Музей

                                                

Когда смотрительница выключила свет, Муся украдкой присела на их старый зеленый диванчик. Она помнила, как в детстве отец качал ее на ноге, здесь  на этом диване.  Несколько минут Муся выкрала у прошлого. Свет уходящего осеннего дня пробивался сквозь шторы, тоже зеленые, с кружевом по краям. За ними шелестела рябинка. Ветер полоскал красный транспарант “Долой безграмотность” - Мусина работа. Справа от окна отцовский письменный стол, лампа, книги. Его портрет на стене.
Смотрительницы в коридоре громко обсуждали новость, которая лихорадила весь штат музея - Апполинарий Константинович, их директор, уходит на пенсию, и не по своей воле. Кого пришлют - неизвестно. В разговоре то и дело всплывало слово “чистка”.
Муся напряженно вглядывалась в тускнеющее окно. Ей хотелось запомнить решительно все в этом пустом кабинете.  Рабочий  день заканчивался, значит скоро она возьмется за кисти. “Кабинет отца” - так называется ее новая картина. Муся уже отчетливо видела ее композицию. К счастью абстрактная живопись освобождает от прорисовки предметов, важен образ. Вот его то Муся и хотела сейчас схватить в своем воображении. Перед глазами стояли несколько цитат из отцовских книг, желтое пятно сбоку - это лампа, проем окна и что-то еще. Что-то еще должно быть...
 - Товарищ Травникова, вы опять портите народное имущество! Вона табличка для кого висит?  “Граждане, на мебель не садиться!”  Вы у нас, чай не  безграмотная. Прошли денечки золотые, не барышня вы нонича здесь - Нюра, главная смотрительница стояла перед ней, уперев руки свои в крутой зад - нету боле ксплуататоров”.
Муся нервно вскочила,  одернула затертую свою, еще парижскую юбку  и  вышла вон. Извинятся не хотелось, но и ссорится было опасно - Нюра, бойкая крикливая бабенка, дочь их бывшей горничной, быстро делала карьеру в музее.
Раздраженно поправляя круглые очки, то и дело спадающие с носа, прямого, тонкого, с горбинкой посредине, как у отца, Марина шла в мастерскую. Так громко называлась лачуга музейного художника-оформителя. А настоящая ее мастерская, которую они с папой когда-то вместе проектировали, теперь была занята под фондохранилище. Там лежат вещи, не вошедшую в основную коллекцию музея: старое бабусино бюро, пара китайских ваз с разбитыми краями,  бронзовый будда с камина, какая то рухлядь;  так же, здесь  была спрятана  от девственных взоров комсомолок огромная картина из кабинета отца, где персиянка с розовой пышной грудью сидела на траве, раздвинув ноги. Еще Нюрина мать,  плевалась на эту картину, называя “толстожопой” розовую персиянку.  Муся вспомнила семейное предание, как была шокирована эта новая горничная, которую только что привезли из Тверской губернии, увидев  ее, Мусю,  с сигаретой. Курить младшая дочь профессора Травникова начала в 13 лет.  Нюрину мать  попросили погулять с девочками, заменить няню, страдавшую от болезненных кровей. Горничная пала на колени и исступленно принялась крестится на пожарную каланчу, увидев, как младшая из барышень, в шелках и кринолине, угощает папироской мальчишку в подворотне. “Не упрашивали бы ее все  тогда остаться, не кричала бы на меня сейчас ее дочь” - думала Муся. Да, черт с ней, с Нюрой, а вот по розовой персиянке она скучает. Проходя мимо бывшей своей мастерской, она иногда заглядывала в окно, что бы полюбоваться на картину. Сейчас вид загородил старик Мошонкин, который слесарил в музее. Он менял обивку на розовом стуле.  “Наконец-то,- подумала Муся, - взялись за народное добро.” Стул валялся сломанным с того дня, когда жители окрестных деревень ворвались к ним в имение. Муся, обеспокоенная вестями с родины, только вернулась из Парижа, где проходила стажировку от Академии Художеств. Она отлично помнит ту ночь, когда их сторож, по сговору, конечно,  открыл ворота и пьяная толпа мужиков и баб влетела в дом. К счастью, папа смог быстро связаться с кем надо по телефонной линии, и дальше прихожей они не проникли. Но Муся отлично запомнила кучу экскрементов в тонкой итальянской вазе XVIII века.
Папа так и не смог оправится от потрясения. Вскоре его не стало. А еще через несколько месяцев получили известие, что муж старшей сестры Лики, Георгий,  погиб в Крыму. У них остался сын Алексей. Поначалу все они думали уезжать за границу, но бросить на произвол судьбы папину Коллекцию, которой он отдал всю жизнь, так и не решились. Через некоторое время эта коллекция, как и дом их, были национализированы. Дочери профессора Ильи Владимировича Травникова взяты в штат музея-заповедника. Им даже милостливо предложили жилье, в бывшем флигеле прислуги. Старшая - Лика стала заместителем директора по научной работе, младшая  художником - оформителем. Ни Мусин диплом Академии, которую она закончила с отличием, ни двухгодичная стажировка в Париже,  где училась у самого Модильяни, не произвели впечатление на новую власть, и разряд она получила самый низкий. Эталоном для всех были окна РОСТа и плакаты ЛЕФовцев. Муся же демонстративно не признавала пролетарского искусства. Она работала сначала в жанре кубизма, сейчас стала делать абстрактную живопись. Почти прервались связи с коллегами, которые уловив дух времени, бодренько перешли на советские плакаты. На выставки ее не звали, понимая, что она не будет подделываться под крикливую советскую риторику. Да и где выставляться, думала Муся, представляя себе прокуренный Рабочий клуб и стены его, засиженные мухами.
- Не нравится мне левое искусство - такое Муся могла сказать только в семье - меня тошнит от Родченко и Эля Лисицкого. Почему я должна подделываться под них? - кипятилась она в домашних разговорах -  Вообще, мой кумир - Вася.
- Что ж ты не уехала тогда со своим Кандинским в Берлин?
- Ну ты смеяшся? Как бы я вас оставила?
Хорошо, что в семье Муся всегда находила поддержку. Ты работай, работай  хоть в стол. Ты же талант. Не смей унывать - говорила мама, Прасковья Федоровна (в семье она была Пуша). Я верю, ты будешь висеть в лучших музеях мира. И Муся работала. Она писала не покладая рук, не теряя формы, оттачивая до совершенства каждую линию, каждый мазок и все для того, что бы пополнить очередной ярус своих картин на полке.



Посуда на столе комнаты, что выполняла роль столовой и гостиной, была разнообразной до причудливости. Среди самых изящных чашек сервского фарфора с вензелем под дворянской короной,  можно было увидеть мятую жестяную кружку, в шеренге серебряных ножей появился неотесанный латунный новобранец, но скатерть на этом столе всегда оставалось безупречно белой.
 - Как тебе, Пуша, не надоело крахмалить скатерти, - удивлялись дочери, - кому нужен теперь твой grand tenue?
 - Нет уж, девочки, пока жива, я буду ужинать на белой скатерти, а на кухонном столе пусть кухарки едят - отвечала неизменно Прасковья Федоровна.
Впрочем, ужин на этой скатерти чаще всего был самый плебейский. Вот и сейчас Пуша, раскладывала картофелины в мундире по тарелкам. Она делилась со своей старшей, Ликой новостями, привезенными из Москвы.
 -Представляешь, мне давали контрамарку в бывшее Дворянское собрание на девятую  симфонию. И я отказалась. Не могу видеть этот сброд, что сидит сейчас там в партере, представляю непманов и пролетариев с семечками.
 - Но девятая симфония осталась девятой...
 - Ma сher, Бетховен в таком окружении становится divertissement. Да, кстати, о музыке. Я была у Оболенских и Наталья Георгиевна рассказывала свежий анекдот из Петербурга.
 - Пуша, сейчас опасно называть Ленинград Петербургом.
 - Ну и я сейчас не в очереди за постным маслом. Так вот, представляешь, их, как это по-русски, городской голова, этот партийный, товарищ Жданов вызвал к себе Дмитрия Александровича и учил его ... как писать музыку! Представляешь? Смешно?
 - Мама, нам сейчас не до смеха - Лика убрала прядь со лба и потуже заколола шпилькой светло-русую копну на затылке. Стриженых волос она не признавала. На высоком лбу показались морщинки - сегодня мне по секрету сказали, что в Наркомате рассматриваются три кандидатуры на должность директора музея. Окончательной резолюции пока нет. Двоих я не знаю, какие то дамы из выдвиженок, а третий - Ротенберг.
 - Тот самый?
 - Да, мама.
 - Боже! Видишь ли ты это? - воскликнула Прасковья Федоровна, обращаясь тем не менее к портрету супруга, висевшему над столом. - До чего  мы дожили! Мерзавец, карьерист, пригрел же Илья змею на груди. И этот негодяй будет распоряжаться Коллекцией?  Unreal absolutely.
 - Но, Пуша, это так, страшнее другое, нам тут не будет места. Он отомстит за все.
 - Слушай, Лика, а этот твой знакомый на бирже труда? Товарищ Васильев?
 - Да я ходила к товарищам на прошлой неделе тайком от тебя. Сидит за антикварным столом эдакий прыщ в хромовых сапогах, галифе и картузе. Метр с кепкой, как они говорят. Что-то пишет, вечно курит, а окурки тушит о французский гобелен на стене.  “Вы, говорит, гражданка Травникова, хоть и дочь многоуважаемого профессора, а все равно по сути, остаетесь нашим идеологическим врагом и допустить, чтобы вы пребывали на ответственной должности в советском учреждении, я не могу.” Это он так говорит, а на самом деле, думаю, ему на лапу нужно.
 - Что-что?
 - Ах, Пуша, теперь все так говорят, это советский жаргон. Взятка. А что мы можем ему дать?
Две женщины замолчали. Во дворе послышалась возня, лай, детские крики. Это приветствовала Алексея,  что вернулся из школы, их старая подслеповатая гончая. Мальчик оседлав собаку, размахивал деревянной саблей.
 - Алекс, живо домой, у тебя урок рисования!!!


Муся отложила кисти. Она еще побаивалась смотреть на картину, но в душе было знакомое чувство, что она написала именно То. Именно тот кабинет отца, она уловила самую суть. Что это даже не она, а Тот водил все последние часы ее рукой. Она закрыла холст тряпкой, села, устало вытянула ноги в стоптанных красноармейских башмаках, затянулась. Руки еще дрожали. Внутри было опустошение. Кто там сказал про радость творчества? Какие глупости. Муки творчества, это да. Недели поисков, взлеты и падения, потери и находки, темное отчаяние, мысли, не отпускающие даже во сне. Постоянное напряжение. Жизнь, кажется висит на волоске. Как скульптор, снимающий с камня пласт за пластом, чтобы отсечь все лишнее и из бесформенности, хаоса, выявить именно ту единственно чистую форму, что живет в его душе, так и художник отметает лишние мысли, идеи, убирает ненужные линии, цветовые пятна для того, чтобы в конце получился тот самый образ, который обретет новую, уже свою жизнь. И вот объект готов, ты знаешь, что он получился, но нет сил даже на радость. Лишь где-то в глубине чувство - Да. Это Оно.
Муся медленно шла по темным аллеям парка. Как всегда в такие минуты она чувствовала, что отец где-то здесь. Идет  рядом, справа от нее, по мокрой дорожке. Вскоре между стволами лип начала поблескивать черная гладь озера. Муся с содроганием подумала, как совсем недавно эта вода была столь манящей, влекущей в себя... На другом берегу мерцал огонек. Это члены колхозной рыболовецкой артели готовились к новому трудодню. Кажется, свет костра проникал в самое сердце Муси.  Он объединил ее с этими работниками. Тонкий луч, протянувшийся от них, пошел дальше, связал ее и с другими рыбаками, с теми, что две тысячи лет назад  закидывали свои сети. Марина чувствовала, что она соучастник той дивной, длительной работы, что творится на земле вечно. Которую вершат отдельные души. Благодаря чему, может, и существует земля. 


На семейном совете было решено готовится к отъезду. Михаил Владимирович, их дядя, брат отца, эмигрировал уже давно. Сейчас он обосновался в предместьях Праги. Имел свой бизнес. Часть семейного капитала он перевел заблаговременно в швейцарский банк. Дядя Миша всегда был прогматичным человеком, чего не скажешь об их отце, который все свое состояние вложил  в Коллекцию. В тех редких весточках, что удавалось переправить с надежными людьми, дядя почем свет ругал новую власть и просто настаивал, чтобы семья брата кончала с нею заигрывать, собиралась и сваливала. “Вы ничего тут не измените, от вас уже ничего не зависит, спасайте себя.” - убеждал их дядя Миша.
Травниковы стала паковать чемоданы. Документы обещала помочь сделать Анастасия, дочь Пушиной подруги, которая несколько лет назад вышла замуж за дипломата Пельганова. Тогда он был простой клерк в министерстве, а сейчас делал успешную карьеру. Недавно они переехали в Дом Правительства на Всехсвятской улице, а теперь готовились к длительной командировке в Иран.
В музее стало еще тревожней. Как всегда, когда нет достоверных вестей, каждый день появлялись новые слухи, один глупее другого. Начал накапливаться страх. Боялись все. От видных научных сотрудников, до уборщицы Земфиры. Атмосфера накалялась. Люди стали подозрительны. Вчерашние подруги, мирно делившие один письменный стол, начали коситься друг на друга, не хочет ли та, другая занять его весь. Начальники боялись, что их подсидят подчиненные. Подчиненные боялись начальников. Поговаривали, что вот-вот начнутся сокращения. Каждый рабочий день стал для Лики мукой. И Муся  мучается, хотя сидит у себя, пишет объявления, красит стенды и никого не видит. А ей надо проходить по коридорам и с каждым разом отмечать  повышение накала ненависти в глазах сотрудников. С бывшим директорам у Лики были самые задушевные отношения и все это знали. Даже ходили слухи определенного толка, люди не могут вообразить, что у начальника и подчиненного может быть что-то общее - дело. Они выдумывают то, что может связать мужчину и женщину по их понятиям. На днях Лика обнаружила, что взломали ее почтовый ящик. Кто бы это мог быть? Идти в отдел, отвечающий за эти  коммуникации не хотелось. Ребята, сидящие там считали себя технической элитой и все в музее не решались к ним лишний раз обратиться. Да к тому же документы на выезд вот-вот будут готовы, видно Пельганов имеет немалый вес в тех кругах. Даже не верилось, что скоро они окажутся в Праге. Пройдут по Карлову мосту, будут смотреть на воды Влатвы. Лика помнит, как ребенком была там. Бабушка Люся, мать отца, брала ее с собой, когда ездила поклонится мощам Святой Людмилы, княгини чешской. Надо будет обязательно найти эту часовню в Старом Городе.
К столу Лики направлялась секретарша босса, цокая каблуками (секретарша без босса,  подумала Лика, как всадник без головы) и протянула бумажку. “Распишитесь здесь, Елизавета Ильинична” - сказала она, отводя куда-то в сторону сильно накрашенные глаза.
Взглянув на штамп бумажки, Лика сразу забыла шутки. Аббревиатура на этой круглой печати холодила сердца...

Лика возвращалась с Лубянки. Надо было спешить на электричку - родные волновались и деньги, чтобы позвонить им, закончились. Но торопиться не хотелось. Хотелось придти в себя. Все обдумать. Разговор носил мирный характер (ну что вы, Елизавета Ильинична, это не допрос. Это разговор двух людей, болеющих за дело). 
 -Согласитесь, вы не совсем дисциплинированно вели эту бумажную волокиту.  Ох, как я вас понимаю. С каждым годом бюрократия разрастается. Даже не представляете, сколько у нас всех отчетов, планов, резолюций, вы просто не поверите. Не хватает времени дела вести, одни бумаги. Конечно, вы что-то упустили, не разобрались. По невниманию, исключительно, по невниманию, я даже и думать не могу, не то, что говорить, как некоторые, что в корыстных целях. Я же понимаю, вы дочь известного профессора. Вы интеллигентный человек. Творческий. Кстати, как ваша сестрица? Говорят это гениальный художник? Где можно увидеть ее работы? А купить? У нас вот здесь неподалеку есть выставочный зал, очень известный. Неужели ее там нет?
Несмотря на миролюбие следователя, который даже не взял подписку о не выезде, Лика не обольщалась. Теперь отпали последние сомнения в необходимости отъезда. Шуршали под ногами осенние листья. Два узбека мели улицу. Вечером Муся принялась искать дешевые билеты.

Сборы прошли быстро. Прощание с друзьями, раздаривание всех ценных вещей, что они не могли взять с собой. Забрать решили только фамильное серебро и драгоценности. “Остальное наживем, - шутила Пуша - были бы кости, мясо нарастет”. Она сразу как-то подтянулась, помолодела, вернулась  ее былая осанка. Стала даже подкрашивать губы. Только, сигарету из этих губ, к ужасу дочерей, уже не выпускала.
Огромной проблемой было определить куда-то старика Джима, их слепую гончую. Особенно Алеша переживал за своего друга. Наконец нашли собаке новых хозяев. Степа, бывший ученик Прасковьи Федоровны, а нынче капитан милиции, с которым она несколько лет занималась английским, согласился забрать Джима. Душераздирающая сцена, когда Джим, отлично, все понимавший  (Муся даже предполагала, что он разбирается во всем, включая искусство, лучше людей), покорно уходил по дорожке, понурив голову и опустив обычно вертлявый хвост. Алеша, забыв свои стрелялки, лежал на тахте, отвернувшись к стене и плечи его дрожали.
Но самую большую драму переживала Муся. Не было даже разговоров, чтобы вести с собой ее работы. Всеми силами она пыталась распределить их по друзьям, знакомым, друзьям друзей. Заворачивала. Укладывала. Развозила по чужим домам. Как детей.
За несколько дней до отъезда стало известно, что кандидатура Ротенберга на пост директора не прошла. Но это уже ничего не меняло. Травниковы старались не афишировать свое бегство. Впрочем, они мало кого интересовали, все внимание было приковано к новой директриссе, эта дама, известная в музейных, и не только, кругах, славилась своим крутым нравом. Ходили легенды о том, как она обращалась со своими подчиненными,  кроя всех трехэтажным матом. Хотя она еще не приступила к своим обязанностям и, практически, все ее в глаза не видели, но уже дико боялись. Распространялись самые нелепые слухи. Весь штат музея пребывал в страхе и трепете.

Выезжать решили поздно вечером, чтобы только успеть на последнюю электричку. Во-первых подальше от чужих глаз, во-вторых, бдительность охранников на проходной (а мало ли что?) к вечеру ослабевала. Последним, что сняла Пуша со стены был портрет Ильи Владимировича. Они закрыли старую калитку, обвитую диким виноградом, посмотрели на дом напоследок и двинулись в путь. Тяжелые сумки старались нести, а не катить, вдруг шум колесиков встревожит соседей. На улице было уже темно. Шли по аллеям старого парка, вот озеро, где Муся когда-то вглядывалась в огонек костра. Сейчас там было пусто. Рыбная ловля закончилась. Глухо шумели старые деревья, прощаясь с ними, где-то лаяла собака, басы сабвуфера доносились с противоположного берега и раздавался женский визг.  Шли молча,  стараясь как можно быстрее проделать свой путь, обойти главное здание музея, миновать проходную, а там все. Свобода. Новая жизнь.
В проходной горел тусклый огонек. Наверное, охранник Сережа, их сосед, уже похрапывал на своем посту, склонив, как обычно, голову над столом. Муся тихо открыла дверь.
 - Здрасте, Марина Илинишна,  - все вздрогнули от громкого крика Сергея. - Дык знать вы и вправду собралИсь валить? Ну делааа. А, я то лох, все не верил... мне тывщ старший лейтенант гритт, следи в оба, мол, чтобы не съ...лись. А я все не верю, грю, дык как можно, ттывщ старший лейтенант - почему то весело забубнил Сергей, почесывая курносый в веснушках нос - Мне приказ дали вас не пущать. Да и правда, куды ж вам ехать-то? Что там на чужой  земле, малина? Кому мы там нужны эмигранты? Я видел по ящику, как наши там живут.  Тут хоть и не так ладно, а все свое. Дом. Землица то, родная, а? Ну были у Лизаветы Илинышны проблемы на работе, так с кем не бывает? Распилили что-то не так? Не поделились с кем нужно, да? Ну прокололись, кто ж вас осудит. Все поймут. Да зла то не держите вы, все ж мы люди, всем жить надо  - продолжал Сергей, несмотря на протесты Лики - В следующий раз умнее будете.


Через некоторое время Муся получила приглашение приступить к обязанностям художника-оформителя в новом штате реформированного музея. Ей назначили аудиенцию. Муся шла по коридорам и не узнавала их. Бегущая строка на входе. Реклама. Свежевыкрашенные стены, ровный пол, белый потолок, лифт. Вежливые охранники в черных костюмах. Улыбчивые смотрительницы. Отремонтировали выставочный зал, новый экспозиционный свет, помещение стало огромным, расширили или это так кажется? Впрочем, какая разница, для ее работ здесь все равно не будет места. От старого музея ничего не осталось, даже отцовской Коллекции. На стенах висели огромные произведения каких-то модных художников. Все сияло, переливалось навязчивыми красками, примитивными мыслями, легкостью исполнения. “Нет, никто из них не доводит себя до самоубийства, работая над картиной - думала Муся- Все выверено. Рассчитано на успех.”
Наконец, она оказалась в большой приемной. Провалилась в мягкий кожаный диван. Полистала один из глянцевых журналов в лежащей рядом стопке: фэшн, дизайн, арт. Задумчиво  Муся достала из кармана протертых джинсов пачку Кента. Вытянула ноги в старых бундесверовских ботинках. Сидеть, впрочем, пришлось недолго, ее вскоре пригласили. Она вошла в кабинет, заваленный книгами, журналами, какими-то объектами, картинами. Села  на стул. Хозяйка кабинета  курила сигарету за сигаретой и все время  говорила  по двум айфонам попеременно, то на русском, то на английском. Постоянно раздавались звонки sqype, сигналы чата в тончайшем макбуке. Муся разглядывала дивную прозрачную брошь на черном платье нового директора. Сверху на стене висел портрет отца, профессора Травникова. Наконец, директор отложила все трубки и сказала ей: “Детка, я вас беру, - Муся уловила даже задушевные интонации в голосе хозяйки - Но только забудьте все ваши идеи. Учтите, настоящего художника из вас не получится, вы не в тренде, понятно?  Кто про вас знает? Кто вас купит? Вы думаете, ценятся ваши работы? Ничего подобного. Ценится вовсе не художник, а бренд. Имя. Искусство теперь не то, что вы думаете. Вы посмотрите, что у меня висит! Видели в залах? Вот что сейчас нужно людям! И на это они будут ходить, и это будут покупать, да-да, не жмите вы плечами. Ваши идеи, ваши работы, духовка, вы так это называете? теперь ровно никому не нужны. Я вот тоже раньше хотела быть художником, посмотрите  - Она залезла куда-то в  ящик и швырнула на стол перед Мусей несколько разноцветных дамских сумок на длинной ручке, сваленных из войлока. На них были вышиты  какие-то  буквы.
 -  Так надо сейчас работать. Я придумала дизайн сумок, сделала эскизы, проконсультировалась с модельерами, выбрала материал, заказала, мне их сшили, я нашла тексты, пригласила шрифтового дизайнера, он придумал новые шрифты, наняла вышивальщиц, они вышили буквы... Вот что такое искусство!


Рецензии
Невозможно оторваться!!! Замечательно!!!

Бронислав   22.12.2015 17:28     Заявить о нарушении