Про Сашу Пушкина

Если у меня на работе поглядеть из окна верхнего этажа поликлинического корпуса, то можно увидеть суету возле главного входа больницы, вереницу подъезжающих амбулансов, стоянку машин, за оградой - сразу несколько дорог, а на них шумят бесконечные потоки транспорта туда и обратно. Слева  чуть в стороне - царство торговли, вдали прямо и вдали справа – поля и сады ближайшего кибуца. А в большом квадратном пустыре между дорогами – кустики, сухая трава, мусор всякий валяется. И если приглядеться, почти всегда можно заметить несколько серых  холмиков, которые передвигаются под присмотром мальчика. Серые эти холмики – маленькая овечья отара. Юный бедуинский пастушок всегда тут же рядом. Когда мне рассказывают что-то мудреное насчет параллельной реальности, я представляю себе эти шумные дороги, потоки машин, самолеты, ревущие на ближайшем аэродроме, и одновременно - тихое движение серых овечек на квадрате пустыря. И только мой взгляд связывает все воедино.

Городок наш небольшой, но так здесь устроено, что где заканчивается город А, почти сразу начинается город Б. И где, спросите вы, разгуляться бедуину в таком месте? Однако же совсем недалеко от больницы у подножия небольшого холма они и живут. Как полагается, живут в шатрах. Слово это вызывает воспоминания о чем-то сказочно-диковинном, но здесь это окажется неуместным. Никакой красоты в бедуинских шатрах нет. Скорее, они способны наводить тоску. Кочевать по упомянутой выше причине некуда, поэтому живет эта большущая семейка на одном и том же месте постоянно. Небольшое стадо – это для поддержания «духовных скреп» (а как еще назвать?).  Возле шатров стоят тракторы, бульдозер, экскаватор. То ли  владеют, то ли арендуют, но бедуинские мужики  с их помощью добывают хлеб свой насущный. Верблюдов не держат.

В последние лет пятнадцать я заметил за собой привычку:  придумываю какие-нибудь приметы, лучше добрые, чем плохие. Когда ездил на работу из Иерусалима, почему-то считал для себя доброй приметой, если в пути останавливался у закрытого шлагбаума и пропускал поезд. А когда мы перебрались в наш городок поближе к моей больнице, весь путь от дома до нее стал занимать меньше четверти часа. И мало того, я еще  сократил расстояние и время, когда стал срезать путь через стихийно проложенную грунтовку от нового района к тому самому холму, под которым  расположился стан с шатрами и тракторами. А холм это смотрится интересно: сверху он плоский, и будто угадывается в нем городище. Был бы я археолог, полез бы копать. Но я не археолог, а лишь фантазер.

И здесь нашел себе добрую примету. Я решил, что если еду на работу, а  мне навстречу шагает  один мальчик, то день (а иногда и трудовая ночь) пройдет хорошо. Этот мальчик-бедуин вставал рано, и прежде, чем направиться в школу, заходил каждое утро в лавку, покупал свежий горячий пирожок, пакетик любимого напитка местной детворы «Шоко» (холодное какао). И после этого он медленно топал в школу, ел пирожок, запивал «Шоко». На лице его всегда сияла блаженная улыбка, за плечами – обычная школьная сумка. Мальчик худенький. Явно здоровья не самого крепкого, очень смуглый и мелкокурчавый. От меня он получил прозвище Саша Пушкин. Я видел по утрам, как он шагает с пирожком и улыбкой  в свой лицей, и предвкушал для себя хороший день. Шли годы. Саша Пушкин исправно встречался мне по утрам. Он постепенно вырос, но сохранил то же детское выражение лица. А потом я перестал его встречать, однако посчитав, сколько  лет я проезжаю тем же путем на работу,  догадался:  школу он наверняка закончил, не бесконечно это счастье длится, и чужие дети быстро растут. Пришлось сменить мне путевой талисман на местную толстушку с мелкой собачкой.

А вот пару недель назад я закончил обычный операционный день, вернулся на отделение, услышал, как обсуждают какого-то больного в приемном, которого терапевты просили проконсультировать. И он там с утра торчит. Вроде у него живот болит, и поносы мучают, но как-то уж слишком болит, даже сознание терял. Его в итоге решили через компьютерный томограф пропустить. Я не вникал в этот разговор, потому что вечером и ночью отвечать мне предстояло за травму (если что-нибудь серьезное – пулей из дома на  работу). А тут кто-то с поносом, это, дорогие, - не ко мне. По моим делам все до той поры тихо оставалось, пошел переодеваться. Уже одетый, я направился к выходу. Звонок. Радостным голосом сообщают:

 - Чтоб ты просто знал. Тут парнишка в приемном, у которого боли, поносы, сознание терял. Ему сделали томографию, там крови много в животе, но он стабильный, активного кровотечения нет, на наблюдение примем.
 - А травма у него была?
 - А я тебе же сказал, что он сознание терял. Значит, упал. Стало быть, травма, а это сегодня - к тебе, - и  нехороший смешок я услышал на том конце провода.

 « - Суки вы», - подумал я и пошел в сторону рентгеновского отделения.
Там  меня явно ждали. На экране компьютера строгий доктор Марк вертел пугающие картинки срезов живота.

 - Иди-ка сюда, - произнес Марк своим певучим прокурорским баритоном, - Как тебе такое зрелище? Это он у вас с утра валяется в приемном?
 - Не знаю. Мне его минуту назад продали. Ты видишь откуда-нибудь активное кровотечение?
 - Не вижу, но чтобы столько крови в брюхе оказалось, - давно не припомню.

Он еще высказал свои соображения и насчет брюха, и насчет нас, грешных.
Я уже от него резво побежал в приемный.  Там вокруг больного крутился  молодой доктор, заступивший только что на дежурство и первым делом закативший парня в шоковую палату. Доктор этот – недавний уругваец по имени Иван, а по фамилии Троцкий. Для нас – просто Ванька, к чему он привык. А если учесть, что почти  всем бывшим латиноамериканцам здесь свойственны левые взгляды, то и фамилия его вполне оказалась уместна. Ванька ничего про перманентную революцию  не проповедовал, но если вызревала забастовка, он раздувал ноздри и бил копытом, пока его не возвращали к исполнению постылой ежедневной работы.
 
Ванька быстро начал мне что-то докладывать, но я его не слышал. Я увидел больного. Передо мной лежал не кто иной, как Саша Пушкин, выросший, худой и не повзрослевший. Его смуглое лицо было серым, взгляд уплывал. Монитор истерично пищал, показывал пульс сто сорок. Давление держалось, но ведь оно рухнет последним у такого ребенка, и тогда – конец. Живот торчал вздутый, а я уже знал, что там полно крови.
 
 - ...Но он стабильный,  давление держит, -  заканчивал Троцкий очередную фразу. Ее-то я и услышал.
 - Стабильный? Какой он на хер стабильный, мудилo? Ванька, сколько крови заказано? – прервал я его своими деликатными  вопросами.
 - Уже получает, есть еще четыре и плазма, - ответил Ванька.
 - Ванька, мы его сейчас быстренько в операционную возьмем. Очень быстро.

Я подошел к парню поближе, взял Сашу за тощую руку.

 - Саша, - обратился я  к нему и осекся. Никто вроде бы не заметил. Взглянул на историю болезни, – Ахмад, тебе нужна операция, срочно, кровотечение в живот большое. Тебя кто-то бил? Авария была? Падал?
 
Он соображал с трудом, слабо помотал отрицательно головой.

 - Ты согласен на операцию? – спросили мы с Ванькой хором.

Он подумал и медленно кивнул головой.

 - Подпиши здесь, – Ваня сунул ему ручку и бланк.

Тот поставил закорючку в нужном месте.

 Я помчался  снова переодеваться. В голове вертелись  какие-то дурацкие мысли.  Вот у нас Саша Пушкин, он погибает, неизвестно, успеем ли, сможем ли? Вот сейчас так запросто потеряем Сашу Пушкина, и, между прочим, ничего уже не будет. Забудьте, братцы, про «Евгения Онегина», не будет никакого «Евгения Онегина», и «Медного всадника» не будет, и «Борисa Годунова» не будет, и Мусоргского не будет, и Шаляпина не будет, и Чайковского. Никого и ничего. Русского языка не будет, да и нас заодно, таких, какие мы есть, не будет. Катастрофа оказалась вселенской и продолжала обрастать подробностями.
И как от таких мыслей отвязаться? Чего себе только не напридумываешь?
 
Переоделся, подошел к раковине, ополоснул морду холодной водой. А тут и Ванька Троцкий  с Сашей Пушкиным  и с сестрой под звуки мониторов  к операционной подкатили.

Мы прооперировали Сашу. Не буду подробности рассказывать, не в них дело. Да и мне от некоторых читателей досталось уже за изложение всяких деталей про животы и органы. Ко всеобщей радости Саша из операционной выехал в приличном  виде. Я застолбил для него место в реанимационном отделении, но это и не пригодилось. Молодость – хорошая штука во всех отношениях.

В больнице он долго не пролежал, через пять дней все было отлично, его выписали. С помощью социального работника провели какое-то расследование. Вроде бы его побил накануне родной дядя, явно не честных правил. Следов не оставил. Пушкин в этом ни за что не признавался, даже говорить на такие темы отказывался. У них не принято сор из шатра выносить. С этим строго.

2014


Рецензии
Спасибо за искренность, Сергей. Близки мысли и чувства Ваши.
С уважением и благодарностью за качественную прозу

Марина Клименченко   30.07.2017 14:08     Заявить о нарушении
Спасибо. Вы удивитесь, но и эта история не придумана, вплоть до сохраненных имен персонажей.

Сергей Левин 2   30.07.2017 21:14   Заявить о нарушении
Не удивлюсь. )

Марина Клименченко   31.07.2017 05:27   Заявить о нарушении
На это произведение написано 77 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.