадобился бы в СИЗО. Пропали и некоторые топ-менеджеры: они, как видно, оказались менее благородными и более осмотрительными - и вовремя свалили за кордон. А может, их шлепнули – или перевели на другую нелегальную работу? С наших силовиков станется… Конечно, когда я на суде смотрел на несвятое семейство, мне было приятно. Жулиха хамовито вела себя и когда была в фаворе, а в аквариуме –так вообще бесилась. Ее ошибка была в том, что она занимала в корпорации какую-то должность; сидела бы в сторонке – не повязали бы. Жена Жулина ненамного старше его дочки от первого брака, Жуленыша, которую прожопили за то, что она была у папика юристом, и по версии следствия разрабатывала мошенническую схему. Ее было реально жалко - женщина была вся какая-то убитая. А про бухгалтера, бывшего военного, седого исхудавшего мужика, и вообще говорить нечего: он реально пребывал в депрессии, ибо просто оказался крайним.
Все вроде бы как надо, воры сидят в семье. Но... где деньги, Зин? Помнится, у русского человека издавна было два вопроса: кто виноват и что делать. Но всегда наличествовал и вопрос третий: куда делись мои деньги? Итак: где тугрики, Василий Григорич? Уважаемый Басманный Суд на этот вопрос не ответил. Так же, впрочем, непонятно, куда делись деньги МММ, Хопра-Инвест, Властелины и многих других "Панам". Ответ-то известен: они перекочевали из одних карманов в другие. Любопытно, что у Жулина в топ-менеджерах числились некоторые нынешние т.н. политики, которые в настоящее время прочно засели в Госдуме и других высших блатных властных структурах. Не исключаю, что они купили свои должности на наши лоховские пять золотых. Вероятно, Жулин являлся лишь вершиной айсберга, гигантской машины по отъему бабла у населения. И, когда махина рухнула, все они по своему обычаю с легкостию сдали своего босса.
Позже, когда я изучал материалы уголовного дела, сравнивал с тем, что творилось с "Панамой", величайшей аферой всех времен и народов. Там, причем, в нескольких вариантах, так же работала схема "политик-финансист-лохи". Обкатанная модель подошла и здесь. Пока живут на свете мудаки типа меня, кому-то это, стало быть, с руки.
Поймал себя на мысли, что таки оправдываю гражданина Жулина, строю версию, согласно которой его подставили. Читал показания нынешних властьимущих: "Меня Жулин вовлек обманным путем в совет директоров, обещал платить десять тыщ евро в месяц, а платил, скотина, пять. Я такой бедный нечастный ягненок, в последние месяцы он не платил вообще..." Напомню: все советы директоров собираются лишь время от времени, и бабло тикает лишь за то, что члены правильно голосуют. Но это так - в качестве ремарки.
Ну, да: в этой истории действительно жадность проявили очень и очень многие. И обогатилось немало, с позволения сказать, людей. А сели лишь четверо, остальные же довольствовались статусом свидетелей, а то и потерпевших. Вот, есть банда наперсточников. Предположим, ее накрыли, а свинтили лишь главаря. Пацаны, которые наперстки крутили и раскручивали лохов, оказались... потерпевшими. Ведь хозяин им не заплатил за работу! Такова история "Доступного жилья" в переложении на классический лохотрон.
Мне очень интересно все же было: в какой момент у Жулина реально поехала крыша и он потерял нити управления своим детищем? Я пришел к такому выводу: как только Вася ступил на паркеты большого начальства, стал якшаться с Юрием Михалычем - мужик почувствовал себя ГОСУДАРСТВЕННЫМ ЧЕЛОВЕКОМ. Практически, небожителем. И у него возникло ощущение, ради которого альпинисты лезут в гору: "я сижу тут, царь горы как король на аманинах, а внизу копошатся какие-то там муравьишки... ах, нет, если приглядеться: людишки... у ты, какие малипусенькие – забавно!" Не так давно одна депутатша написала в своем твиттере: "Лежу на пляже лучшего курорта мира. Могла ли я, простая русская баба, представить себе, что я вот так буду лежать, а мне будут прислуживать бывшие мои соотечественники..." Это всего лишь курорт. Вы и сами не раз наблюдали, как некоторые быдлатые наши граждане ведут себя на курортах и в культурных столицах как варвары. Например, в Венской опере босые вонючие ноги на перила кладут.
А представьте себе, когда быдло занимает кресло в красивом кабинете? Плюс к тому - ежели включается жадность - этот процесс уже неостановим, ибо каждая новая яхта перестает удовлетворять эго уже на следующее утро. Жулин не скупал яхт или футбольные клубы (хотя – кто ж его знает…). Но это (или приблизительно то же) делали другие участники гешефта.
Но Жулину суждено было стать лицом аферы.  Практически, он прославился, вошел в историю человеческих глупости и подлости, ибо являлся медиа-фигурой. Ну, и еще один... националистический момент. У каждого почти олигарха-еврея был свой "МММ": например, у Березы - "ЛогоВАЗ". А Жулин - русский (и этим все сказано - это я вспоминаю рефрен из фильма одного гениального негодяя, Никиты Сергеича Михалкова "Сибирский цирюльник"). И на суде Жулин настаивал, что все бы построил, все бы вкладчики получили свое - если бы не происки конкурентов. Типа, еврейская мафия учинила разгром социально ответственной компании.
Но, вообще говоря, сказка еще не окончена. Рано или поздно, Жулин, Жулиха и Жуленыш на свободу с чистой совестью выйдут. Вероятно, они убудут из страны, поселятся где-нибудь на Сейшелах. Наверняка ведь некий объект недвижимости в Жулинском загашнике припасен. И заживут наши герои долго и счастливо. Но есть одна закавыка. "Доступное жулье" внедрилось в Кавказский регион, и в нескольких городах горских республик обмануты были сотни граждан. Это русские великодушны (или ты не согласен с данным утверждением?). А кавказец (я имею в виду - настоящий) оскорбления не прощает ни-ког-да. И меч карающий вполне может добраться и до Сейшел.






















Сказка шестая. Идеалист Срунин

Все знают, что гнев, вообще говоря - это нехорошо. Гневливый человек - грешник, причем, отъявленный. Но... как тогда отнестись к такому явлению как ПРАВЕДНЫЙ ГНЕВ, то есть, к реакции на попрание чего-то святого? Я сейчас не имею в виду пусек-мусек - ясное дело, что лучше убить шесть человек, нежели танцевать в храме, что доказывает отношение значительной части российского общества к убийству офисным планктоном Виноградовым шестерых. Общество всколыхнула именно художественная акция пусек, а про юриста Виноградова уже как-то и забыли. В США массовые расстрелы - вообще распространенный вид спор… то есть, преступлений, это у нас "евсюковщина" - покамест редкость. И все равно – про подобного типа зверства (а, пожалуй что не зверства, а «человечества»…) мы не склонны помнить подолгу. Ведь что такое какой-то там Евсюков по сравнению, например, с Пол Потом…
Не надо посягать на святое. В нашем обществе цена жизни человека не слишком велика, и уж точно человеческая жизнь не свята. Ну, затопило Крымск, погибли люди. И кто наказан? Такова национальная традиция: на шахтах Абрамовича гибнут люди, и хозяин искренне переживает разве что о неудачных играх «Челси». Капитализм, если кто не в курсе - это система эксплуатации, и за что мы боролись - на то и...
А почему юриста Виноградова обозвали "русским Брейвиком"? Да просто потому, что некоторая часть человечества искренне считает, что Брейвик совершил ПРАВИЛЬНЫЙ поступок. Заметьте: Брейвик убивал за ИДЕЮ. А юрист Виноградов - за то, что девушка бросила. Но не все так просто. Виноградов тоже придумал ИДЕЮ - о том, что человечество - вирус, поразивший планету Земля, тупиковая ветвь. Казалось бы, бред. Но в таком случае, следует запретить все творчество Джонатана Свифта.
Раскольников тоже страдал ИДЕЕЙ о "твари дрожащей, право имеющей". За ИДЕЮ русские косили русских на Гражданской войне, то же самое творилось и на американской Гражданской войне. А за каким славяне убивают славян на Донбассе? Вот я – не знаю, может, вы умнее и скажете, за что.
Идеи могут быть разные. Например, идея "очистим город". Услышав или прочитав данный лозунг, кто-то возьмет метлу и пойдет мести улицу, кто-то накормит уличных псов отравленной едой, а кто-то, вооружившись винчестером, рванет к вокзалу, соберет всех бомжей, вывезет их за город и там расстреляет. Дог-хантера можно понять - а вдруг собака искусала его ребенка, и малыш стал заикаться? Им руководит праведный гнев - и пусть все защитники несчастных зверушек идут в жопу. А вот уничтожителя бомжей нельзя ни понять, ни простить. Потому что он просто банальный фашист.
Если Вы сейчас едите в метро, оглянитесь вокруг себя. Приблизительно половина из тех, кого Вы увидите - чурки или хачи. Вас это устраивает? Вот и Брейвика не устраивало. Он выбрал радикальный способ. И получил ведь, сволочь такая, геростратову славу!
Все знают, кто такой Герострат и почему он прославился в веках. А что данный индивидуум сжег? Вот это знает далеко не всякий: храм Артемиды в Эфесе, одно из Семи Чудес Света. Теперь вопрос на засыпку: а кто является автором и строителем означенного шедевра культовой архитектуры? Вот я, к примеру, не в курсе. Получается, разрушители сильнее созидателей, и люди их оттого лучше помнят? Ну, там - Александра Македонского, Тамерлана, Наполеона Бонапарта. А здесь есть тонкость. После трагедии в Эфесе по греческим городам ездили глашатаи и кричали: "Не смейте поминать имя Герострата, забудьте имя Герострата!" - "Кого-кого мы должны забыть?" - спрашивали греки.
Та же петрушка - с Гитлером и Брейвиком. Целые библиотеки понаписаны о фашизме и его тлетворности. Это ли не пиар... Погодите - еще и про Брейвика понапишут. Как я, к примеру...
Самая деструктивная из идей - религиозная. Я имею в виду религии, а не веру. На самом деле, мы помним, что Герострат сжег ХРАМ, тем самым посягнув на веру. Своей пиар-акцией вышеозначенное лицо достигло цели. Сжигали в человеческой истории всякое (вот я думаю: неужто храм Артемиды был деревянным?), но именно посягательство на святыни наиболее эффективно в плане резонанса. Пуськи-муськи явно не дуры, тем более грамотные ребята - их пиар-технологи. Никого не надо убивать и ничего не стоит сжигать. Достаточно просто оскорбить религиозные чувства. Ну, к примеру нарисовать карикатуру на пророка Мухаммеда или снять промо-ролик несуществующего фильма "Невинность мусульман". Настоящие верующие люди поймут: человек натворил бед и теперь ему отвечать перед Высшим Судом. Но в дело вступают религиозные фанатики, у которых свои проверенные тысячелетиями методы: дыба, костер, плаха и прочие инквизиторские (или садомазохистские?) штучки.   
А потому - бойтесь идеалистов никак не меньше, чем служителей Желтого Дьявола! Именно они с молчаливого согласия серой массы порождают террор и репрессии.
Итак, жил на свете Срунин. В принципе, он был хороший человек, и даже благородный. Но так получилось, что суждено ему было родиться в мире людей, где доброта, порядочность и благородство по-настоящему ценятся только в произведениях высокого искусства. Родился Срунин в маленьком сибирском городке, на берегу красавицы-Оби. Жизнь, надо сказать, у Срунина удалась: в результате тяжкого труда он завоевал столицу нашей Родины город Москву, занял пост начальника отдела продаж крупной государственной корпорации, поимел квартиру в престижном районе. В личном плане - удалось развязать себя от семейных уз, а с женскою частью особых проблем не возникало, ибо в корпорации многие вопросы решались именно через постель. Ну, это я вкратце  - на самом деле жизнь и карьера Срунина были весьма насыщенны и полны перипетий. Но, по большому счету, это неважно.
 Будучи топ-менеджером, однажды Срунин ощутил на своей душе всю тяжесть явления, которое иногда называют "буржуазной тоскою". Оно у меня уже описано в рассказе «В яблочко», которое входит в состав данного сборника, надеюсь, ты его уже прочитал. Вроде бы, все есть - а чего-то не хватает. Все дело в том, что дело делается как бы уже само по себе, и остается значительный временной лаг, и он все больше начинает напоминать пугающий вакуум. Раньше свободного времени не было - все дела, дела... Карьерно, когда ты уже на шестом десятке – должность начальника отдела - потолок, толкаться локтями, предавать, наушничать уже как бы и не надо. Ты на короткой ноге с более высоким начальством, тебя держат за своего и ценят - потому как ты не жулик и не вор, а честный служака. Но откуда эта вся депрессуха?
Пробовал Срунин увлекаться дайвингом, стрит-рейсингом, даже пейнтболом. Все не то (хотя, и помогает в плане коннектинга). Срунин понял: его ценят как начальника, служаку, профессионала своего дела. Но хотелось бы еще и состояться как... автор, художник, творец.
Срунин припомнил, что когда-то в своем сибирском городке он увлекался фотоделом. Ну, там - проявители, закрепители, бачки. Фотоаппарат "Смена", увеличитель "Юность". Еще ведь мальчиком он ходил в фотокружок в дом пионеров. А сейчас фотография в моде, ведущие блогеры, прославившиеся в сети Интернет - сплошь фотографы. Ну, почему бы не влиться в армию творческих людей? Да к тому же на корпоративе один его коллега принес профессиональный зеркальный аппарат и стал демонстративно им фоткать. Все вокруг: "Ах, фотохудожник!" Срунин посмотрел на фотки коллеги: говно-говном, в детстве он лучше снимал на старенькую "Смену". Ага, смекнул Срунин, а все же у меня есть вкус и талант. Да, до времени все это отсыпалось... пора будить!
Срунин привык подходить к делу основательно. Он, изучив вопрос по фотографическим журналам и Интернет-сайтам, приобрел фотоаппарат лучший, чем у коллеги. И с более высококачественным объективом. Чтобы быть в тренде, он прошел индивидуальный курс художественной фотографии у одного известного фотомастера.
Робко, осторожно Срунин показывал результаты личных фотографических опытов коллегам. Они выражали восторг: "Батенька, да вы просто мастер, художник!" Или просто: "Ва-а-ау!" Срунин понимал: если человек твой подчиненный - он другого и не скажет. Не самоубийца же. Равные тебе тоже правды не сообщат, ведь Срунин в отместку может и подставить. Ну, а что касается вышестоящих...
Срунин однажды устроил в одной не самой периферийной галерее свою персональную фотовыставку. Не пожалел денег на аренду зала! И там услышал только стандартное "Ва-а-ау!" - причем, от всех без исключения. Я имею в виду, гостей, даже высокопоставленных. Оказалось, и творческая выставка - тоже род тусовки, а глубинная суть фотоискусства всем глубоко похеру. Что касается фотографического истеблишмента... он Срунинской выставки просто не заметил. В Белокаменной одновременно таких проходит несколько десятков, у истеблишмента своя тусовка - и в ней они лижут друг дружку как львицы в прайде. Эх, как бы в этот прайд войти!
Ничего плохого не говорил и тот Мастер, который учил Срунина художественной фотографии. Мастер умный и опытный, он знает: скажешь что-нибудь не то этому денежному мешку - он ножками затопает, закричит: "Ты, тля - а ну-ка вертай взад мое бабло!" Такое в педагогической практике Мастера, к сожалению бывало - и не однажды. Но Срунин этого не знал; он выслушивал от Мастера обычное "Вы небесталанны..." и в это верил.
В заграничных командировках Срунин выкраивал время, чтобы высокохудожественно снимать. Коллеги и близкие оценивали результат высоко, и в своей среде Срунин обрел стойкую репутацию фотохудожника. Как минимум давно был посрамлен коллега, который на давнишний корпоратив приволок крутой зеркальный фотогаджет и продемонстрировал полную свою несостоятельность. По сравнению с тем чайником работы Срунина смотрелись шедеврами. Однако, удовлетворения не было. Как той бабке из сказки про золотую рыбку, Срунину уже надоело обретаться в ранге "столбового дворянина фотографии", а хотелось завоевать своим творчеством весь мир. 
И вот однажды Срунин записался на выездной мастер-класс с Мастером, который тот проводил в Африке. Это была очень интересная поездка. Срунин целыми днями снимал, снимал, а вечерами его творения заценивал Мастер. Вернулся домой Срунин как Одиссей - "пространством и временем полный". Коллеги, рассматривая фотографии Срунина, говорили уже не "Ва-а-ау!", а "Ва-а-ау-ва-а-ау-ва-а-ау!!!"
Срунин понял: в замкнутом пространстве ценителей, многие из которых тупо от тебя зависят, хрен сыщешь правды о себе. Не надо ведь забывать: Срунин - сибиряк, знающий цену всему этому... столичному высокопоставленному и низковисящему гламуру. Сделать новую выставку? Опять не заметят - выльется все в междусобойный корпоративчик. Нанять пиарщиков? Да, вроде, это не маркетинг, черт подери. Такой талант, как он, и сам себя пробьет.
Что же... надо продвигать свое творчество в сети Интернет. Срунин довольно глубоко изучил сетевые ресурсы, на которых тусуются снимающие люди разного толку - вплоть до самого серьезного. Он понимал, что "яндекс-фотки" и вся прочая открыточная лабуда - не его уровень. И в конце концов он нашел сайт, на котором выставляют свои творения те, кто считает себя продвинутыми мастерами. Там же,  кстати, тусовался и Учитель, лауреат многих премий и лицо в фотографическом мире очень даже известное. Два Срунинских поста с подборками фотографий замечены не были. А вот третий пост породил реплику от некоего фотографа Моисеева:
"По-моему, это говно. И вообще, ваши эти выездные мастер-классы - сплошное разводилово, ибо организаторы вывозят клиентов на хорошую фактуру, где и обезъяна сфоткает. А клиенты думают: какой я гениальный фотограф! Устроили тут... вип-охоту".
Срунин ни разу в своей фотографической жизни не слышал в свой адрес критики, и у него отсутствовал на оную иммунитет. Данный факт он понимал - не дурак все же. С одной стороны, он уже был рад тому, что уже пошла критика. Пусть ругают, главное - заметили. Но с другой стороны... почему это - говно? Срунин внимательно изучил посты от других пользователей ресурса и составил для себя мнение: с какого бодуна этот вредный Моисеев (уж не еврей ли...) так резко отозвался о творчестве именно Срунина? Есть фотографы явно хуже. Он написал ответ:
"Потрудитесь объяснить: почему говно, и при чем здесь вип-охота?"
"Да просто, снято ниже плинтуса. А вип-охота - потому что для вас типа натаскали медведя на овсы, привели вас на номер - вы мишку и хлопнули. А теперь думаете, какой вы замечательный охотник. А что касается говна - внимательно посмотрите свой же пост".
Полночи Срунин не мог заснуть. Размышлял: как же так - ниже плинтуса? Нет - явно выше плинтуса, и даже на достойном уровне. Я же, размышлял Срунин, не утверждаю, что являюсь гением. Но считаю свой уровень неплохим. А то, что на одной из фотографий  слоненок какает... это репортаж про сафари, и что африканское животное срало на всех этих туристов из Европы - знак, некий образ. Я художник и я вижу тему именно так. Утром он написал:
"Моисеев, мерзавец, вы мне нахамили и потрудитесь извиниться"
"А за что?"
"Вы обошлись со мной некультурно и по-хамски"
"Но если, я считаю, что вы сняли говно и ваш уровень ниже плинтуса - разве за это извиняются?"
Следующую ночь Срунин не спал вообще. Он старательно изучал посты самого Моисеева, силясь понять: по какому такому праву этот негодяй смеет столь одиозно судить. Ничего особо выдающегося в фотографиях Моисеева Срунин не находил - они явно были технически слабы, да и в плане композиции оставляли желать лучшего и явно проигрывали Срунинским фотоработам. 
Вот ты, дорогой читатель, наверняка в недоумении: какие-то несчастные фотки, а тут - бессонные ночи, кровное оскорбление... Да и вообще - какая-то мышиная возня, ссора малышей в песочнице. О-о-о, читатель - ты не знаешь жизнь. С видимых пустяков начинаются многолетние кровопролитные войны. И хороший человек из-за мелочной обиды становится очень даже опасным зверем. Бывает даже, ВЫСОКИЕ ИДЕИ придумываются только потом – чтобы прикрыть, например, тот факт, что один политик обозвал другого карликом.
Войны, вообще говоря, разжигают подлецы. Но Срунин не таков. Он человек великодушный и благородный, и он написал в адрес Моисеева:
"Ты - гадкий бездарь, какое право ты имеешь, мразь, унижать меня и выставлять мальчиком для битья! Ты ответишь за свое хамство, лысый пидор с маленьким достоинством. По-лю-бэ!"
О том, что Моисеев лысый, увидел на его личной страничке. А про достоинство - это специально, вариант формы вызова на дуэль. Хотя, некоторое удовлетворение Срунин таки получил. Дело в том, что наконец-то на работы Срунина стали обращать внимание другие члены творческого сообщества. Но они, что обидно, встали на сторону Моисеева! На Струнине буквально топтались - и не за фотографии, а за его резкую реакцию. Но Срунин, выросший в маленьком сибирском городке, в достаточно агрессивной среде, за себя стоять умеет. Он давал словесный отпор всем критикам - мелким людишкам, ведомым стадным чувством - и отвечал достойно и конкретно:
"На себя посмотри, придурок, яйца курицу не учат!"
В общем, начался обычный сетевой холивар, который, как известно, разыгрывается для развлекухи. Казалось бы, серая масса должна была Срунина затюкать. Но явная "кусачесть" Срунина у ряда посетителей вызвала чувство жалости... и уважения. Это как в большую тюремною камеру ввели новичка, который, едва его задел кто-то из старожилов, принялся рвать на себе рубаху и кричать: "Ур-р-роды, я вас всех ненавижу!" Психов, вообще говоря, стараются не задевать. Именно потому данная категория людей и выходит в лидеры.
И здесь возникла реплика Мастера:
"Вы же небесталанны, и творчески мыслите. По-моему, просто надо публиковать хорошие фотографии и не публиковать плохие - вот и все".
Срунин расценил слова Мастера как предательство. На него напали отвратительные шакалы - и стали разрывать в клочья, а Учитель не встал на его сторону!
Самое ужасное состояло в том, что Срунину начало казаться, что коллеги по работе (неважно уже - старшие или младшие...) втихую начинают посмеиваться над его увлечением. Ну, типа: пусть дитё потешится... Срунин знал: как фотохудожник он прогрессирует, и он бы наверняка был бы замечен на избранном интернет-ресурсе, причем, экспертное сообщество заценило бы произведения Срунина без оглядки на его погоны и кошелек. Срунин имеет привычку: идти к поставленной цели невзирая на трудности. Но, но, но... вспышка хамства со стороны бездарного Моисеева похоронила надежды.
И было много бессонных ночей. Срунин в полной мере переносил нравственные страдания от душевных ран, нанесенных подонком. И в Струнине взрастало то самое чувство, которое я обрисовал в начале данной сказки: праведный гнев. "Если не я - то кто же?" Зло, размышлял Срунин, плодится потому что люди боятся, а то и ленятся его наказать, и добро должно быть с кулаками. Этот мерзкий Моисеев вот так с легонца растоптал его, Срунина, душу, а завтра растопчет еще одну, а послезавтра - еще...
...Перво-наперво Срунин попросил подчиненных себе айтишников блокировать сайт Моисеева и его электронную почту. А еще заслать туда какой-нибудь вредоносный вирус. Ребята неплохо справились с заданием. Срунин не за себя ратовал, а за тех, кому подонок Моисеев будет палки в колеса ставить в будущем.
Естественно, продолжил разоблачительную работу в сети Интернет. Нашел все виртуальные места, где тусуется Моисеев, и там сообщил правду о том, кем на самом деле является данная особь. Срунин знал: он спасает человечество от страшной напасти, ибо выявил: Моисеевым движет зависть. Он ненавидит Мастера и всех других достойных людей за то, что они успешны, а он - лузер, неудачник. Вот он мелко и мстит, засирая ресурсы своими якобы мыслями.
Собственно, Срунину нужно было только одно: чтобы Моисеев извинился за свое хамство, публично покаялся. Срунин - человек хороший и великодушный, он простил бы. Но Моисеев не извинялся. Он восстановил свой сайт, завел другую почту и вел себя так, будто ничего не случилось.
Тогда Срунин решил применить иной метод, как говорится, офф-лайн.
Однажды темным вечером, когда Моисеев возвращался домой, его окликнули: "Мужик, дай закурить!" Моисеев привычно ответил: "Не курю...", и ускорил шаг. "Тогда дай денег на сигареты!" - "Бог даст!" - "Ты чего - борзый что ль?" Моисеева сбили с ног и принялись методично месить ногами. Сколько их было, Моисеев так и не разобрал.
Моисеев валялся в снегу без сознания несколько часов. Мимо прошло немало людей, но никто не остановился, все думали: пьяный. Чего с него возьмешь, с пса. Впрочем, один раз подошел какой-то человечек и обчистил Моисеевские карманы. В конце концов, спасла Моисеева старушка-соседка: узнала и вызвала "скорую". Несколько пальцев на руках врачам спасти не удалось: глубокое обморожение. Гораздо хуже, что в результате кровоизлияния в мозг Моисеев лишился речи. Ну, что же, подумал Срунин, прочитав несколько строчек в криминальной хронике: собаке - собачья... Срунин - сибиряк и человек, взращенный на понятиях улицы и законе тайги: зло обязательно должно быть наказано, а деятельность негодяев - пресечена, иначе они расползутся по всей планете и сотворят уже не мелкое, а МИРОВОЕ зло.
Исполнители полного гонорара не получили, пришлось им ограничиться авансом. Заказчик велел через посредника передать, что спортсмены переусердствовали и нанесли клиенту слишком тяжкие телесные повреждения. Заказ был: просто научить уму-разуму, а не увечить человека. Под Богом все же ходим, и меру знать надо.
Срунин знает: надо проявлять взаимное уважение и выбирать слова. А за базар рано или поздно придется отвечать. По-лю-бэ.  Именно потому что Срунин ценит элементарные правила человеческого бытия, он и взлетел столь высоко по карьерной лестнице. Однако, метод подействовал: фотоработы Срунина уже никто не критикует, на его личности никто не "оттаптывается". Срунин продолжил свое триумфальное восхождение по творческой лестнице. Практически – триумф воли.
 







































Сказка седьмая. Верунчик


Вот такие у меня получаются сказочки. Депрессивные, ядрена-матрена. Ну, да я там, выше сносочку дал: это притчи. Вы разве не замечали, что притчи в отличие от сказок кончаются хреново? Ну, чтобы назидательный эффект получился более весомым. Сказка подразумевает чудо, волшебство, а я, грешный, как бы в это дело не верю. Да: я вгоняю тебя, уважаемый читатель, в уныние. Так и тема, за которую я взялся специфическая: смертные грехи. Остался последний, и второй по тлетворности (после гордыни, которая страшнее потому как пораженный данным душевным недугом ставит себя наравне с Богом) грех, который я только что уже обозначил: уныние. Я и сам вначале удивился, что сказки-притчи про гордыню и уныние у меня закончились одинаково. Но после осознал: оба явления – одного поля ягоды. И они горьки.
Надеюсь, ты отнесешься ко мне снисходительно, читатель, ведь в повестях и рассказах, которые содержатся в этой книжке, немало оптимизма, иронии и даже юмора. Да, я помещаю моих героев в сложные жизненные ситуации - но они ведь трепыхаются, борются. А что касается сказок о погибели души... на самом деле, я рассказал о реальных людях и подлинных событиях.  Некоторые перипетии я испытал на собственной ж... то есть, шкуре. Или являлся свидетелем. Выслушай заключительную историю. Предупреждаю: она особенно печальна.
Вера и Андрей - родные брат и сестра. Им 14 и 17 лет... было. Как говорится, вся жизнь впереди. То есть, была впереди. Обычная  городская семья, ничего особенного. Мама - почтальон, отец - электрик. Живут в двушке на окраине города почти душа в душу. Точнее, жили. Поскольку условия стесненные, женщины спят в комнате, мужчины - в зале. Зато мужики вместе болеют за футбол, а мама с дочкой любят сериалы. Родители, дабы избежать очевидной войны между детьми за компьютер, поднатужились и купили вдобавок к стационарному компьютеру еще и ноутбук, да еще и роутер с вай-фай - чтобы чада за Интернет не перегрызлись. У Верунчика во всей власти - стационар, у Андрюхи - портативный компьютер. Вот, я не знаю, на каком времени остановиться - на настоящем или прошедшем. Ну, да ладно - неважно. Андрей окончил школу, собирается в армию. Служить хочет - даже очень. Увлекается спортом (он пловец), и после армии имеет поступать на физкультурный. Если получится, конечно. А может, и по контракту останется служить. Ну, это - ежели войдет во вкус. Для принятия решения надо сначала послужить, пороху понюхать.
Глубокой осенью Андрей с приятелем Пашей стояли на остановке, в самом центре родного областного центра, на проспекте Ленина. Они возвращались с тренировки. К ним подошел парнишка лет пятнадцати от роду и попросил сигаретку. Андрей по-отечески заметил:
- А не рано тебе курить-то?
- Не-а, - искренне ответил пацан.
- Зря. Куренье - зло. - Вообще-то Андрей и Паша не курят. Ну, балуются иногда, конечно, да и пивко, бывает попивают. Но очень-очень редко.
- А тебя бибёт, что для меня вредно, а что - нет?
- Да. Брат, ты - русский, а, значит, должен быть трезвым и не губить генофонд никотином.
- Какой я тебе брат?!
- Ты забыл. Все люди братья.
- Паш-шол ты.
- Юноша, та не прав.
 Андрей аккуратно сгреб пацана и выдворил его за пределы остановочного павильона.  Но аккуратно, стараясь не проявлять эмоций. Это глупо - расходовать душевную энергию на всякую шушеру.
Тот пропал. Однако, судьба - явление зловредное. Прошло три минуты, пять, семь... автобус не появлялся. Зато на восьмой минуте возник тот самый пацанчик. С дружками-ровесниками и крайне агрессивно заряженный. Обиженный сразу вытащил "перо": "Ну, ты чё, фраер..." Андрей сразу понял: чувак пошел по беспределу. Одного бы он завалил - без проблем. Может быть даже, двух, а вдвоем с Пашей - и четверых. Но их, ублюдков, было шестеро. Вообще говоря, Андрюха - не спец по единоборствам. Он пловец, как и его друган Паша. Андрей заметил, что спутники пацана держат руки в карманах, это скверный знак. С ними надо быть предельно осторожными. Андрей произнес:
- Чего тебе снова надо, друг...
- А вот ничего. Ты ответишь. По-лю-бэ.
И пацан махнул ножом. Андрей легко увернулся. Он понял: на его стороне ловкость, и справиться с этим отморозком нет проблем. Но со всех сторон стали подступать соратники юного беспредельщика, и в их руках сверкали ножи. Это было неприятно.  Хотелось дать в морду, вырубить недотепу, но было страшно: а вдруг в этот момент появятся менты - и Андрея повяжут как агрессора?
Паша побежал во двор, и за ним увязались сразу четверо. Вот, подумал Андрюха, составить бы ему тандем - тогда бы они дали придуркам достойный отпор. Но соединиться не получилось, хотя, по идее надо было. Андрей так и не узнал, удалось ли другу выйти из конфликта достойно. На самом деле Паше попросту посчастливилось оторваться от погони. С Андрюхой вышло иначе. И глупее. Он стал носиться по проспекту Ленина, среди автомобилей, в надежде, что на беспредел обратят внимание водители. Проезжающие не реагировали на происходящее, а прохожие вообще делали вид, что типа ничего не происходит. Какие-то мальчики снуют по проезжей части... мало ли что: может, какой-нибудь флеш-моб. Да и вообще: встрянешь - тебе же хуже будет, ножом пырнут. Андрей безумно носился по улице, а за ним - мальчики с "перышками". Он думал: "Вот сшибу одного, он под колеса завалится - я же виноват буду..." Мальчики действовали вовсе "неподецки". Они кричали "Мочи-и-и-и!!!", и носились, чувствуя кураж. В конце концов, Андрей заставил остановиться легковушку. Буквально прыгнул на капот - тот и тормознул. Он резко раскрыл дверь, заскочил в салон и сказал водителю:
- В полицию позвони...
Водила, мужик возраста выше среднего, ответил:
- А не пошел бы ты... коз-зел.
Тут один из пацанов резко отворил дверь - и сразу двое начали тянуть Андрея наружу. Он сопротивлялся, да это было и нетрудно. Какая-то нелепая ситуация: казалось, никто принципиально не желает встревать в разборки молодого поколения. Андрей почувствовал это отчуждение - и вышел. Тут же живот пронзила резкая боль, он понял: перо таки воткнули. Он попытался схватить одного из ублюдков, но вышло неловко. Он сделал несколько шагов - и понял: раненый он явно не бегун. 
Странно, но боли уже не было. И подростки пропали. Он стоял посередине проспекта Ленина, и мимо него проносились автомобили. Андрей пощупал живот - и ощутил теплоту: из раны сочилась кровь. Подкатила тошнота; сразу почему-то ослабли ноги - и захотелось присесть. Он опустился на колени. Уже стемнело. Андрей пытался дать знак водителям - чтобы остановились, помогли - однако, машины, замедлившись, решительно его объезжали. А где же Пашка? Неужто они и его тоже...
Андрей терял силы, не мог даже сидеть, к тому же он начал слепнуть. Очень, до безумия хотелось жить. Однако, он уже лежал на асфальте, и из-под него истекал ручеек крови... Успев прохрипеть: "Помоги-те...", юноша провалился в небытие.
Все же у кого-то хватило ума позвонить "03". Медики на месте констатировали смерть от кровопотери. Андрею не повезло: случайно задета была жизненно важная артерия.
...После похорон отец ушел в глубокий запой. Это проверенное средство отгородиться от горя. Мать сидела на антидепрессантах - вела себя как сомнамбула. А что касается Верунчика...
Вот, поживите вчетвером в двухкомнатной малогабарике. Вера часто ссорилась с братом, да и возраст ее переходный, когда мозг атакуют гормоны, с которыми девочка еще не научилась ладить, не располагал к дипломатии. Это внешне в семье царило благополучие, а "в тесноте и не в обиде" живут разве только в книжках или очень-очень счастливые, святые люди. Бывало, сталкивались по пустякам - например, если Андрей журил сестру за не помытую после еды тарелку. Вера тогда вспыхивала, убегала из дома и часами бродила по унылым дворам и пустырям.
Конечно, получив известие о смерти брата, Верунчик перепугалась, плакала. Но особенно не переживала и даже поймала себя на отвратительной мысли: "Ага, допрыгался..." Но постепенно, прочувствовав атмосферу тлена, воцарившуюся в квартире, стала осознавать: случилось очень-очень страшное. Теперь Верунчик уходила из дома, чтобы не дышать этим воздухом, который весь пронизан погибелью. 
Наиболее адекватный выход Вера находила в Интернете, в сети "Вконтакте". Брат ее "воспитывал", не позволял подолгу зависать в Сети, в нынешней же ситуации ограничивать было уже некому - родители вообще говоря и рады были, что у дочери есть отдушина. Верунчик зарегистрирована была под вымышленным именем, кстати, мужским, и от семейной трагедии она ничего на своей страничке не написала. Однако, она дала несколько постов, посвященных теме Смерти. Пошлые, стандартные мыслишки о тщетности земного бытия и о тайне, сокрытой там, за порогом. Ее френды - как настоящие, так и вымышленные (то есть, те, кто тусуется как и она под придуманными никами) - реагировали своеобразно: "Вау, ты вошел в клан ЭМУ. Ф-фу... отстой!"
Верунчик стала заглядывать на всякие "готические" ресурсы, где тема Смерти стояла во главе угла. Оказалось, тусуется там довольно много разномастного пипла, некоторые из которых действительно умны и оригинальны. Но Верунчику всего-то четырнадцать, в ней весьма сильно витальное начало. А потому, по ее мнению, "маниакальному безумию Смерти" она не подвержена. Впрочем, подсознательно работал иной механизм, и независимо от действия разума ее «внутреннее я» творило иное.
Что касается дел земных, более всего убивало то, что уголовное дело превратилось в висяк. Следователь никак не мог выйти на след злоумышленников. Или не хотел. Паша, который смог убежать и не пострадал, не смог помочь следствию изобразить хотя бы предполагаемый фоторобот, сослался на то, что находился в состоянии стресса и ничего не запомнил. Стандарт: "виновные лица не установлены". Не было найдено орудие убийства, нож, так же не установлен был ни автомобиль, в который запрыгнул Андрей, ни его хозяин. Вообще, свидетелей (кроме Паши) не было, и следователь, кажется, не проявлял особого рвения при их поиске. Ссылался на занятость - на нем и так "висят" шесть мокрых дел.
По правде говоря, некому было теребить следователя. Особо близких родственников у семьи нет, друзья Андрея все время как бы в делах... Верунчик разок попробовала сунуться в следственный отдел, но дядька на проходной сказал: "Куда ты, девочка... в наши кабинеты даже не всех взрослых пускают..."
На двадцать первый день после смерти брата, точнее, в двадцать первую ночь Вере приснился Андрей. Было так: она вышла на обрыв реки, которая протекает через их город, в месте, которое в народе называют "лукой". Вера любила там гулять - потому что народу мало. Внизу она увидела человека, идущего вдоль кромки воды. Что-то защемило в сердце: знакомая походка. Верунчик всмотрелась: Андрюха! Странно... обычно брат ее раздражал, она все время ждала, что Андрей по своему обычаю начнет ее грузить. Но сейчас она ощутила, что, если брат сейчас уйдет, она его не увидит больше никогда. Верунчик крикнула: "Андрю-ю-юшка-а-а!!!"
Он остановился. Слава Господу, услышал. Вера соскочила с обрыва и кубарем покатилась вниз, к воде. Вся измазавшись в песке, она подскочила к Андрею, который замер на месте, будто памятник. Не дойдя, наверное, метров полутора, Вера вдруг нерешительно остановилась. Еще секунду назад она была готова броситься в объятия брата, положить ему голову на плечо - и разрыдаться. Но сейчас...
Это был вроде бы Андрей, а вроде бы и он. Точно - его черты лица, телосложение, осанка. Но что-то не так. Верунчик поняла: Андрей смотрит на нее так, как не смотрел никогда. Такой вроде бы спокойный, равнодушный взгляд, но испытующий, напряженный. Наверное, так взирают из ДРУГОГО мира. Неожиданно для самой себя Вера спросила:
- Ты сейчас... где?
- Я-то... - Андрей отвечал заторможено, как будто раздумывает о чем-то очень важном, а его отвлекают разговорами. - Далеко. Очень далеко. Как ты меня нашла?
Верунчик не могла понять: это сон или явь? Все было так... естественно.
- Я не знаю. Шла - смотрю: ты... Это... ты?
- Странно. Как будто такое уже было. У тебя нет такого чувства?
- Нет. И как там тебе? - Веруник боялась назвать брата по имени.
- Обычно. Ничего нового. Все та же пус-то-та. А ты совсем взрослая стала. Я и не заметил.
- Что ты. Ведь я еще ребенок. Метр пятьдесят два.
- Нет. Ты повзрослела. Хочу сказать тебе... - Андрей замолчал, будто смутился.
- Ну? Говори.
- Понимаешь... я понял. Не существует "когда-нибудь", "обязательно", "непременно". А есть только "здесь" и "сейчас". Это очень важно. Ты запомни: только "здесь" и "сейчас".
- Господи... зачем я должна это помнить?
- Потому что... должна. Не задавай ненужных вопросов. У нас мало времени.
- Мы, что... больше так вот не увидимся?
- Этого не знает никто.
- А почему ты не спрашиваешь про маму с папой?
- Что я должен спросить?
- Им плохо. Особенно - маме. Я знаю...
- Разве это имеет какое-нибудь значение?
- А что же тогда... имеет?
- Ничего. Я же тебе сказал: такие вопросы несущественны. Все. Мне пора.
- А мне?
- Что - тебе?
- А мне-то куда идти.
- Куда и шла. И не надо сворачивать, будет только ненужная суета.
Андрей развернулся, шагнул - и... пропал в трясущемся эфире. 
Проснувшись, Верунчик ощутила: ей было хорошо во сне, легко. А здесь - страх и страдание. Она пошла на кухню. Отец в мужской комнате похрапывает, мама то ли спит, то ли делает вид, что спит. После похорон Андрея родители так и не соединились, живут отдельно. Интересно, подумала Вера, а вдруг привидения - это не сказка, и дух Андрея где-то рядом? Он все видит, слышит, понимает. Не зря же говорят, что дух покойного не покидает Землю сорок дней! Но ни-ка-ких внешних знаков. Только заунывное гудение труб в глубине стен. То ли дело во сне!
Верунчика передернуло: она ведь должна была попросить у брата прощения! За то, что огрызалась, дерзила, не слушала. Обязательно была должна! Вот дура-то...
Вдруг Вера вспомнила: ноутбук брата родители положили с глаз подальше, на холодильник. Она взяла прибор, сдула с него пыль. Надо же... уже накопилась. Включила. Система загрузилась сразу же с броузером, на открытой страничке Андрея в Фейсбуке. Такое бывает после того как компьютер внезапно вырубается с открытыми окнами. Он будто хочет спасти юзера, потерпевшего крах. Да-а-а... в виртуальности, оказывается, так легко восстановить внезапно оборвавшуюся жизнь. А офф-лайн всё почему-то - жесть. Верунчик осознала: ведь она совершенно не интересовалась сетевыми делами брата! И сейчас, получается, Верунчик может продолжить прерванную он-лайн жизнь Андрюшки!
Андрей, оказалось, завел аккаунт под своим настоящим именем. И аватарка: Андрей стоит, мужественно сложив руки на груди, на... той самой "луке". Она же ни разу не заглядывала на страничку брата, ее тусовка не в Фейсбуке, а Вконтакте! Мистика... 
У него всего пять френдов и три подписчика. И записи он делал крайне редко. Последняя датируется днем, предшествующем гибели. Комментариев под постом нет. Верунчик прочла:
"Несмотря ни на что борись. Таково единственное правило жизни".
К чему это? Есть ли тайный смысл в послании? Верунчик не любит слишкоммногослов, твиттеровский стиль брата ей понравился, с ним бы она зафрендилась. Оказывается, он ни с кем из своих френдов так и неразвиртуализировался, иначе на его стене появились бы некрологи, или хотя бы какие-то скорбные слова. Для своих виртуальных френдов брат как бы жив. Вера написала на братовой страничке, новый, последний пост:
"Андрей ушел. С сожалению, здесь он писать уже не будет. Всем, кто любит Андрея: вы встретитесь с ним за порогом. Верьте и умейте ждать".
Вере понравилось то, что она написала. Она не стала играть "в брата", но создала завесу тайны. Зато она сыграла в Большого Брата - это круче. Пусть редкие френды Андрея хотя бы проявят недоумение. Она вышла из Фейсбука, зашла Вконтакте, на свою страничку. Вот у нее больше ста френдов - не чета Андрюшке! Господи, надо тоже что-нибудь эдакое написать. Чтобы помнили.
Минут пятнадцать у Веры кипели мозги. Она начинала фразу - но стирала, и так - несколько раз. Наконец, получилось следующее:
"Всем-всем-всем, кому я была хоть чуточку интересна. Вы хотя бы малой своей частичкой вошли в мою плоть, и я на самом деле - это вы. Сегодня я поняла, что с физическим уходом телесного существа жизнь не кончается, но переходит в иную, более совершенную форму. Помните: я уношу с собою фрагмент каждого из вас, и если кто-то из вас вдруг почувствует душевный некомфорт неясной природы, знайте: это сообщение моего сердца. Все, кого я хотя бы чем-то обидела, простите меня, и я вас прощаю. Я вас люблю!"
"О-о-о, какие я взрослые мысли изобразила", - вертелось у нее в голове. Интересно, подумалось Верунчику, а какие на ее слишкоммногослов пойдут комменты? Хотя... ночь, все же спят. Да ладно... пофиг, что напишут. Теперь уже все равно. 
Вера тихонько накинула в прихожей куртку, аккуратно отворила входную дверь и выпорхнула на лестничную клетку - прямо в тапочках. Их квартира - на пятом этаже. Верунчик пошла наверх, на девятый. Когда она карабкалась по металлической лестнице, ведущей на крышу, услышала, как хлопнула дверь. Наверняка мать проявила бдительность - интуиция ее погнала за дочуркой. Вера так торопилась, что один тапок соскочил с ноги. Она сбросила и второй. Торопливо прикрыв за собою люк, Верунчик заблокировала ее загодя приготовленной палкой. Девочка знала, что так будет - она все продумала. Слыша, как мама колотит по железу, Верунчик быстро пошла на край. Еще вчера она смотрела вниз с высоты девятиэтажки, у нее закружилась голова, и она поняла: нельзя смотреть вниз и зависать. Р-р-раз! И все...
Ее что-то удерживало, какая-то непреодолимая сила. Ну, ни фига себе слабак, подумала Вера, н-нет - моя возьмет. Она разбежалась - и-и-и...
Странно. Полет длился долго-долго. Она успела узреть весь родной двор, хотя он был во тьме. Каждый уголок знаком, все здесь такое... обрыдшее, но знакомое до боли. Еще Верунчик подробно рассмотрела в окне искаженное лицо отца. Надо же, рассудила она, какой она стал старый, сморщенный. Он на самом деле уже мертв, ибо его убило горе. Стоит вот, делает вид что жив. Вообще, подумать успелось о многом, даже слишком многом. Как будто она зависла в морозном воздухе и наступила Вечность.
У Андрюши не было девушки. Наверное, это хорошо - а то ведь тоже... убивалась бы. А если бы, пойдя в армию, он угодил в Чечню и там бы подорвался на мине? В страшном сне не приснится. Кажется, с полгода назад Андрей с кем-то гулял. Как вовремя они расстались. По крайней мере, брат узнал, что такое любовь. А Верунчик?! Вера спохватилась: а ведь она так и познала этого чувства! Ей нравится один мальчик двумя классами старше, Степа. Но Вера не знает, любовь ли это. Хотя... теперь уже это все равно. Наверное... Школа достала. Не образование - а карательная система садистских издевательств. И ради чего: выучиваешь тему, сдаешь - и... забываешь. Еще это страшное ЕГЭ, которое неминуемо грядет. Это же как клеймо. Верунчик учится так себе, хуже всего у нее с математикой. Вот, получит по ЕГЭ тридцать, а то и двадцать баллов - все, навек клеймо "тупая".
Надо будет сходить утром на "луку" - зря что ли снилось. Сходить? Вера увидела как к ней приближается земля. Медленно-медленно, но неотвратимо. Господи, подумала она, что ж ты так необдуманно поступила. Это же не компьютерная игра, здесь запасной жизни не предусмотрено. А вдруг это сон. Такой, кажется, уже снился. Да что вообще - сон, а что - явь? А все же хорошо так вот думать, мечтать! Вдруг Вера заметила, что сегодня так ярко светит Луна. Она так прекрасна, таинственна! Говорят, Луна управляет жизнью женщины. Как Вера испугалась, когда у нее впервые началось ЭТО. Но есть Интернет, в нем можно найти все объяснения. Разве только, не сказано о том, что никто не возвращается назад. Никто... Объяснения - хорошо. А где оправдания?   
Так, рассуждала она, я еще не успела подумать о чем-то главном. О чем же, чем же... Ах, да: встречусь ли я с братом? Что там - за порогом... Вдруг - пустота. Тогда - зачем все это? Господи, как я буду выглядеть там, внизу? Может, как куча жалкого дерьма. Да я и наверху так же выглядела. Чего жалеть. Что, что еще... Верунчик оторвала взор от Луны и посмотрела вниз. Вот она, земля. Совсем близко - только руку протяни. Она и протянула. Ощущение, что она неподвижно висит в воздухе, в невесомости, а на нее надвигается титаническая масса планеты.   
Вера пыталась эту махину отодвинуть рукою. Тщетно. Она слишком мала и слаба, чтобы противостоять злу. Надо было все же отравиться. Возможно, был бы шанс спастись. Наверное, уже ничего не успеть. Как глупо... Земля мягко-мягко соприкоснулась с Веруничкиным телом, девочка прижималась, прижималась к планете... ее уже всю распластало по поверхности махины - и куда-то понесло, понесло...
Вера вспомнила, наконец - захотела закричать: "Не надо, Оставьте меня, я хочу жи-и-и-и-ить!!!" Но крикнуть уже не получилось.

Не жури, читатель, автора за навязчивый мотив выбрасывания с высоты. Это придумал вовсе не я. Сюжет первой сказки продиктован историей солиста группы "Иванушки Интернешнл". Последняя сказка - художественное осмысления реальных событий, произошедших в Рязани. Такой в наше время, извините за грубое слово, тренд. Так же совершает попытку суицида героиня повести "Другая жизнь", являющейся частью этой книги. Но она выживает. Вообще говоря, прототип Ирины - моя дальняя родственница, которая реально выжила после прыжка с пятого этажа. Я рассказал о своем видении природы т.н. "смертных" грехов, то есть, путей, ведущих к погибели человеческой души. Я исхожу из той гипотезы, что душа существуют. Но право на жизнь имеют и другие мнения. 
 
2012 г.





 







СЛИШКОМ ОБИТАЕМЫЙ ОСТРОВ
рассказ

Октябрьский сиверко на Черном озере - серьезное испытание даже для закаленных чернозер, людей, как говорят, произошедших от осевших здесь тысячу лет назад бесстрашных викингов. Отважные воины безжалостно поглотили угро-финское племя аборигенов, пять тысяч лет, а то и более обживавшее берега Черного озера - да так, что от племени и названия-то не осталось. А в результате слияния двух северных культур получились русские люди, чернозеры.
Озеро получило свое современное название лет семьсот назад. Есть два объяснения. Согласно первому, когда дует сиверко, из-за вздымающихся волн поверхность озера издалека видится черной. Но так бывает не всегда - многое зависит от положения солнца и облачности. По другой версии озеро названо так из-за монахов-чернецов. Семь столетий назад, или около того, пришел в эти края православный монах Корнилий. Места здешние дикими назвать было трудно даже в эпоху Средневековья. Как уже было сказано, обжитыми они являлись, может быть, и во время оно, когда согласно авторитетной версии Ветхого Завета, Господь Бог Яхве сотворил мир. На озере несколько островов, и чернец поселился на самом крупном из них. То ли по совпадению, то ли по наущению, именно этот остров аборигены-язычники почитали как священный. В самой глубине острова - скала причудливого очертания, которую местные назвали "Конь-камнем". На коня скала не похожа, зато в ней есть что-то фаллическое. Впрочем, каждый видит в абстракциях то, что ему позволяют общая культура и степень озабоченности. Раз в год жрецы привозили на остров живого коня, привязывали животное к скале и, совершив некие таинственные обряды, довольные уплывали домой. Конь через какое-то время пропадал, и население думало: забрал его Дух Озера - а сие означает, что по крайней мере еще годик можно пожить спокойно. Жертвоприношение по идее должно было защитить аборигенов от напастей. Кому не нравятся странные обычаи, пусть вспомнят обряд возжигания Живоносного Огня от Гроба Господня. Православным христианам ведь тоже раз в год доводится играть в "рулетку", а на кону – конец Света.
Корнилий осмелился поставить на Конь-Камне часовню, невдалеке же построил землянку-келию. Жрецы, приплыв в положенное время с конем на остров, были удивлены, обнаружив здесь христианскую жизнь. Тысячи лет привязывали коней, а тут - глядь... какой-то чудак-инородец разжился. Непорядок. К тому же чужеземец начал грузить священнослужителей проповедями на тему того, что ихняя религия неправильная, а учение, которое принес он - истинное и единственное, потому что верное. Ну, какому народу понравится аннексия чуждой культуры? Часовню жрецы сожгли, монаха примерно отмутузили и, будучи людьми гуманными, отпустили чернеца с миром. Коня, конечно, как заведено, привязали. Плывут обратно довольные на своих ушкуях, в ус не дуют. А зря. Глядят - со стороны священного острова показалось нечто странное. И это нечто к ним зловеще приближается. Сначала подумали: демоны. А присмотрелись - это только что привязанный конь и проученный ими незнакомец. Он вел коня под узцы, и ступали человек и животное... по воде.
Корнилий подошел к ушкуям и говорит: "Вертайтесь взад - гляньте, чё творится..." Оно конечно, жрецы перепугались в усмерть. Думали: это сам Дух Озера шалит, обратившись в аллегорические образы - по преданиям, рано или поздно он должен обидеться на людей, за чем последует типа языческий конец света. Вернулись - и наблюдают: на месте сожженной часовни стоит новенькая, что называется, с иголочки. Так наступил конец чернозерскому язычеству и по сути основан был Корнилиев-Чернозерский монастырь, ибо часть жрецов тут же приняли крещение от чернеца. Ну, а остров, само собою, стал зваться Корнильевским. Вообще говоря, вопрос смены религий непростой. И славяне, и варяги некогда потворствовали языческим культам. Неужто все наши предки теперь кипят в подземных котлах? А ведь никто еще не отменял гипотезу, согласно которой каждый из нас рискует устроить себе, а то и близким эксклюзивный ад и в этой, земной жизни. Поэтому не будем делать однозначных выводов о целесообразности религиозной ротации. К тому же что выросло - то выросло, историю вспять не повернешь.
Итак, Чернозерье, так сказать, сменило духовный формат. Правда, в народе до сих пор говорят, что с той поры озеро стало злым. А, когда коня в жертву приносили, оно старалось быть добрым.
За столетия монахи вообще-то превратили остров в маленький рай. Кусок суши вытянувшийся с юга на север на семь километров, а с запада на восток - на три с половиною, они изрезали каналами, создав сложную ирригационную систему. На острове появились сады и плантации (на которых по преданию даже выращивали арбузы, которые на Чернозерье почему-то называют "царской ягодой"), а для защиты суден от стихий насыпан был мол. Сам монастырский комплекс строился на северной оконечности острова, а в укромных местах возникали еще и скиты - для самоотверженных приверженцев молитвенного уединения. Конь-камень (бывший) все так же оставался священным местом, ибо под ним, в специально выдолбленной часовне, под спудом хранились мощи святого Корнилия. Согласно Житию, святитель и праведник прожил 99 лет 9 месяцев, совершив немало чудес.
Революцию монахи приняли плохо. К концу царизма монастырь являлся крупным землевладельцем, практически экономически подмяв под себя все Чернозерье. Попросту говоря, народ от засилья реально обнаглевших попов, считающих, что церковную десятину отдать - дело святое, просто-напросто выл. Большевиков, когда пришла весть об установлении в этом северном краю советской власти, иноки дожидаться не стали - забрав все святыни и ценности (включая и мощи Корнилия) ушли за кордон. До сих пор неясно, где вся эта святость растворилась. Предполагают, "Новый Корнильево-Чернозерский монастырь" есть в Южной Америке. Но никто там не был, а потому информацию следует считать непроверенной. А новые начальники забирали теперь уже не десятину, а все. Зря, наверное, ерепенились чернозеры на попов-то.
Советские власти изначально использовали монастырские строения в качестве концлагеря, который назывался "Чернозерсклаг". Доподлинно неизвестно, что именно там происходило (архивы до сих пор засекречены), но по некоторым слухам (живых свидетелей не осталось) число умерших от разных напастей зэка достигало пятизначного значения. Хотя, ежели судить совсем уж строго, массовых захоронений так до сих пор и не нашли. Есть монастырское кладбище, на котором немало безымянных холмиков. Кто под ними лежит и в каком количестве - неизвестно.
А после войны остров сделали совершенно секретным. Долгие годы о существовании Корнильевского нельзя было говорить вообще. Ну, теперь-то можно - потому что все благополучно похерено. Дело в том, что здесь создан был испытательный полигон боевых торпед и прочей военно-морской смертоносной хрени. На остров завезли спецконтингент, а всех лишних наоборот выперли. Вообще говоря, действовала полноценная воинская часть, а келии превращены были в лаборатории, мастерские и прочие военно-научные службы. Для контингента выстроили довольно неплохое жилье, финские домики. А военные служили не вахтами - приезжали семьями. Соответственно, имелись детский садик, школа, больница, клуб. В общем, все как у людей. Не то что сейчас. В лучшие годы численность контингента достигала 450 человек. Остров же новоявленные хозяева называли "Арсенальным". Под таким именем он проходил в официальных документах, хотя, местные используют милитаристское название и в бытовом общении.
А с концом советской власти случился облом. Базу закрыли. Все большое начальство, удачно сбагрив все самое ценное и хорошо погрев на этом свои волосатые длани, свалило на Материк. Военнослужащих отправили в отставку, сказав: "Остров теперь ваш. Пилите его как хотите, жилья для вас достаточно, а пропитание как-нибудь добудете сами". Вообще говоря, островитяне - испытатели торпед, а не крестьяне. Сельскохозяйственный потенциал, основы которого заложены были еще монахами, использовался слабо - продовольствие на Арсенальный завозили с Материка. Ну, разве только, мужики умеют ловить рыбу. Конечно, многим удалось выбраться на Большую Землю, но 177 человек разного пола и возраста по сию пору мыкаются на острове, ибо бежать им некуда.
Арсенальный вместе с людьми гражданские власти (в отличие от военных) не бросили. Позволили создать даже местную сельскую администрацию. Народу, конечно, на острове маловато, по закону о местном самоуправлении это не положено, но Арсенальный-Корнильевский настолько удален о цивилизационных центров, что решено было сделать исключение. Вы наверняка замечали, что вся наша русская жизнь строится на исключениях. За что и страдаем. Главой сельсовета (по военной традиции, комендантом), люди выбрали отставного мичмана Ивана Леонидовича Квитку, или, как его все зовут, дядю Ваню. Он не только порядочный человек, но и местный "олигарх". Имея золотые руки, дядя Ваня из комплектующих, найденных на кладбище кораблей, собрал катер, на котором возит людей, а так же продукты с Материка, ибо он оформил предпринимательство, открыв в своем доме частный магазин. За "купеческие замашки" его любят не все, о чем я скажу чуть позже. Но уважают.
Теперь я заканчиваю предысторию и приступаю, собственно, к истории.
Так выходит, что с начала октября и до середины ноября (а в последние годы, в связи, видимо, с экологией, и до начала декабря) остров теряет физическую связь с внешним миром. Она устанавливается только после окончательного торжества зимы, когда ледовый панцирь на озере приобретает прочность. Примерно такая же проблема возникает и весною. При советской власти существовала малая авиация, и оторванности от цивилизации островитяне не чувствовали. Теперь - чувствуют, а на бывшем аэродроме (который был всего лишь широкой просекой в лесу) теперь растет капуста. Но как-то уже островитяне привыкли и терпеливо пережидают период естественной оторванности.
И вот, представьте себе, ненастным осенним утром к острову, в районе кладбища кораблей, прибивает баркас. Собственно, "кладбище" - груда искореженного металла, оставшегося от списанных посудин, на которых испытывали опытные модели торпед. Волны на озере невысокие - не более двух метров - но довольно коварные. Баркас разбило о киль бывшего тральщика, но пятерым мужчинам, отважившимся пуститься в столь безрассудное плавание, удалось выбраться на берег относительно невредимыми. Помогала им Дарья, 22-летняя дочь дяди Вани, единственная и обожаемая. Девушка прогуливалась по берегу в тоске, коей в последнее время предавалась нередко, и терпящих бедствие увидела случайно. Хотя, как известно, ничего случайного в этом мире не бывает.
Спасшимся предоставлен был целый финский домик, они отогревались у печи, на которой сушилась одежда. Мужчины - Сергей, Валид, Костя, Денис, Виктор -  представились командой исследователей экологии Черноземья, которых случайно унесло в озеро на баркасе порывом ветра. Возраст парней - от 23 до 26 лет, а исследователей они и вправду чем-то неуловимо напоминали. Возможно, пылкими взорами и какой-то растерянностью в поведении. К тому же вся пятерка довольно культурна и учтива - сие в наше время, согласитесь, редкость.
Сразу сообщу правду: эти пятеро довольно обаятельных молодых людей сбежали из-под стражи. Вообще говоря, они - убежденные члены одной из оппозиционных экстремистских организаций. Как теперь принято говорить, "несистемная оппозиция левого толка". Во время одной из несанкционированных акций с самом знаковом месте столицы они оказали яростное сопротивление полицаям, в результате чего один из стражей порядка получил тяжелую черепно-мозговую травму и угодил в реанимацию. А это уже тяжкое уголовное преступление - политика здесь уходит на второй план. Свинтили пятерых. Будучи людьми идейными, практически, профессиональными революционерами, парни не стали сдавать виновного (и совершенно неважно, кто именно совал с мента каску и отоварил правоохранителя булыжником по башке - ради принципа это мог сделать каждый из пятерых), и организовали круговую поруку.
У полицаев свои методы. Они гнобили парней умело и старательно - мало кто способен достойно вынести настоящие пытки. И ребята это знали, но они орешки крепкие, к тому же подогреваемые идеей избавить Отечество от гнета путинизма. Сверху поступил приказ: скорее закрыть дело - виновных привлечь. Или хотя бы кого-то прищучить - для отчета. Менты вынуждены были забрать пришибленного омоновца из реанимации - чтобы тот тупо указал пальцем на своего обидчика. Очная ставка помогла парням: они смогли скрутить охранявших их ментов, вырубить опера, еще раз крепко дать по кумполу своей первоначальной жертве и выбежать из отдела. Тут же они завладели автомобилем, выбросив водителя (который, к слову, так же является сотрудником органов) - и драпанули на полных газах. Как принято говорить, пацаны пошли по беспределу.
Само собою, органы такое не прощают: парни прекрасно понимали, что мосты сожжены, и если они попадутся в лапы этим опричникам - те сначала зверски убьют, а после больно надают по задницам. Значит, ничего не остается кроме как проявлять чудеса изворотливости. Машина была брошена, а город отчаянные парни покинули на другом угнанном автомобиле.
На север они ехали наудачу и зная: другие направления под влиянием кавказской и среднеазиатской экспансий практически кишат блок-постами, и вероятность, что их повяжут, минимальна именно в направлении "север". Третьестепенными дорогами, а то и проселками (очень помог установленный в машине джипиэс) он добрались до Чернозерья. Почему именно сюда: на карте озера обозначены несколько островов, числящихся необитаемыми. Карты, конечно, врут - и не только игральные. Остров Корнильевский-Арсенальный действительно официально считается необитаемым. Что и подтверждается картами. Именно на нем беглецы и планировали до поры скрываться. Мораль: не стоит все же доверяться документам, в особенности - электронным. Автомобиль они утопили, ночью в одном из прибрежных поселков похитили баркас. Будучи совершенно неопытными в лоцманско-мореходном деле, они быстро потеряли контроль над судном. Злобный сиверко гнал бедолаг на погибель, волны захлестывали борт, и отчаянные революционеры искренне жалели о том, что вырвались из стальных лап системы. Возможно, они и разбились бы о камни одного из действительно необитаемых островов, но, видно, судьба пока что решила повременить со звездецом. Значит, высшие силы соизволили дать трагикомедии продолжиться.
Не сказать, чтобы Дарья особо красива. Росту он выше среднего, с грубоватыми чертами лица, обветренной кожей, грузною фигурой... в общем, девушка не вызывает ощущения сексапильности. Но в душе Дарья - чистый человек, мечтающий стать верной женой и любящей матерью. А на острове с женихами проблема. Чего скрывать - в любом замкнутом пространстве население вырождается, и женщины стремятся к связям со всякими пришельцами, тем самым обновляя кровь племени. Дарье сразу глянулся Денис. Она и сама не поняла, отчего. Парень даже ростом чуть ее ниже, да и экстерьер так себе. Впрочем, длинные ресницы и некоторое благородство в образе кое-кого может навести на мысль: от него дети родятся красивые.
По правде говоря, девушка у Дениса уже есть, они даже иногда пробуют жить вместе. Точнее, пробовали - в предыдущей жизни, впрочем, официального разрыва не произошло, а, значит, "следующей" жизни не настало. Но... как бы помягче-то сказать... в общем, старая девушка Дениса - тоже активист оппозиции. Это в поговорке два сапога - пара, а отношения двух совершенно идентично мыслящих людей могут реально превратиться в кошмар. Никто не отменял единство и борьбу противоположностей, которая суть есть диалектика настоящей жизни. Денис прекрасно понимал всю эту науку и подспудно искал свою половинку, которая будет уравновешивать, а не усиливать. Конечно, Денис не будет говорить Дарье о своих предыдущих связях. Это глупо - от правды еще никому не становилось лучше. Ну, да посмотрим, что получится из этого внезапного романа, мне и самому интересно, чем все закончится.
В истории семьи Квитка была драма. Дядьванина жена сбежала на Материк с зампотылу, когда Дарья была маленькой девочкой. Мать уже много лет не шлет весточек, считай, напрочь забыла про дочь. Дядя Ваня воспитывал Дарью сообразно своим представлениям о педагогике, иначе говоря, по-спартански. Ну, вроде как сына, о котором, конечно, мечтал. Но Бог дал дочь - и на том Ему слава. На острове, вообще говоря, немало одиноких жаждущих мужского тепла женщин. Дефицит как раз с мужиками. Но дядя Ваня так что-то ни с кем тесно не сошелся. Не то чтобы он однолюб - скорее, научился в передрягах ценить бытовую свободу, а в бизнесе - так вообще завел правило никому не доверять. Думаю, в последнем старый стреляный воробей прав - железно. А, возможно, и в первом.
У дядя Вани тайная надежда: устроить личную жизнь дочери. Зимою, когда встанет лед, за ним приедут. На материке коменданта будут судить за взятки. Тут вот, какое дело... дядя Ваня прослыл как "коррупционер в формате Робин Гуда". Себе лично он присвоил ноль без палочки, а все нажитое в результате жульнической сделки пошло во благо общества. Он и к суду приготовился, чтобы отстоять свою позицию. Сломался на острове сельсоветовский дизель. Новый стоит два мильёна, да еще нужен запас соляры. А большим властям начхать, они говорят: в бюджете нету денег. Вот ведь какое интересное кино: люди повышали обороноспособность державы, долбали болванкам по списанным кораблям - держава кинула. Живите, мол, так - без света. А они, то есть, островитяне так не хотят.
У коменданта бизнес невеликий, доход мизерный. Но ведь кто ищет - завсегда обрящет. Нашел дядя Ваня на Материке богатеньких любителей интересного отдыха. И заключил с нуворишами договор о предоставлении в аренду двух отдаленных скитов. Ну, и приличных участков леса вокруг строений. Оформлено-то все было за копейки, а в конверте, точнее, аж в нескольких конвертах в Дядиванин карман перекочевала приличная сумма. Скиты приобрела полубандитская организация, которая будет летом возить на остров чиновников всякой масти - на пьянки-охоты-рыбалки-гулянки. Безнравственно и бессовестно? А без электроэнергии людей оставлять - совестно?
Но ведь посадят, скоты. Лет десять строгача вкатят. Вот и болит душа у дяди Вани за дочь. Ну, сожрут ведь ее, падлы, коли останется тут одна-одинешенька!
Да, есть на Арсенальном теперь свет. Новенький дизелек вкалывает аж восемь часов в сутки - два утром и шесть вечером. А на радиостанцию денег не хватило. И островитяне вынуждены мыкаться без связи. Да чего там связь! Ежели кто занедужит, все одно врачи не прилетят. Не на чем. А посему островитяне вынуждены не болеть.
Человека, который подло заложил дядю Ваню, зовут Иннокентий. Еще тот оригинал. Никто не рискует называть его уменьшительно-ласкательно Кешей, потому что боятся, ибо народ уверовал, что мужик - колдун, умеющий управлять стихиями. Иннокентий - отшельник. Проживает он в самолично вырытой землянке, близ Конь-камня. Утверждает, что не копал вовсе, а лишь обнаружил древнюю келию легендарного монаха Корнилия, которая якобы была утрачена. Иннокентий не забывает получать пенсию, ибо является отставным военным. Был он офицером, говорят, неплохим, а крыша у мужика съехала на почве увлечения политикой. Полпенсии Иннокентий тратит на еду, а другую половину - на бумажную прессу. И то, и другое Иннокентий заказывает у дяди Вани, который взял за правило в меру сил помогать всем островитянам, вне зависимости от личного отношения к кому бы то ни было. И все же Иннокентия дядя Ваня терпеть не может, называет "расхристанной бомжОй". Но терпит - все же Божья тварь.
Логичный вопрос - а зачем человек, сдавая земляка, рубит сук, на котором сидит? - не найдет рационального ответа ни при каких условиях. Он русский - и этим все сказано. Квитка - хохол, чего с него взять? А Иннокентий - во всех смыслах наш человек. С тараканами в голове и шилом в заднице. Про таких принято почему-то говорить: "не пришей к звезде рукав". Ну, или что-то а этом роде - не буду уж уточнять.
А боятся Иннокентия потому что он убежденный язычник, поклоняющийся Духу Озера. Мужик посчитал, что семьсот лет назад была совершена роковая ошибка, Духу Озера были причинены тяжелые душевные страдания, отчего теперь все и покатилось в тартарары. А ведь по большому счету - и вправду покатилось, причем, не только на отдельно взятом Арсенальном-Корнильевском острове, но и в остальных частях страны Россия. Есть слухи, что Иннокентий тайком совершает у Конь-камня жертвоприношения, убивая несчастных зверушек. Но они (в смысле, слухи, а не зверушки) не проверены.
Келия Иннокентия уже на три четверти захламлена старыми газетами. Мужик собирает "архив правды", отмечая самые значимые места в статьях и делая выписки. Теория (не языческая, а политическая) отшельника проста как все гениальное: миром правят евреи, и Россия (как собственно, и все страны планеты Земля) управляется тайным жидомасонским правительством. Собственно, газетах он выискивает факты, подтверждающие теорию. Классическое научное заблуждение: сначала создается гипотеза - а после ищутся подтверждающие ее сведения. С ног на голову. Так же умело спекулируют шарлатаны от науки, отстаивающие теорию, согласно которой все величайшие творения человечества построили инопланетяне. Оно конечно, теория заговора актуальна практически всегда. Все - от нехватки информации. Но гораздо универсальнее и, кстати, древнее теория борьбы светлых и темных сил. На ней строятся религии. А теория еврейских игрищ супротив гоев - лишь частный случай идеи противостояния добра и зла. Впрочем, я отвлекся.
У Иннокентия была семья, которую отставной офицер отправил на Материк, предварительно от нее отрекшись. Себя же всецело посвятил служению природе и человечеству, которое в общем-то любит. Но не в частных проявлениях (каждого из людей он как раз ненавидит), а В ЦЕЛОМ, как любопытное явление. Это я считаю, что у мужика чердак снесло. Он убежден и ином - и во многом прав. И в самом деле разрыв человечества с Природою чреват разными последствиями. Это даже не научный, а жизненный факт. Детерминизм.
Эх, Даша, Даша... а ведь на тебя, деваха, положил глаз еще один, так сказать, герой - из тех, беглецов. Этот Валид, этнический азербайджанец, произошел и очень приличной семьи, противостоящей нынешнему правящему режиму закавказской республики и вынужденно эмигрировавшей в Россию. Вероятно, диссидентство - составная часть генотипа, и человеку, несущему в себе ген свободомыслия, трудно воздержаться от каких либо протестных действий. Вот Валид и примкнул к российским оппозиционерам - какая фиг разница, кого искренне презирать? Главное - осмысленное движенье сообразно идее, и неважно, в каком направлении, все остальное - сопли.
Поставь рядом Валида и Дениса - джигит и русский Ванька. Вот только Валид - еще и честный. Он влюбился в Дарью потому что сейчас свободен, не связан узами обязательства с какой либо женщиной (а вкупе - и с мужчиной, ну, это я так - на всякий пожарный случай говорю, который, кажется, скоро грядет...). Но ведь любовь - такая своеобычная штука. В этой области человеческих отношений всегда есть место низости и предательству. Как и подвигу с благородством. Палка о двух концах. Причем, такие дела имеют место не только в жизни, но даже в художественной литературе. Дарья сразу дала понять Валиду, что шансов у него один на миллион, ибо она вообще не любит всех черных (простите, скажу толерантнее: лиц неславянской национальности). Но мы и сами не знаем, на что вообще способны ради высоких чувств. Валид, кстати, рассудил, что одна миллионная - это уже наличие шансов.
Казалось бы: ну, чем Дарье глянулся этот Денис? Отрежь ресницы да побрей как солдатика или зека - иллюстрация вырождающегося великоросского народа. К тому же ее избранник букву "р" нормально выговаривать так и не научился. Впрочем, он хитрый, девушку именует "Дашей", что не требует виртуозного умения произносить звук "р-р-р".
Вообще, островитянки с удовольствием разобрали бы всех пятерых по домам. А, пожалуй, ежели "экологи" с недельку поживут - и сами разберутся. Ну, куда ты попрешь супротив природы? Пока же семь человек (беглецы и дядя Ваня с дочкой) сидят в зале, у камина, ведут почти что светскую беседу. И не только об экологии Чернозерья.
- ...Но ведь у нас великая страна! - горячо доказывает дядя Ваня. - немерянный потенциал, великолепные люди. Опять же, природа. Нас ждет счастливое время.
- Кого - вас? - едко вставляет Костя, самый горлопанистый из оппозиционеров. Если бы не криминал - из него вырос бы отменный вожак. Или ведущий ток-шоу на государственном телевидении. Но - не срастется, он уже сел в другой поезд - и это навсегда. - Иван Ленидович, батенька - гляньте вокруг себя. Ваша великая страна сплошь уязвлена страданиями человеческими. Это ж так очевидно. Для нормального существования государства должно хотя бы установить действенность ЗАКОНА. А у нас не закон, а дышло.
- Вы, Константин, весьма узко судите. - Дяде Ване вообще-то нравится, что наконец-то, вообще-то впервые за много-много лет в его доме появились такие грамотные собеседники. Ему суть спора не нужна - интересен сам процесс. К тому же коменданту приятно, что его зовут по имени-отчеству, надоело быть "дядей Ваней", как в пьесе Чехова. - Это все плевела, побочный продукт эпохи первоначального накопления капитала. Да, кто-то взобрался на Олимп и по глупости думает, что закон - это он сам и есть. Но кроме юридических законов, которые суть есть условности, есть законы общечеловеческие. Суд истории, если вам угодно.
- А вот здесь, Иван Леонидович, совсем не соглашусь. Историю пишут победители, и, если мы будем позволять им творить свой беспредел, они такого наворотят...
- Друг мой, пусть каждый возделывает СВОЙ сад. А чужого нам не надо. Вот, мы на нашем Асенальном творим всякую... красоту. Это наш кусочек России-матушки, за которую в ответе только мы, грешные. И ответим - в том числе и перед судом истории. А кто-то ответит за всю державу. И нынешние властьпридержащие тоже, уверен, обладают совестью и стыдом, и однажды...
- Это Путин, что ль! Или Абрамович...
- А почему бы не...
- Ну, пап... - Встряла Дарья. - У вас такой ненужный спор. Каждый из вас по-своему прав, да и по сути вы только дополняете друг друга. Ребята вот ратуют за экологию и все такое. У них тоже свой сад. Правда, Дэн? - Даша уже и молодого человека зовет по-свойски.
- А ты, дочь, лучше бы не встревала, когда люди говорят.
- Пап, а ты, кажется, не заметил, что я уже взрослая.
- Господа! И дамы... - Воскликнул пылкий Валид. - Жизнь и без того прекрасна. К чему нам затевать всю эту... суету. Наука не терпит абстракции. Мы живем в этой стране - и...
- Этой?! - Взбеленился дядя Ваня. - Для вас, молодой человек, она, может, и ЭТА. А вот для меня, как для русского офицера...
Конечно, можно и поспорить на тему, является ли мичман краснознаменного флота офицером. Но - стоит ли? За спиной дяди Вани большой жизненный опыт. Он знает, что делать - и как. Квитка тоже движим идеей. Он уверовал, что ежели сумеет обеспечить достойную жизнь людям, которые избрали его в вожди, то и Россия устоит вполне. Ну, отсидит он за эту дурацкую взятку. Но выйдет - порядочным, уважающим себя человеком. Дочь бы вот только пристроить...
...Между тем, пока шла горячая и уютная дискуссия у камина, Дарья уволокла Дениса на прогулку по острову. Дядя Ваня, видя предпочтение дочери, препятствовать не стал. Не оказался бы только потенциальный зять подонком. А вот Валид проводил парочку каким-то нехорошим взглядом. Денис, будучи человеком умным и осторожным, предпочитал на миру помалкивать и в споры не вступать. А со слабым полом он обходился несколько иначе - он знает, что девки западают на прикольных, вот он в меру и прикалывается. Ну, и зенки строить умеет – тоже. А так же отменно травит анекдоты.
День клонился к концу, сиверко же немного стих. Дарья повела Дена к главной достопримечательности острова, Конь-камню. С сумасшедшим Иннокентием она немного якшается, ибо вообще любит гулять - везде, без ограничений, а так же ей нравится все странное. Дарья даже разделяет некоторые взгляды отшельника - в особенности на отношения человека и природы, которые действительно крайне непросты. А в политику девушка не лезет. По ее убеждению все это игрища взрослых, которых в детстве недолюбили родители.
Иннокентий встретил молодых радушно. Пока было светло, совершили экскурсию вокруг скалы - с рассказом о жертвоприношении коня - а после пили чай. Землянка у чудака довольно благоустроена и уютна. Хотя сильно пахнет затхлой бумагой и мышами. Иннокентий не такой дурак, к тому же он обладает некоторым тактом. Сославшись на то, что надо проверить сети, он исчез на полтора часа.
Конечно, ничего он не проверял - слонялся по давно обрыдшему лесу и размышлял о том, что и он был бы не прочь поразвлечься с девицею. Более высоких мыслей ему в голову что-то не лезло. В то время как девушка и молодой человек занимались тем, чем, собственно, велит заниматься сама природа. Дарья опыта не имеет, зато таковой наличествует у Дениса. С такой легкостию девушка уступила, будучи движима здоровой идеей: они приходят и уходят, одному Богу известно, куда суженого унесет, а у меня, может, ребеночек получится, которому я посвящу жизнь... Отец не рассказывал дочери о своих проблемах с законом, девушка (ну, теперь вроде как и не совсем девушка...) думала, батька поможет поднять дитё. Мысли Дениса катились в несколько иную сторону. Вообще-то ему неплохо было с этой женщиной, но основной вектор размышлений направлен был в иной сегмент - как бы выбраться из той жопы, куда он волею судеб попал. Любовь - любовью, но нехило, однако, подумать о светлом будущем. Своем, а не какого-то там человечества. Шкурник он, этот Ден - вот что я скажу.
...В то же время азербайджанец уже вовсю пылал ревностью. Что-что, а феодально-частнособственнический инстинкт сидит у южан в мозжечке. Споры о судьбе России поутихли, четверо беглецов укладывались спать, а Денис не возвращался. Валид как раз внутренне благородный человек, он бы точно смог бы сделать Дарью счастливою. Но ведь она, как уже было сказано, к кавказцам не очень. Потомственный диссидент вышел вдохнуть свежего воздуху. И нос к носу столкнулся с Иннокентием. Последний любит вообще-то вечерами наушничать где следует и не следует. Так он в удачный вечерок и просек тайные переговоры дяди Вани с покупателями скитов. А после настучал куда следует. Столкновение произошло в кромешной тьме, но у отшельника такой фонарь с моторчиком - он посветил и увидел чернявое лицо. Ну, все, пипец, подумал колдун - и в наши края евреи нагрянули... Валид извинился. А Иннокеннтий - нет. Он шел в свое убежище в удрученном состоянии, будучи уверенным в том, что остров стали полонить жидомасоны.
Сладкая парочка уже возвращалась домой. Жизнь в одиночестве развила у Иннокентия чутье. Он уже издалека разобрал в темноте, что шагают двое. И в сердцах громко воскликнул:
- Ну, ты-то хоть не из этих? - Чудак вспомнил, что у его сегодняшнего гостя подозрительно выразительные глаза. Да и картавит к тому же...
- Из каких ЭТИХ? - Искренне спросил Денис.
- Которые того... этого самого. То есть, из иеудеев.
- Ну, ты даешь, бать.
- В семнадцатом ЭТИ тоже всякое говорили. Зато такой гешефт замутили...
- Замутили, говоришь... - Ден задумался о том, что по большому счету они, оппозиционеры, тоже мутят. И ТЕ тоже грабили, убивали, наводили смуту... в общем, работали на каторгу, а то и на виселицу. Но все списала революция. А тут неизвестно еще, нагрянет ли событие, которое все спишет. - Бать, добрый ты человек, но...
- Что - но?
Денис хотел сказать - "максималист", но припомнил, что и сам является таковым. Точнее, являлся, ибо сегодняшний вечер убедил парня в том, что создан он для простых радостей жизни, а вовсе не для непростых свершений.
- Как-то вы тут на острове одичали. Прости уж за правду.
- Одичаешь тут...
Снова последнее слово осталось за Дарьей:
- Вот ведь какие вы, право... на ровном месте. Дядь Иннокентий, ну, не серчай. Мы устали, и мы отдохнем, отдохнем... Ты же хороший человек, мы все тебя любим. Ну... спокойной ночи?
...Иннокентий, возвращаясь в свое логово, в котором только недавно наслаждались жизнью двое влюбленных, окончательно пришел к заключению: на остров пришла беда, и требуется - да просто насущно необходимо - Большое Жертвоприношение.
Дядя Ваня, конечно же, не спал, волновался за дочь. Но, когда скрипнула дверь и послышались ее легкие шаги, подавать вид, что бодрствует, не стал. Господи, думал он - дай хотя бы дочери счастья!
...На крыльце финского домика Дениса встретил Валид:
- Слушай, брат... - Друг к другу они привыкли обраться по-братски. - У вас вообще-то... серьезно?
- А что вообще в этом мире серьезно, брат? - Попробовал пофилософствовать Денис.
- Ты бы... это... не обижал бы девушку.
- Ее обидишь...
- Зачем ты так, эй?
- Как - так?
- Неуважительно.
- Да ты, брат... завидуешь, что ль?
Валид промолчал. Уж точно - промеж соратниками зародилась межа.
Утро принесло новое необычайное событие. Воздух загудел и над островом стал делать круги самолет. Такого здесь не случалось двадцать два года. Дядя Ваня, будучи знатоком, определил: АН-2 типа "кукурузник". Весьма, кстати, потрепанный. Кажись, именно это чудо техники два с лишком десятилетия назад сюда и летало. Надо же... жив, курилка! Воздушное судно рассекало воздух неуверенно, сильно раскачиваясь - и вдруг нырнуло в лес. Несколько человек тут же ринулись в чащобу, спасать. Хотя, дядя Ваня подозревал, что органы решили не ждать, и прилетели за ним, как добросовестный комендант, возглавил поисково-спасательную экспедицию.
Спасать практически никого не пришлось. Оказалось, самолет приземлился на бывший аэродром, нарубив колесами немало на редкость уродившейся в этом сезоне капусты. Если бы здесь не разбили огородов, давно бы аэродром зарос лесом, и воздушному судну некуда было бы приземлиться. Дядя Ваня признал пилота, давнишнего приятеля, летчика малой авиации Духаню. Ну, такая у него кликуха, на самом деле он - Артем Анатольевич Ваймонен, карел. Раньше, в старину, он чуть не ежедневно прилетал на Арсенальный. Ныне постарели - и летчик, и его крылатый подопечный. К тому же Духаня был изрядно пьян. Впрочем, посадку старый летун выполнил удачно - мастерства не пропьешь.
Еще более пьяны, практически, до положения риз, были все двенадцать пассажиров - толстые потные мужики, некоторые - в ментовской форме. Аборигены повели (а, пожалуй, и понесли) вояк отдыхать. Груз, несколько ящиков водки, вызвал всеобщую воодушевленную радость. По правде сказать, на острове проживают не праведники, а обычные смертные люди, измученные перманентным дефицитом спиртного.
Духаня поведал об обстоятельствах. Районное начальство, силовики, отмечали день рождения начальника ГАИ. После ресторана рванули в баню. Так случилось, что гаишник родился в один день с Владимиром Владимировичем Путиным. Это уже солидный повод, чтобы окончательно соскочить с роликов. В какой-то момент у районного прокурора родилась мысль: рвануть на остров и устроить себе ВИП-охоту. Но ведь озеро неспокойно, по воде плыть опасно. И вспомнили, что рядышком старый аэродром.
Все знают, что Духаня - ас. Он живет в здании аэропорта, переделанного под фазенду. Единственный оставшийся в строю борт типа "кукурузник" сохраняет и лелеет как собственный персональный орган. Чуть не пыль с крыльев сдувает. Конечно, Ваймонен лететь не хотел - только сумасшедший осмелится в такие погодные условия отправляться в рейс. Но всякая нелетная погода становится летной по мере принятия на грудь. На четвертой сотне миллилитров безрассудство одержало решительную победу над здравым смыслом.
Конечно, не забыли взять в УВД табельное оружие, автоматы Калашникова - благо, в коллективе был и главный районный мент. А еще группу ВИП-охотников составили военком, глава местного отделения партии Единая Россия, начальник службы по управлению наркотиками, главные налоговик и фээсбэшник, председатель райсуда, руководитель пенсионного фонда, замглавы района по социальной политике, начальник МЧС. И еще почему-то редактор районной газеты. Ну, да он - старый приятель главного гаишника. В общем, приличная компания, практически - истеблишмент.
Мужики не учли, что на острове не берет мобильная связь. Думали: в случае чего свяжутся с Материком и помощь придет немедля. Наивные люди, с розовыми очками на глазах и с голубыми затычками в ушах. Можно ведь было предположить, что от такой жизни островитяне вообще одичали и стали пожирать друг друга, как это обычно делается в голливудских блок-бастерах про светлое будущее. Тот факт, что обитатели Арсенального-Корнильевского таки сохранили человеческий облик - весомый аргумент в пользу величия рода человеческого.
Там же, на Материке, о начальниках с поехавшей крышею подумали свое. Достали всех эти долдоны. Подчиненные посчитали, а так же сообщили Центр следующее: самолет был неисправен, упал в озеро и на хрен утонул. Согласно преданию, Черное озеро бездонно, а, значит, потерпевший крушение объект не будет обнаружен никогда, а по Закону затонувшее судно, пусть даже и воздушное, следует считать братской могилою. Подчиненные возрадовались: хоть чуток отдохнут от хамья, пока сверху не назначили новое.
Гости высокого пошиба квасили два дня, без особых приключений. Разве только прокурор, на короткое время протрезвевший и продравший зенки, разглядев дядю Ваню, воскликнул:
- О! Квитка... Лежит у меня под сукном заява. Подпишу - тебе небо в клеточку. Вор должен сидеть в тюрьме, вор должен сидеть в тюрьме...
И отрубился.
Это слышала Дарья. Девушке очень данные слова не понравились. Два дня они с Дэном держали летчика Духаню в черном теле, и Даша заставляла летуна учить ее самолету. В то время как Валид становился все мрачнее и мрачнее.
Непростые борения происходили и в душе Иннокентия. Он окончательно уверовал, что на остров проник жидомасонский заговор, неизбежность которого отставной офицер теоретически обосновывал столько лет. Это как раковая опухоль: не отрежешь по-живому - поразит весь организм. По его святому убеждению только искупительная жертва в пользу Духа Озера могла хоть как-то исправить ситуацию. Что касается дяди Вани, его занимало только одно: чтобы у дочери устроилась личная жизнь.
И все-таки Валид с Денисом подрались. Все выглядело безобразно, хотя и красиво: на берегу бушующего озера. С петушками быстро разобралась бы Дарья, но она брала на у Духани уроки самолета на капустном поле. Трое братьев наблюдали за ристалищем с печалью на глазах: как и всегда в истории, святое и великое дело освобождения губит баба. Досвидос, идея свободы. Молодые люди, стоя по пояс в воде и схватив друг друга за волосы, молча пытались друг друга утопить. Студеные волны, порой захлестывающие соперников с головой, не в силах были погасить адреналиновый пыл.
Однако, победу одержал здравый смысл. Хотя, больше досталось Денису (под глазом у парня образовался аппетитный фингал) - Валид во многих смыслах сильнее. Мужчины выбрались на сушь и, упав, пытались отдышаться - чтобы схлестнуться вновь. У обоих мандраж - вода в Черном озере несколько прохладнее черноморской. Подошел начальник ОВД, дал каждому отпить из горла водки, раздумчиво произнес:
- Кажется, на вашу звездобратию у нас в отделе ориентировка... А?
Откровенно говоря, главному менту это было глубоко по фигу, он на отдыхе. Но звездобратия однако призадумалась.
Жизнь вообще-то явление простое. Всякая тварь земная (а, может, и не только земная...) стремиться не пропасть и по возможности продолжить свой род. Все остальное - лирика и философия, несколько разнообразящие процесс. Да - цинично, но Вильям Шекспир, к примеру, именно об этом свои пьески и сочинял. Вот, взять Макбета: чего он всех мочил? А если б не он - замочили бы его, грешного. В истории примерно в том же ключе действовал Иван Васильевич Грозный. Ну, да: с годами развивается паранойя, да и система теряет защитный характер - и перерождается в чисто карательный механизм, причем, все потенциально опасное для режима подавляется на корню - а зачастую травится дустом. Заканчивается все по-типовому - катастрофой режима и судом истории. Правда, некоторая часть населения - даже потомки репрессированных - возводят идею железной руки в культ. Типа: "Сталина давай!" И в чем-то они правы: человечество, вне зависимости от расы или вероисповедания, довольно легко распускается, и крайне сложно консолидировать людей - даже ради светлой идеи. Для этого как минимум надо взойти на Голгофу.
Конкретный пример из истории острова Арсенального, в бытность, когда он еще был твердыней православия. Братия Корнильева-Чернозерского монастыря дважды полностью спивалась и пускалась во все тяжкие, включая даже и содомию. Суровая жизнь, отсутствие хотя бы мелких радостей... это ведь порох, которому достаточно даже не искры, а незначительного трения. Факты отдачи монахов во власть прелести зафиксированы в летописях. А главный фактор, влиявший на развращение общества, всегда один: слабый пастырь. Поступали стандартно: братию наказывали розгами и рассылали по лаге... то есть, по другим монастырям на исправление. А на остров набирали новых иноков, не познавших сладость греха, во главе которой ставили пастыря с железной волей, злым огнем в глазах, и с тяжелой рукой. Впрочем, когда диктатор по той или иной причине сей мир оставлял, верх снова брала энтропия.
Мораль сей басни такова: так же как не исправишь несносного котенка (легче утопить и купить нового), так же бессмысленно улучшать человечество. Господь Бог однажды (если верить Ветхому Завету) неудачное человечество утопил - и развел новое. Правда, и вторая версия уже на первой стадии размножения повела себя мерзко (Каин убил Авеля), но Бог, видно, решил не торопиться и понаблюдать. Или Он оставил нас в принципе?
А потому давайте не будем судить нынешнее население острова, которое пустилось в загул. Пускай перебесятся - может, появится у них стыд, который суть есть основа всякой нравственности.
Дарья женским своим чутьем знала: она понесла во чреве своем. Что это знание дает женщине: фантастический инстинкт самосохранения. Интуиция подсказывала: грядет развязка.
...Ранним-ранним утром из финского домика, в котором разместили районное начальство, донеслись хлопки. В поселке никто не обеспокоился. Во первых, народ пребывал под парами, а во-вторых, все подумали: эти оболдуи с Материка опять чудят. Обеспокоилась только Дарья. Она пробралась в дом, где спала пятерка беглецов, тихо растолкала Дена и велела немедля покинуть помещение вместе с нею - а оденется он уже на ходу. Чутко просек неладное и Валид: он ловко вышмыгнул на улицу за этими двумя - и вовремя. Через мгновение в дом ворвался вооруженный до зубов головорез и хладнокровно расстрелял оставшихся троих.
Это был Иннокентий. Несколько минут назад он, завладев оружием, уничтожил всех людей, прилетевших на "кукурузнике". Действовал маньяк совершенно осознанно - он верил, что тем самым спасает человечество от страшной беды, огнем выжигая жидомасонов и танцующих под их дудку бессовестных чинуш. Это и была искупительная жертва. Иннокентий поджег дом - и отправился расстреливать дальше. Аппетит приходит во время еды. Финский домик, в котором покоились тринадцать трупов, уже вовсю был охвачен огнем.
Аборигены поняли наконец, что игры кончились. Они разбегались по острову и прятались кто где мог. Двоих Иннокентий таки подстрелил, и был недоволен: святое дело продвигается слишком медленно.
Валид нагнал парочку у кромки леса:
- Эй, зачем бежать? Даша, не иди с ним, он тебя бросит. Радость моя, только я люблю тебя по-настоящему, всем сердцем.
- А я не люблю черных. В принципе. - Искренне ответила Дарья. Денис молчал, он думал только об одном: эх, свалить бы от них всех...
- А вот и я, больной зуб! - раздался нервический окрик. Это был Иннокентий. Весь вид человека с глазами, налившимися кровью, говорил о том, что в него вселились бесы. - Получайте, фашисты, гранату - за р-р-родину, за Сталина-а-а!..
Иннокентий пустил очередь. Валид успел подскочить к девушке и закрыл ее своим телом. Его пронзили несколько пуль. Денис вовремя упал в траву и совершенно невредимый стал отползать в лес. Иннокентий в азарте споткнулся и покатился кубарем. Нескольких мгновений, подаренных судьбою, хватило, чтобы Даша и Дэн скрылись в чащобе. Валид, собрав остаток сил, воскликнул:
- Прощай, радость моя, знай, что на свете есть человек, который отдал рад тебя жизнь Алла акбар!..
Иннокентий вскочил, грязно выругался, произвел контрольный выстрел в голову Валида и неожиданно спокойно произнес:
- Ничего. Погуляйте. До вас еще очередь дойдет. А эл би бэк. Ху-ли-га...
Договорить язычник не успел. Его оглушил удар. Психа по башке, подкравшись сзади, отоварил дядя Ваня - составляющей частью торпеды. Этот металлолом по острову везде разбросан. Дядя Ваня аккуратно связал злодея, похлестал его по щекам, чтоб тот очухался, и нравоучительно произнес:
- Эх, Кеша, Кеша... за что ж ты нас... бомжа расхристанная.
- Ничего ты не понимаешь, Вань. - Прохрипел язычник, сплевывая кровь. Видно, удар вышел слишком уж поучительный. - Я хотел как лучше.
- У тебя же дети, внуки. Неужто ты их бы - тоже?
- Пока не пробовал. Есть высший суд - там разберутся.
- Ну, да. Тоже правда.
Дядя Ваня повел пленника в поселок. Люди нерешительно выглядывали из убежища. На дяде Ване навешаны автоматы. Неизвестно - может и он тоже... спаситель человечества. Двое встали на берегу волнующегося озера, аккурат между остовами догорающих финских домиков, подставили лица сиверку. Вдруг - почти над их головами - с гулом пронесся самолет. Крылатая машина, нервно трясясь и покачиваясь, стала набирать высоту. Вдруг сквозь завесу свинцовых облаков пробилось неожиданно яркое солнце. Борт типа "кукурузник", совершив эффектный маневр, ловко нырнул прореху и пропал за облачностью. Авиационный оргазм...
 И солнце исчезло, и вновь наступил мрак.
В самолете были всего двое. Женщина, улыбаясь, держалась за штурвал. Мужчина, метаясь по тесной пилотской кабине, вопрошал на весьма повышенных тонах:
- Ну, ладно - этот Духаня взлетать тебя научил. А приземляться?
- Нет. - Спокойно ответила женщина. - Не успел.
- Ну, дура-а-а. Ну ты, блять, дура. Тут парашюты есть?
- В самолетах парашютов не держат.
- И что, блять, теперь... подыхать?
- Спокойно, я знаю, что я делаю. Мы взлетели - это главное...
- ...Господи, вознеслись. - Сказал дядя Ваня, оторвав взгляд от неба.
- ****ец котятам. - ехидно произнес Иннокентий.
- Ты хоть какую-то молитву знаешь? - вопросил обмякший Денис, обхватив голову руками.
- Знаю. - ласково ответила Дарья. - Небеса, благословите нас!
- И все?
- А что еще?
- Ничего. Пшла ты в жопу.
- Расслабься. Представь, что это всего лишь прекрасный сон...

2012 г.































 











ДУРАКИ ТРАМБУЮТ ДОРОГИ
рассказ


Мимо ристалищ, капищ,
мимо храмов и баров,
мимо шикарных кладбищ,
мимо больших базаров,
мира и горя мимо,
мимо Мекки и Рима,
синим солнцем палимы,
идут по земле пилигримы.
Увечны они, горбаты,
голодны, полуодеты,
глаза их полны заката,
сердца их полны рассвета.
За ними ноют пустыни,
вспыхивают зарницы,
звезды встают над ними,
и хрипло кричат им птицы:
что мир останется прежним,
да, останется прежним,
ослепительно снежным
и сомнительно нежным,
мир останется лживым,
мир останется вечным,
может быть, постижимым,
но все-таки бесконечным.
И, значит, не будет толка
от веры в себя да в Бога.
...И, значит, остались только
иллюзия и дорога.

Иосиф Бродский



Бело-черно-рыжее

Эту историю я хочу начать с дня 6 января 2013 года. Именно с него – ни с какого другого. Итак, настал Рождественский сочельник, точнее говоря, во всем своем великолепии блистает чудесный безветренный день с едва ощутимым морозцем. Пробивающееся сквозь завесу снежного благословения солнышко подсвечивает снежинки так, что при наличии воображения можно представить: с небес сыплются бриллианты. Мелкие - но много. Таких дней за всю зиму выдается три, максимум - четыре. Именно сейчас есть шанс понять, что в Греции или на Флориде чего-то все же недостает. Жаль, но заценить момент некому...   
Мои герои о приближающемся Рождестве не знают, от религии они в общем-то далеки. Может быть, они ближе к вере, ибо нищи духом, однако это все - пустая игра словами. Товарищи даже не в курсе, что существует на свете целый литературный жанр Святочных историй, начинающихся как правило, тяжеловато, а заканчивающихся добрыми чудесами. За пафосом подобных выдумок скрывается обычно чистота помыслов и простота Великой Любви. Да, святочные истории - ложь, но в них намек, всем, кто еще способен ощутить себя ребенком, урок.
 Мои добры молодцы шагают по третьестепенной дороге, среди поля, раскидывая ногами падшую наземь небесную благодать, отчего она пылью вздымается ввысь, отсвечивая всеми цветами радуги, и бесшумно опадает. За людьми остается след - и, если бы минут через пять здесь же прошел ребенок, он подумал бы: след оставил Дедушка Мороз, торопящийся развезти... нет, не глупых малышей, а подарки - на повозке, запряженной волшебными оленями. Ну, не всем, конечно, а лишь тому, кто хорошо себя вел и чьи родители состоятельны и помнят, что их чада все еще верят в то, что данный языческий персонаж существует. Ну, мы-то - не верим! Или...
Мои герои настроены явно неромантично. Они озабочены вопросом приближающейся ночи; явно скоро приударит морозец, надо искать тепло и кров. Их трое, друг друга они запросто зовут: Белый, Черный и Рыжий. По цвету волос, конечно. Сейчас-то на их головы натянуты серые шапки-ушанки военного типа, на рыбьем меху, укутаны кто во что горазд, но поверьте: Белый - седой сухощавый мужик лет сорока пяти; Черный - тридцатипятилетний полноватый крепыш, Рыжий - дылда двадцати семи лет от роду с густой огненно-красной шевелюрой.
Вида троица затрапезного и чудного - они будто сошли с полотна Иеронимуса Босха. Белый - аллегория скорби: его глаза выражают какую-то вечную еврейскую тоску; точеные скулы, очерченный морщинами губастый рот, глубокие впадины на щеках порождают мысль о бренности бытия и тщете всякой суеты. Из Белого получился бы неплохой похоронный агент или вышибала борделя. Круглая морда Черного откровенно просит кирпича, тем более что его поросячьи глазки явно не вызовут симпатии даже у Дедушки Мороза. Дополняют образ грубая щетина и громадные постоянно шевелящиеся, будто живущие своей жизнью ноздри. Немного спасают ситуацию довольно смешные ямочки на щеках - но совсем-совсем слабо. Щеки Рыжего раскраснелись почти до синевы; молодому труднее всех, ибо у него, кажется, аллергия на холод. Зато у Рыжего довольно красивые глаза, которые выражают полный идиотизм, но это не так: чувак просто слишком глубоко вошел в роль, о которой будет сказано ближе к концу рассказа. 
В общем и целом, обыкновенные русские люди, каких найдешь и на рынке, и в метро и даже в Третьяковкой галерее. Образ средневековых шутов порожден, скорее, весьма непрезентабельной одеждой путников. Такое складывается впечатление, что они нарвались на склад гуманитарной помощи и утянули с него все что успели, ибо нагрянули менты и пришлось срочно сваливать. На Белом - телогрейка и валенки с колошами; на Черном - солдатская шинель и сапоги, кажется, от ОВЗК, Рыжий, похоже, напялил на себя женское пальто - зеленое, с песцовым воротником. На ногах Рыжего военные берцы, вымазанные оранжевой краской. Вроде бы, и в сельской местности подобные типы встречаются нередко, но индивидуумы-чудаки, местные блаженные предпочитают существовать поодиночке. Три типажа в одной группе - уже нонсенс или сюжет произведения Питера Брейгеля Мужицкого (что-то меня потянуло на ассоциации из мира изобразительного искусства...).
Троица ведет отнюдь несветскую беседу на весьма повышенных тонах.
- Партия сказала "Давай!" - комсомолки ответили "Есть!" - Поучает Белый, он ведь по возрасту старший и вроде бы имеет полное моральное право поучать. - Если в нашей, бля, команде не будет взаимопонимания и иерархии, какие мы на хрен цивилизованные люди.
- Белый, ты мыслишь категориями прошлого века, - Парирует Рыжий, - одна-то башка хорошо, а три все же лучше. Тебя там в царское время научили, видно, чинопочитанию, а у нас демократия и все такое.
- Эх, Сталина бы сюда, - раздумчиво произносит Черный, - он быстро разобрался бы с этой вашей... либерастикой.
- Как будто ты жил при Иосифе Виссарионыче. Небось, Горбача - и то не помнишь, пешком под стол ходил. На горшок - пимпочкой прыскать. Осознавать надо, кого, бля, призываешь.
Вот это армейское "бля" - присказка Белого, он данный словесный мусор через два слова вставляет. В дальнейшем я буду стараться упускать нецензурщину - литературное произведенье все же пишу. Однако, предупреждаю: получится далеко не всегда, ибо похабщина - не только часть нашего существования он-лайн и офф-лайн, но и элемент художественной выразительности. Я потому этим Вас гружу, любезные читатели, что у меня здесь формат 18+.
- Не-е-е, помню. Сухой закон, улучшим углУбим и все такое. Я, между прочим, при Брежневе родился. Дитя застоя.
- Надеюсь, не в мозгу. И я не участник Куликовских битв - из той же эпохи. Вот Рыжий - счастливый, он всего этого не застал. А? Счастливый ты или как?
- А мне похер. - Рыжий противоречит сам себе, его зенки - просто каноническое выражение счастья, даже думается, он блажен ибо Бога узрел. - Вы, старперы, зациклены на всей этой политике. А для нашего брата што Путин, што Шмутин - все одно жрать охота.
Уж лучше бы не говорил. Троица разговором пыталась отвлечься от главных мыслей, реально владеющих всем существом. Они, конечно же, о пище. Ну, вот, напомнил. Мужчины замолчали и стали шагать, вслушиваясь в сигналы, которые подавали их желудки. Вдруг Белый затянул занудным речитативом:
- В этих грустных краях все рассчитано на зиму: сны,
стены тюрем, пальто, туалеты невест - белизны
новогодней, напитки, секундные стрелки.
Воробьиные кофты и грязь по числу щелочей;
пуританские нравы. Белье. И в руках скрипачей -
деревянные грелки.
Этот край недвижим. Представляя объем валовой
чугуна и свинца, обалделой тряхнешь головой,
вспомнишь прежнюю власть на штыках и казачьих нагайках.
Но садятся орлы, как магнит, на железную смесь.
Даже стулья плетеные держатся здесь
на болтах и на гайках.
Только рыбы в морях знают цену свободе; но их
немота вынуждает нас как бы к созданью своих
этикеток и касс. И пространство торчит прейскурантом.
Время создано смертью. Нуждаясь в телах и вещах,
свойства тех и других оно ищет в сырых овощах.
Кочет внемлет курантам.
Жить в эпоху свершений, имея возвышенный нрав,
к сожалению, трудно. Красавице платье задрав,
видишь то, что искал, а не новые дивные дивы.
И не то чтобы здесь Лобачевского твердо блюдут,
но раздвинутый мир должен где-то сужаться, и тут -
тут конец перспективы.
Что же пишут в газетах в разделе "Из зала суда"?
Приговор приведен в исполненье. Взглянувши сюда,
обыватель узрит сквозь очки в оловянной оправе,
как лежит человек вниз лицом у кирпичной стены;
но не спит. Ибо брезговать кумполом сны
продырявленным вправе.
Зоркость этой эпохи корнями вплетается в те
времена, неспособные в общей своей слепоте
отличать выпадавших из люлек от выпавших люлек.
Белоглазая чудь дальше смерти не хочет взглянуть.
Жалко, блюдец полно, только не с кем стола вертануть,
чтоб спросить с тебя, Рюрик.
Зоркость этих времен - это зоркость к вещам тупика.
Не по древу умом растекаться пристало пока,
но плевком по стене. И не князя будить - динозавра.
Для последней строки, эх, не вырвать у птицы пера.
Неповинной главе всех и дел-то, что ждать топора
да зеленого лавра…
- Да хватит уже! – Огрызнулся Рыжий. – Гомэр, блин…
И вновь – тишина и шарканье ног. По дороге за все время, что они шли, протащились (в обе стороны) четыре легковушки. Ехать быстро нельзя - путь весь в колдобинах. Люди из машин особо на троицу внимания не обращали - бомжи и бомжи, мало ли таких по деревням... Тем более что время лихое, лучше вообще даже принципиально не проявлять любопытство - мало ли что за люди. Может, маньяки какие, или цыгане. По Руси всякие шляются - и каждому нужны твои деньги. "Не встревай!" - вот главное правило российского бытия. 
Троица не знает, куда идет. Просто бредут наугад, надеясь на провидение. Они сошли с электрички потому что их выгнали две тетки-кондукторши. Оказывать сопротивление и возбухать не стали - все равно денег нет не шиша, а в бочку нехай чернопопые лезут. У тех хамство в крови, а русские люди все же порядок знают. Вышли на полустанке, где и населенных пунктов-то нет - и потопали. Может, угадают?

Угадали

Вот, не зря в народе говорится: дуракам везет. Пройдя еще минут сорок, троица уткнулась в селение, разлегшееся в лесистой расщелине с узким миндалевидным озером посередине. Небольшое   пространство в форме треугольника заросло лесом, а вокруг поля, поля... и такие обширные, плодородные! По крайней мере, на вид. Если бы можно было посмотреть на эту красоту с птичьего полета, она бы весьма напомнила женский орган. Но моим героям сейчас не до полета и, кажется, не до женщин.
Они понимают, конечно, что вряд ли куда их просто так пустят. Слишком уж вид затрапезный и рожи явно не располагают к задушевности. Особенно у Черного. Но не бросать же человека только за то, что у него не все в порядке с имиджем. Уже темнело, и троица двигалась по улице осторожно, как стая потрепанных жизнью волков. Все же Черный с Рыжим признали главенство Белого - потому что у него более-менее презентабельный вид. Только бы молчал побольше, а то все матюки, матюки... случается, переклинит – давай античным гекзаметром поливать. Аж вешаться охота. Стихоплет…
Свет горел в окнах приблизительно четверти домов, похоже, данная весь явно умирающая, "дачного" типа, куда наезжают только летом. И она однозначно тупиковая, а возвращаться в темноту неохота. Во всех, кажется смыслах. Значит, надо
 Все дороги у нас ведут известно, куда (кому неизвестно, поясню: в Третий Рим, Москву) но существуют и ложные ответвления, так сказать, ловушки для дураков. Попадаются в них редко - но регулярно. Некоторые, впрочем, получают удовольствие и даже счастливы, что свернули, простите за грубое международное слово, с мейнстрима. Я имею в виду поклонников, как говаривал один писатель позапрошлого века, "идиотизма сельской жизни".
  Наши путники вконец истомились и продрогли. Порешили: Белый зайдет в любой дом, наудачу, а там - будь что будет. В конце концов, сколько веревочка не вейся... Остановились у хозяйства на вид обжитого, с приличным забором. Калитка подалась, собака не залаяла. Белый решительно направился в жилище, двое его спутников остались во дворе. Рыжий успел выпалить:
- Ты уж там пошибче, что ль. Коли не получится - мы другим макаром. Внаглую.
- Чё, думаешь, если ты того, тебе все спишут? - Оборвал его Черный. - А ведь в таких местах у людей пушки. Пришьет - и ку-ку...
- Не каркай, - шикнул Белый, обернувшись, - прорвемся.
...Дверь не заперта. Довольно крепкий домишко красного кирпича, неуловимо навевающий ассоциации с Бутыркой. Внутри, за столом, уставленным черт знает чем, сидит пожилой небритый дядька, лысый и с глубокими складками на лбу. Так и назовем его: Лысый. На вид - лет, наверное шестьдесят пять. Дядька пирует. Хотя, по большому счету, первой Рождественской звезды на небесах пока что не возникло.
На столе Белый увидел простую крестьянскую снедь: сало, грибы, капусту, картошку в мундире. Ну, и, само собою, бутылки. На столе - непочатые, на полу - порожние. Все внимание Белого - только на кормовую базу, он готов уже наброситься, пусть его бьют, режут, а он будет хавать, хавать и хавать. Пока смерть не разлучит с едой.
Логичнее было бы предположить, чтобы на крестьянском столе стояла увесистая такая бутыль самогона. Ну, это же киношный штамп. В данной жо... то есть, глуши давно наблюдаются перебои с сахаром, дрожжами и грамотными - и, что немаловажно, порядочными - самогонщиками. Низшие слои перебиваются шнягой (разбавленным техническим спиртом), который распространяют выродившиеся - и уже далеко не порядочные - самогонщики. Высшие слои пьют легальный магазинный продукт, и сей факт прекрасно характеризует несомненный прогресс нашего общества в плане общей культуры. Весь вопрос - кого называть "высшим". В рамках данной деревни, пожалуй, "высший" только Лысый. Таково состояние народа - сорри. 
Оторвавшись от своих застольных одиноких мыслей и увидев Белого, Лысый вначале попытался проморгаться, потом стукнул себя ладонью по широкому лбу. Поняв, что видение не исчезает, невнятно произнес:
- Ты за мной? Привет... белочка.
- Здрасьте. Я не белочка, я Белый. - Белый спиной почуял: бить не будут. И воспарил.
- Тогда-а-а... кто ты, Белый?! - Лысый произнес это картинно, гротескно, как комедийный актер в шекспировской трагедии.
- Ну, как сказать... человек.
- О, как... Ну, тоды садись. Погрим, за всю мазуту. Ты в каком смысле Белый?
- Так. Вообще.
- А зовут-то как?
Белый назвал свое имя. В рамках данного повествования имена неважны, скажу только: имя у Белого обычное. И, хотя него родители то ли поволжские немцы, то ли местечковые евреи, а скорее всего – эстонцы, кроме скорбных глаз у него все наше, великоросское. Это же был Советский Союз, там особо по нациям не делились. И у Лысого имя самое что ни на есть простое, русское - комар нацизма носа не подточит.
В чем троице повезло. После Нового Года хозяйка краснокирпичного дома уехала в крупный уральский город - к детям и внукам. Она планировала вернуться после Богоявления. Понимая, что муж запьет, хозяйка закупила хорошей водки. Пусть уж если пьет - так лицензионное, а не отраву. Трех бутылок, она была уверена, должно хватить за глаза. Однако, уже заканчивался восьмой пузырь (хозяин знал свою норму и запасся по самое небалуйся), а за глаза все не хватало и не хватало. Типичная какая-то история.
Лысый - местный, если можно так выразиться, истеблишмент. Он был последним председателем здешнего колхоза, который назывался "Красный пахарь". Теперь не пашут - и не только красные, но и белые, зеленые, а так же голубые - обширные колхозные нивы бурьяном зарастают. Поля (некоторые) приносили знатные урожаи. Вот только неясно: почему в лучшие времена, когда колхоз считался миллионером, местные его называли "Красным дышлом"? Отменную коноплю в "Красном дыш... то бишь, пахаре" рОстили, на зависть конкурентам. Я, конечно, не о ТОЙ конопле говорю, а о технических сортах, из которых пеньку делают, а потом канаты корабельные вьют. Теперь ни в "Пахаре" ни у конкурентов ничего не рОстят. Невыгодное это дело - коноплеводство. В сельскохозяйственном, конечно, смысле.
Лысый поставлен был в председатели уже когда все загнулось, так что развал - не его вина. Да и глупо подозревать, что во главе всех колхозов сразу встали негодяи. Наворовал как раз его предшественник, а Лысый в ту пору был главным агрономом, почетным коноплеводом Всея Руси. Оно конечно, жизнь прошла, и самое главное, именно поколение Лысого следует в том винить (ну, не в том, что жизнь прошла, а в том, что бездарно все разбазарили). Возле бывшего правления когда-то стоял памятник: старинный трактор "Фордзон-Путиловец", первая техника в сиих благословенных краях. Трактор сперли и продали, постамент - остался. На нем красной краской теперь написано:
"УЕХАЛ НА ИСТОРИЧЕСКУЮ РОДИНУ. ПРОЩАЙ, НЕМЫТАЯ РАСИЯ"
Возле бывшей школы (ее закрыли) бюст Юрия Алексеевича Гагарина. Потому что здешняя пионерская дружина была его имени. Бюст не спиз... то есть, не умыкнули - он гипсовый, хрен продашь, ибо Гагарин на фиг никому не нужен. Правда, нос и уши таки отбили. А на постаменте выведено все тем же красным:
"ПРОСТИ, ЮРА, МЫ ВСЕ ПРОФУКАЛИ"
На самом деле, последнее слово матерное. Но я же пытаюсь сейчас писать литературное произведение. Хотя, получается как-то не ахти.
- Человек, значит... Получается, не совсем я еще. Садись, человек. Пьешь?
Белый замялся. Когда-то он пил, причем, капитально. Но много лет не практиковался, не знает, как это дело по шарам вдарит на фоне всего. Точнее, вообще-то, знает. Но по своему опыту помнит: на Руси кто не пьет - подозрителен. Уклоняются от выпивки шпионы и стукачи. Сел, снял шапку, вытер пот (волнуется, да и жарко в доме). Лысый отыскал где-то в углу пыльный стакан, плюнул, протер тряпкой. Налил гостю и себе ровно по трети. Точность - вежливость королей, и мастерства не пропьешь.
- Ну, за встречу. Давай-давай! До дна, продукт проверенный, не отравишься.
Выпили. Белый принялся набивать утробу едой. Процесс удовлетворения самого естественного человеческого инстинкта вынудил его забыть про Черного и Рыжего, оставшихся дрогнуть на дворе. Лысый некоторое время наблюдал за отвратительным поведением пришельца (мы ж не любим, когда возле нес едят другие, если это, не наши дети) с сожалением, изрек:
- ...Да-а-а... за что ж они нас так. Превратились... в отребье.
- А? - Белый вопросил только да затяжки времени - пока не выкинули или не зафиксировали, надо закидать в себя как можно больше всего съестного.
- И для чего жили, и зачем все эти годы благоденствия? Чтобы мы так-то вот, будто блокадники какие-то... - Белый действительно был похож не то на блокадника, не то на узника фашизма. - А ведь когда-то мы были о-о-о!
Лысый стал потрясать своими немаленькими кулачищами, будто он представитель народности маури, исполняющий ритуальную пляску. Белый почувствовал, как алкоголь приятно обволакивает мозги, ему стало хорошо, но мелькающие часто перед глазами красные пятна кулаков явно портили кайф.
- Отец, - вопросил он спокойно, - к чему это ты?
- Что? - Лысый окстился. - А-а-а...
- Ты не обижайся, бать - я по-доброму. Жизнь хороша... когда пьешь не спеша. А ты жалуешься. А она проходит.
- Кто?
- Да эта... жизнь.
- Вот это ты прав. Я уважаю тебя, парень, дай я тебя поца...
- А вот этого не надо. - Белый отстранился, когда к нему потянулись мокрые губищи. По счастью он вспомнил, что на дворе его горе-друзья. - Батя, родненький. А ведь я не один...
...И вот в доме уже четверо. Уминают как бегемоты, смотреть и впрямь не хочется, а Лысый вещает:
- Село наше зовется Звездуново. История интересная, ей больше ста лет. Раньше оно звалось Кормилица, но царь устроил перепись, и чиновник, прибывший в село, был недоволен, что его де неподобающе приняли. Ну, налили мало или бабы нЕдали... сие осталось вне скрижалей. И в документах тот говнюк написал: "Село ****уново Кормилица тож". Месть, значит такая. У нас ведь как: в документе сказано, что ты мудак - мудак и есть. Начальству виднее. И нет вреднее начальника самого маленького. Тот вредный чиновник был мелким писаришкой, у него не было полномочий таких приносить пользу, зато он мог принесть или не принесть зло. Он и приносил. В нашей округе есть деревни Козлоёбыха, Рас****яиха и Ублюдышево. Тоже небось этот… набедокурил. Оно конечно, при советской власти придумали заменители. "Звездуново" - это для официальной части. А так, для своих мы ****уновские. Живем тут... как мундавошки. И нас все меньше и меньше. Скоро выведут напрочь.
- Эка вас угораздило... - Белый вставляет короткие комментарии лишь для продолжения разговора. Водка его расслабила, он счастлив и сыт. Черный и Рыжий догоняют. Лысый продолжает лекцию:
- Как назовешь корабль - так и поплывет. И звездеть у нас горазды, если что и звездюлей навешают, - Дед снова продемонстрировал кулачища. - Ну, и когда контроль, значит, ослаб - все что плохо лежит - звиздили. А почему? А потому што звиздюки. Я пытался, пытался спасти. Но поздно пришел. А то б я их всех... Значит, вздрогнули. За то, штобы в нашей государстве однажды не стало всего этого дурдома. Ну?
Все трое гостей Лысого замерли, выпучив глаза. Они выглядели очень-очень глупо - как будто они обманутые вкладчики МММ, впервые понявшие, что они лохи.
- Не верите, что можно без дурдома?
- Ну, как... - Это подал голос Черный. - Можно, наверное. Вот, мы...
- Вы этсамое, мужики... польта-то сымайте. У меня не холодно, дык.
Троица замялась.
- А ну раздевайсь! - приказным тоном выкрикнул экс-председатель. Командную жилку у него не отнять.
Трое нехотя стянули верхнюю одежонку. Они предстали во всей своей красе: в одинаковых красно-синих клетчатых... пижамах.
- Цээска? - спросил не понявший Лысый.
- Хуже. Трудовые резервы. - Ответил опустивший взор Белый. - Бать, мы хорошие. Ну, пра-а-авда...

Лиха беда кончала

Собственно, историю эту следовало бы начать днем раньше, 5 января 2013 года. Страна весело встретила Новый Год, причем, на особом подъеме, ведь ждали конца света, а не получилось (пока что). Вот радость-то. И повод (хотя, у нас могут и без повода... в смысле, употреблять лекарство от… то бишь, для радости). Глупцы! Не осознают, что конец света давно уже настал - с той поры как человечество весело и с надрывной оттяжкой втянулось в научно-технический прогресс. Все думают (особенно, представители «золотого миллиарда»): эра благоденствия. А на самом деле - стремительный коллапс цивилизации. Оно конечно, истина где-то посередине. Но почему тогда в обществе столь популярны апокалипсимистические настроения?
Когда Новогодние торжества, а так же празднования продления существования человеческой популяции длятся пятый день подряд, становится уже не до шуток. Персонал Старотроицкой психиатрической больницы, что в поселке Имени Урицкого (бывшая слобода Старая Троица), бухал по-черному. Преимущественно это мужики, как говорится, детородного возраста, вырвавшиеся из семейных уз. А это - страшная сила, страшнее байбака на случке. Но встречаются среди пирующих гуляк, с позволения сказать, дамы. Некоторые даже – в определенном смысле прекрасные. Приходила новая смена, а старая не уходила. Короче, торжества перетекли в мучительный массовый запой типа группового замешательства.
Душевнобольные сквозь решетку смотрели на весь этот бедлам с сожалением: это ж надо, до чего может пасть человеческое существо. Пищу - и ту забывают приносить. Не говоря уже об элементарной санобработке. Вот, что партия и правительство с людьми-то творят! Ну, в смысле, нельзя россиян распускать праздностью. Впрочем, ежели рассудить строго: а что еще народу-то делать? Раньше хотя бы коммунизм строили (хотя, при этом так же неумеренно бухали), а ныне не стройка одна, а расстройство сознания. Я про глобальное строительство - в общечеловеческом плане. На конкретных стройках у нас таджики с узбеками справляются, которые в наших просторах даже несмотря на свою магометанскую веру тоже полюбливают бухать.
Те, кто придумал зимние каникулы для взрослых, отправились прожигать жизнь на канарах и куршавелях. А у народа только нары и головная боль, которую каждое утро хочется загасить. В Звездунове у Лысого - та же хрень.
Дурка - градообразующее предприятие поселка Урицкого, больше здесь ни черта интересного нет. Так что, простим людям их расслабуху. Летом они другие - все как один на фазендах жопы кверху вздымают. Ну, типа корейцы. Наш русский народ в принципе не хуже, нам даже идеи чучхе не надо, чтобы пахать. Но только - на себя, а на дяденьку. Хочешь жни, а хочешь куй - все одно плоды твоего праведного труда будут радовать близких. Мы на самом деле работаем немало. Только сезонно - климат такой. В том-то и проблема.
Белый, Черный и Рыжий - обитатели шестой палаты третьего отделения - самого строгого, для буйных и неадекватных. Вот, не совсем ясно, отчего они сошлись - в палате двенадцать коек, по числу апостолов, но снюхались только трое. В принципе буйное отличается от других отделений разве что более строгим режимом и более плотной кормежкой (ну, это чтобы психи с голодухи не пошли в отказ). Для соблюдения режима в вертух... то есть, в санитары поставлены самые крепкие мужики ярко выраженными половыми признаками. А крепкие на самом деле - добрые: злыми и злопамятными во всей живой природе является мелюзга. Их еще злобучими называют, или еще как-то, что не имеет смысла уточнять. В обычные дни мужики неплохо справляются со своими обязанностями, в чем им помогают электрошокеры и резиновые дубинки. Для закрепления эффекта предусмотрены доктора со шприцами, но в каникулы таковые бухают дома.
Практика российской психиатрии все же показала: наилучшее средство усмирения душевнобольного, дурака, бунтующего зека, оппозиционно настроенного гражданина и обычного человека - телесное наказание. Из человека быстро делают собаку Павлова, которая управляема и послушна. Это из собаки Павлова трудно сотворить свободно мыслящее существо. А в общем и целом можно жить и в буйном отделении. По крайней мере, это не тюрьма, карцеров в дурдоме нет, а значит, психологически больным вполне комфортно. Если, конечно, не зафиксируют и не всадят благотворяющий укол.
О предысториях моих героев долго распинаться не буду. Белый - застарелый шизофреник. У него была когда-то семья, даже вроде как дети имеются, но, когда к нему стали приходить голоса, на обывательском существовании пришлось поставить крест. Неоднократно Белого из дурки выпускали, но всякий раз возникал рецидив, выражавшийся в беганьи по улице голышом или поджоге жилья. Всегда он оправдывается: голоса наговаривают. Как будто бы это оправдание… И всякий раз приходилось возвращаться в ставшие родными пенаты. В буйное отделение Белый попал после очередного рецидива: вроде выпустили человека, гуляй - не хочу, но он не просто стал гулять, а вышел на главную улицу родного города в неизвестно где спертом костюме белого медведя с надписью на груди "ЕДИНАЯ РОССИЯ" и декламировал стихи Иосифа Бродского.
Черный на самом деле - тоже натура тонкая и ранимая; в дурку он угодил еще по юности лет: очень боялся армии - вот и закосил. Попав по воздействие медикаментозного лечения (диагноз - маниакально-депрессивный психоз), Черный втянулся. Да не так и плохо в дурке: его ровесники гибли в преступных разборках (как те, кто входил в бригады конкретных пацанов либо служил в органах, так и случайно вставшие на пути бандюков), в горах Кавказа (те, кто а армию таки пошел), на дорогах (какой русский не любит быстрой езды, да еще и подшофе), а Черный на казенных харчах поправлялся и сохранял душевное спокойствие. В буйное отделение его сунули случайно: в его "спокойном" отделении вспыхнул маленький локальный бунт (нескольким пациентам не понравилось, что дежурный врач не разрешил смотреть передачу "Пусть говорят", посвященную серийному маньяку), Черного зафиксировали и загребли до кучи - всего лишь за наглую харю. Там, в "спокойном" отделении, маленькие и злобные вертухаи.
Кстати, о зомбоящике. Нельзя не учитывать, что телевизоры в Старотроицкой психбольнице показывают только первый и второй федеральные каналы. Сей факт немаловажен для понимания сути происходящего в головах моих героев. Они - продукт пропагандистской машины, которая подобно Кашпировскому на сеансе гипнотического кодирования дает четкую установку на то, кто у нас враги и что надо делать в случае, если вдруг в очередной раз откроется, что тот или иной персонаж пантеона властьимущих - обыкновенный ворюга.
Итак, выйдя из призывного возраста, Черный (не без воздействия психотропных веществ) впал в "казенную кому" то бишь, привык к неволе как птичка к клетке, в которой она прожила много-много лет. Вопрос: для чего сейчас-то вылетел? А просто, захотелось на мир посмотреть. Интересно же. Не хочется сдохнуть, не познав реальность внешнего бытия.
С Рыжим - история темная. В психушку он прибыл со скамьи подсудимых - и сразу в буйный отдел. Суд признал его невменяемым и отправил на принудительное лечение. Сам он не признается, что за преступление совершил, похоже, нечто непотребное, и ему стыдно об этом сказать. По сути, инициатор побега - Рыжий. Только он хитрый и не выпячивается. Другой вопрос: как все было реализовано.
Нельзя прям однозначно сказать, что де вертухаи ужрались в усёр. Некоторые вообще-то - да. Они коллективом квасили в ординаторской, а на посту в ту ночь остался один из них. Бдительность удалось сохранять недолго - отрубился. И так удачно, что заснул недалеко от решетки. Рыжий, будучи парнем тонким и ловким, смог при помощи палочки вытянуть таки ключи из кармана бугая. Дальше - дело техники.
Одежда пирующих была свалена в коридоре, трое накинули на себя что под руки попалось, влезли в первую попавшуюся обувь и вперед - с песней (в ординаторской как раз хором пели "Ваше благородие, госпожа Удача!").
Дочапали до станции, влезли в электричку, ну, а что было после того как троицу высадили на полустанке, я уже рассказал.

О бедах и победах

Перефразируя два известных мема, скажу. У России две беды: российская армия и российский флот. И у России два вернейших союзника: дороги и дураки. Думаете, автор прикалывается, а то и стебанулся. Вспомните: почему в 1941-м непобедимая и легендарная родная армия так бездарно встретила неприятеля? Потому что неподготовлена была к отражению массированного наступления. Некие стратеги (наверняка умнейшие, наиуважаемые - не брали же в генштаб дебилов...) готовили армию наступательного характера, причем, снабдив ее морально устаревшим вооружением. И вот, когда наступили осенние хляби... а позже принял командование генерал Мороз... К концу Великой Отечественной непобедимая и легендарная уже обладала крутым  военным потенциалом и заполонила полевропы. Но что могли советские стальные армады и Катюши поделать с америкосской атомной бомбой? Хорошо что не поперли на Париж, хватило ума.
И так всегда: на нас нападают и гнобят, а флот с армией демонстрируют военную несостоятельность. Но это только на первых порах, пока в вооруженные силы не влилась свежая кровь; без таковой всякий организм деградирует. А «кровь» - это талантливые люди из народа. Потом, в процессе панического отступления войск происходит небывалый подъем народного духа - и мочим уже мы. Долго запрягаем - быстро гоним врага, да и беда мобилизует внутренние ресурсы. Все успешные кампании немцы проводили в летний период. Наши же период распутицы грамотно использовали себе на пользу и во зло врагам. Вторая мировая война - только один из примеров. Поход Наполеона на Москву в 1812-м - пример второй. Бонапарт ругал русских за "скифскую" тактику (выманивание противника на необжитые территории, где он тупо сгнивает). Наша сила не в волшебных пузырьках, а в нашем варварстве. Но варвары - это не ругательство, а показатель высокой степени пассионарности народа.
На самом деле и мы летом кой-чего могли. Пример - Курская битва. Так же летом 2008-го удачно оккупировали территорию Грузии. Впрочем, Осетия с Абхазией уже к тому времени Грузии не принадлежали, но это все второстепенные детали. Тем более что победителей не судят.
Что касается флота, судить не берусь. Знаю только, что атомная подлодка "Курск" утонула неслучайно (кстати, летом). Есть версия (правда, она засекречена) что не обошлось без америкосов. Вероятно, оно и так. Но, кажется, там еще что-то заклинило и взорвалось. Я высказал исключительно субъективное соображение про армию и флот. Их, родных, уж четверть века пытаются реформировать, а они, болезные, не поддаются - сопротивляются. Тут ведь как получается: вооруженные силы - особый организм, живущий по своим – даже не законам, а понятиям. Ну, типа как преступный мир. Ему не свежая кровь нужна, а закрытость - чтобы красть, красть, красть, а в придачу еще тырить и воровать. Точнее, нужна, конечно кровь (что ж я сам себе противоречу…), свежая, то есть, но только на второй стадии войны. Однако, воюем мы все же не всегда. А вот воруем - …  И еще придумывается военная доктрина - некое уверение, что вокруг злобные враги, готовые нас сожрать в любую минуту.
Вот, ясно же, что наши земли нужны китаезам. А потенциальным противником наши стратеги все одно выставляют америкосов. И что бы там разного пошибу Табуреткины не пытались сотворить с армией и флотом в смысле то ли реформирования, то распила, по любому побеждают вооруженные силы. Победы, конечно, пирровы, но, повторюсь, судят-то потерпевших поражение. И еще: вы в курсе, что подлодку "Курск" похерили в пору, когда главкомом ВМФ являлся товарищ Куроедов? Думаете, совпадение - случайное?
Теперь о дураках. Слово довольно неоднозначное. Иван (сказочный герой) был, между прочим, дурак. Емеля - тоже типа того. Напомню: они ПОЛОЖИТЕЛЬНЫЕ герои сказок, в то время как умные и трудолюбивые их братья - отрицательные. Вы можете себе представить Ивана-дурака в действующих войсках? Я - нет; что ему делать в дурдоме? А армии только умные и толковые, не любящие на печи валяться. Однако… кто хоть каким-то боком связан с армией или флотом, знает, что второе по популярности слово в данной среде  - "дурдом". Первое - неприличное, обозначающее то, что активный партнер делает с пассивным. Вы считаете это нормальным? Я имею в виду не насилие в сексе, а военный сленг. Так что, памятуя старый армейский анекдот, хрен с ней, с Америкой. Давайте вернемся к нашим дорогам и дуракам.
Предлагают вторых закатать в первое. Зря. Дураки поддерживают российскую экономику в трудные годы. Я имею в виду ваучерную приватизацию, финансовые пирамиды, народные айпио и прочие популярные игрища для алчущих. Про армейский сленг я уже сказал, теперь коснусь сленга штатского, то есть, гражданского.
Популярные в среде невоенных слова: лох, кидалово, жопа. И опять же: дурдом. Итак, делаю вывод: во всех сферах русской жизни "дурдом" самый частоупотребляемый термин. Я сейчас не учитываю матерные слова типа "звездец", "опупел", "нехорошая женщина" и "я возлежал с твоей мамой", которые во всех средах являются междометиями.
Мы что - настолько не уважаем свою страну, что считаем Рашку домом умалишенных? В принципе, достаточно выбраться в ЗаМКАДье (только не ближайшее, которое суть есть Рублевка) - и глянуть окрест себя. Не знаю уж, будет ли твоя душа уязвлена человеческими страданиями... А можно даже и не выезжать, комцумир на Казанский вокзал столицы. Включишь зомбоящик, а там двое стебаюца: "Добро пожаловать в наш уютный уголок..." - "Дурова!" И быдло за кадром одобрительно гогочет.
Все так беспросветно? А вот здесь не соглашусь. Многое зависит от установки. Вам неуютно в российской электричке? Вы не бывали в электричке индийской. Не устраивает базар-вокзал возле метро? Кам бек ту Чайна. Ах, преступность достала? Посетите некоторые простонародные районы а Йоханнесбурге, Рио-де-Жанейро или Найроби. Зюзино и Бирюлево вам покажутся раем земным.
Вот, что по-вашему значит: валять дурака или дурочку? По-моему - получать удовольствие от жизни. А если какие проблемы - "включил дурака" - и ты "в домике", то есть, защищен. Конечно, нам не слишком нравится, когда нас дурачат, но вот дурачиться мы горазды. А что такое "дурь": средство нелегального удовольствия. «Дурашка» - милый человек.
Скажу еще о культе дураков, которых на Руси издревле прозывали блаженными. Таковые Бога узрят - и вообще... Помните фильм "Женитьба Бальзаминова": матушка Бальзаминова в трудную минуту в сумасшедший дом собралась - за советом к Корейше. Был такой дурак в позапрошлом веке, к которому вся просвещенная Москва ездила. Корейша слыл провидцем. Хотя на самом деле являлся проходимцем. Такой еще дурак был в Первопрестольной: Васька. Помер - ему памятник забабахали, собор Василия Блаженного.
У нас и праздник такой есть: День Дурака. Отмечается после Дня Защитника Отечества и Женского Дня. Как пел Булат Шалвович Окуджава, дураки обожают собираться в стаи, а впереди их главный во всей своей красе. Мои герои сбились в стаю и чудят. А блаженные - особый вид дураков, которые обитают одиночными особями. Потому-то Белый, Черный и Рыжий и не блаженные. Зато блажные - это точно. Вот, для чего они затеяли свое авантюрное путешествие? Да просто это блажь - и не более того. С юридической точки зрения, они в бегах. А что должен делать беглый псих? Правильно: бежать. Давайте и мы отправимся с этими гражданами, понаблюдаем: чем все для них кончится?      

Бросок на Северо-запад

- Да я щас выйду на обочину - и прям разбогате... ем. Надо только монетку найти. Я в газете читал. - Черный говорит убежденно, будто он - проповедник-баптист.
- Да ладно те... - Рыжий играет в резонера, подначивает бугая. - Небось, про какое-нить эмэмэм читал. Типа рекламу. Чит-татель.
- Нет, там написано было. Пятьдесят копеек двухтыщапервого году, чеканка Санкт-Петербургского монетного двора. Буковка "п" под копытом. Стоит деньга сто тыщ. А мелочь щас бросают куда не попадя.
- У-у-у, как у тебя все легко. - Белый (он восседает на переднем месте, рядышком с лысым, и этим горд) обернулся - и подмигивает Рыжему. - Ну, давай, выпускаем. Бать, останови, а?
Лысый молчит. Он всматривается в дорогу, ибо приходится варьировать между дыр, чтобы не убабахать авто. В лучшее времена "Волжанка" ему дорого досталась. Он вот, состарился, растительность потерял, а шедевр отечественного машиностроения, рожденный в городе Горьком на ясной зорьке как новенький. Еще бы - в гараже жила, матушка, в то время как хозяин - все по полям, по полям...
Четверо едут в белой "Волге" газ-двадцать четыре, это личное транспортное средство Лысого. Дед и сам не понял, зачем втянулся в авантюр