Скатилось колечко

 Сибирь. Саянские горы. На ж\д перегоне, на дрезине - писатель Ирина Ракша, с бригадой путейцев-ремонтников ("контактников")- героев её публикаций.

                                  Ирина Ракша

                    Скатилось колечко

                                                                                    рассказ


Где-то сияли, светились в ночи большие, далекие города, а здесь в Саянах все было темно и тихо как прежде. Летняя ночь незаметно опускалась на поселок со странным названием Бискамжа — черная и холодная. Но от будки стрелочника, от первого поста, железнодорожная станция в свете прожекторов была видна, как на ладони. И старенькое здание вокзала, и яркие, вдоль платформы,  торговые киоски «новых русских». Хотя какие там русские. Все торговцы тут — ночи черней.
Разнорабочая стройпоезда Валька в затасканных джинсах, и в майке, и толстая дежурная стрелочница Зюзина в новенькой, недавно выданной начальством путейской шинели, накинутой на плечи, сидели на ступеньках будки, спиной к светлой распахнутой двери, и пели вполголоса старую песню: «Скатилось колечко со правой руки, забилось сердечко по милом дружке...» Валька тянула низко, самозабвенно — красивым грудным голосом. Вся ушла в пение, чувствовала каждый звук. А Зюзина подтягивала тоненько, по-деревенски, по-бабьи. На коленях у Вальки лежала поварская книжка в яркой ядовитой обложке. Валька упиралась в ее глянец острыми локотками, и пела, как плакала: «Надену я платье, к милому пойду...» Песня была старинная, протяжная. И  такая слёзная и красивая. Она текла от будки стрелочника по всей пустынной станции, над тихими синими огоньками у рельсов, над привокзальным перончиком, над черными составами на запасных путях. «...А месяц укажет дорожку к нему-у...» Валька вела грубовато, но широко,  даже чуть небрежно. От щедрости  голоса и души. А Зюзина выводила аккуратненько, меленько и старательно: «Пускай люди судят, пускай говорят, а я, молодая, тоскую по нём...»
    Говорят, пожми человеку руку или послушай, как он песню поет, и все тебе про него станет ясно.
- Слушай, - сказала Зюзина, - А мы ведь поём не правильно. Ты городская, не знаешь. А мать моя деревенская пела так. «Сронила колечко со правой руки. Забилось сердечко по милом дружке».
    Валька спросила:
     - Нарочно она его, что ли, сронила?
     - Нарочно, не нарочно, а сронила. И сердце сразу забилось по милом дружке.- Подтолкнула Вальку локтём. - Не знаешь что ль, как сердце бьётся?
      - Не к добру забилось. От плохого предчувствия.
      - Ясно, что не к добру. Да ещё со правой руки-то сронила... Так мать моя по старинке пела.
      Но Валька упрямилась:
      - А "скатилось" всё же красивей. Оно ведь, может, случайно скатилось… Совсем случайно. И покатилось, покатилось - аж не догнать. А сердце сразу знак подало. И забилось в горести аж до слёз.
       - Не знаю, не знаю.- вздохнула Зюзина. - Только мать всегда пела "сронила". Ещё с бабкой пели, в деревне. А я на печке лежала и слушала.
 
   И тут Вальке вдруг расхотелось петь. Заклинило что-то. И петь не вообще, а с Зюзиной. Всё же не так она пела всё это. Совсем не так. И не в словах даже было дело. А просто пела Зюзина не красиво как-то, уж очень легко, как семечки лузгала. Валька головой тряхнула, прищурила свои большие глаза в длинных ресницах и тотчас, сквозь эти ресницы, станционные прожектора над станцией, вмиг  раскинули вверх веер своих лучей, словно шатер. А выше него было только небо. И вокруг обступали сопки. И всё сливалось в черное сплошное пространство. И Вальке даже не верилось, что где-то далеко на Волге есть город, полный машин, ресторанов, ночного смеха и яркого, словно кострище, света, где родилась и училась она, ныне разнорабочая Валька, и где ее тихая мать-одиночка безуспешно учила девочку музыке и сольфеджио. И где позже у этой непослушной девочки-девушки с русыми замечательными косами, после встречи с одним... прямо скажем - «мачо»,  рухнуло все — и  любовь, и  надежда, и вера… И где она, схоронив вскоре мать, записалась в лимитчицы, и рванула в Сибирь. За счастьем… Тем более платят хорошо. Да ещё льготы дают разные,и "колёсные», и премиальные.
  Глядя на прожектора, Валька поморгала ресницами — до чего же красиво, волшебно сияли эти прыгающие в черное небо лучи. Наверно, про это можно было бы и стихи  написать...
 А Зюзина ничего такого не видела. И глаз никогда ни на свет, ни на солнце не щурила. Она сейчас одиноко песню тянула: «Сказали, мил помер, во гробе лежит, а я молодая тоскую по нём...»
Валька хлопнула себя по голым плечам, опять тряхнула короткими блондинисто-крашеными волосами:
— Мошк`а  тут у вас злая такая... едучая...
Зюзина замолчала. Печально  вздохнула:
— Эх, Валька, Валька. Валенок ты... Нету в тебе никакой чувствительности. Песню испортила. Шла бы ты лучше спать в свой вагончик.
Валька поежилась:
— Не усну все равно. Не спится мне. Ни весною не спится, ни летом.
Зюзина нашарила в кармане твёрдые кедровые орешки:
— А ты, ишь ведь, всего месяц как сюда прибыла, а уж по-нашему, по-сибирски гуторишь: «мошк`а », а  не «мо-шка»
— А что ж, — Валька раскрыла яркую обложку книги, полистала. — Когда наш ремпоезд в Канске стоял, я сразу по-ихнему болтала. В поселок на дискотеку пойдешь с ребятами, и нет проблем, как своя. Мы там тоже пути ремонтировали.
Она стала в книжке читать оглавление.
— Вот скажи лучше, ты ела это?... — прочла раздельно, картинно, почти по слогам: — «Ар-ти-шоки по-гамбургски», а?.. Не ела? Тогда вот лучше это — «сам-бук»... Скажи, ты ела «самбук из абрикосов под коричным соусом в  шоколаде»?..
— Чего, чего? — не поняла Зюзина.
— Ну, самбук!.. Сам-бук, например... из абрикосов ела?
— Да ну тебя, — отмахнулась та. И хихикнув, кедровый орешек в рот кинула, глянула в книгу, Вальке через плечо: — Это надо же, чего только теперь не придумают! Раньше и не слыхивали такого. И по телику всё про еду долдонят, да про еду.  Что мол, да как, да чего куда класть... Только было бы чего класть.
Валька вздохнула, провела ладонью по глянцу поварской книги, и  гордо этак сказала:
— А вот есть люди, которые, представляешь, все это едят запросто... и каждый день.
Зюзина усомнилась:
— Ну, уж каждый...
— А что? Вот я, к примеру,  накоплю деньжат к осени, к себе в город вернусь, и — запросто... Хоть в ресторан пойду, хоть дома сготовлю...- оживилась: - Да и сейчас можно в охотку сготовить.  Подумаешь!.. — и нос в книжку: — Вот, все рецепты же есть! Значит так, берем «двести граммов абрикосов,  некрупных, но спелых… затем… Затем  сахар берём и ваниль...»
И Зюзина расхохоталась. Аж пышная грудь колыхнулась под шинелью:
— Господи, сготовить ей... Ну, Валька-ты-валенок… Это в твоей, что ль,  теплушке готовить-то?
Валька напряглась, губы поджала, но промолчала. Опять глаза на свет сощурила. Резко книжку захлопнула. А Зюзина посмеявшись, толкнула ее примирительно:
— Ладно, ладно тебе. – и вздохнув, - Тебе, девушка, замуж надо, вот что. Давно уж пора. Теперь для этого и бюро знакомств разных есть, и журналы всякие, и передачи. Знакомства по телевизору даже, по переписке… Хватит тебе уж в теплушках по глухоманям горбатиться. Годы уходят, жизнь меняется... А замуж надо идти за богатого. С яхтой. Хоть мир посмотришь… — Помолчала. — Хотя, конечно, олигархи на таких, как ты, не глядят. Щас девок юных, красивых пруд пруди, — и  кедровую шелуху от орешка сплюнула.
— А мне и так сойдет, — Валька тряхнула крашеными своими кудряшками, поднялась с приступок, прогнулась как кошка: — Ладно, пойду я. Засиделась с тобой, — хлопнула книжкой по твердым плечам. —   Мошка у вас больно злая.
— Да посиди. Мне одной всю ночь скучно дежурить, — и тоже поднялась тяжелым кулем. — Сейчас товарняк встретим — чайком побалуемся. Ох, какой я красный, особый чай на днях купила. Импортный. Лепестки «Каркаде». Не слышала? А вот медок свой принесла, местный, горный. — и пошла в освещенную будку, загремела там, то ли фонарем, то ли чайником.
Вдруг резко раздался звонок - пронзительный, диспетчерский. Зюзина высунулась с зажженным фонарем в руках:
— На-ка вот, возьми. Встреть семипалатинский. Тяжелый идёт.  Проходом, — и протянула фонарь.
Взяв его, Валька пошла к стрелке. Тускло поблескивая, рядом струились рельсы, и убегали,  сходясь где-то вдали. В конце станции красиво горели зелёные и красные, словно на ёлке, сигнальные огоньки. Она поежилась от ночного холода, направила свет фонаря вдаль. Кругом разливалась необычная тишина ожиданья. Даже слышалось, как у депо «дышит» вдали маневровый, как рядом Зюзина что-то кричит диспетчеру по телефону.
Но вот рельсы тихонько запели, словно ожили. Где-то во мраке, меж сопок, полз по ущелью состав, все ближе и ближе. Вот родился его долгий протяжный гудок. И звук поплыл по черным лесистым гребням хребтов. Колесом перекатываясь и повторяясь. «Как марал трубит», — подумала Валька и подняла повыше фонарь. Навстречу трем уже надвигающимся  огням.
И вот он налетел! Ветер из-под колес уже наотмашь бил её по лицу и плечам. Трепал короткие волосы. Но Валька с радостью вдыхала этот ветер и даже задерживала в груди. Ей стало озорно, весело, отчаянно. Громыхая, пролетали и пролетали пульманы, цистерны с нефтью. Пахнуло креозотом, мазутом, гарью. Рельсы, стуча на стыках, словно дышали, дышали. И Валька, лёгкая словно парус, наполнялась мощью и ветром, и словно уже могла взлететь. Но вдруг... все оборвалось, смолкло. Состав кончился и красной точкой поплыл вдаль. И снова все охватила мёртвая тишина. И крылья паруса будто опали. И опять осталась Валька одна на пустом полотне. И, опустив фонарь, уже хотела вернуться в будку, как вдруг услышала голос: «Девушка... Здравствуйте».
В полутьме на той стороне путей с трудом разглядела солдатика в камуфляжной пятнистой форме, с чемоданом в руке и в обнимку с чем-то круглым, большим, похожим на мяч. А вернее, на дыню. Помолчав, небрежно ответила:
— Привет, если не шутишь, — подумала: «Неужто он с товарняка спрыгнул? С дыней-то?» — и небрежно пошла к будке, картинно  покачивая фонарем. А он по ту сторону рельс бодро шагал следом в своей выгоревшей форме, без погон и без головного убора. Опять спросил (голос был мягкий, интеллигентный):
— А вы что, кого-то встречали или провожали?
Валька шагала деловито и независимо, не оглядываясь:
— А у нас профессия такая — «встречать-провожать».
Возле будки при свете, поставив фонарь на ступеньку, она разглядела его получше. Парень обычный, лицо загорелое, смуглое, а волосы словно выгоревшие  на солнце  И глаза  светлые-светлые, как выцветшие.
 Из будки появилась Зюзина, всполошилась:
— Ой, батюшки, никак солдатик? Демобилизованный что ли? Да ты откуда же взялся такой? А, милок?
— Да я вон там на взгорке сидел. Вашу песню слушал. Красиво поете. Значит что же, скатилось колечко?
— Ой,  — Зюзина потыкала пальцем дыню в его руках. - Это что же за фрукт такой?.. Больно зеленый.
— Это сорт такой. Южный.  Из Чарджоу. Может слышали?
 - Нет, не слышала.
А Валька, услышав странное это словно «Чарджоу», вдруг как-то вся напряглась. Села, взяв книгу в руки, и стала исподволь разглядывать солдатика-дембеля. А он, опустил дыню и, поставив чемодан на попа,  сел на него.
— Не знаете, когда поезд на Абакан?
— На Абакан уже был, милок. В двенадцать-десять. Стоянка была три минуты. У нас ведь тут не задерживаются. В глухомани-то.
— А когда товарный на Абакан?
— Поизжился, что ль? Раз на товарном собрался. Ты чей будешь-то? Или в гости к кому приезжал? Я местная, в поселке всех знаю.
— В гости приезжал. Как говорится, «приходите в гости, когда нас нет»... Так будет еще поезд-то?
— Утром будет. В пять пойдет, — буркнула Валька, не поднимая глаз. — Вон товарняк на седьмом пути. С лесом.
— Да ты погоди, посиди с нами, чайку попьем, — больно разбирало Зюзину любопытство по поводу этого гостя. — Дак ты к кому приезжал-то, сё-таки?
Он вдруг взглянул на тётку с надеждой:
— Слушайте, слушайте. А  учителей вы тут в школе знаете?
Она чуть не обиделась:
— Да как же не знать! Я ж местная. У меня одна квартирует даже. Новенькая. Я всех знаю. Всем юбки-кофты крою. Все модницы ко мне бегают с выкройками.
Он смотрел напряженно:
— А какая новенькая?
— Молоденькая такая. По химии. Зовут Вер Пална. А что?
Его взгляд сразу потух:
— Нет. Не она... Вообще-то я уже был в школе. Искал... И вообще… уезжать мне пора.
Зюзина головой покачала:
— Ай-яй-яй... Адресок, что ль, неверный дала? Вот ведь какие девки  нынче пошли.
Он молчал.
— Ты гляди-ка, — Зюзина повернулась к Вальке за сочуствием: — Обманула. А он прикатил, святая душа. Да с дыней. А сейчас-то ты издалёка? Где служил-то?
— На границе служил, в Чарджоу, — достал платок из кармана, вытер лицо — волновался, что ли.
Зюзина все головой качала:
— Ай-яй-яй. Ты вот что…ты оставайся. Заварка готова. Мёд есть. Я сейчас мигом воды принесу, — и, прихватив чайник, поплыла куда-то во тьму.
Они остались вдвоем. Валька сидела, уткнувшись в книгу — будто читала. Будто очень увлеклась интересным сюжетом. А он, похлопав дыню по тугому гулкому боку, сказал то ли Вальке, то ли вообще:
— Она раньше тут недалёко в Канске работала, педагогом. Пенье преподавала в школе. (У Вальки руки застыли над страницей.) Мы с ней целый год переписывались. Даже больше. Заочная, так сказать, дружба.
Валька замерла вся, застыла. Было слышно, как где-то неподалеку льется вода. Он посмотрел на нее внимательней, пожалел — такую невидную, в старых джинсах и светлой маечке, с такими худыми ключицами. Спросил из вежливости:
— Вам не холодно? — добавил: — Вообще-то я слышал, тут в Сибири климат такой. Резко континентальный. Ночи холодные, а дни очень жаркие. Она мне так в письмах писала.
 Валька вдруг сразу захлопнула книжку, встала, скомандовав:
— Ну-ка, давай, собирайся! «Резко континентальный». Ты что? До пяти утра тут собрался сидеть?
Он растерялся даже от ее резкого низкого голоса:
— Да я... собственно...
— Пойдем-пойдём, — велела она. — Вставай и пойдем, — и, тряхнув кудрями, решительно зашагала в сторону товарняков, что темнели вдали на запасных путях.
Он помедлил. Но все же поднялся и, прихватив вещи, послушно двинулся следом. А издали из темноты с укоризною и усмешкой глядела им вслед Зюзина. «Эх, Валька-ты-валенок». Потом, вскинув чайник, стала жадно пить воду прямо из носика.
Стуча по шпалам ботинками и сапогами, перешагивая рельсы и пятна мазута, пролезая под товарняками, они оба наконец вышли в тупик, где темнела «передвижная» сцепка жилых вагончиков – «Строймонтаж». С метелками антенн на крышах. Снаружи на стенах поблескивали висящие тазы, корыта. На веревках сушилось белье. Вот она остановилась у одной из приставных лесенок. «Прибыли». Поднялась и толкнула незапертую дверь. В темном тамбуре он долго не мог повернуться с дыней, которую нес как младенца. В ярко освещенной кухоньке из-за плакатов не было видно стен. «Ваш выигрыш — время», «Переходя пути...». Но один курьезный плакат (видно, от электриков) просто смутил его. «Кончил — выключи рубильник», — было написано крупными буквами. Скинув башмаки, хозяйка стояла посреди этой пестроты под яркой лампочкой, сцепив темные от работы пальцы. Неожиданно притихшая и смущенная.
— Вот так мы и живем тут, — оглянулась на гостя. — С подружкой. Мы из одной бригады… Тут вот у нас столовая. А в той половине спим, — кивнула на пеструю занавеску. — Подружка  сейчас в отпуске. К матери в Омск поехала.
Он стоял в дверях:
 — Знаете, мне неудобно как-то... Я, собственно, в гости не думал...
— И я не думала, — она захлопотала: — Голодный небось? — присев, полезла в кухонный стол, загремела посудой, будто только этого и ждала. — Ты садись давай, садись. У нас тут все запросто.
Он поставил чемоданчик, аккуратно опустил дыню на пол, она ему все руки уже оттянула.
— Садись! — командовала она, накрывая на стол. — И не думай. У нас все есть. Я недавно сервиз купила. И не какой-нибудь там, а китайский. Не Богемия, но настоящее качество. Вот посмотри, — перевернула тарелку. — В кафе на станцию мы есть не ходим. Там и дорого, и - отрава. Сами готовим. У нас самих... вкусненько, чистенько. Все домашнее, как у семейных. Вот поварскую книгу недавно купила. Замечательные рецепты, — она радостно суетилась.
Он присел на табурет у стола, в простенке:
— Не беспокойтесь, я не голоден. Днём обедал на станции.
Она расставляла - сыр, ветчину, тарелку холодной картошки. Наконец села. Аккуратно клеенку ладошкой  разгладила:
— Ну, что? Теперь есть давайте. Извините, конечно, что все холодное. А это вот вилочки.
Ему неловко было и тесно сидеть в простенке. Коленки неудобно упирались в стенку кухонного стола. И вообще всё было неудобно как-то. И за нее неудобно, и за себя. Зачем он только пришел, с улицы, первый встречный, зачем поддался на уговоры?
Она вдруг вскочила, вдруг нашла себе дело:
— Я картошку сейчас подогрею, вкусней будет, — стала резать её, вареную, на доске, быстро-быстро стуча ножом. — А вы как, прямо сюда из армии, что ли?
— Да, из части, Получил дембель и  прямо сюда. На поиски. Еще дома в Питере не был… И деньги кончаются.
  Они помолчали.
Она вдруг отложила нож, и ушла за шторку, в другую половину. А он остался один на один с угощеньем, и с плакатами по стенам. Очень дурацкими. Видать, и правда, пора ему было «выключать рубильник». Но тут появилась хозяйка и с улыбкой поставила перед ним на стол полбутылки ликера. Шартрез, зеленый такой, как трава.
— Подружку в отпуск провожала, так отмечали. Осталось. Я люблю сладкое. И вообще, за встречу вполне выпить можно.  Верно?
— Конечно. Вы же сами сказали, профессия у вас такая «встречать-провожать», — произнес и пожалел, вдруг встретив ее напряженный взгляд. Но, взяв бутылку, все же налил в поставленные стопочки. — Я уж и забыл, когда компот такой сладкий пил. У нас в армии погрубее были напитки. Когда были, конечно.
— А у нас тут тайга, это даже не в Канске. Выбор маленький.
— Вы в Канске бывали? — он голову вскинул. — Может, кого там в школе из учителей знаете?
Она опустила голову:
— Нет, не знаю. — Они выпили, и она, чуть закусив, подперла щеку темным кулачком. — Понимаете, мы в Канске с нашей бригадой шпалы ворочали. Как и тут дорогу там «штопали», жили,  — Голос ее, почему-то с издевкою, все суровел, суровел. — Понимаете, не всюду пока электроника, и всякие там «на-на». Еще кое-что надо ручками, ручками шевелить. И еще это «ручками»  долго понадобится, — и раскрыла свои ладошки. — А что? У нас любой труд в почете. Любой. Не воровать же? И платят тут хорошо, опять же премии и «колёсные», — теперь она сама разлила густую ликёрную зелень по рюмкам. — Ну, выпьем, что ли, солдатик?
Он вздохнул огорченно:
— Выпьем, - не понимал он её.
Был он какой-то отсутствующий, нездешний.
А она всё понимала и весело стукнула своей стопочкой о его:
— Люблю чокаться. Есть в этом что-то такое приятное, романтичное, что-то объединяющее, верно?
Но ему не до чоканий было:
— Знаете, — наконец решился он. — Я вам честно скажу. Мы заочно с ней познакомились. По переписке. Она к нам в часть письмо прислала. В нашу многотиражку. Про песню там одну написала, про «колечко». Вы как раз её пели. А я в многотиражке работал. Ну, первый письмо и прочел. Такое, знаете, замечательное письмо. Ну, сам ответил. И... завязалось, завязалось, — он буквально счастливо улыбался. — Такая, знаете, оказалась девушка особенная…потрясающая... Поэзию, музыку любит. Стихи мне присылала разных поэтов. Песни, вырезки всякие. В общем, вкусы у нас  капитально совпали...
Валя отошла в угол к электроплитке и, стоя к гостю спиной, машинально возила ложкой по сковородке.
— Дыню вот вёз ей. Можно было, конечно, и в Канске, купить на базаре. Но это уже не то. Как сказали вы – «не «Богемия». Верно ведь? Ох, и намучился я с ней. Ее у меня в поезде и в карты хотели выиграть. И стащить. Потом даже спрятали, пошутили. Еле нашел, — он по-мальчишески рассмеялся.
Картошка на сковородке теперь дымилась посреди стола. Валька сидела молча, обхватив руками свои худые плечи. Порой взглядывая на него как-то по-матерински, с нежностью, словно хотела наглядеться впрок. А он не замечал. Он обжигаясь ел ложкой горячий картофель и говорил, говорил восторженно:
— Вы даже представить не можете, какая это девушка. Сейчас таких нет, все такие распущенные. И она и музыку знает, и литературу. «Вы одни ответчики, милые до муки. Худенькие плечики, маленькие руки...» Еще и музучилище кончила. А я кто? Так, обычный питерский лоботряс. Не поступал даже в вуз, испугался. Только курсы чертежников кончил. Уж как мать со мной мучилась, бедная... — (Валька сочувственно, по-матерински наблюдала, как он жадно и с аппетитом ест.) — А в День пограничника она, представляете, бандероль мне прислала. Блок дорогих сигарет. И фотоальбом, — его глаза сияли от восхищения. — А я не курю, представляете. Ну, ребят угощал. Завидовали. «Классная, говорят, у тебя дива! Только ведь не дождётся», — добавил, как по секрету: — Я о ней даже матери написал. — Помолчал. — Вот приехал, встретиться лично. А она как в воду канула.
И тут Валька вдруг встала, полная какой-то решимости. Ушла за перегородку. Он опять остался один на один с плакатами. С чужими улыбками, с чужими их лицами, которые что-то регулярно «выигрывали и сберегали». Или вот ещё что: «По стенам не ходить, опасно для жизни». Потеха!.. Его разморило от ликера, от сытой еды и своих откровений. Но вот наконец появилась хозяйка. Вроде она, а вроде совсем не она. Эта стояла пред ним в шелковом оранжево-ярком платье. Торжественная и прямая. С янтарными бусами на худой груди и в туфлях на каблучках. Она словно бы невзначай опять подсела к столу, добавила ему в тарелку еды, многозначительно взглянула на гостя. А он от её вида напрягся. Он именно этого и боялся. Но сделал вид, что никакого внимания не обратил. Как говорится, и глазом не повел. Совсем не нужна ему была эта женщина в ярком платье и бусах. У него была та, другая, уже своя, которую он так искал.
— Знаете, — продолжил он тише и с горечью, — в последнем письме я написал ей, мол, дембель скоро, мол, к ней собираюсь приехать. Устроился бы в Канске пока по профессии, я ж чертежник. Они везде нужны. В общем, по-серьезному всё хотел. А она, представляете, вдруг пару слов черкнула. Прощай, мол, в Бескамжу какую-то переезжаю. И всё, и пропала...- Вздохнул. - Наверно, решила -  солдат ей не пара. А может, другого встретила? Замуж  вышла?.. Вот вы, сама женщина, скажите, разве так можно?
И Валька, такая торжественная и нарядная, вдруг голову на руки уронила:
— Не знаю. Как можно, и как нельзя. Ничего я уже не знаю.
Они молча сидели друг против друга и думали каждый о своем. На полу сладко пахла большая южная дыня. За стеной, в предутренней мгле, по соседнему пути живой шипящей громадой прополз в депо маневровый.
Валька устало поднялась в своем новом, ненужном платье. Принялась убирать со стола тарелки. Загремела в углу рукомойником.
А он продолжал живо:
— Плохо, что адреса я ее не знаю. Мы писали всегда «до востребования», — он вдруг полез в нагрудный карман и с пачкою документов бережно достал маленькую фотографию. — Вот, посмотрите… Это Валя моя. Валентина. А косы какие... Видите, какие косы? Может, это, конечно, не модно. Сейчас все или стрижку носят, или распущенные. А мне распущенные не нравятся. Я ей  написал строго — не вздумай косы остричь. Косы красиво.
Валька мельком глянула через его плечо на фотографию и молча пошла мыть посуду. Потом вдруг бросила все,  резко спросила:
— Скажи, ты самбук когда-нибудь ел?.. Самбук, абрикосовый? В коричном соусе?
Он даже опешил:
— Ну, ел. А что?.. Правда, яблочный,  не абрикосовый. До армии. Мама готовила, — и вдруг опять увидел ее нелепое платье, и желтые бусы, и высокие каблуки. И... сразу забеспокоился, засобирался. — Вы простите. Засиделся я что-то. Мне давно уж пора, — поспешно вылез из-за стола.
Валька стояла, спокойно наблюдая, как он прошел к двери, неловко зацепившись за половик, как поднял чемоданчик:
— Вы говорили, поезд в пять? С седьмого пути?
— В пять-ноль-пять. С седьмого пути, — голос её был как мертвый.
Он опять, поднял как ребенка,  и обхватил свою дыню.
— Спасибо вам... — и руки не подать — обе заняты. — До свиданья... (он даже имени ее не узнал). Но она вежливо подсказала:
— Валя...  Валентина.
— Валя, — повторил он машинально. — Её тоже Валей зовут. Ну, всего вам хорошего, Валя. Спасибо за всё.
И тут Валька вдруг решительно шагнула к нему:
— Ну, куда ж ты!? Куда ты?
Но он отшатнулся,  отступил в испуге:
— До Канска доеду. Может там в школу зайду. – И тише: - А нет, так домой, в Питер. Мать там уже заждалась.
Она только кивнула:
— Верно. Лучше к маме езжай.
Он распахнул дверь вагончика и шагнул из тепла и яркого света в прохладный предутренний сумрак. Прожектора уже отключили.
По станции расстилался  туман. Вагоны товарняка с лесом, что на седьмом пути, были еле видны. И фигура солдатика уходившего с чемоданом и дыней через минуту тоже растаяла, утонув в белом.

…А Валька, упав на свою пружинную койку, в подушки и кружева, ревела громко и безутешно. Худая спина ее под шелком платья дергалась от рыданий. Она ревела и слышала только саму себя. Только этот свой низкий, грудной и надрывный голос. Но потом она мало-помалу успокоилась и притихла. Стала различать свистки и гудки на станции, железный лязг сцепок. И ещё услышала тихую-тихую, словно дальнюю песню: «Скатилось колечко со правой руки. Забилось сердечко по милом дружке...» А может, это ей просто почудилось. Наконец она всё-таки поднялась с некрасивым опухшим лицом и зарёванными глазами. Поправила подушку, постель и вышла в кухню. Там еще не исчезло его присутствие. Стояла его рюмка, лежала ложка, которой он ел. И ещё сладко пахло южной подарочной дыней. Подумала: «Нет, невозможно такое. Наверно, ей все это приснилось, причудилось». Не может быть, чтобы он вот только что сидел тут. Смотрел на неё, разговаривал.
Она погасила свет. Расстелила постель, и медленно раздевалась в  голубом раннем сумраке. Снимала бусы, нарядное платье и думала: «Вот если сейчас же кинуться, и с маневровым, вскочив на его подножку, проехать до стрелки, то еще можно успеть догнать его... И все рассказать, и открыться...» Но она тихо легла под холодное одеяло и натянула его на голову. «Да. Наверно, можно было б успеть...»
…А на станцию между тем из депо выходили на смену путейцы. Курили. Шумно переговаривались. Наступало утро.


Рецензии
Спасибо за встречу со знакомой историей.)) Счастлива видеть Вас на Прозе. Думала, такие большие писатели здесь не печатаются. У меня Ваша книга есть, одна из любимых. И в ней обожаемые "Ламбушки", "Евразия", "Весь белый свет" и, конечно, удивительная "Далеко ли до Чукотки".

Спасибо огромное за Ваше творчество! )))

С уважением Галина

Галина Савинкина   03.10.2017 14:27     Заявить о нарушении
На это произведение написано 9 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.