30 октября 1961 года белый самолёт — по два винта на каждом крыле — летел в сторону Новой Земли. У лётчиков за штурвалом были отрешённые, строгие лица. В своей утробе самолёт нёс самую мощную в истории человечества бомбу.
Тем временем в Салехарде объявили учения по гражданской обороне. Было приказано открыть входные двери, форточки, вьюшки в печках и покинуть дома. Жителей вывезли в тундру. Военные и милиция с автоматами ППШ на груди патрулировали опустевшие улицы.
Из кузова военного грузовика Лёшке было видно, как они проехали тёплое озеро и электростанцию. Мостострой кончился. Грузовик подпрыгивал на мёрзлых ухабах, и Лёшка держался за мать.
— А нас убьют? — спросил он у неё, косясь на строгие лица соседей.
— Не говори глупости! — оборвала его мать, перекладывая задремавшую Любочку на другую руку.
Лёшка недоумевал: зачем тогда они удрали из города?
— Пап, а что такое гаражанская оборона?
Отец промолчал. Ответила соседка Мила Жильцова:
— Это игра такая.
Не доезжая до «мёртвой дороги», грузовик остановился. Рядом с болотом был разбит палаточный лагерь. Внутри белёсых армейских палаток стояли длинные скамейки. Там и разместились. Понемногу люди оживились, всё-таки не так тревожно, когда вы не одни, когда вас много. Некоторые принялись есть, разворачивая бутерброды, как в поезде или на пикнике. Другие говорили о насущном. Женщины сетовали, что не хватает хлеба, а масла и вовсе нет. Мужчины обсуждали политику: Джона Кеннеди, Фиделя Кастро, Хаммаршельда и какого-то дядьку по имени ООН.
— Скинуть бомбу на Америку! — сказала Лёшкина мать, обернувшись к Миле Жильцовой. — И будет мир во всём мире!
— Там же люди! — тихо возразила та.
— А мы разве — не люди?
Они заспорили, всё громче и громче. К ним подошёл человек в форме.
— В чём дело?
— Да нет, ни в чём… — внезапно оробев, ответила Нина, — Всё в порядке,.
Палатка заколыхалась. Перепуганный Лёшка дёрнул мать за рукав.
— Что это?
— Ветер.
— Скоро домой?
— Сиди.
Мать снова заговорила с соседями, и Лёшка юркнул к выходу. Но часовой завернул его обратно. И Лёшка принялся играть с мальчиками в салки. Гвалт детских голосов оглашал палатку. В пылу игры Лёшка налетел на соседа по дому Бориса Жильцова. А тот держал в руке стаканчик от китайского термоса с горячим чаем, и весь чай выплеснулся ему на пах.
— Японский бог! — вскрикнул мужчина, подскочив от боли.
Лёшкина мать бросилась вытирать мокрое место, но Мила Жильцова оттолкнула её руку и сама помогла мужу своим платочком.
— Ослеп, носишься? — прошипела на Лёшку мать и хлопнула его по затылку. Он заплакал, потому что ему жалко было дядю Бориса, который, ничуть не сердясь, улыбался через боль.
И вдруг громыхнуло далеко, за Уральскими горами. Все вскочили на ноги. Протяжный гул катился, будто волна. Затряслась палатка, захлопал брезентовый клапан наверху. Побледнев от страха, Лёшка заткнул уши и закрыл глаза. Все застыли в ожидании.
Прошла секунда, другая, но ничего ужасного не случилось. Вскоре в палатку заглянул офицер с красной повязкой на рукаве и сказал, что можно выходить.
Нагретые места покидали охотно. Тундра была всё та же. Ветер трепал палатку, носился по болоту, пригибая белые головки пушицы к воде. И небо было по-прежнему непроницаемо серое. И холод забирался под воротник, в рукава, под полы пальто.
— Сейчас бы сто грамм для согрева, — передёрнув плечами, мечтательно произнёс Борис Жильцов.
— Не помешало бы, — поддержал его Лёшкин отец, беря Любочку на руки.
— Тебя чаем же погрели! — сказала мужу Мила Жильцова. — Мало было?
Все рассмеялись. Возвращались домой весело.
И никто не знал, что в 11 часов 32 минуты командир самолёта Ту-95 сбросил бомбу с высоты 10 км. Она взорвалась над Новой Землёй, и ударная волна трижды обогнула Землю, неся беду людям, животным, рыбе, птице, самой тундре. Как ни в чём не бывало горожане возвращались домой, к прежней своей жизни. И только выла на Мостострое старая сука. Она выла весь день — протяжно, с надрывом, и люди говорили, что это к покойнику.