Дневник из прошлого

Предисловие: с чего начинался роман
Это чувство... Оно разрывает грудную клетку и червем въедается в сердце, как в сочное яблоко. С виду все в порядке, никаких повреждений, но внутри – гнилая сердцевина, ничего не осталось. Хочется избавиться от боли навсегда – ампутировать, вырезать, как аппендицит, но никто не возьмется оперировать. Многие реанимируют, временно становятся обезболивающим, сладким наркотиком, после которого боль возвращается. Все становится на свои места и что-то вновь сверлит внутри. Тебя больше нет... Половина сердца – мертвая ткань. Остальная часть бьется лишь благодаря воспоминаниям. Они живут во мне, исчезая по кадру с течением времени. Скоро я не вспомню, какая у тебя была улыбка, не найду в памяти твой облик. Печально, что первым всегда стирается все самое хорошее и светлое из нашего прошлого. Я уже не помню, как ТЫ первый раз признался мне в любви, я забыла, как звучит твой пьянящий голос. Зато я помню, каким может быть твой взгляд во время ссоры. Почему я до сих пор люблю тебя, призрак прошлого? Зачем уповая на твой образ?
Что же... любовь бессмертная моя, выпьем за новую жизнь? За новый день, который, возможно, заполнит пустоту надеждой.
В этом доме даже бокалов нет. Обхватив бутылку бумажным полотенцем, я медленно нажала на пробку и потянула вверх. Шампанское не потекло через край, а пробка не вылетела в потолок. Газ медленно вышел из зеленой емкости, и я осторожно налила шампанское в свою любимую стеклянную чашку. ТЫ ее купил... Есть хоть что-то в моей жизни, что не напоминает о тебе? Будет. Обязательно будет.
Я сделала несколько глотков кисло-сладкого современного зелья, ощущая, как холодный напиток проходит по моему телу. Не греет, не стирает остатки плохого дня. И снова этот дневник на столе... Чужие записи, чужие мысли. Неужели, я никогда больше не напишу своей истории и мне остались объедки в виде чьих-то интриг и страхов? Тайны... Хочу ли я знать их?
Наполнив по новой кружку для чая спиртным напитком, я присела в кресло и включила бра. Дневник некой “С" теперь стал частью моей новой жизни. Я случайно арендовало этот дом, и совсем случайно стала тем человеком, для которого писались эти странные записи...
Выпив залпом всю кружку шампанского, я открыла блокнот из чьего-то прошлого...
1
Ночь – это фонари и пустые скверы. Ночь – это яркие далекие звезды и одинокая луна. Ночь – это, когда двое возлюбленных отдаются порыву страсти. Ночь – это кофе в любимой кружке и чат с незнакомцем. Ночь – это, когда воруют кабель и оставляют вас без интернета и телефонии. Ночь – это страх перед тем, что скрыто во мраке. Ночь – самое распространенное время убийств. Ночь – это пиво во дворе, в компании друзей. Ночь – это танцы в шумных клубах до зорьки.
Ночь – это восемь часов бессонницы и тяжелых мыслей. Ночь – это пустая постель без тебя рядом.
Еще один день… мучительный, без цели, мечты и главное… без надежды.
Мой мобильный стал бодрствовать раньше меня. Заиграла твоя любимая мелодия: «Lady Gaga – Just Dance». ТЫ ведь всегда говорил: «Просто танцуй и все будет хорошо». Я даже записалась в школу танцев. Знаешь, не стало легче. Не для кого танцевать. ТЫ не видишь моих успехов, не жалеешь, когда я тяну связки или подворачиваю ногу. Я просто возвращаюсь в этот пустой дом и зарываюсь в холодную подушку носом. Хорошо, если тренировка была трудной и насыщенной, от которой я сразу отключалась от мира и получала дозу сна. А иногда лежу и ничего не могу поделать с болью в коленке. ТЫ ведь знаешь, какая у меня трудная работа, что приходиться бегать по городу. А я не сплю, думаю всегда о тебе. У меня появились мешки под глазами. Даже во время отпуска я приходила на работу, как трудоголик вкалывала над проектами. Иногда я спрашиваю у Бога, почему он забрал тебя и не нахожу ответа. ТЫ мне нужен и все тут. Только ТЫ…
Я сначала не хотела брать телефон: с какого перепугу я должна говорить с кем-то в семь часов утра в свой выходной? Первый раз за последний год, я собиралась провести его вне зоны офиса, хотя бы на короткое время не зарывая свои эмоцию в горы бумаги, словно подготавливая их к отправке на Северный полюс. Мне надо было морально отдохнуть, обратить внимание на себя. Я давно не была в парикмахерской: волосы потеряли прежнюю ухоженность и гладкость; о маникюре и педикюре вообще лучше помалкивать. Настойчивости звонившего человека можно позавидовать. Твоя вдохновляющая мелодия проиграла раз шесть.
«Ладно…» – подумала я и нехотя нажала на кнопку с нарисованной зеленой трубкой, поднося телефон к уху.
– Слушаю, – уставши, объявила я.
– Дарья Денисовна? – обладательница мягкого женского голоса сразу расположила к себе.
– С кем имею честь говорить? – спросила я, скидывая с себя одеяло.
– Это ваш риелтор. Нашелся клиент. Через час мы приедем смотреть дом.
– Хорошо, я буду ждать.
Я положила на тумбочку телефон и слезла с кровати, надевая твои черные пушистые тапочки. Тебе их, вроде, коллега подарила на День защитника отечества. ТЫ их всегда терял: один валялся под кроватью, другой где-то на кухне. Прямо-таки не ТЫ, а домовой вместо тебя их раскидывал.
Укутавшись в махровый теплый халат, я спустилась на первый этаж дома и нажала на кнопку кофеварки. В тостер запихала хлеб и установила таймер. Отчет секундомера с тиканьем откровенно раздражал. Тик-тик-тик – этот звук захватывал мое внимание, вытесняя остатки сна. Сколько раз я хотела купить печку для вафель, а ТЫ не разрешал, вроде тостер такой особенный и ценный, что стоит из-за него бороться со мной. Что такого особенного в подгоревшем хлебе? Много чего уже перестало иметь какой-либо смысл. Скоро не будет ничего этого: ни дома, ни кофеварки, ни фотографий на стенах.
Когда ТЫ в первый раз пригласил меня к себе на ужин, я не ожидала, что такой человек живет на берегу моря и любит одиночество. Зимой ведь здесь так холодно: не махровый халат надо надевать, а шапку-ушанку и валенки. В радиусе километра ни единой постройки. Все это было когда-то твоим владением. И ни души вокруг… ТЫ и чайки. Почти год мы были счастливы с тобой, наслаждаясь уединением, романтическими вечерами и любовью, исходящей из наших сердец. Но все прошло. Теперь этот дом чужд мне. Опостылела каждая деталь. Воспоминания калечат, заставляют корчиться от боли прямо на ковре в зале. Не хочется шевелиться, не хочется продолжать идти вперед. Ощущения напоминают консервацию: взяли мои светлые чувства и закатали в банку, открывая место этого бутыль со всем негативом, о котором я даже не подозревала. Естественно, я не выдержала, впала в глубокую депрессию.
Я намазала гренку вишневым джемом и укусила за пригоревший уголок. В животе забурлило, напоминая старый мотор машины, который ни в какую не хотел заводиться. Щемящая боль нарисовала на моем лице недовольную дугу вместо улыбки – я нуждалась только в дозе кофеина. Мое изнуренное тело ощущало слабость и недомогание, и никаким хлебом делу не помочь было. Несмотря на накопившуюся усталость, мне стоило немного взбодриться перед приездом счастливой пары, которая решила построить в этом доме свое счастье. Не хотелось, чтобы они увидели во мне неудачницу, сломанную личность. В этом мне должен был помочь душ и тонна косметики. Господи, а мне ведь было всего двадцать шесть, а вид, как у измотанной души, погубленной временем и рутиной.
«Нет, так дело не пойдет», – решила я.
Я вытащила из шкафа дорогущее платье от Chanel (твой подарок на помолвку), белые туфли на высоком каблуке с узорами в виде цветов и клатч на длинной серебряной цепочке. Сложилось такое ощущение, что я не носила подобной роскоши целую вечность, а на самом же деле прошел только год. После душа я смело надела свой наряд и уложила волосы, понимая, что стрижка мне не помешает: отросшая асимметрия торчала в разные стороны и не создавала нужного эффекта. 
«Засохший цветок пытается ожить? Невозможно!» – подумала я про себя и нарисовала яркой красной помадой улыбку на своих губах.
Казалось, и не было той мрачной утренней мегеры, проплакавшей целую ночь. В зеркале отражалась хорошенькая девушка с вьющимися темными волосами и шоколадными глазами. Щеки были немного впавшими из-за резкого похудения, связанного со стрессов, но это нисколько не портило былую красоту. Зато холодность была видна во всем образе, некая отрешенность от мира и явный пофигизм, хоть и тщательно скрытый за маской.
«Ну вот, мой выходной не такой уж скучный, как думалось», – сделала вывод я и открыла дверь, в которую мой риелтор звонил так же долго, как и на мобильный телефон.
– Добрый день, – с широкой улыбкой произнесла девушка в костюме.
За ее спиной стоял мужчина лет сорока, с редкой проседью и красивым мужественным лицом. Он опирался на длинную трость. Была повреждена правая нога, я сразу это заметила: незнакомец был слегка ссутулен на левую сторону, делая упор веса на здоровую ногу. К пиджаку его дорогого костюма был прикреплен золотой герб нашей страны. Ни у кого ранее не видела подобной безделушки на одежде, ибо патриоты-богачи – редкость, как дождь в пустыне.
«Вождь бледнолицых», – подумала я, отсеивая его в ячейку руководителей и учредителей.
Где же была спрятана его пышногрудая блондинка, которая высасывала из него деньги, взамен на свою «вечную любовь»? Где задержалась  большая семья с кучей внуков или детей? Неужели он приехал один? По его взгляду я поняла, что он такой же, как и я – со статусом «одиночка». Не то, чтобы я очень хорошо разбиралась в людях, но бывало такое, что я могла с легкостью прочитать человека при первой встрече. Так было и с моим отцом. Он всегда говорил, что понять человека, не так трудно, как кажется другим. Возможно, он искал именно спокойствие и тишину – место, где можно снять свою маску и расслабиться. Меж тем, как я искала свой театр –  шумный город. Я верила, что мегаполис, в котором рев машин и заводов будет громче моего внутреннего голоса, – приютит мою душу со сломанными крыльями.
– Здравствуйте, –  поприветствовала гостей я.
По спине прошелся холодок от взгляда мистера незнакомца. Стало немного не по себе, будто он видел меня насквозь и моя маска его раздражала.
– Даша, – коротко представилась я и протянула ему руку.
Он брезгливо посмотрел на мой устаревший маникюр, худобу пальцев и не стал протягивать руку в ответ. Что ж, знакомство не состоялось, а жаль. На помощь прибежал риелтор, который пускал слюньки на свои пять процентов. Эта вертихвостка и задницу лизать будет за деньги, не только улаживать образовавшиеся конфликты. Тяжелая работенка, ничего не скажешь.
– Это Филипп Александрович, по версии «Геал глобалс» он входит в сотню самых богатых людей нашей страны.
Я злорадно улыбнулась, насмехаясь с его строчки в журнале. Я больше люблю тех людей, которые избегают хвастовства и прячут денежки где-то на Каймановых островах, а не развивают в стране корупцию. Пропустив гостей внутрь дома, я захлопнула дверь и, цокая неудобными туфлями, провела их в большую гостиную с камином и антиквариатом.
В свадебный фарфоровый сервиз я налила ароматное кофе и на подносе принесла гостям, которые рассматривали роскошь твоего дома. Мужчину заинтересовала картина с нашим портретом. Помнишь, я умоляла тебя сделать общий непринужденный портрет, место большой фотографии? Выбранная нами художница жила на крохотную зарплату и долго возилась с картиной, чтобы в итоге угодить первым клиентам. Возможно, из-за того, что общество часто отталкивает еще не сформировавшихся мастеров, наш выбор пал на ненадежную особу, без громкого имени. Я думала, что выйдет что-то несуразное, далекое от истины, но ее талант поразил. Она узрела в корень и запечатлела на полотне твою улыбку – то тепло, которое всегда грело душу. Жаль, что ТЫ так редко улыбался…
Девушка из фирмы по недвижимости присела на диван и, покачивая туфлей на ноге, взяла чашку. Ее похвала звучала так по филистерски, что мне захотелось перебить поток ее слов и выставить вон. Неужели я выгляжу настолько глупо, что меня можно одурачить бравадой и пустыми комплиментами? Я улыбнулась ей в ответ. Пусть я и вдова, которой муж оставил целое состояние, я еще помню, как это – жить в полной нищете и чувствовать голод. Мне было шестнадцать, когда я уехала из своего пустынного села, похоронив отца на крохотном переполненном кладбище. Курортный город принял меня не очень охотно. Я ночевала на вокзалах, питалась полуфабрикатами и купалась в море. У меня совсем не было денег, я была сиротой, которой государство обещало защиту и заботу. Кое-как я дотянула до осени. Я смогла поступить в колледж, а потом в университет. Я не вылезала из библиотек, кропотливо заучивая материал, чтобы получать стипендию. Я работала посудомойкой в ресторане, носила вещи из секонд-хенда и мечтала о приличных французских духах и новых туфлях. Кажется, это было так давно…
– Дарья Денисовна? – вопросительно произнесла блондинка.
– Простите, задумалась, – мягко произнесла я.
– Филипп Александрович спрашивает, на какой день Вы запланировали переезд?
– Как только я получу на свой расчетный счет деньги за дом – тут же уеду, – кратко ответила я.
Уйдя в воспоминания, я не заметила, как мужчина, желающий купить наш дом, оказался на диване, напротив меня. Он маленькими глотками пил кофе и в упор смотрел на меня, проявляя бестактность и грубость. Его взгляд почему-то пугал меня все больше и больше, напоминая зрительный посыл врага. Фарфоровая чашка выскользнула из его рук и, упав на пол, треснула напополам. Теплое кофе облило его новенькие брюки, моментально впитываясь в ткань. От неожиданности мой гость подскочил на ноги, руками похлопал по карманам и носовым платком начал вытирать пятна.
– Простите мне мое невежество, – коварно произнес он, подобно цитированию выученного сценария.
– Ничего страшного, – ответила я и отлучилась на кухню за салфетками.
Со мной начало происходить что-то непонятное: на глаза стали наворачиваться слезы, а сердце, такое чувство, что бросили в кипяток и сварили, упиваясь видом крови. Это же всего лишь чашка – хрупкое китайское изделие. Такой пустяк смог вырвать из души клок чувств. Наш сервиз был разбит: отсутствовало шесть цельных предметов из набора. Открутив кран с холодной водой, я набрала стакан и сделала пару глотков. Вроде, стало легче, слезы осушились, переставая душить. Мне хотелось выставить вон гостей, захлопнуть со злостью за ними дверь и склеить чашку, думая, что ничего страшного не случилось. Я бы так и сделала, будь у меня план «Б» на свою жизнь, а коль его не было, я вернулась в гостиную с пачкой салфеток и убрала осколки на свободный поднос. Филипп Александрович заметил мою незаинтересованность в нем, поэтому аккуратно ухватился за часть салфеток и выхватил их из моей руки, помогая мне с уборкой. Когда салфетки закончились, а все осколки были собраны, мой личный раздражитель выпрямился и сильно оперся на трость, скрывая сильную боль.
– Я покупаю дом. Завтра деньги переведут на ваш счет, – ответил он, небрежно застегивая пуговицы пиджака.
«Странный он. Не посмотрел, какая здесь ванная, спальни и кухня. Я ведь не малую сумму запросила за дом», – подумала я.
Риелтор засуетился, начал поздравлять, пожимать руки и светиться от счастья. Только мне было не до веселья – дом хранил слишком много моих воспоминаний. Я несчастным взглядом посмотрела на мужчину, а он улыбнулся мне все так же насмешливо, словно призирал меня. Его дьявольские глаза пугали, складывалось такое чувство, что с самим чертом сделку заключила.
– Еще увидимся, Дарья, – он пожал мне руку и направился к выходу.
– Сомневаюсь, – тихо прошептала я, не зная, услышал Филипп меня или нет.
Мне не верилось, что я все-таки перевернула страницу, оставляя сумрак вчерашнего дня позади. Я не представляла, как буду жить без ощущения утраты, без жалости к самой себе. Оставалось двигаться вперед, ломая себя и свои принципы. Хотелось надеяться на то, что Купидон выстрелит своими стрелами хотя бы еще один раз, ведь без любви я не видела смысла в своем существовании.
Я уже было собиралась захлопнуть дверь и убрать осколки разбитой чашки с глаз долой, как покупатель дома остановил тростью дверь.
– Один вопрос, – его глаза блеснули. – Как умер Ваш муж?
– Филипп Александрович! – выкрикнула блондинка, понимая, что подобный вопрос может привести к расторжению договора купли-продажи.
– Я отвечу при одном условии… – спокойно произнесла я, обдумывая цену вопроса.
– Вы умная женщина. Каково Ваше условие? – с интересом спросил мужчина.
– Я хочу знать, кого потеряли Вы.
– По рукам, мадам, – засмеялся он.
У риелтора отвалилась челюсть, как дверца у бардачка. Ее мозг, настроенный только на получение прибыли, не дешифровал значение небольшого диалога.
Я облокотилась плечом на лутку двери и пожалела, что не встретила гостей в своем теплом махровом халате, ибо сейчас мне было очень холодно, словно я стою где-то в Арктике и обнимаю ледяную глыбу. Он хотел  знать, как ТЫ умер. Зачем? Такой же глупый интерес, как и у меня? Я отчетливо помнила, как мне позвонили из милиции и сказали, что мне следует приехать и опознать тело. Они насмехались! Как я могла узнать тебя, если все было покрыто ожогами, а глаза застыли в ужасе. Но я точно знала – это ТЫ. Сердце подсказывало. Мы живем не в Америке, по зубам не идентифицируют личность убитого. ТЫ никогда не любил врачей. Когда-то ТЫ сильно отравился стряпней из ресторана, и я попыталась вызвать карету «скорой помощи», сильно переживая за тебя. ТЫ умолял меня не вызывать врача и просто пожалеть. Какой еще ДНК-тест, какая экспертиза? Я узнала тебя по телосложению и росту, по цвету глаз и кускам оставшейся в целости одежды. Никаких пышных похорон. У меня была урна с твоим прахом. Я не побоялась вновь придать твое тело огню. Возможно, в загробном мире тебя преследует запах гари и горевшей плоти, зато ТЫ – не сгнивший труп в земле и по тебе не ползают черви. Серебряная урна стояла над камином с гравировкой и голубем на крышке. Написано на ней было следующее: «Ты – мой смысл. Ты – мой воздух. Ты –  моя вселенная и звезды. Ты – это я. Пусть, ты ушел в лучший мир, я проживу данную мне жизнь за нас двоих». Ведь я обещала, что буду жить за нас двоих, без сожаления. Вовсе не существовать, как сейчас, бессмысленно, глупо, жалко.
– Он стал жертвой теракта прошлым летом. Может быть, Вы слышали про взрыв торгового центра, нескольких остановок и причала? Моему мужу не повезло.
– Вы верите в случайность? – улыбнулся он, не сопереживая моему горю, а скорее насмехаясь над ним.
Бизнесмен был нисколечко не тронут историей. Его ледяной образ не дал трещины: безразличный мужчина испытывал не свойственную ему любопытность. Либо он удачно подобрал себе маску, либо он был крайне некультурным.
– Это уже два вопроса, – процедила сквозь зубы я.
– И то верно, – тяжело вздохнув, произнес он.
В тот роковой день была отличная летняя погода, мы только приехали с медового месяца. Я была полна энтузиазма и решимости, с тобой я не чувствовала земли под ногами. ТЫ помог мне стать лидирующим журналистом и фотографом, помогал мне в моих начинаниях. А я носила под сердцем твоего ребенка, скрывая данный факт от всего мира. ТЫ утром так спешил, что даже не выпил кофе и не сделал гренки. ТЫ принял душ, надел накрахмаленную рубашку из химчистки и бордовый костюм, поцеловал меня в лоб (ты так всегда делал), пока я спала, и умчался на работу. У тебя была запланирована деловая встреча в ресторане на Ленина в полдень и утренняя конференция с учредителями фирмы. Когда ТЫ вышел из заведения, чтобы сесть в машину и приехать домой, произошел первый взрыв. Огонь моментально обволок тебя и нанес девяносто процентов ожогов. А я, услышав приглашение от следователя на опознание, чуть не умерла от горя, стоя в вычищенной до блеска кухне. Кап-кап-кап… На кафельном полу расплывалась моя кровь. В один день я потеряла твое наследие и тебя.
– Я потерял дочь в авиакатастрофе. Мы с вами друзья по несчастью. Полагаю, Вы стали полностью одинокой, как и я.
– Убирайтесь! – выкрикнула я, захлопывая дверь.
2
Я не собиралась бросаться из огня да в полымя. Мегаполис сразу перекричал мои собственные мысли, в сердце я чувствовала вибрацию движения города. Я быстро устала от внешних раздражителей, поэтому решила снять дом в спальном районе. Соседа с дрелью и любителей караоке я не выдержу. Как бы там не было, я хотела избавиться от бессонницы без применения снотворных пилюль. Переезд припал на осень, поэтому я не жалела о продаже твоего дома, ведь зимой с моря холодно дует ветер, да и белая пелена снега на песке расстраивает. Мое новое жилище, грубо говоря, было паскудным. Тамара Прокопьевна – домовладелица снимаемого мною жилья, постоянно называла меня «деточкой» и была готова удовлетворить любой мой каприз, лишь бы я ухаживала за ее садом, огородом и не расторгала пятилетний договор. Какой сад, какой огород с моей работой? Я сразу сделала лицо кирпичом и закатила глаза: конец осени, а двор моего нового дома был по колено в бурьяне. После получения наследства, я могла спокойно купить двухэтажный дом или снять место обитания получше, чем берлога, но я решила, что буду жить только на те средства, которые заработаю сама. Возможно, в скором будущем я найду применения твоим деньгам, и они принесут настоящую пользу, а пока зеленые купюры находились в обороте у банкиров.
Машину все же продать я не смогла. На ней я привезла коробки с одеждой и некоторые вещи из домика на берегу, в том числе наш с тобой портрет. Я на твоем фоне всегда была такой хрупкой, казалось, твоя медвежья рука может с легкостью сломать меня.
Тамара Прокопьевна открыла дверцу моей машины, и от нее сразу повеяло ароматом травяных настоек и тройного одеколона – убийственная смесь для комаров. Я подняла на нее глаза и выдавила улыбку. В своих руках я сжимала урну с твоим прахом и не спешила быстро выскакивать из тачки, чтобы обняться с ней и поприветствовать, изображая шаблон родственных уз, которых у нас не было.
 – Деточка, не засиживайся ты в этой железной рухляди. Проходи в дом, я вареников сделала. Домашнее свежее молочко и оладушки ждут тебя на столе.
«Этого мне еще не хватало. Что ей от меня надо?» – подумала я, покидая салон автомобиля. По-прежнему прижимая к груди урну, я прошла внутрь одноэтажного шлакоблочного дома. Внутри пахло сыростью, плесенью и стариной. Древняя мебель периода Советского союза меня, откровенно говоря, раздражала. Не потому, что она была старой и вышедшей из моды, а потому что свидетельствовала собою ущемления таланта и вкуса, и появлялась в домах лишь из-за дефицита: то ли складывать вещи в уродливый шкаф, совсем не напоминающий красное дерево, то ли на табуретку, смастеренную из подручных средств. Получив последнюю зарплату и отпускные на предыдущей работе, я все же не могла позволить себе ни шкафа, ни табуретки. Только бензин и продукты питания. Самое удивительное, что депрессия даже не наклевывалась. Я была на грани нового открытия – жизни без тебя и без твоих денег. Не потому что я больше не люблю тебя, не потому что решила забыть, я лишь хотела немного залечить раны.
Обустройство помещения напоминало мне студенческие года в общежитии: вся старое, дряхлое и кругом пыль. На подоконнике стояли горшки с колокольчиками и кактусами, на стоячих поставках – алое и молодое денежное дерево. Цветы постоянно поливались, не смотря на отсутствие регулярной уборки и порядка в доме. Удивительно.
«Сколько же мне понадобиться времени, чтобы навести здесь чистоту и не нюхать пыль? Вечность!» –  решаю я, наблюдая за пауком, который полз по нитке паутины прямо перед моим носом.
– Не стой, как столб, проходи на кухню, – командовала бабка в моем же доме.
Ей было где-то за восемьдесят лет. Лицо – сплошные морщины. Глаза усталые и злобные, нос большой в форме картошки, губы узкие и вечно скривленные. Зато бегала она, как тринадцатилетняя девчонка: юрко и шустро. Может, секрет таился не только в травяных настойках, подумала я и пошла следом за бабулей в цветастом платке и темном платье.
На кухне было не лучше, чем в комнатах. Огромный слой жира на плите был черным и вздувался пузырями при включенном газе, а стол, на котором лежали вареники с луком шатался в разные стороны. Полная раковина посуды навивала на меня кошмар, особенно миска в тесте и подгоревшая сковородка. А ведь было еще не поздно уехать, я могла смело расторгнуть договор, наплевать на деньги и переночевать в гостинице. Но нет… вляпалась по своей доверчивости, теперь надо было разгребать проблемы. Как бы ТЫ поступил на моем месте? Наверняка, даже не попал бы в подобную ситуацию или тут же сел в машину и без единого слова уехал, проклиная и бабку, и ее чудо дом.
Я взяла в руки вилку, единственный чистый прибор, и наколола вареник: есть очень хотелось. Тесто оказалось мягким, а картошка со сладковатым привкусом – очень вкусно. Хорошо, что на столе была целая тарелка, слюнки так и потекли. Давно никто для меня ничего не готовил. Оставалась надежда, что все ночь на унитазе я не проведу, и скорую вызывать не придется.
– Кушай, детка, а то одни кости да кожа, – заметила домохозяйка и налила мне полную кружку козьего молока.
Я немного пригубила и отставила посуду подальше от себя. Ни творога, ни молока, ни йогурта не переносил мой желудок. Отказывать было неловко, но и выпить все я не могла. Управившись с варениками, я откинулась на спинку стула и с облегчением вздохнула.
«Все же, не все так плохо. Пусть на сердце у меня дыра, но я еще живу, и меня могут радовать такие вещи, как домашние вареники и новые неприятности» – подумала я.
Странно, что человек думает о положении других, только когда самому плохо. Приходят такие мысли: «А ведь кому-то сейчас намного хуже. Кто-то голодает, нуждается в дорогостоящей медицинской помощи, в уходе, в доме, а я могу позволить себе много чего и не испытываю нужду». Так всегда. Когда на сердце тепло, а душа поем мы не думает про других, не сравниваем себя ни с кем. Я не была исключением из правил. Я подбадривала себя тем, что я не одна вдова на белом свете, а в той ужасном теракте кто-то потерял детей – это ведь намного страшнее. Я отдала себе приказ: пережить разлуку, преодолеть боль. Выживают сильнейшие, но я бы сказала по-другому: добиваются высот сильнейшие, остальные плавают в собственной жалости и банальности. Второго варианта я для себя не хотела.
– Я хотела бы остаться одна, – спокойно сказала я, когда забота постороннего человека стала меня утомлять. Да и не люблю я, когда меня «деточкой» называют и пытаются задобрить. Я не такой уж хороший человек, чтобы терпеть то, что мне не нравится. В принципе, я не улыбаюсь в лицо, а потом от собственной алчности не обливаю пометом за спиной. Прямолинейность – моя самая опасная черта.
– Конечно-конечно, милая, – залепетала старуха, улетучиваясь из моего дома на фиг.
Прекрасно. Я осталась одна в полуразвалившемся сарае. Был один плюс – сытный завтрак. Порадовало меня наличие ванны в доме, а вот санузел находился на улице (руки не дошли, видать, доделать полный форшмак). В этом доме мне точно никогда не будет скучно, всегда найдется работа. Я сняла всю одежду с себя и открутила кран, в предвкушении горячей ванны. Хрен там. Труба завибрировала, срыгнула гусеницу и отозвалась урчанием. Какая мерзость. После дороги мои волосы были грязными и жирными у корней, а тело пахло выхлопными газами и сыростью. Я хотела налить в свою ладошку любимого шампуня из лаванды, в ванну напустить пены и расслабиться. Жизнь моя жестянка: трудности преследовали вне зависимости от города и места пребывания. Напялив обратно мокрую от пота футболку, я вышла в заросший двор снимаемого мною жилища. Как только я приехала, сразу заметила летний душ – это была маленькая пугающая кабинка прямо в огороде. Одна мысль о возможном водопаде из улиток и гусениц приводила меня в ужас, но я ведь сильная девочка, сказала я себе, – стерплю. На следующий день мне предстояло ехать на работу, очаровывать футболистов и певцов ради их рассказов о своей блистательной карьере, а убогий вид для такого дела не годился. Меж тем, я все равно хотела найти какой-то интригующий материал. Не о личностях, чьи имена всегда на слуху: они мне были не интересны. Если хорошенько поискать, можно найти обычного человека с невероятной историей – вот моя цель.
Я открутила краник, и град холодной воды посыпался мне на голову. Я продрогла до костей, скукожилась и пожалела, что залезла в кабинку, затянутую паутиной. Зубы цокотали, отбивая чечетку. Шампунь еле мылился в холодной воде. Скоростной душ был принят за рекордные секунды. Я быстро закрутила кран и только тут сообразила, что полотенца у меня с собой нет. Вот оплошность! Чвякая в своих туфлях и вонючей футболке, я почти спортивным шагом преодолевала путь до дома. Я думала, что распластаюсь в куче грязи и травы прямо перед крыльцом и снова понадобиться душ. Эта мысль сподвигнула меня быть более осторожной. Я сбавила скорость и как цапля задирала ноги, выбирая куда ступить.
Переодевшись в теплый комбинезон и хлопчатую рубашку, я подсушила волосы махровым полотенцем и заколола их на затылке, чтобы не мешали. На дне сумки я откопала любимые легкие кроссовки, которые обула вместо испорченных туфель, и приступила к распаковке ящиков с вещами. Половина из них была подписана: «На чердак». Другая половина имела надпись: «С глаз долой». И только на одной коробке было нарисовано сердечко. Эта коробка должна была быть где-то поблизости, но не на виду. Собирать вещи, расставлять, находить им места – самое скучное занятие на свете. Хотя на первом месте у меня всегда была уборка. Я выволокла из багажника несколько коробок и поставила возле лестницы, идущей на чердак.  Ключ у меня был. Старуха уверила меня, что ее хлама там нет. Верить на слово я не привыкла. Представить только, открываю дверцу, а из нее, под натиском, вываливается все старье, пока весь двор не заполнится ненужными устаревшими вещами. Вот сюрприз бы был. Но ничего такого не случилось. Чердак был действительно пустым, пыльным и низким. Возле круглого окна лежала то ли книга, то ли тетрадка. Я, сперва, не увидела ее, она сливалась с громадным слоем пыли. Мне даже не хотелось смотреть, что за единичный предмет здесь остался. Когда же я занесла вторую коробку, любопытство всплыло, и я решила посмотреть на забытую вещь. Присев на корточки, я подняла плотно застегнутый блокнот в тряпичном переплете. Записная книжка? Вытирать обложку о чистую рубашку я не рискнула, поэтому вылезла из чердака и, приготовленной влажной тряпкой, протерла блокнот. Я сняла петлю с пуговицы и открыла первую страницу…
Черная паста… Аккуратный почерк… Одно предложение…
«Последняя запись в моем дневнике. Скоро он убьет меня: я разгадала его логику».
Дневник выпал у меня из рук и захлопнулся. Петля сама захватила пуговицу и крепко сжала исписанные страницы. Тревога зазвенела – разбороздила мое сердце. Я застыла, как вкопанная, не понимая, что именно заставило меня так нервничать. Словно околдованная, я смотрела на рисунок обложки, просвечивающийся сквозь ткань, и терялась в догадках. Я не имела ни малейшего представления о том, что скрывают в себе символы и узоры и как понять предназначение первых слов. Зачем обладатель дневника написал столь пугающую фразу? Что изложено на других страницах? Кто убийца? Где эта девочка? И почему я решила, что это именно девочка, а не женщина? Вопросы кружились вихрем в голове. Я остерегалась поднимать блокнот и заглядывать в чужие записи: я понимала, что так делать нельзя – это не красиво, подло. Хотя, скорее всего, я побоялась вникать в тайны посторонних людей и узнавать то, чего не должна знать. Мне стоило разорвать блокнот на куски, вырывая каждую страницу из переплета и не оставляя ни единого следа целостности текста, но я так не сделала – это и оказалось роковой ошибкой моей жизни.
Из кармана комбинезона я извлекла мобильный телефон и набрала стационарный номер домовладелицы:  кто-то ведь должен был объяснить мне, какого черта на чердаке арендованного мною  дома валялись такого рода записи. На крайний случай, я готова была вытащить бабулю из дома и заставить ее приехать и забрать блокнот. Очевидно, я ожидала услышать, что записи принадлежат кому-то из детей с бурной фантазией, или одному из родственников, который страдает шизофренией. В трубке долго звучали длинные гудки, мне казалось, что прошла вечность, прежде чем они прекратились.
– Алло, – отозвалась старуха.
– Тамара Прокопьевна, это Даша, – протараторила я.
– Что-то случилось, деточка? – хриплый голос сливался с треском на линии.
– Меня заинтересовало кое-что. Я хотела бы узнать, кто жил в этом доме до меня. Его кто-то уже снимал?  Когда Вы его купили?
Много вопросов. Бабуся, скорее всего, подумала, что я любопытная Варвара и сую свой нос, куда не следует.
– Этот дом принадлежит нашей семье еще со времен войны. Последние десять лет он пустовал, ибо дети разъехались, кто куда.
– Спасибо, – сразу после благодарности нажала «Отбой».
Взгляд опустился на записную книжку – светлая ткань пропиталась грязью. Возможно, пятна были вовсе не от грязи, а от чьей-то густой темной крови. От одной теории мне стало дурно: я впустила сомнение в свой разум и стала верить в существование насилия над автором дневника. Иногда моя фантазия подкидывала мне иные, совсем неимоверные, стороны реальности. Я обошла стороной записную книжку и побежала пулей к дому, гонимая предчувствием беды. Вбежав внутрь, я закрыла ставни деревянной двери и несколько раз провернула замок. Только сюжета Голливудского ужастика с убийствами мне не хватало в жизни. Надо было решать, что делать с записями: принять их к рассмотрению или оставить без удовлетворения чей-то крик о помощи. Я не готова была вести расследования: копаться в чужом грязном белье – не мое любимое дело.
3
Утром, выбегая из дома, я вступила в кизяк. Вопрос: откуда у меня во дворе навозная куча? Туфли от «Armani» были испорчены, а мне так нравилась их красная подошва и высокий каблук. Невозможно было поверить своему счастью. Пойманная когда-то за хвост удача сбежала от меня. И как я только согласилась переехать с пентхауса в такой ветхий сарай? Еще и этот ядреный аромат… Начало дня было испорченно. Благо в машине валялась запасная пара: не успела все выгрузить из багажника. Переобувшись в свои старые туфли, я медленно стала выезжать из двора, пытаясь не угробить свою машину из-за кучи подводных рифов на дороге пригорода.
Как бы я не жаловалась на свое новое жилище, впервые за год я обрела покой и спала как убитая. Подумаешь, с включенным светильником и со скалкой возле кровати, зато чувствовала себя в безопасности. Поутру мешки под глазами не были настолько темными и выделяющимися, как раньше. Цвет кожи стал более бледным и естественным: последний отголосок бархатного загара мерк. Меж тем вечная усталость не растворилась. Уборка совсем измотала меня, да и климат в новом городе был другим: ни морского воздуха, ни холодного ветра, ни теплого ласкового утра. Не хватало на завтрак гренок и чашки кофе – стоило признать этот факт. Дарить тостер богачу с тростью было глупо. Тогда мне казалось, что я совершаю правильный поступок, оставляя прошлое позади.
Вырулив на главную площадь, я припарковала машину и зашла в первое кафе. Красивая, худая, как береза, официантка с веснушками и рыжими волосами провела меня за свободный столик. У нее был заплаканный вид, глаза казались уставшими, а руки немного тряслись, когда она подавала мне меню. Мне хотелось спросить у нее: все ли в порядке, но потом я отдернула себя от подобной мысли и напомнила себе, что чужие проблемы меня давно не интересуют. Я выпрямила ноги и потерла ладошкой шею – мышцы сводило из-за вчерашних нагрузок:  метлой махать, это не кнопочки на ноутбуке нажимать. Обстановка заведения напоминала мне зал, в котором праздновалась наша с тобой свадьба: такие же декорированные стулья, укутанные в белые ткани и украшенные бантами; квадратные столы с изысканными скатертями, сделанными на заказ; букеты в хрупких прозрачных маленьких вазах. Тюльпаны. До чего же ненавистны мне эти цветы. Такие ранимые, нежные и беззащитные дети мая, любящие склонять бутон к земле. Наталкивало на мысль, что они специально кланяются другим цветам. Я приказала убрать вазу и озвучила свой заказ. Пока его готовили, я подкурила сигарету и раскрыла утреннюю газету. В данном кафе пресса была своего рода фишкой, поскольку имело кричащее название «Папарицци». Заодно, неплохо было бы быть в курсе последних новостей желтой прессы, на которую я собиралась работать днем и ночью. Из всех статей вызывающей мне показалась работа журналистка Журавель К. С. Его писанина открыто выставляла напоказ самые негативные стороны политиков, телевизионных шоуменов и вокалистов. От него так и валило порцией анти пропаганды. Первым делом мне стоило объединить свои силы с кем-то таким же чокнутым на всю голову, как и я: для поиска сенсации требовалось познакомиться именно с этим эпатажным, несколько грубоватым авантюристом. Я обвила его имя ручкой в кружочек и решила наладить с ним контакт при первой встрече.
Официантка положила на стол тарелку с вафлями, тарелку с гренками и два кофе: одно со сливками, а другое – эспрессо. Соусница на каждой тарелке доверху была заполнена клюквенным сиропом. Не спеша, я попробовала несколько кусочков мягкой вафли с нежным кофе, потом перешла на гренки с эспрессо. В конечном итоге я подозвала рыжую неуклюжую девчонку, как независимого эксперта на выставке, и заставила ее попробовать мои блюда, не смотря на все ее протесты. Дар убеждения у меня в крови, особенно когда он подкреплен материально. Официантка проголосовала за вафли, краснея, как помидор.
«Вот видишь, один ТЫ находил что-то особенное в подгоревших гренках. Хотя мне их, пожалуй, тоже будет не хватать. Куплю все же с первой зарплаты и вафельницу, и тостер. Возможно…» – подумала я.
Оставив приличные чаевые, я выбежала на улицу и, стараясь не намокнуть под начинающимся дождем, быстро добежала до машины. Умостившись в мягкий салон автомобиля, я вставила ключ и повернула его. Мотор зарычал подобно тигру, стоило только нажать на педаль, и моя бы машина помчалась по главной дороге. Я бы так и сделала, если бы не превратилась в загнанного маленького зверька, напуганного до полусмерти: на соседнем сидении машины лежал дневник, найденный на чердаке. Пыль толщиной с палец, волнистые грубые страницы, скрытое пятно и темно-серая немного надломанная пуговица – все соответствовало изначальному виду найденного на чердаке блокнота, как будто я не вытирала его тряпкой от следов быстротекущего времени. «Что это за шутки такие?» – спрашивал мой разум. Розыгрыш был не очень удачным. Я понимала, что мою машину вскрыли, подкинули предмет и не оставили следов. Это было логично и понятно. Совсем другое дело, что за этим преступлением кто-то стоял, причем личность была не из ряда глупой молодежи, раз так ловко забралась в машину с сигнализацией. И все ради чьих-то мыслей на бумаге… Возможно, все было куда серьезнее, чем казалось на первый взгляд.
Я боялась любых действий: прикоснуться к записной книге, нажать на педаль газа или вылезти из машины. Я оцепенела. Могло ведь быть и так, что бездействие в данной ситуации – худший вариант. Надо было что-то решать, двигаться. Проблемы не имеют свойство рассасываться. У них стойкий характер злокачественной опухоли – распространяться вне зависимости от стойкости обладателя.
Раньше я никогда не убегала, прячась за своей слабостью. Аксиома: стоит один раз выбрать побег, и другого выхода более не видишь. Мне ничего не мешало выкинуть блокнот в окно, в лужу стекающей с неба воды, и нажать на педаль, полностью игнорируя чужие намеренья. На следующий день я бы нашла новый дом, лишенный тайн, покрытых плесенью, и жила бы как все нормальные люди – спокойно. Должна же, по идеи, когда-то закончиться полоса черного цвета. Несомненно, жизнь напоминала американские горки: то вверх, то вниз. Я считала, что время подъема должно меня преследовать, поджидать под углом, но оно, кажется, слишком отстало.
Я открыла кожаный портфель для бумаг и положила в него потрепанную записную книгу. Я ее приняла, зачислила в свой фонд вещей и согласилась стать частью чужой проблемы. Почему? Я и сама полностью не могла понять. Хотелось верить, что я из числа тех людей, которым просто не все равно на чужое горе, а вовсе не из той массовой горстки, которая ради любопытства готова рисковать собственной шкурой.
«Вы верите в случайности?» – вспомнился вопрос Филиппа Александровича.
Судьба тонко сплетает жизнь, вышивая крестиками каждый шаг, каждую эмоцию и каждое решение. Если бы не твоя смерть, я бы никогда не переехала. Если бы не мое стремление самостоятельно чего-то добиться, я бы выбрала другой дом. Если бы не тонна коробок, с которыми я не могла расстаться, я бы не нашла блокнот. Но зачем мне чьи-то записи и мысли? Что уготовил для меня Господь? Странно как-то. У многих жизнь ровная: работа, дом, семья, а у меня прямо цунами проходило каждый год. Потом по обыкновению я собираю воедино остатки уцелевшей души, залечивая ушибы – и все по новой. 
К зданию редакции я приехала как раз вовремя, еще бы пять минут и можно было бы записывать мне опоздание. Я опустила руки с руля и сделала несколько глубоких вздохов. Новая работа не всегда приносит хорошие перемены, особенно когда начальница – стерва. Характер Жанны Вячеславовны я поняла сразу – это было амплуа женщины, полностью пропитанной эгоизмом. Такие дамочки любят, чтобы их боготворили подчиненные, чтобы партнеры были очарованы их шармом и красотой, а дома, чтобы все ходили по струнке, как на работе. Бизнес-вумен – интересная категория людей. Я имела свой подход к таким персонам, поэтому в некой степени была готова к встрече с начальницей.   
В главном корпусе издательства «Последнее слово» творился настоящий хаос: работники бегали по коридорам, мелькали силуэты сонных сотрудников, стоял гул от стука по клавиатуре целой бригады журналистов. Постоянно звонили телефоны. Вот он – город, нуждающийся в сплетнях, свежих новостях и лжи. Я вдохнула аромат печатной продукции, только что вышедшей из типографии, и улыбнулась: в этом помещении кипела жизнь.
Я поднялась лифтом на шестой этаж, отрекомендовалась молодой секретарше и попала в широкий кабинет босса. В помещении не было ничего лишнего: светлый антураж и минимум безделушек. Жанна Вячеславовна сидела в широком кожаном кресле и крутилась на нем, как нервный уставший от работы человек: круть-верть. На вид ей было около тридцати – это с тем учетом, что пластика лица отняла лишний десяток лет, в то время как ее руки прямо-таки кричали о пятидесятилетнем возрасте. Прическа у моего главного редактора была короткой, а цвет волос смолистый и блестящий. Жанна Вячеславовна посмотрела на меня из-под оправы  позолоченных очков и приступила к своему любимому делу, не позволив мне даже присесть:
– Вы что в бар пришли? В таком виде будите мужчин снимать в клубах, а на работу следует одеваться скромнее, – ядовитым голосом произнесла начальница.
– Я одета в стандартный деловой костюм, Жанна Вячеславовна, –достаточно уверенно ответила я, ухватившись обеими руками за ручку портфеля.
– Мне плевать на стандарт! – женщина завелась и, облокотившись руками о столешницу, приподнялась со своего трона-стула. – Вы видели хоть одного сотрудника в этом издательстве в подобном лахмотье?
«Ей что больше не на кого было с утра пораньше накричать, и тут попалась я? Вот стерва!» – вздохнула я и потупила взгляд.
– Только глупые журналистки заворачиваются в монашеское одеяние и идут на интервью с мужчиной, – прошептала я.
Жанна Вячеславовна обогнула свой квадратный стол и стала передо мной, облаченная в классическую черную юбку клешем и бежевую рубашку с кружевами. Ее туфли идеально подходили к верхней части одежды, не то, что мои. Мне стало совсем неловко, будто у меня не было вкуса, хотя я свято верила в его наличие.
– С самого начала знала, что тебя нельзя брать на работу… – она запнулась, словно язык прикусила.
В ее глазах была ненависть и презрение. Она смотрела на меня, как на букашку, ползающую по столу, которую обязательно стоило прихлопнуть газетой, чтоб не раздражала. Зная такой тип людей, можно было предположить, что Жанна Вячеславовна, сперва, возьмет увеличительное стекло, и немного поджарит меня, а потом уже размажет окончательно.
– Поедешь на открытие торгового центра «Freedom» и возьмешь интервью у главного инвестора. Без него можешь не показываться в редакции. Все поняла? – грубо спросила начальница.
– Да, – кивнула я и выскользнула из кабинета, захватывая приглашение на пресс-конференцию и кучу бумаг про личность респондента. Бред! Какой-то толстосум построил себе комплекс, а газета пыталась его пиарит, как очень интересного деятеля. Я ненавидела подобную работу. Больше всего я хотела написать статью об одном знахаре из Львова и про новый центр помощи больным раком. Не то, чтобы меня сильно беспокоило несчастье других или судьба чудом спасенных: я не была активистом или волонтером, просто я не любила общаться с успешными людьми в бизнесе. Конечно же, за исключением тебя. ТЫ никогда не говорил мне про негатив буквы «Н» и всех слов начинающихся на нее, про десять шагов успеха и пирамиду. ТЫ любил рисковать, и очень часто говорил другим «нет»: «голые обещания мне не нравятся», «моя семья и мой бизнес в этом не нуждаются». Если бы ТЫ знал, как сильно я нуждалась в тебе, в твоих стойких словах. Сердце гулко запротестовало – постоянными переживаниями я подорвала здоровье. Положив бумаги под мышку, я решила отыскать на дне кожаного портфеля баночку «Корволтапа». Таблетки спрятались между канцелярскими принадлежностями и пачкой сэндвичей. Как только мои пальцы нащупали тарахтящую коробочку, меня столкнули с ног, и я упала на пол в коридоре редакции. Портфель выпал из рук, а круглая баночка с таблетками покатилась прочь. Вот досадно было-то – неудача не отставала.
– Куда прешь? – резко спросила я, потирая локоть, которым затормозила о пол.
– Не фиг стоять столбом, корова, – просвистел мужчина, не удосужившись даже помочь мне встать и собрать разлетевшиеся бумаги.
Я подняла на него свои налитые кровью, злые и дикие глаза, в которых не было ни капли сожаления. Мысленно, я уже стирала его в порошок, уничтожала. Цепкими пальчиками, я  собрала в кучу скомканные бумаги, свернула их в трубочку и поднялась на ноги. Парень оказался чуть выше меня, с пестрым фиолетовым шарфом на шее и челкой набекрень. Узкие белые джинсы обтягивали его худые ноги, а рубашка была расстегнута аж до груди. Никакого галстука, не было и строгих туфлей. Черные кеды и карандаш за ухом – весь его стиль.
– Иди на хутор бабочек ловить, – ядовито ответила я и медленно пошла дальше. Было такое чувство, как при растяжении связок: при каждом шаге я ощущала дискомфорт, но все же старалась идти ровно, ведь на меня смотрела выскочка из рядов журналистов. Еще и гей… Конкурент, как ни крути, во всем! Первый рабочий день всегда тяжелый – я это знала. Зачастую, такое угрюмое утро только когда похмелье после крутой вечеринки, а оказывается, бывает исключения. Жаль, гулянки не было: не так бы обидно было.
Когда я спряталась в салоне своего автомобиля и смогла расслабить напряженные мышцы тела на мягком кожаном сидении, только тогда мое бурлящее кровью сердце успокоилось. Кучу бумаг, бесполезных, пустых по своей значимости, – требовала детального изучения, не просто горизонтально скоростного прочтения. Я подняла правую руку и посмотрела на первую пачку макулатуры. Заглавные жирные буквы сразу привлекали внимание: «окончил юридический факультет в…», «женился на…», «создал сеть…» У меня была полная биография в совокупности со всеми небылицами, высосанными из пальца, за последние несколько лет. Я бы с большим удовольствием прочитала биографию Сталина или Киркорова.
Утрамбовав документы в бардачок, я завела мотор своего железного зверя, намереваясь отправиться на пресс-конференцию. Стоило признать, что у каждого есть скелеты в шкафу: грязные и мерзкие поступки, о которых никому не говорят и которые дорого стоят, а остальная вседоступная банальщина идет в примитивное журналистское досье. Как ни крути, а реклама – двигатель прогресса. Как и антиреклама. Это, как сплетни: никто не знает человека лично, но все слышали историю про его аморальный гадкий поступок, которого вовсе не было. Иной раз мне кажется, что журналист – это творческий детектив: проходится всегда искать, иначе сенсацию не написать. От предстоящей запланированной  работы совсем не пахло перспективой. Другого выбора все равно не было.
«И чем ей не угодил мой наряд?» – возмутилась я, надавливая на педаль газа.
Пришлось ехать около двух часов до новой постройки, наворачивая лишние круги по окрестностям. Пресс-конференция начиналась ровно в пять, а на моих часах было только три. Уйма времени оставалась в запасе. Если бы я располагала финансами, как при твоей жизни, точно бы купила новые туфли на высоченном каблуке. В лодочках было немного не привычно приходить на встречу с журналистами и спонсорами. Отстегнув ремень безопасности, я отправилась в ближайшее кафе и разместилась за столиком возле окна: работа не волк, в лес не убежит. Я всегда учила тебя жить теперешним, ощущать жизнь в сию минуту. ТЫ еще удивлялся моему оптимизму. Стоило и мне следовать этой рекомендации и вдыхать воздух с наслаждением.
Я скинула туфли с уставших ног и заказала чашку крепкого красного чая с пирожным – как обычно сладким пыталась поднять настроение, обещая себе, что когда-то я избавлюсь от этой привычки. Утешать себя пришлось тем фактом, что сердце любит сахар. Я просто не желала слышать подозрительный шум в груди и прижимать ладошку к солнечному сплетению – спокойствие, только спокойствие.
«Не так я представляла свою новую жизнь. Еще ничего не сделала, а уже устала», – подумала я, раскрывая портфель. Кое какой план стоило набросать для пресс-конференции: краткие вопросы, имена главных персон вечера (могла забыть), основные направления пиара, важные акценты деятельности. Пальцами я  нащупала тонкий мягкий переплет чужого дневника, не замечая собственного новенького блокнота для записей. Мне захотелось тут же вытащить его и наконец-то поставить все точки над «и». Я только одного не понимала, почему у меня мурашки бегали по спине, и так внезапно становилось тревожно? Всякий раз, когда я собиралась начать читать, у меня начинали кошки скрестись на душе. Набравшись немного смелости, я вытащила дневник и открыла первую запись, датированную 15-м сентябрям 1990 годом.
«Город Обмана встречает меня непогодой: не смотря на то, что в воздухе летает паутина и душно, ветер пробирает до костей и похож на прикосновение зимы. Мне здесь не нравится…»
– Ваш чай, что-то еще желаете? – спросила милая официантка с курносым носом и пухлыми щеками.
Я так испугалась, что резко закрыла дневник, будто меня застукали при чтении запрещенной литературы во времена социализма. Замахав головой в разные стороны, я провела официантку шокированным взглядом до самого бара. Чая, естественно, мне перехотелось. Со стороны можно было подумать, что я немного не в себе: нервная, раздражительная, растерянная, еще и тряслась над записями, которым грош цена в базарный день.
На первой странице были нарисованы цветочки разноцветными карандашами, каждая буковка была обведена ручкой с блестками, а на некоторых участках были приклеены вырезки из глянцевых журналов и рекламных брошюр.
«Это же дневник глупого подростка, в котором описаны страхи и разочарования, обиды и волнения. А первая фраза про убийство – украденная цитата из любимого детектива. Неужели мне настолько скучно живется? Опускаюсь до чтения дневников, невзирая на охрану личной жизни законом», – подумала я, не узнавая себя в поступках.
Несмотря на все свои убеждения, я опять спрятала дневник в портфель и застегнула кнопку. Мое поведение напоминало весы: на одной тарелке все минусы, на другой – плюсы. И вот я шаталась то в одну сторону, то в другую, постоянно находя какие-то новые причины.
Город Обмана… Что скрывало в себе это название? Почему мегаполис вызвал у подростка подобную ассоциацию? Я вспомнила себя пятнадцатилетнюю – вернулась еще дальше в прошлое. Во мне было столько дурости, алчности и эгоизма, что ничего умного написать на листах бумаги я не могла. Вечно ныла, причитала и жаловалась на низкий уровень интеллекта у мальчишек. В своих дневниках я оставляла стихи, которые по ночам  вырывались из моего карандаша сотнями. Из меня можно было лепить  любую фигуру, стоило только показать мне настоящую любовь…
Я оставила деньги за чай и вышла на улицу. Начался легкий дождь с назойливым холодным ветром. Из-за переезда я совсем забыла посмотреть прогноз погоды и взять с собой зонтик. Прикрываясь портфелем, я побежала к торговому комплексу, внутри которого предприниматели и инвесторы ждали журналистов. Я повесила на шею пропуск, позволяющий пройти на пресс-конференцию, с краткой информацией: мое имя, должность, название газеты и маленькое несуразное фото – столько предосторожностей ради малозначимого  события одного большого человека. Я не останавливалась у каждого поста охраны, представляясь, не обнималась со знакомыми. Я хотела попасть в самую гущу светской тусовки и остаться в ней наблюдателем. Иногда приходилось сбавлять скорость, делая вид, будто я не темная лошадка, а компетентный высокомерный журналист. Впрочем, меня для этого и наняли: должен же кто-то из дерьма делать конфетку. Почему бы и не мне? Свобода прессы – красивое словосочетание, не более. Свободен тот, у кого больше денег.
Я заняла место в первом ряду, не зря же я пришла так рано. Поскольку я была в городе новичком, журналистов других газет я совсем не знала. Многие из них устраивали «обнимашки-целовашки», высказывая свои мысли по поводу последних новостей или сплетен. Я же молча сидела и моргала, как ребенок на цирковом представлении. Равнодушие… Где была прежняя я – болтушка Даша? Два года назад я бы с милой улыбкой стала преставать к людям, заговаривать им зубы и втираться в доверие. А все для того, чтобы быть наравне с другими. Сейчас я явно уступала своим коллегам во всем. Они цепко хватались за предстоящий материал, оценивая его стоимость. Правда, было одно «но», в бизнесе СМИ я, в отличие от них, ничего не боялась.
Все заняли свои места. Камеры фиксировали каждый вздох главного акционера, каждый  жест гостей: вспышки, щелчки, случайные кадры. Пафоса было больше, чем нужно. Я ждала лишь удобного случая, и молила, чтобы Шлыков Яков Тимофеевич, создатель ТЦ «Freedom», заметил меня. В воздухе витало некое напряжение. Я чувствовала притворство каждого присутствующего человека – зависть и злоба окутывала многих из них. В таких местах обычно плохая энергетика и лучше всего играть по созданным правилам или проходить мимо. Из портфеля я достала ручку и свой ежедневник, благодарствуя судьбе за то, что не вытащила дневник таинственной девочки. Я расстегнула верхнюю пуговицу блузы, на ручку намотала волосы и закрепила их на макушке. Блокнотом же начала пользоваться, как веером: в зале было необычайно душно и противно пахло смесью духов всей элиты города.
– Мы раньше не встречались? – вдруг возник вопрос в мою сторону от соседа по сидению.
Я повернула голову в сторону говорившего и окинула его беглым взглядом, оценивая его чистоплотность, аккуратность и наличие денег на украшения. На мое удивление, у незнакомца были ухоженные руки, начисто выбритое лицо и идеально чистые туфли. На руке не было кольца, как и дорогих элитных часов, зато костюм был из тех, за которые вываливают по три тысячи зелени. Ничего особенного я не нашла в его внешности: темные волосы, острый нос, голубые глаза и идеально белые зубы – нарцисс во всей своей красе. Я бы назвала его незаурядной персоной. Такие мужчины привлекают женщин, но не могут их удержать скудным внутренним миром. ТЫ бы сказал, что я сужу книгу по обложке, но я редко ошибаюсь. На той же обложке есть название, которое уже о многом может сказать.
– Нет, – отрезала я и наигранно улыбнулась. – Я в этом городе совсем недавно.
Я опустила взгляд на его бейджик: Журавель К. С. – независимый журналист. Значит, он пришел на пресс-конференцию для того, чтобы написать сенсацию или уйти с пустыми руками. Все мои мечты о совместной работе тут же рассыпались, как карточный домик. Соображать в критических ситуациях я умела – жизнь научила:  я сразу поняла, что он изначально сел возле меня, чтобы прощупать характер и способности нового журналиста скандальной газетенки, в которой он, между прочим, тоже издавался.
– И уже рветесь в бой? – без враждебности в голосе спросил лис-журналист. 
– А Вы хотите мне помешать? – ответила встречным вопросом и перевела свой взгляд на другой объект. Что не говори, а я читала по его выражению: «Я растопчу тебя, дорогая. Тебе не место в рядах журналистов». Или же: «Я затащу тебя в свою постель, и ты будешь работать на меня, принося, как верная собачонка, материал на блюдечке». Оба сценария хороши для него. Только я была слишком непредсказуемым актером.
Пресс-конференция началась плавно – с легких приветственных речей и поздравлений. Потом следовали ненавязчивые вопросы, которые превозносили поступки Шлыкова: у них была одна миссия – польстить. Главный акционер был человеком с узкими познаниями, которым отлично руководила жена. Она-то как раз и была умной женщиной, которая могла не только поднять бизнес с нуля, но и слепить из ничего сильного мужчину. Скорее всего, она втянула его в торговый бизнес и контролировала каждый его шаг, оставаясь в тени. Эта роковая женщина сидела по праву руку от него и была похожа на снежную королеву, покрытую инеем.
Вопросов было миллион, да таких скучных и неинтересных, что я начала зевать. Рука устала постоянно вертеть блокнотом, и я просто его сжимала, думая о том, что бы я съела на ужин. Взглядом я разглядывала до безобразия дешевый дизайн ТЦ и думала, что при взрыве он сложится, как коробка, не оставляя никого в живых. Щемящая боль напомнила про себя. Я приставила кулак к груди и сцепила зубы, не позволяя себе думать о тебе. Только не сейчас! После очередного вопроса, я подняла руку и посмотрела прямо в глаза жене Якова Тимофеевича. Я смотрела слишком по флегматичному, с давящей тяжестью. Тогда снежная королева впервые за всю пресс-конференцию подала признаки жизни и что-то прошептала Шлыкову на ушко. Тот лениво перевел на меня свой взгляд и дал слово.
– Не считаете ли Вы, что Ваше богатство добыто за счет порабощения других людей? Вы построили торговый центр с кричащим названием «Свобода», но будучи депутатом Верховной думы, приватизировали большую часть имущества сообщества художников и писателей. Впоследствии продали то, за что держались талантливые люди и построили это здание. Не задумывались ли Вы, сколько книг можно было издать за эти деньги? Не жалко ли Вам заслуженных писателей страны, у которых Вы отняли пенсию? – меня дважды пытались перебить, но я так повышала свой тон, что каждое мое слово было услышанным.
– Не боитесь ли вы обвинения в клевете? – спросил адвокат Шлыкова, все это время, наблюдая за процессом по левую руку от миллиардера.
– Мой страх так же велик, как и Ваш перед Господом, – с улыбкой ответила я.
– Следующий вопрос, – с ядом в голосе пробурчал Шлыков.
Снова вспышки камер – я была сенсацией этого театрального спектакля, я была примой. Я достаточно холодно приняла отказ и не стала вступать в скандал. Было ясно, что мой вопрос будет фигурировать во всех статьях, если их не успеют к тому времени подкупить. Но это одновременно говорило и о том, что я могла  потерять свое место в газете и начинать искать новую работу. Все же, я любила рисковать. ТЫ был тоже таким – дерзким. ТЫ готов был бросить вызов всему миру ради своей цели, чем я была хуже? Я ведь пообещала тебе жить так, как не жила ранее.
– Хочу признаться, Вы достаточно глупо поступили, – отозвался Журавель, кривя дугу губ в волнистую линию.      
– В мире есть два мнения: мое и ошибочное, – кратко ответила я, одарила его своей сногсшибательной улыбкой.
На пресс-конференции мне не было больше места. Оставаться на праздничную вечеринку и распивать пунш – так же глупо, как наживать себе врага миллиардера. Поэтому я демонстративно встала и вышла, и как раз в это время с моих волос выпала ручка и покатилась по полу, освобождая длинные темные волосы, которые кудрями развивались от моих шагов.
Когда я завела свою машину и поставила ногу на педаль газа, на меня нахлынули двоякие чувства: с одной стороны печаль, а с другой удовлетворение. В какой-то степени я стала счастливой и беззаботной, но только на минутку. На моем лице появилась довольная улыбка, но затем я подумала о предстоящих поисках новой работы – стало немного грустно. Это не то состояние, когда боишься будущего из-за поступков. У меня уже было подобное состояние много лет назад, когда за спиной не было миллиардов мужа, а лишь долги, обязанности по квартире и кучу неприятностей. Будучи вдовой с состоянием в миллиард, я смело могла позволить себе впутаться в какую-то историю. Я владела сетью гостиниц по всему миру, я была полноправным акционером нескольких фирм. Мне стоило лишь воспользоваться своей карточкой, как любая туча в моей жизни незаметно будет унесена ветром. Так просто…  Вот только люди всегда маются, особенно те, которые отмечают свой день рождения в мае, как я. Нам неймется. Хорошо, хоть отец не позволил назвать меня Майей. Всю жизнь он уберегал меня от недоделанных дел, от начинаний, которые всегда заканчивались фиаско. Помню, как он однажды сказал: «Дарья – очнись. Ты в жестком мире, не теряй бдительности». Насколько он жесток я поняла только после смерти папы.
Моя машина мчалась по бездорожью, дрожа из-за булыжников и неровностей. Легкая вибрация передалась и мне, резко стало холодно. Опять я направлялась в пустой забытый дом. Какая была разница, где жить, если там нет твоей семьи? Никто не скажет: «С возвращением. Как прошел твой день?» Даже кошка не промурлычет. Встретит одиночество, пустота и странное чувство никчемности.
«Надо что-то с этим делать», – решила я, припарковав свою машину у забора.
Начался ливень. Крохи большой лужи из неба тарабанили по крыше авто. Кап-кап… ТЫ любил дождь. Никогда не носил зонтик и если уж попадал под ливень – приходил мокрый до нитки. Благо, мне хватило ума купить тебе кожаный дипломат, чтобы твои важные документы не портились. Казалось, это было так давно. Я включила свет в салоне машине. Фары на полную мощность светили на фасад моего нового дома, уничтожая темень ночи.
«Что же за загадку хранит в себе убежище вдовы?» – с насмешкой подумала я.
Я открыла свой портфель, достала пачку сигарет и дневник. Второй раз за день я пыталась расставить все точки. На конференции я выглядела такой бесстрашной, наглой, а как до дела, так голову в песок, как страус. Хотя порой, заметила я, бьюсь об бетон из-за своей глупости. Шишки долго болят, напоминая об ошибках.
Слегка приоткрыв окошко, я стала прислушиваться к звукам дождя. Сигарета медленно тлела в моих пальцах, наполняя машину, пропахшую сосновым освежителем, мерзким и едким запахом – никотиновым ядом. Дневник разместился на моих коленях, свободной рукой я стала медленно его открывать.
Запись на первой странице:
«15 сентября 1990»
«Город Обмана встречает меня непогодой: не смотря на то, что в воздухе летает паутина и душно, ветер пробирает до костей и похож на прикосновение зимы. Мне здесь не нравится…
Жизнь – непредсказуемая неконтролируемая субстанция. Это только кажется, что управление возможно. Самообман, дешевый трюк. Вчера: у тебя есть комната в общежитие, паршивая стабильность от которой тошнит и надежна на то, что скоро все наладится. Сегодня: тебе указывают на дверь и выгоняют на улицу, как прокаженного, без причины. Думаешь, самое время рыться в мусорных баках, разыскивая картонную коробку, которая заменит тебе дом, потому что за душой ни образования, ни гроша. Стоит ли бороться, что-то предпринимать и идти дальше? А может просто подсесть на иглу? Завтра: умирает бабушка и в завещании упоминается твое имя. Снова крыша над головой. Воскрешенная надежда рисует красками лучезарное будущее.
Я принимаю подарок вместе с борьбой за эту самую жизнь, ибо иного выхода – нет. Только переступив порог нового дома, мне уже хочется обратно в тесную комнату общежития, где слышна ругань соседей за стеной. Зато там не пахнет старостью, нет ощущения того, что одиночество прописалось с тобой по одному адресу. Не бегают соседские дети по коридору, не сплетничают на лавочке старухи, не дебоширят алкаши с завода по вечерам. Тишина… Самое страшное, что в этой тишине я не могу спрятаться от отца. Он по-прежнему пьет каждый день, не обращает внимания на окружающий его мир. У него свой мир, в котором нет мамы. Могу ли я его осуждать? Еще как могу… Мне всего лишь пятнадцать, мне нужна забота отца. Мне нужна новая школьная форма, а не та из которой я выросла. Мне нужна поддержка, мне нужна мать, которая умерла несколько лет назад. Мне тоже ее не хватает… Кажется, я теперь совсем одна. Больше никому нет до меня дела. Я предоставлена сама себе судьбой. Как быть?
Наверное, я глупа, раз жду нового сюрприза. Ожидание – единственное, что мне осталось».
Я захлопнула чужой дневник, как бесполезную книгу: с характерным хлопком. Сопли подростка с трудной судьбой – не очень привлекательное чтиво для вечера. Не то, чтобы она напоминала мне меня саму, просто я чувствовала, что мне стоит дочитать до конца. Разобраться. Зачем? Я не могла ответить даже себе. Возможно, из-за самой первой фразы. Жива ли эта девочка?
Я откинула дневник, потушила бычок и закрыла глаза, слушая лишь биения сердца в груди и треск дождя о крыши домов. Из-за напряженного дня у меня раскалывалась голова. Стоило выпить кофе с молоком, забраться в постель, окутываясь хрустящей простыней, и заснуть, читая любимый роман. Из ступора меня вывел стук по боковому стеклу машины. Я так испугалась, что передернулась и ударилась кистью руки о ручку дверцы. Я широко распахнула глаза и посмотрела в темноту за приделами машины. Нас разделяло тонкое стекло –  маленькая преграда. Это была женщина в возрасте пятидесяти лет с длинными седыми волосами и зелеными глазами. Одета незнакомка была в куртку на пару размеров больше. Руки она держала на груди, скрестив их, чтобы теплее было. Не знаю, как долго я на нее таращилась в припадке шока и сколько она мокла под сильным ливнем – я потеряла счет времени.  Зонтика у нее было. Ее седые волосы постепенно становились влажными и закручивались от сырости в кудри.
– Выключи фары, – спокойно сказала она и, резко развернувшись, направилась прочь.
Я смотрела ей вслед, пока ее силуэт не исчез в темноте. Я услышала, как заскрипела калитка соседнего дома, и погас свет во дворе. Сглотнув, я выключила фары и прижала к себе портфель. Элитная квартира в центре города, с душевой кабинкой, круглосуточной горячей водой и с отличным видом из окна – то, от чего я отказалась ради своих убеждений. Получила соседку со скверным характером, арендодателя – настырную бабку, убитый дом, отсутствие постоянной подачи воды. ТЫ бы в таком доме ни дня не задержался. И мне бы не позволил. Другого дома у меня не было – договор аренды подписан и скреплен.
Вздохнув, я дернула за ручку и вышла из машины, оставляя ее на сигнализации. Противный дождь нагло обстреливал мелкими каплями мое лицо, заставляя щуриться и хмурить лоб. Я прикрылась портфелем, как щитом, передвигаясь подобно цапле – поднимая очень высоко ноги. Туфли тонули в грязи. Я испачкала ноги и озябла, но до крыльца добралась. Ключи упали пару раз на дряхлый деревянный пол, прежде чем я справилась с собой и все же открыла дверь. Вбежала я с такой скоростью, будто за мной гнался маньяк с топором. Ставни изолировали меня от внешнего мира, еще больше пугая безмолвием помещения. Скинув туфли, я прошла в дом, в каждой комнате включая свет. Тишина… я готова была сорваться на плач. Мне было жутко в месте, где должно быть уютно и тепло. Босиком, на цыпочках, я прошла в кухню, поставила чашку и засыпала в нее быстрорастворимый кофе. Аппетит сразу улетучился, хоть в животе сильно урчало. Мне надо было немного успокоиться. В одной из коробок я нашла давно откупоренную бутылку коньяка и плеснула пару крышечек себе в бодрящий напиток. Черный кофе немного успокоил меня. Стоило переодеться, сделать заметки для новой статьи и подготовиться к завтрашнему рабочему дню. Но все пошло не по такому сценарию. Там же, где лежал коньяк, я нашла старую шахматную доску с фигурами. Мы с тобой часто играли в шахматы, ТЫ учил меня правилам, приемам и стратегиям. ТЫ знал много ходов, комбинаций и легко убирал с пути все мои фигуры. Я всегда играла белыми – им предоставлялся первый ход. Таким образом, у меня была маленькая фора. Я положила доску на стол, разложила фигуры и подвинула пешку на одну клетку вперед. Перешла на другую сторону и сделала ход за тебя. Слезы медленно полились по щекам.
«Неужели, такая игра будет продолжаться вечно?» – с досадой подумала я.
Сделав большой глоток кофе, я походила белой ладьей. Коснулась черных… сжала  в пальцах фигуру, к которой прикасались твои пальцы, и снова вспомнила твою ладонь, кольцо на безымянном пальце, кучу шрамов.
«На сегодня довольно», – попросила я себя и вышла из кухни, выключая свет.
Я переоделась в пижаму, постелила свежее белье и залезла в кровать, укутываясь в плед. Место ночника работал мой ноутбук. Интернета пока не было – этим вопросом стоило заняться, поскольку трудно было работать журналистом и не владеть информацией. Статья должна была быть готова к завтрашнему утру, поэтому, надев очки, я стала строчить по клавиатуре, как по печатной машинке, отбивая каждую букву. На половине статьи я уснула, случайно стирая все свои труды кнопкой «Backspace».
Утро… Как чертовски оно раздражало, когда надо было на работу. От подушки невозможно было отлипнуть, глаза склеились, во рту пересохло. Я начинала забывать о том, что такое бессонница, ночь превратилась в секундное явление. Мой день начался не с откидывания одеяла и вздохов облегчения от того, что не нужно больше смотреть в потолок и думать, когда, наконец, наступит утро, а со стонов недовольства. Разбудил меня не будильник, я давно забыла, что это такое, – из сновидений меня вытащил телефонный звонок.
– Мне кажется, или последнее время все пытаются меня разбудить? Что ж никто не звонил, когда я всю ночь заснуть не могла? Тогда бы я с удовольствием поддержала беседу, – сонно пробурчала я.
Лениво подставив телефон к уху, я сухо отозвалась:
– И Вам доброе утро.
– Я даю тебе пятнадцать минут, чтобы приехать в редакцию, – произнесла с порцией яда Жанна Вячеславовна. Так интересно, не тошно ли ей самой из-за своей злости?
– Который час? – произнесла я, не обращая внимания на ее психи. Все просто – мне не надо содержать семью, выплачивать по кредитам и платить за обучение своего ребенка. У меня не было семьи, обязанностей и я была полностью свободна во всех своих действиях и решениях. Быть шакалом в ее джунглях – роль не для меня. Я не собиралась облизывать ее раны и довольствоваться объедками – не для того я приехала в мегаполис. И самое впечатляющее, Жанна без объяснений понимала, что за птица – вдова с миллиардами. Она оценила меня, как хороший шанс поднять свою газетенку, но сама не собиралась танцевать под мою дудку. При всем уважении, я тоже не планировала вести себя, подобно штатному сотруднику. Я была не из того сословия людей. Увы… я знала цену всему. Даже у унижения была своя цена.
– Я уволю тебя, паршивка, – после паузы выдавила тетка  из газеты. – Немедленно выезжай, я жду тебя в своем кабинете с объяснениями.
– Хорошо, – моему спокойствию не было придела.
Легко догадаться, что моя утренняя собеседница нажала «отбой» и обматерила меня на всю редакцию. Я лишь улыбнулась, отшвыривая телефон на соседнюю подушку. Я потянулась, как кошка, разгоняя кровь по всему телу, запуская свой организм после сна.
«Вот она, новая жизнь, – такая непредсказуемая, манящая, интересная», – подумала я.
Мне хотелось сделать многое: стать звездой журналистики, поехать в горы и покататься на лыжах, снова заняться танцами, написать книгу. Во мне было полно энтузиазма. Кто бы мог подумать, что лекарство от скорби находятся в полуразваленном доме и шумном городе. Здесь не было моря, но в ушах по-прежнему шумели волны, разбивающиеся о скалы и скользящие по берегу. Не то чтобы я хотела вернуться назад, в наш дом, просто некоторые фрагменты жизни никогда не стираются из памяти, выражаясь в каких-то маленьких деталях.
Я назло не торопилась на работу: поставила чайник на плиту, умылась, уложила волосы и собрала все документы. Отсутствие статьи меня не расстроило. Я привыкла считать, что такие удары судьбы – на благо. Скорее всего, я написала глупости, которые не произвели бы на публику нужного фурора, а мне нужна была сенсация. Настоящая история! Так, что печали не было места. Утрамбовав портфель и отхлебнув кофе без сытного дополнения, я приступила к поиску одежки. После разногласия с начальством, мне бы подошел стиль монашки: юбка до пяток, блуза без выреза в зоне декольте и с длинными рукавами. Еще бы волосы завернуть, как мусульманка в косынку, и образ был бы готов. Я стала рыться в ящиках и коробках, выискивая подходящую одежду, но ни одной вещи, которая бы соединяла в себе деловой и скромный стиль, у меня не нашлось. Юбки были до колен, блузы – подчеркивали грудь и шею. Сексуальностью манило от каждой тряпки. Когда отец умер, и я осталась в мире одна одинешенька, я поняла одну вещь – стоит нравиться мужчинам. Причем желательно всем. Никаких сдерживающих тонов. Каждая деталь должна была кричать о моем шарме, о моем желании. Красных вещей у меня было, наверное, больше, чем у кого-либо. Тебе ведь тоже нравился этот цвет на мне, особенно, когда я надевала туфли на высоких каблуках и красила губы в бардовый цвет. ТЫ не мог устоять, другие тоже не могли. Я выбрала такой способ выживания. Почему бы не пользоваться тем, чем изначально наградила природа – красотой?
С горем пополам я выбрала черную юбку с вырезом и молочную блузку. На остальные детали не было времени. В этот раз во двор я выходила аккуратно, как на минное поле, пытаясь не вступить во что-то мерзкое. Запрыгнув в машину, я взглянула в зеркало, подкрасила губы и поехала на расстрел к начальнице. Новый день…  как же жизнь начинала меня волновать.
Доехав до города, у ближайшего киоска я купила по одному экземпляру каждого утреннего выпуска газет – свежее новостей не могло быть. Прежде, чем приступить к своему анализу, мне хотелось заглянуть в выводы  моих коллег. Расположившись на парковочном месте, я стала перебирать газеты, останавливаясь на интересующим меня статьях. В каждой желтой прессе упоминалось мое имя, с меньшей или большей значимостью. В одной газетенке моя фотография с ухмылкой красовалась на первой странице. «Кто она: скандальная журналистка или пшик года?» – один из заголовков меня убил. Писали разное: и плохое, и хорошее. Но больше оскорблений. Многие считали, что я поступила дерзко и компания обиженного миллиардера отомстит. Только один журналист не поленился узнать, кто же такая Дарья Владстил. И как вы думаете, кто им оказался? Скандальный Журавлев. Он продал свою статью некому изданию «Глобус Интер» и поместили ее на третьей странице с названием: «Жена погибшего миллиардера публично объявила войну главному акционеру фирмы “Freedom”». Не спал, бедолага, всю ночь. Была приведена статистика: доходы, расходы, пассивы, активы и как бонус –  шансы. По многим показателям я выигрывала, ибо в колонке расходов числились только благотворительные взносы. Я не ездила на курорты, не покупала дорогие машины и загородные виллы, в отличие от Шлыкова. Да и мало кто знал о его теневом бизнесе. Журавель просто не мог об этом написать. За клевету ему могли прищемить хвост. В общем-то, статья несла негативный характер. Во всех отношения я выступала глупой бабенкой, которая решила показать свой характер без мотива. Он бы еще меня с маньяком сравнил, который убивает ради удовольствия. Тем не менее, мне понравилась его профессиональная писанина. Он все еще оставался лучшим в сфере журналистики. Ненадолго. Это место я планировала забрать себе. 
До главного офиса я добралась к обеду. Было видно, что я совсем не спешила. Иногда я делала что-то на зло, не осознавая того. Я давно усвоила один жизненный урок: только за добро надо платить добром. Высокомерие, агрессия и злость не заслуживали доброго поступка. Наши предки правильно делали, прописывая в законах основное правило: «око за око». Иначе никак.
Мое мнение изменилось совсем недавно. Когда-то я с тобой смотрела фильм «Полианна», про девочку, которая во всем пыталась найти хорошие стороны. Вот, что хорошего может быть, например, в том, что у меня украли кошелек или в том, что какой-то идиот поцарапал мне машину? У меня никогда не получалось смотреть на вещи по-иному. Я четко разделяла хорошие поступки и плохие, как и события: благоприятные и наносящие вред. Но все же, не смотря на свой нрав, я хотела видеть в краже не утрату, а помощь нуждающемуся человеку. Другое дело обстояло с Жанной Вячеславовной. Эта стерва пыталась навязать мне свои правила игры, не принимая во внимание моих сносок. Я бы могла согласиться, что она, как босс, все правильно делала, если бы у нее в мыслях не было желания залезть в мой карман и вытащить оттуда некую сумму денег.
Войдя в лифт, я нажала кнопку и, не успела дверца захлопнуться, как внутрь вбежал красавчик, который вчера обозвал меня «коровой». Сегодня он переплюнул самого себя: на нем был пестрый зеленый шарф, рубашка с рисунками фруктов и серые потертые джинсы. На его обувь я почему-то не обратила внимания, наверное, потому что пялилась на выражение его лица. Так вытягивают губы, как он, только ванильные блондинки, когда позируют перед камерой своего телефона. Еще и так глупо моргал, будто пытался что-то понять в этой жизни. Окажись он философом, я бы не удивилась. Такие люди любят размышлять о высоком, копаясь в песочнице собственных сомнений. Его длинная челка постоянно падала ему на глаза, заслоняя ракурс обозрения. По отработанной схеме он убирал ее к уху липкими пальцами.
«Стоит такому персонажу появиться на комедийном ток-шоу, как публика со смеху покатиться: говорить даже ничего не надо, хватит привычек с повадками» – улыбнулась я своим мыслям.
– Ой, опять ты, – выдавил он, словно ему на живот со всей силы надавили.
«Вот бедолага, нелегко ему, видимо» – подумала я.
При этом он еще начал махать своей рукой перед моим лицом, показывая золотые украшения и идеальный маникюр. Еще тот павлин, как оказалось. 
Я промолчала. Такого безразличного взгляда он явно еще не видел в своей жизни. Почему я должна была  тратить на него свое время? Заинтересовал он меня только своим созданным образом, но никак не внутренним  обширным миром.
– Вчера ты была похожа на базарную бабу, а сегодня молчишь?
Он  достал из кармана тюбик с моими пилюлями и протянул, подмигивая. Не к добру это – я сразу сообразила. Находить общий язык с людьми – достаточно кропотливая работа. Надо было быть с ними на одной волне или понимать, что для них в жизни имеет значение, а что – нет. С этим же кадром найти язык – задача не из легких была, но вполне решаема. Люди давно разобрались во многих болтиках психологии человека. Другое дело, хотела ли я вертеть гайки и шурупы постороннего человека. Своих пунктиков хватало.
– Страдаешь неврозами с повышенной раздражительностью, и поэтому на людей кидаешься? – на его лице появилась ухмылка.
«Что за день-то такой? Сегодня все хотят меня «поиметь», поставив грубо на место?» – с раздражением подумала я.
Вот только я не была аленьким цветочком, который от сильного ветра мог разлететься на лепестки и прогнуться. Хоть я и была убита горем, но все еще оставалась цветком с шипами. Каждому, кто желал срезать куст алых цветов без перчаток, надо было помнить о последствиях. Незнакомец как раз потянулся к шипам, и я собиралась ограничить зону доступа. Я никогда не понимала людей, которые сами создавали проблемы, с которыми не могли совладать. В конце концов, тот, кто разбивает пчелиный улей для забавы, получает по заслугам. 
Обычно, я не показываю агрессию, не даю понять, что у меня внутри назревает шторм. Я действую исподтишка. В самый удобный момент. Но для такой тактики надо выжидать, настраивать себя на игру в кошки-мышки. В данном случае я хотела дать шанс парнишке одуматься, отступить пока не поздно. Я нажала на кнопку «СТОП» и вздохнула.   
– Что ты делаешь, психопатка? – завизжал паренек, расширив свои глаза.
– Страдаю неврозами, – через улыбку медленно прошептала я.
– Не дури, – предупредил он, давя на меня взглядом.
Я хлопнула ладошкой по стенке лифта и оперлась на руку, делая короткий шаг к незнакомцу.
– Давай-ка я тебе сейчас все объясню: я не очередная журналистка, которую можно довести до слез или с которой можно потрепаться о косметике и шмотках. Решил, что ты король в этой редакции? Да я твоими статьями себе задницу подтираю в туалете.
– Чокнутая! – выкрикнул он и стал нажимать все кнопки на табло, стараясь побыстрее отделаться от моей компании.
Из бокового кармана своего портфеля я достала ручку-перо, я ее украла, когда на одной фирме меня попытались со скандалом выгнать с работы, узнав, что я на самом деле не та, за кого себя выдаю. Золотистый Паркер сразу приглянулся мне, как вороне, и я ловко спрятала ее в своем кармане, покидая место, где меня попытались обидеть. Я всегда была бойкой. Так вот, я скинула колпачок и приставила острие перьевой ручки к артерии незнакомца на шее. Мой маневр занял всего несколько секунд, он успел лишь расширить глаза и вжаться в стенку лифта. Я сильно надавила пишущей частью, давая понять, что могу воткнуть ему в шею железный наконечник, и совесть меня не замучает. Камеры в лифте не было: редакция экономила. Мое слово против его нытья. Я же мастерски умела врать и выдвигать свои версии. Мне показалось, что мой раздражитель (перепуганный коллега) сейчас потеряет сознание и скатиться к полу. Я легонько похлопала его по щеке пальцами.
– Раз ты в курсе, что я чокнутая, будь на чеку, – ласково произнесла я, спрятав ручку и нажав кнопку с нужным мне этажом.
Как только двери открылись, коллега выбежал из лифта, спотыкаясь и не оглядываясь. Страх – страшная сила, им можно манипулировать, принимая амплуа кукловода. С улыбкой на лице и с приподнятым настроением я вышла следом, направляясь в кабинет своего босса. Я миновала секретаршу, ворвалась без стука и застала Жанну Вячеславовну в объятиях известного нам Журавля. Скандальный журналист шептал ей на ушко интимные вещи (по ее румянцу было все понятно) и гладил ее ножку. Когда же Журавель заметил меня, на его лице появилась задорная улыбка, будто он спрашивал у меня: «Завидуешь?» Моя начальница ничего интригующего в сцене не заметила. Она грубо оттолкнула любовника и поправила свой костюм. По виду, эта дама, как удав, мечтала поломать мне шейный позвонок, наслаждаясь моими муками. Я облизала губы, наклонила голову на бок и приклацнула языком. Другой бы сотрудник тут же выбежал, хотя нет… Другой журналист в такую бы ситуацию не попал, поскольку сразу бы оказался без работы.
– Тебя стучать не учили? – подал голос Журавель, пытаясь быть рыцарем в глазах Жанны.
– Уверена, ты не стучал, когда сюда заходил, – безразлично ответила я, после чего произошло то, чего я никак не ожидала.
Жанна Вячеславовна сняла туфлю с двенадцатисантиметровым каблуком и запустила ее в меня. Я не успела увернуться. Я представить не могла, что деловая женщина могла легко поддаться эмоциям, а потом швыряться предметами. Каблук поцарапал мне шею, но я даже не пискнула; содрогнулась, поворачивая корпус, как в «Матрице», в бок, но этого было мало – туфля оставила красный след на ключице.
«Ей бы ядро метать, а не обувь в подчиненных» – сделала заключение я.
Наглости мне не занимать было. Я залазила на голову, когда чувствовала жажду людей получить твои деньги за красивые глаза. Сказать: «я тебя уволю» она не могла по одной причине – она посчитала нолики в статье Журавля и поняла, что способна выжать из меня нужную сумму. В голове Жанна Вячеславовна уже их потратила  – плохая привычка.
– Что ты себе позволяешь, деревенщина, – вскрикнула она, словно находилась на пике удовольствия.
Стоило записать, что Журавель навел справки о моем прошлом: знал, откуда я родом. Вопрос: стоит ли его опасаться и готовиться к обороне? Мне бы не хотелось наживать врагов, за неимением друзей. Напряжение между нами нарастало.
– У меня мало времени, – коротко ответила я. – Ближе к делу.
Я ценила время – это то, что не купишь за миллионы, отложенные в банке. Время не приструнить, не перекрутить, не замедлить. Цена минут слишком велика, чтобы просто растрачивать их на болтовню, которая не несла в себе ни удовольствия, ни пользы. 
– Где статья? – спросил Журавель, место нашего общего босса.
Открытие тайны позволило ему свободно наступать, перечеркивая правила этики. Такие легкомысленные поступки делали мой щит крепче: открытие каждого пятна моего прошлого давали право борзеть в равной доле с атакующим журналистом. Я присела на стул, положила ногу на ногу и коротко стала излагать свои мысли. Статью я готова была сдать через час, красноречиво фиксируя ее на листах бумаги, которым предначертано пополнить стопку макулатуры, а не стать частью вырезок в коробке из-под старой обуви. Я понимала, для какой цели меня наняли, и строить из себя борца за свободу и равенство – не собиралась. Так же осознавала, что надо переломить себя и свои принципы для получения денег, но их у меня было достаточно, хотелось немного правды. Получилось, что я боролась не только с главным редактором, но и с собой. В моих словах не было ни единого намека на поднятие престижа газеты. На пресс-конференции я четко дала понять, что не вижу в лице Шлыкова идола. Другое дело, что мне надо было как-то исправить ситуацию и не оказаться в дураках. Таких слов, как: «если я вам не нравлюсь, можете найти другого журналиста» – не говорила. Это было мое место, моя работа. Я сама ее выбрала. Уходить было рано.
«Черт с собой, Шлыков. Ты эту партию выиграл», – вздохнула я, ощущая эмоциональный дисбаланс.
Жанна раздраженно посмотрела на меня, подняла трубку телефона и позвонила своей секретарше: попросила вызвать к ней Александра Романовича. По всей видимости, неизвестный мне коллега должен был найти выход из сложившейся ситуации. Пока мы его ждали, начальница пыталась утихомирить мой нрав, сделать из меня обычного раба системы. Мое дело было кивать головой, что я и делала. Я всегда любила перечить, сколько себя помню. Парировать и легко озвучивать мысли – не это ли свобода слова? Но в данном случае я просто соглашалась, запихивая все гадкие словечки в темный ящик. Когда дверь распахнулась, я уставилась на незнакомца с недавнего приключения в лифте и поняла, что я совсем не контролирую ситуацию.
– Знакомьтесь, – скомандовала начальница. – Это Александр Романович Рубин – твой руководитель. Он будет выдавать тебе задания, следить за ходом работы и начислять тебе зарплату. А это, как ты уже догадался, Дарья Денисовна Владстил – наш новый штатный журналист, которого надо научить уму-разуму, ввести в курс дела. От вашей команды я жду свежего, не тухлого и заплесневевшего, материала, от которого читатель вертит носом. Вам все ясно?
«Начислять зарплату?! Да я с ним буду чувствовать себя в роли папы Карло», – размышляла я, ища способы избежать неприятных огорчений в жизни.
Видел бы ТЫ довольную рожу Рубина: расплылся в улыбке, глазки сузил, со всех сил сдерживал смешок, который так и хотел сорваться с его губ. Дите. Еще и имя… Рубин. А где были старые смешные русские и украинские фамилии, наподобие Козлова?
«Драгоценный какой, ишь чего удумал» – фыркнула я, не скрывая своего превосходства.
Точно псевдоним или фамилию поменял – решила я. На самом деле был он обычным Грибоедовым или еще кем-то. Не зря я его невзлюбила с первого взгляда, с первого его гнилого слова…
Когда-то у меня было рубиновые сережки, от мамы достались, точнее сказать, она их просто забыла прихватить с собой, когда убегала от обязательств и семьи. Драгоценности в золотой оправе пришлось продать, чтобы с голоду не умереть в те самые трудные времена студенческой жизни. Последнее напоминание о родителе отдала за буханку хлеба. Можно понять, почему у меня возникла внезапная антипатия?
– Проведи Дарью к ее рабочему месту и позаботься, чтобы через час у меня на столе была статья в лучшем виде или я вычту из твоей зарплаты внушительную сумму. Все понял?
Новость про штраф Шурику не понравилась. В души он меня ненавидел: мало того, что я в лифте ему угрожала, так еще и могла своими действиями или бездействиями премии лишить. По глазам я видела, что Рубин хочет возмездия, некого ответного поступка, который причинит мне вред. А такие люди, как он, эгоцентричные и самовлюбленные, атакуют всегда исподтишка. Помощь по работе в его преступный замысел не вписывалась – это было очевидно. Он просто не мог снизойти до обоюдной работы с «сумасшедшей».
– Если она бездарность, которой место в переходе с протянутой рукой, то это не моя вина. Платит пусть ее папаша! – разгорячился слизняк с шарфом и направился к выходу, виляя бедрами.
По идее, я должна была идти за ним, как цыпленок за курицей, и терпеть его всплески эмоций, но я была далеко не таким человеком. Я кинула на Журавля взгляд полный решимости, в нем был как вызов так и предупреждение. Коллега не отвел глаз, по его суровому лицу я поняла, что он принял мой вызов, словно у нас намечалась словесная дуэль. Поскольку мне надо было определить место нахождения своего кабинета, я пошла следом за Рубином. Как только дверь за мной захлопнулась, я запланировала выписать Александру Романовичу,  самому лояльному начальнику, – подсрачник, чтобы свой рот поганый не раскрывал без надобности, но сдержалась. Своим громким заявлением он задел меня, хоть я и не подала виду. Я-то знала, что мой папа – лучший на всем свете. Пусть и мертвый, но в моем сердце он все еще был рядом. В свое время он заплатил  сполна, чтобы я не была грязным и голодным ребенком в дырявых колготках.
Мне выделили уголок в одном кабинете с корректором и фотографом. Аналогичные кабинеты были в пенсионном фонде и в милиции: пожелтевшие обои, старая мебель, самые дешевые плафоны. В таких местах  обычно тянет на депрессию, а не на шедевры журналистского расследования. Но это были далеко не все прелести моей новой работы: казенный стол шатался – стоило подкладывать картонку под ножку; стул мог развалиться в любой момент; тумбочка оказалась единственной мебелью, пригодной для эксплуатации – она была целой.
«Интересно, если я что-то доломаю, вычтут из зарплаты, как за новую мебель?» – подумала я.
Я не рисковала прикасаться к рухляди, которой место на свалке.
– Ты слышала Жанночку? У тебя полчаса, – пафосно произнес мой наставник и оставил меня в пустом кабинете.
Где были фотограф и корректор – одному Богу известно. Откровенно говоря, запах в помещении стоял невыносимый, будто кто-то кушал яйца с колбасой прямо с утра пораньше. Я еле открыла окно: ставни из-за нескольких слоев свежей краски присохли и не поддавались. В кабинете не проветривали целую вечность. Свежий воздух и шум с улицы немного утихомирили меня, врываясь в мысли и устраивая там каламбур. У меня был всего лишь час, а в голове присутствовал такой бардак, что творить совсем не хотелось. В такие моменты  заранее знаешь, что получиться отвратный результат – лучше не браться. Но работа не будет ждать, стоило  осваиваться в кабинете и делать статью, какой бы ненавистной она мне не казалась.
Когда дыхание выровнялось, а пульс перестал тревожить, я потянула на себя верхнюю полочку тумбочки: хотела закинуть туда лишние бумаги и некоторые свои записи. Только вот, место было уже занято. Мои глаза расширились, я начала ощущать прежнюю отдышку и гул в ушах – становилось не по себе.
«Только не это…» – с разочарованием подумала я.
Я обнаружила внутри дневник с индивидуальными чертами, характерными только для записей подростка, ранее жившего в моем доме. Если бы у меня крыша съезжала, то я бы не задавала себе вопросов по поводу своей вменяемости. Кто-то сильно хотел, чтобы я прочитала дневник от корки до корки, а еще лучше – несколько раз, с поиском всевозможных слов за обложкой или еще где-то. Эта идея была из области фантастики и паранормальных явлений, где присутствовали призраки и духи. У меня был в запасе другой вариант: кто-то специально подкидывает мне чужие записи, следовал за мной по пятам и при удобном случае вмешивается в мою жизнь. Не так тяжело было подсунуть дневник ко мне во двор, в машину и в кабинет, который нельзя было охарактеризовать защищенным местом. Из всех умозаключений выплывало  одно законченное логическое решение – за мной следят. Так ведь и действительно можно было тронуться головой. Хорошо, что в кабинете не было других сотрудников, а то я бы душу с них вытрусила в поисках ответов. Кто-то же положил дневник в ящик. Не сам же он сказочным образом снова попал ко мне в руки.
Время не работало мне на руку. Полчаса – именно столько было у меня времени, чтобы не вылететь с работы за свою непригодность и неподчинение начальству. Не могла же я позволить Журавлю вытирать о мою гордость свои ботинки. Я сжала в руке блокнот, стала махать им как веером – думала. Листки пахли плесенью и подожженной листвой. Еще никогда я не чувствовала, чтобы бумага так смешено пахла. Обычно от старинных фолиантов несет пылью и плесенью, но не в этом случае, хоть блокнот и валялся на грязном чердаке. Я положила записи на стол, сверху возвела свой ноутбук и размяла пальцы рук: готовилась к самой быстрой статье за всю  свою карьеру. Пока система загружалась, я тарабанила пальцами по столешнице и перебирала бумаги – беспокоилась.
«И сдалась мне эта работа, чтобы так нервничать?» – думала я, но с места не вставала.
У меня был талант, который не пропить и не потерять. Конечно, он был еще подкреплен целым багажом знаний, но словом я всегда мастерски орудовала. Это куда круче, чем уметь орудовать мечом или пистолетом.
Я перестала мысленно ныть и жалеть себя и приступила к написанию статьи. В уме она уже была готова, поэтому стоило ее только оформить – дать ей жизнь. Я владела бешеной скоростью набора текста, как и скоростью создания ошибок, но сидеть и исправлять их не хватало времени. Об этом должен был позаботиться сосед по кабинету, возможно. Мое дело – выплюнуть статью, которую заказали. Ох, как же я красноречиво нахваливала Шлыкова и его предприятие. Я так никогда не нахваливала твой большой бизнес, как толстяка с плешью, который прятался за юбку жены.
«Скорее всего, придется воевать именно с ней» – подчеркнула я.
Мелкими шалостями дело не могло обойтись, а поскольку на пресс-конференции я смело демонстрировала название газеты «Последнее слово», то бизнесмены, по идее, уже планировали прижать за компанию и издательство. Жанна Вячеславовна еще не понимала масштабов угрозы, поэтому не давила на меня с силой атлета, а терпеливо ждала развития событий. Стоило компенсировать мой ущерб хотя бы статьей, которую заказывали. Пальцы потихоньку начали затекать, а подушечки твердеть. Иногда я разминала шею, наклоняя голову к плечам. Спина ныла из-за кривого ссутулившегося положения.
Сроки… минуты… тик-так. Я опаздывала. Мне показалось, что я нахожусь в более экстремальной ситуации, чем при прыжке с парашюта. Моя фантазия могла создать любую модель реальности, чтобы дело пошло быстрее. Я нажала на кнопку «Сохранить» и через открытый «Wi-Fi» отправила статью на рабочую ветку редакции. После проделанной операции я смогла с облегчением вздохнуть, хотя главная критика должна была меня разрушить – за дело брался Рубин. Как ни странно, а у меня даже осталось пару минут с общего часа для перекура. Загрузив свой ноутбук в портфель, я снова наткнулась на писанину девочки-подростка в тряпичном переплете. Как же было хорошо не думать про дневник.
Из окна кабинета было видно небольшое кафе с названием «Черный кот». Пока я была поглощена статьей, я не думала о том, насколько я голодна, но стоило мне расслабиться, как сразу засосало под ложечкой, а в животе заурчало. Казалось, за горячий бутерброд или гренку я душу продам. В выбранном месте для обеденного перерыва я решила почитать чужие записи, в надежде, что музыка в кафе и посторонние взгляды не дадут мне глубоко проникнуться историей девчонки. Натянув легкую куртку и прижав к себе портфель, я стала на цыпочках ускользать из редакции, чтобы не стучали каблуки, но противный голос Рубина затрещал на весь коридор:
– Ты оправдала мои ожидания: сбегаешь!
Шурик начинал действовать на меня слишком раздражающе. Он был явно младше меня, опыт работы насчитывал не более трех лет. Коммуникабельность вообще отсутствовала, как и навыки ведения переговоров, познания в психологии равнялись нулю. При всем перечисленном он видел в себе короля, носителя верховной власти и короны. 
«Может, он ежеминутно на протяжении часа в коридор выглядывал? Гаденыш, хочет придавить мне хвост, пользуясь своим назначением. Надо же так попасться» – подумала я.
Я остановилась, будто мои ноги и руки потянули назад, а туловище не поспевало по инерции. Я слышала, как мое сердцебиение участилось. Слова все же универсальное оружие. Я чувствовала легкую горечь из-за того, что меня пытались сравнить со стереотипом – я этого терпеть не могла.
– Пойдем, пообедаем? – не скрывая улыбки, предложила я.
– Издеваешься? – Рубин никак не мог привыкнуть к моему переменчивому темпераменту, поэтому не знал, что ответить.
– Подлизываюсь, – пошутила я. – Ну, так как?
– Я право не знаю даже, – Шурик замялся, неуверенность чувствовалась в каждом движении, в каждом слове.
– Как надумаешь, приходи в заведение «Черный кот». Я буду ждать.
Я не стала уговаривать яркую личность разделить трапезу и составить мне компанию. Я привыкла к одиночеству, к тому же меня ждали дела, которые, по всей видимости, не хотели быть отложенными в долгий ящик. Одно мое предложение говорило о том, что я способна идти на компромиссы и даже оценить во враге его достоинства.
В кафе «Черный кот» мне понравилось. Я встречала мало мест, которые притягивали именно энергетикой. Оформление было стилистическое – кошачья тема. Даже чашки были с нарисованными животными. Я уже молчу про разукрашенные стены, меню и следы лапок на полу. А еще в «Черном коте» были приятные официанты, которые улыбались и не прочь были обмолвиться с клиентами несколькими словцами. Как обычно, на десерт я заказала вафли и гренки, а вот, как основное блюдо – свекольник. Помню, как всегда готовила для тебя целую кастрюлю. Еще ТЫ любил вареники с картошкой, когда был чем-то очень огорчен. ТЫ приходил домой, садился за стол и макал их в сметану, рассказывая о неприятностях, а я сидела на табуретке и поджимала колени к груди, внимательно слушая тебя и наблюдая за каждым движением. Тогда жизнь была совсем другой.
Когда подали первое блюдо, дверь кафе открылась, и вальяжной походкой внутрь зашел Рубин. В руках у него была распечатанная статья вся почерканная красной пастой, как в школе.
«Еще бы мне печати поставил со зверушками или фруктами, как в начальных классах делали» – тихо засмеялась я своим мыслям.
Увидев меня за дальним столиком, он сменил курс и аккуратно сел на краюшек кресла, сохраняя внутреннее напряжение, будто я его могла укусить. Я поставила локоть на стол и облокотила голову на ладошку – по этикету некультурно, но мне было наплевать.      
– Что ты будешь? – спросила я, вытягиваясь в улыбке, как «Чеширский кот».
Я была приучена так: если человек ест то, что ему предлагают  – он готов стать другом, если даже виноградинку не кладет в рот и от всего воротит нос – значит, человек настроен на вражду. Моя бабушка всегда так делала: приглашала в дом, накрывала на стол и следила. Умная женщина была.
– Я не голоден, – отрезал парень и разложил бумагу, которую только что выплюнул принтер.
Я потеряла к нему всякий интерес. Я попросила унести тарелку с первым блюдом и приступила к кофе с гренками. Этот вкус… Немного подгоревший хлеб, сладкое абрикосовое варенье. Мне захотелось замурлыкать и закрыть глаза, пока варенье таяло у меня во рту.
– Ты меня слушаешь? – переспросил он.
– Я тебя пригласила пообедать, а не поговорить о делах. Ощущаешь разницу? – опять-таки вылезала наружу моя прямолинейность.
– Хорошо, – кивнул он и сделал скудненький заказ.
Я взяла меню, открыла на той странице, на которой было выбранное им блюдо и посмотрела на цену: самое дешевое кушанье из всего списка. «Неужели, ему не хватало денег?» – подумала я. Да и место не из дешевых было. Мне стоило бы об этом заранее догадаться. Переигрывать сложившуюся ситуацию я не собиралась по одной простой причине: мое расположение не так легко было получить, если я не мстила. Рубин понял, что я проверяла цену, и немного засмущался – сразу начал мять свой шарф и откашливаться.
– Я переехала в ваш город совсем недавно. Поселилась в тихом районе – снимаю дом. Так вот, на чердаке я нашла девчачий дневник 1990-го года, – я протянула парню исписанный пожелтевший блокнот. – Я уже пыталась его выкинуть, но он появляется вновь в каких-то непредсказуемых местах. Вот сегодня я нашла его в кабинете, в верхнем ящике тумбочки. На первой странице написано: «… он меня убьет». Можешь думать, что я сумасшедшая, но мне очень захотелось кому-то рассказать.
Рубин меня не перебивал, он слушал меня достаточно внимательно, постоянно прилизывая свою длинную челку. Он был поглощен моей историей, как рассказом о чем-то невероятном по телевидению: никто не верит, но всем до жути интересно. Я протянула ему свои вафли и предложила попробовать. Мне и гренок было достаточно. Шурик взял пальцами вафли, мокнул их в сгущенку и стал жевать, рассматривая грязный дневник. 
– Ты меня разыгрываешь? – подозрительно спросил он, не понимая, где собака зарыта.
– Зачем мне это? Хотела бы я тебя унизить – нашла бы другой способ. Так я, скорее, показываю себя не в лучшем свете. Не так ли?
Он одобряюще кивнул. Аппетит у него был, что надо. По всей видимости, он снимал квартиру, тратил всю зарплату на дорогие шмотки и лишал себя обеда. Я тоже так делала – знакомая ситуация. Вот только зачем ему это нужно было? Я искала успешного мужа, а он кого? Богатого любовника? Мне повезло: полюбила я не нищего студента с провинции, хотя вышла бы замуж, даже если бы Владимир Владстил не имел за душой ни гроша. Как говорится: «С милым рай и в шалаше».
– Не пробовала его просто сжечь? – поинтересовался Шурик, фривольно отпивая из моей чашки кофе.
– Нет. Я думаю, что все это неспроста. Мне бы хотелось понять, какая тайна витает вокруг этих записей. 
– Тогда просто прочитай дневник, – он пожал плечами.
Будто мне своего прошлого было мало. Я отвела взгляд и уставилась на солонку в виде черного кота с белыми глазами.
– Что там со статьей? – я перевела разговор и выхватила из его рук дневник, пряча его в своем портфеле.
Александр Романович, так его стоило называть, немного удивился, когда я поменяла тему, но протестовать не стал. Он протянул мне листки и стал говорить о том, что моему стилю не хватало спокойности и ровности. Мне понравилось его сравнение: «Твоя статья, как не паханое поле». Обычно я никогда не слушаю критику. В какой-то степени это из-за того, что я высокомерный человек, знающий себе цену. Я не новичок, который первый раз сдает свою статью и поглощает, как губка, советы своего куратора. Замечания Рубина меня заинтересовали. Я увидела в нем отлично сложенный аналитический ум. Он просчитывал насколько успешно будущее статьи намного тщательнее, чем многие специалисты и видел то, чего не видела я.
– Хорошо, Ромео, я исправлю, – кинула я, допивая напиток.
Счет был уплачен. Я сгребла почерканные бумаги Шурика, чуть ли не как макулатуру, сунула в портфель и пошла в сторону издательство, не дожидаясь Рубина. Я ведь свою компанию предложила только на обед. Работа есть работа, это не курорт со всеми удобствами. Стоило переделать статью, расчесать ее и придать товарного вида, тогда можно было конкурировать с напыщенным Журавлем, который смотрел на меня глазами удава.
Несколько часов я потратила на анализ ошибок и на план их исправления. Много чего пришлось бесповоротно вырезать, что-то добавить. Я несколько раз выключала ноутбук и раскидывала по кабинету канцелярские принадлежности, не желая работать дальше. Приятно писать про великих людей или про честных, но не про богатых лжецов. Каждая строчка была написана со скрежетом зубов. Оставшееся рабочее время я потратила на то, что копалась в Интернете и распечатывала все статьи, которые могли бы раскрыть тайну дневника. Принтер вываливал сведенья об убийствах, кражах, изнасилованиях. Накопилась приличная пачка фактов из прошлого.
К концу рабочего дня, в то время, когда я оставляла заявку на подключение Интернета в своем доме и собиралась сматывать удочки, дверь тихонько открылась, и в кабинет зашел Шурик. Я ожидала увидеть фотографа и корректора, чтобы, наконец, с ними познакомится, а возникло старое лицо – не интересно стало.
– Я отправил статью в печать, – объявил парень своим пискливым противным голосом.
«Молодец! Возьми пирожок с полочки», – утомленно подумала я, а потом просто одобряюще кивнула и продолжила свои сборы.
По-видимому, Александр Романович не такой реакции ожидал, потому что медленно, не торопясь начал покидать кабинет, словно долго уговаривал себя что-то мне сказать. Отрываясь от своих дел, я посмотрела на него с ярко выраженным раздражительным ожиданием. Он уловил мой взгляд и замялся на пороге. Не успела я сказать ему, чтобы расслабился, как мой начальник быстро вышел из кабинета, хлопая дверью.
«И откуда в нем столько эмоций? Еще вчера называл меня разными некрасивыми словами, а сегодня мы пили кофе из одной чашки. Знак ли это о расположении Рубина и о начале дружбы?» – растерялась я.
Когда я вышла из редакции, начался дождь: мелкий, противный и холодный. «Ничего, до машины рукой подать», – решила я. Зачастила непогода в городке Обмана. Перегибая палку в очередной раз, я разогналась до скорости в 120-ти километров в час. Дворники все время работали и разгоняли капли прочь. Я чувствовала тяжесть – хотела забраться в кровать и немного поваляться. Казалось, я не спала целую вечность, и накопившаяся усталость нежданно, негаданно меня подкосила: запасов ресурсов в моем организме больше не было. Я припарковалась возле  ближайшего гипермаркета и вышла из автомобиля, чтобы запастись продуктами. Дома – шаром покати. Раньше, когда ТЫ был жив, мне нравилось готовить, ходить по магазинам и выбирать продукты к ужину. Все поменялось. Я раздраженно бросала в тележку овощи и мясо, задумываясь, стоит ли покупать какие-то фрукты. Проснулась апатичность к себе. В итоге я решилась – набрала персиков, бананов и неспелых киви. Не прошла я и мимо алкогольного отдела, ведь так и не отметила новоселье и получение новой работы. Я решила, что пить в одиночку – глупо, но что-то толкнуло меня к бутылкам с шампанским.
«Если нечего отмечать, незачем и жить… Стоит радоваться пустякам. Улыбаться или петь, когда на душе тепло», – подумала я.
К началу десятого я добралась до дома. Дорога занимала безумно много времени, да и покупки не обошлись в пятнадцать минут. Мне пришлось приобрести туфли в самом дешевом отделе, где покупают обувь  пенсионеры за свою маленькую пенсию и обычные работники государственных учреждений, в которых зарплата не превышает прожиточного минимума. Мне казалось, в таких туфлях я натру себе ноги до кровавых мозолей, но  ведь я решила не пользоваться кредитными картами, которые были связаны со счетами наследства. Принципы…  Они хоть и шаткие, но от них никуда не денешься.
Оказавшись внутри дома, я почувствовала еще большую усталость. Ноги задрожали, спина согнулась дугой, туфли полетели в неизвестном направлении. Из пакета я достала бутылку с шампанским и пакет с фруктами. Год назад, я бы поискала в коробках бокалы из хрусталя, нарезала фрукты и корчила бы из себя человека с манерами, даже наедине с собой. Это было в прошлом. Я взяла чашку, с которой пила утром, и присела в кресло, включая напольный абажур, покрытый слоем пыли. Желтый свет сначала начал раздражать, а потом глаза постепенно привыкли. Я ловко открыла бутылку: пробка тот час полетела вверх, и капли виноградного напитка посыпались фонтаном на деревянный пол. Персик я вытерла о свою блузку и стала с аппетитом его жевать. Сок тек по подбородку, совсем не раздражая меня. Шампанское было немного кислым, но в сочетании с фруктами приятно успокаивало после рабочего дня.
– Ну, с новой жизнью нас, – мои слова прозвучали достаточно громко.
Я подняла бокал вверх, словно вокруг меня были еще люди. Неосознанно я пыталась дотянуться выше: хотела, чтобы ТЫ ответил на мой тост звоном невидимого бокала. Пила я медленными глотками, не спеша. Впереди была целая ночь.
Свободной рукой я небрежно вывернула портфель и взяла только дневник. Он больше всего меня тревожит. Читать я начала заново, с первой страницы, чтобы не упустить важных подробностей. Переворачивала листки я бережно, стараясь не порвать и не испортить раритет из прошлого. Я сосредоточено вникала в смысл написанного текста, затаив дыхание и ловя каждое слово. Около получаса я изучала тяжелую жизнь подростка из неблагополучной семьи, пока не дошла до того момента, как свершилось первое убийство. Мои руки задрожали, мне стало холодно и одиноко. Я допила последний глоток шампанского, прижала колени к себе и стала обдумывать все, что я успела уловить. Дневник был написан двумя стилями: один день она описывала события с указанием времени, в другой – сплошным текстом за весь день. Записи до рокового дня давали понять, что она за человек, раскрывая ее внутренний мир. После рокового дня произошла перемена, или даже уничтожение характера. Тяжелые мысли и сожаление мучили писавшего. Чем дальше я читала, тем тяжелее давалась информация. Благодаря моей хорошей фантазии каждое ее слово превращалось в четкую картинку. Мне было жутко, кровь стыла в жилах.
Тогда в моей голове возникла идея написать на основе дневника небольшие детективные статьи в газете, в которой я работала. Надо же было что-то писать помимо того, что требовал главный редактор. Своими историями можно было не только подзаработать, но и сделать себе имя, как журналиста. Так бы я смогла свободно разгадывать тайну убийства тринадцатилетней давности без ущерба для работы.
Хмель немного ударил в голову, мысли стали путаться. Я решила начать работать над новой статьей на следующий день, поэтому мне надо было для начала выспаться. Потушив во всем доме свет, я забралась в кровать и долго пыталась вытолкнуть сложившиеся в голове образы героев дневника. Когда же сон ко мне пришлось, я уже слышала звон будильника… Мать твою!
Я сползла с кровати прямо как нарисовано в мультиках, как что-то жидкое и пластичное. Голова, на удивление, не болела. Зато мышцы спины и шеи ныли, скорее всего, за ночь меня просквозило. Не удивительно,  стоило заклеить окна и утеплить дом до холодов. Сборы на работу и марафет занял меньше часа. Желудок  неприлично урчал, поэтому пришлось его задобрить фруктами, которые вчера в меня не влезли.
Подъехав к редакции, я припарковалась на свободном месте и заметила Журавля, который поспешно направлялся ко мне, вертя на пальце ключи от своей машины.
«Вот же люди приставучие!» – раздраженность во мне восторжествовала.
Мое лицо не выражало презрения, мне это было не к чему. Я старалась держаться более сдержанно, не проявляя к окружающим меня людям ни симпатии, ни излишней агрессии. Открыв дверцу и поставив ногу на асфальт, я увидела руку коллеги, который предлагал мне свою помощь. Я решила не брезговать – вложила свою руку в его ладонь и вышла из своего авто.
– Доброе утро, – слова, подкрепленные лучезарной улыбкой, не произвели на меня нужного впечатления.
«Интересно, по мне видно, что вчера я пила игристое? Видно ли, что устала и хочу, чтобы он провалился сквозь землю?» – промелькнули мысли у меня в голове.
По утрам вранье мне тяжело дается, ибо я обозлена на весь мир и не хочу скрывать сей факт. Не с той ноги встала, и так каждый день. Еще и мужчина, который вызывал во мне рвотный рефлекс, пытался завязать со мной беседу. Очевидно, на моем лице появилась кривая дуга, уголками направленная вниз. Такой реакции я сама не ожидала.
Я молчала, ничего не говорила, как партизан. Коллега явно был в недоразумении. По идее, я должна была ответить ему на приветствие хотя бы из вежливости. Можно было решить, что я попросту невоспитанный или напыщенный человек, который ни в грош не ставит других людей. Я по-прежнему сохраняла безмолвие, как рыба в пруду. Где-то внутри меня бурлит комок злости: я боялась, что если открою рот – не удержусь.
– Как спалось? – помешкав, Журавель решил как-то выйти из сложившейся ситуации.
«Что ему от меня уже надо? Денег? Не удивлюсь. Мои влюбленные глаза? Маловероятно, но возможно» – размышляла я. 
– По мне не видно? – коротко ответила я, закрыла машину и, махая портфелем, направилась в редакцию. Журавель решил преследовать меня, как настырный поклонник, который не удовлетворен отказом. Видимо, считал, что он сможет добиться того, чего так сильно жаждал. Наивный сердцеед посчитал, что я ему по зубам.
«Ладно…» – решила я, не обращая на него внимание.
Оказавшись в редакции, пропахшей чернилами и тушью, я направилась к лифту. Коллега последовал за мной, напоминая мне тайного поклонника. Дверь за нами закрылась, и мы оказались в замкнутом пространстве наедине.
«Знакомая ситуация. Де Жа Вю, не иначе. Или в редакции все проблемы решаются в лифте?» – злилась я.
– Знаешь, Дарья. Я никак не могу отгадать одну загадку…
Журавель сделал паузу в своей завлекающей речи лишь с одной надеждой, что я подниму на него свой вздор и все-таки спрошу, на какой вопрос он не смог найти ответа. Он хотел расположить меня к разговору, путем интриги, надавливая на женское любопытство. Возможно, с интервьюируемыми знаменитостями такой трюк срабатывал, но мы ведь были с ним с одного поля ягоды – специалисты ораторского искусства, немного психологи, немного аналитики. К тому же коллега был достаточно бестактным: не удосужился даже спросить, на какой этаж мне надо. По всей видимости, решил, что мне вставать позже него или вместе с ним, поскольку уверенно нажал кнопку с нужным ему этажом. По идее, я должна была идти за ним, как за Моисеем в Египте. Эгоисты – интересные люди, особенно когда попадаются на моем пути. Это был второй по счету представитель данного класса, который пытался влиять на мою жизнь.
Мое безмолвие любого могло вывести из себя. Мудрые люди всегда предпочитают сохранять золотое молчание: не потому, что избегают конфликтов с дураками, а потому что знают цену каждому слову. Одно маленькое слово способно оскорбить журналиста, ободрить, вознести, польстить. А о чем рассказывала тишина? Скорее, о том, что я для него оставалась закрытой книгой.
– Что ты забыла в этой второсортной газетенке? – наконец, продолжил он.
Игнорирование – такова была моя позиция. Журавель на моих глазах стал выходить из себя. Он метался по лифту в дорогих туфлях, как тигр по тесной клетке, норовя когтями впиться в руку укротителю. Я видела, как Константин сдерживал себя, когда на самом деле хотел разорвать мне глотку, прекращая глупые попытки поймать меня на крючок. Условности и правила служили для него прутьями клетки.
– Так и будешь молчать? – в голосе появилась насмешка.
– Последний раз с игрушками я разговаривала этак в лет восемь, – кратко ответила я и вышла из лифта на несколько этажей раньше, когда двери открылись ожидающему персоналу.
Хоть Журавель и был талантливым сообразительным журналистом, но его судьба была в руках босса. В руках увядающей Жанны Вячеславовны. Она могла уволить его в любую минуту, портя его репутацию в тесных кругах узкого бизнеса, а могла возвысить, увенчав лаврами и почестями.
Почему эта роковая женщина не стала игрушкой в руках женского обольстителя, Дон Жуана? У меня были свои выводы на этот счет, а я редко ошибалась ранее, анализируя людей. Объяснение элементарно: у Журавля не было власти даже в ее постели. Холодная Жанна не подросток, чтобы верить в слова о любви, не требуя доказательств. А вот он – истинная жертва, которая попалась в силки. Журавель верил каждому ее обещанию, иначе не вертелся бы возле нее: полно ведь красивых молодых девушек с идеальной фигурой.
Сегодня в кабинете присутствовали сотрудники редакции – немного неудобно делить кабинет с кем-то. Фотограф, молодой парень лет двадцати пяти с голубыми глазами и кучерявыми русыми волосами, встретил меня любопытным взглядом. Я сразу поняла, что он оценивает фотогеничная ли у меня внешность. На правой щеке у него было то ли пятно, то ли родинка – яркая опознавательная черта.
Корректор, мой главный помощник, – девушка с желтыми волосами и с габаритными параметрами давилась бутербродом с кофе и, увидев меня, отчего-то подавилась. Парень даже не шелохнулся, чтобы похлопать ее по спине или предложить свою помощь. Он вернулся к снимкам и стал перебирать их в пальцах.
«Надо же, кто-то еще пленкой пользуется» – подумала я.
– Доброе утро, – со стеснением протянула я и направилась к своему столу.
Мне не терпелось быстрее приступить к работе. Когда я была чем-то действительно увлечена –  захлестывала мнимая эйфория. Надо было написать первый кусок статьи, в котором я хотела немного приоткрыть наличие загадочного убийства и его последствий.
«Если люди «схавают» предложенную мною тему, то продолжу копаться в этом деле» – решила я.
Я планировала раскопать  спрятанное прошлое и узнать дальнейшую судьбу главной героини моей первой загадочной статьи. Возможно, я смогла бы найти что-то про эту девочку и ее семью в архиве. Смущало только одно: дневники – это авторская собственность. Если семья этой девчонки или она сама ¬– живы – меня могли засудить. Благо, денег откупиться у меня хватало, поэтому можно было попробовать рискнуть.
Я открыла ноутбук, положила рядом дневник, бумагу, ручку, пачку макулатуры, распечатанную вчера, – и приступила к делу. Я уже настолько привыкла находиться в компании посторонних серых людей или в одиночестве, что никакого внимания не обращала на коллег, находившихся со мной в одном кабинете. Они не мешали мне, а я не мешала им. Безмолвный договор – удобно, без сомнений.
«В одной лодке с маньяком» – я набрала заголовок статьи и стала думать, подходит ли на самом деле этот  кричащей слоган к выбранной мною истории. Одна лодка – одна проблема (одна тайна) на двоих или же одинаковое направление.
«А если, это одно и то же, что остаться в одной комнате с врагом? Удачно ли?» – задумалась я.
За неимением лучшего варианта, рабочее название я оставила таковым. Пальцы стучали по клавиатуре, как по печатной машинке – мне хотелось быстрее увидеть результат. Жажда сенсации затуманивала разум…
«Статистика – самое холодное и верное отображение действительности. За 1990-й год в нашем городе было совершенно 1274-е убийства, из которых 172-а остались нераскрытыми. Двенадцать жертв были задушены и изнасилованы – убийца не найдет. Три девушки были расчленены и выброшены в мусорные контейнеры – убийца неизвестен. Это малая крупица из тех 172-х случаев, которые канули в лета. Что происходило в те злосчастные дни? Следопыты всегда ищут связь между жертвой и преступником. Пытаются понять, по какому принципу пал драматичный выбор и как жертва стала уязвимой: ночные прогулки, потеря бдительности, роковая случайность? В нашем же случае, самое интересное: как преступникам удалось добиться грифа секретности под кодовым названием «идеальное  преступление»? Бывают ли они, идеальные преступления?
Ко мне в руки попали документы и заметки девушки, которая стала свидетельницей цепочки преступлений в 1990-м году. Ей пришлось, молча, наблюдать, как в грубых руках маньяка задыхалась очередная жертва. Ей было всего лишь пятнадцать, и она могла стать следующей. Своими мыслями и наблюдениями девушка могла поделиться только со своим дневником. Удалось ли ей спастись? Свидетельницей скольких преступлений она стала?
Для того чтобы хоть как-то распутать головоломку, с которой не смогли справиться профессионалы своего дела, мне понадобиться ваша помощь, читатели. Если вы владеете, какой-то информацией о преступлениях, про  которые я буду писать – обращайтесь в нашу редакцию. А пока в нашем распоряжении городской архив, Интернет, и записи юной Скарлетт. К сожалению, в документах нет ни одного упоминания об ее фамилии, но думаю, мы на нее выйдем, поскольку девушку с таким ярким именем тяжело забыть.
В первой статье я сделаю краткий обзор жизни Скарлетт и познакомлю вас с нашей героиней, поделюсь с вами догадками и поставленными вопросами. Та часть статьи, где героиня описывает убийство – не для слабонервных, поэтому просьба не забрасывать меня гневными письмами и жалобами. Это мое первое серьезное журналистское расследование, которое может привести к тупику. Однако будем надеться на победу!»
Дальше я переписала полностью первую страницу ее дневника, и добавила текст титульной страницы с самыми интригующими словами. Дальше пошли еще несколько страниц, которые я взяла для того, чтобы немного познакомить читателя с будущей жертвой маньяка.
«16 сентября 1990 года
7:00
Отец нашел в подвале бабушкиного дома самогон для растирания: пьет из граненного стакана, без закуски, по всей видимости, не первый час. Смотрит на меня с такой ненавистью, что мне становиться совсем не по себе. Единственное, что мне остается, это взять хлопья и убраться в свою комнату, мечтая о бутерброде с колбасой и сыром, и о компоте из сухофруктов. Овсянка по вкусу напоминает клей, в который добавили конфетти. Мерзость!
8:20
По дороге в школу я заметила заброшенное здание. Возвышающиеся остатки крыши были устрашающе черными, видимо из-за пожара. Может, там я смогу хоть иногда прятаться от всех проблем и рисовать. Тем более, сегодня отец будет в стельку пьяным. Не хочу выслушивать его громкие фразы о жизни и бытие.
По коридорам школы я иду очень медленно, до звонка еще десять минут. Мне не хочется знакомиться с одноклассниками, не хочется учиться. Есть ли у меня другой выбор? Школа достаточно темная, где-то протекает труба и пахнет сыростью. Много окон потрескалось, местами отпала штукатурка. Убогое место. Как школу еще не закрыли? У нас же люди любят рушить, а не стоить.
Кабинет «202» – мой класс. Специализация – география. Внутри всего шесть парт, по идее – двенадцать учеников, включая меня. Не густо, даже списать не у кого будет. Отсутствует несколько человек, их места пустуют.
Мои одногодки встретили меня достаточно холодно – любопытными взглядами, в которых не было ни капли дружелюбия. Я хотела сесть на задней парте, возле девушки в очках, но та, не поднимая головы, сказала: «занято» и продолжила зубрить уроки. Я тынялась с одного места до другого и везде слышала одно и то же. Когда мне надоели их игры, я просто села возле первого ближайшего места и повесила на крючок свой пакет с тетрадками и ручками.
8:30
Первый урок – алгебра. Учитель немного не в себе. Дерганный какой-то. Постоянно заикается и оглядывается по сторонам: такое чувство, что кто-то сейчас на него нападет. Спешит, мысли путаются, говорит об одном, думает уже про другое. Совершенно не умеет объяснять. Зовут его Константин Генрихович Зубров. По кличке – Пришелец. Пока математик, ученый высшей степени, бегал возле доски с мелом, я решила рассмотреть своих новых одноклассников.
Рядом со мной сидит Олька Краснова – так на ее тетрадке написано. Ухоженная, не то, что я: белый маникюр, нежно розовая помада, чистая выглаженная одежда. Откуда? В стране дефицит! Кто же у нее отец? Не люблю таких девиц. Все им преподносят на тарелочке с золотой кайомкой.
Впереди нас два парня, по всей видимости, братья: профили почти одинаковые. У обоих кукольные лица, ничего мужественного: темные волосы, пухлые губы, вздернутые носы и зеленые глаза. Хотя, нет. У правого парня голубые глаза. Значит, не близнецы. Надо будет к ним присмотреться получше, интересные они.
9:20
В класс вбежала, как фурия, наша классная руководительница или просто училка – Галина Ивановна. В одной руке – портфель, в другой – карта мира. Манеры, как для педагога, на низшем уровне – взвинченная и на нервах. Прическа модная – химия в домашних условиях. Еще и очки на носу. Ей где-то около сорока. Старая дева!
– Скарлетт, – заорала она своим тонким голоском, как у жаворонка.
Спрашивается, зачем так орать? Я встала с места, ухватилась пальцами за манжеты и стала тянуть рукава рубашки вниз, чтобы они не казались чересчур короткими. По-моему, ничего не вышло. Взгляды учеников прожигали меня насквозь. Я чувствовала, что щеки мои пылают. Жутко захотелось провалиться сквозь землю.
– Ребята, знакомьтесь, это наша новая ученица…
Я даже не помню, что Галина Ивановна говорила про меня ребятам. Мне просто хотелось, чтобы это представление быстрее закончилось. Единственное, что я заметила – отсутствие реакции у одноклассников. Они, вроде, слушали, но при этом думали о своем.
Вскоре, старая дева оставила меня в покое, перебираясь в лабораторную коморку. Тогда я осталась вновь наедине с совсем незнакомыми мне людьми…
16:15
У меня украли дневник. Читали при всем классе, насмехаясь с каждой строчки, словно в душу залезли и оставили там целый фургон грязи. Еле вернула дневник, выхватывая его из рук Стаса Бойко. Как я поняла, он здешний хулиган. Слишком плотный, мозгов почти нет, да еще и кулаки сбитые. Наверняка и мне бы отвесил затрещину, если бы мы не в школе были. Обещала ведь себе не плакать и вот опять, намочила страницы…».
Я провела пальцами по пожелтевшим листкам. Действительно, были некие выпуклости на бумаге, как от капель воды, которые потом высохли. Выходит, я была не первой читательницей этих строк. Почему-то мне стало неловко: прошлым вечером я не обратила внимания на ее чувства. Я старалась быстрее найти интригу. Эта девушка… она была так похожа трудной судьбой на меня. Нас обоих воспитывали отцы. Ее мать – умерла, а моя попросту бросила нас и вышла замуж за какого-то дальнобойщика. Не знаю, что было лучше: знать, что тебя любили, или всю жизнь помнить о том, что тебя бросили.
«17: 46
Так и не решилась зайти в дом. С улицы слышала, что отец бьет посуду и ревет во всю глотку, что кого-то убьет. Надеюсь, выкрикивал он не мое имя. Направилась прямиком к заброшенному зданию, это оказывается старая библиотека. Тут до сих пор валяются книги, весят стеллажи и в перекошенных ящиках лежат картотеки. Я ступаю аккуратно, чтобы ничего не задеть. На ближайшие несколько часов, а может и до утра – это мое пристанище. Я кинула свой портфель за книжной высокой полкой и села на него сверху. Выбор в доме книг был широк – читай все, что уцелело. Более-менее цельной оказалась книга Льва Толстого «Анна Каренина». Надо же было себя как-то занять, хоть все эти любовные истории меня раздражали. Я открыла первую страницу и стала читать, пока не начало темнеть. Тогда я достала маленький фонарик и подсвечивала страницы, пытаясь не думать о голоде. С обеда я ничего не ела и теперь могла думать только о еде. Уже и овсянка не казалась такой противной. Безысходность гнала домой: можно было закрыться в своей комнате, поставить стул к ручке и попытаться уснуть. Это лишь одна из удачных теорий – лучше здесь остаться.
19:23
Я выключаю фонарик. Кто-то идет…»
Я на мгновение почувствовала то самое напряжение, которое завладевает сердцем и именуется страхом. Я-то уже читала текст, знала, что произойдет и мне не хотелось вновь проникаться теми чувствами, которые испытала она. Переведя дыхание, я стала набирать текст дальше, понимая, что читателю будут совсем не интересны мои комментарии. Почерк был размашистым, прерывистым и буквы скакали по клетчатой бумаге. Скарлетт нервничала. Воспоминания прошедшего дня травили ее нервные клетки. Я с трудом понимала написанный текст.
«17 сентября…
Я еще живу… Живу ли? Он посмотрел мне прямо в глаза, запомнил страх в них… Сколько мне осталось? День? Два?
Вчера я думала, что в заброшенную библиотеку пожаловали либо влюбленные, которым негде перепехнуться, либо малолетки, которым захотелось покурить втихаря. Все оказалось куда серьезнее. Я прижала колени к груди, обнимая толстую книжку, и зажала рот ладошкой. Мне было страшно, так страшно, что меня всю трясло. Я боялась пикнуть, пошевелиться или заплакать. Я забыла обо всем на свете, когда услышала ее крики. Мне почти ничего не было видно в щель шкафа, я даже не смогу толком описать его лица, его опознавательных черт. Я отчетливо слышала, как она молит его не убивать, не трогать, не делать больно. Ее голос до сих пор звенит у меня в ушах. Я сижу под одеялом в своей комнате, но чувствую, что я все еще там… в библиотеке, ночью.
Он схватил ее за волосы и поставил перед собой: хотел, чтобы она цеплялась своими пальцами за его штаны и продолжала вымаливать жизнь. Коленными чашечками она ударилась о бетонный пол и взвыла, захлебываясь слезами. Убийца схватил ее за подбородок и стал шепотом что-то говорить, заставляя ее смотреть прямо ему в глаза. Не знаю, был ли в этот момент анафемский шок на ее лице от услышанных слов. Возможно, только непосредственный страх или боль. Она молчала, а он продолжал шипеть, как змей искуситель.
Мне хотелось бежать… Тихо ползти к выходу, а потом со всей скорости уносить свои ноги домой. Пусть даже к пьяному отцу, но подальше от этих криков, но я, как окаменела. Я не могла сдвинуться с места, внимательно прислушиваясь к каждому слову, зная, что от этого зависит моя жизнь. Чужая судьба, вовсе не моя, висела тогда на волоске и я ничего не сделала,  чтобы ее спасти. Я была просто наблюдателем, свидетелем.
Он насиловал ее несколько часов, заставлял молить о пощаде, а если она умолкала, разукрашивал ее лицо кровавыми резаными дорожками. Казалось, ее сердце вот-вот остановится. Когда убийце надоела его сломанная кукла, он развязал ленту на ее волосах и перевязал ей горло, забирая у нее воздух. Она почти не сопротивлялась, руки еле сжимали кисти мучителя, а ноги трепыхались в разные стороны. Он был сильнее и держал ее до тех пор, пока она не умерла.
Тогда слезы страха и печали стали душить меня. Я еще сильнее прижала ладошку к губам, еще сильнее обняла ноги и ждала… Ждала, когда он доберется до меня. Он обмотал ее волосы на руку и поволок бездыханное тело по бетону. Когда он проходил мимо меня – остановился. На его лице появилась торжественная улыбка: он был рад убивать невинную девушку на глазах у следующей жертвы. Я по-прежнему молчала, и он не тронул меня. Убийца медленно пошел к выходу, забирая труп изнасилованной школьницы… Ольки Красновой. Я узнала ее по розовому маникюру, запачканному кровью, и по накрахмаленной дорогой форме, которая была почти напрочь разорвана. Я не видела ее лица, иначе бы уже сошла с ума…»
Читатели любят статьи про чужие страдания, про приключения, которые заканчиваются непредсказуемой развязкой. Так что, маленькая Скарлетт должна была найти свой круг чтецов, задевая струны души как критиков, так и лириков. У нее были все шансы вместе со мной получить первые строки рейтингов. Дальше я приложила к статье данный о том, что в 1990 году действительно пропала девочка с именем Ольга Краснова – это были вырезки из газет, копии постановления об открытии и приостановлении уголовного дела. Данных было с гулькин нос. В те времена новости не спешили выкладывать в Интернет. Да и кому было дело до девочки, которая, скорее всего, сбежала из дома со своим парнем. Все считали ее слишком балованной, эгоистичной, даже подружки, которые, вроде как, должны были быть обеспокоены пропажей Оли. Читателям же я пообещала, что в следующем выпуске опубликую результаты своего расследования и первым делом попробую найти прокурора, который вел дело маленькой Оли. Возможно, ему также что-то известно про Скарлетт. По какой-то причине сердце подсказывало мне – она мертва. Не мог же меня преследовать этот дневник, коль она все еще жива. Читать дальше ее рукопись я пока не спешила. Я еще никак не могла отойти от описанного ею убийства. Что бы испытала я, будь свидетельницей убийства? Я бы упаковала чемоданы и сбежала… А вот автору дневника некуда было бежать. У нее было два варианта: быть бдительной и бороться за жизнь, либо умереть.
Я еще раз перечитала статью. Мне казалось, я упустила что-то важное… но что? Сохранив файл, я отправила его корректору и своему куратору. Они должны были внести изменения, которые на их взгляд должны были бы  добавить остроты сюжету и поспособствовать читабельности. Был шанс того, что статью просто забракуют. В таком случае я готова была променять «Последнее слово» на другую газету, поскольку я верила в успех своего творения.
«Пусть на пару оценивают и разбираются в материале, а мне пора на ланч» – решила я.
Я и так пропустила обед, плюс ко всему нервы были раскалены до придела. Единственное, что могло спасти мое настроение – что-то вкусненькое. Я никого не собиралась ставить в известность о том, что ухожу: никогда не уважала руководство, которое заставляло своих работников высиживать на работе по восемь часов, вне зависимости от выработки – оплата-то не почасовая. Так что, без зазрения совести, я сложила свои документы и ноутбук в портфель и попыталась навести на рабочем месте легкий порядок. Мне предстояло прозябать в редакции не один день, а беспорядок слишком бросался в глаза. Иногда мелочи так отвлекают, словно для этого они и созданы – все эти сувениры, статуэтки, финтифлюшки.
– Твоя новая статья? – спросила корректор, попивая кофе из пол литровой чашки.
– Мой новый проект, – кивнула я.
– Ты теперь у нас самая эпатажная журналистка. Опять написала критику на акулу бизнеса? – вдруг спросил журналист, ухмыляясь мне.
– Это не в моем стиле, – отрезала я и присела на край своего рабочего стола. – Я вообще не люблю  писать про богатых людей, может, потому что я одна из них.
– Тогда зачем ходишь по лезвию ножа? – спросил кучерявый парень.
Я уловила смысл его слов. Он хотел узнать, зачем я отворачивалась от возможных выгодных партнеров по бизнесу, ведь в жизни не знаешь, у кого придется просить помощи. Возможно, когда-то только компания «Freedom» сможет вытащить меня из болота. Но, как я уже поняла, в бизнесе есть одно правило: если ты не рискуешь и не ставишь все на кон – ты не бизнесмен, а мелкая сошка, которую легко поглотит более крупная  компания. Я выбрала врага, оставалось выбрать союзников.
– Я люблю чувствовать, как ветер перемен щекочет мне шею, – с улыбкой ответила я.
Корректор ничего не поняла из нашего разговора, поэтому глупо метала свой гневный взгляд между нами – пускала горящие стрелы: кто из нас двоих пояснит ей, наконец, что мы имели в виду? Я подмигнула ей и помахала рукой.
– До встречи, – коротко ответила я и вышла.
В мире есть две категории правящих людей: те, которые с ксивами и те, которые с деньгами. Зачастую у большинства олигархов, есть за плечами или в кармане некое подтверждение поддержки государства: подкупные прокуроры, судье, вся шайка милиции. Когда ТЫ умер, подкармливать людей с ксивами начал генеральный директор – Макс, поэтому как таковых связей у меня не было, но я могла ими воспользоваться, сделав один звонок. 
– Дарья? Что случилось? – перепугано спросил человек, который последнее время держал свои руки на нашем бизнесе.
– Мне нужна твоя помощь. Найди мне прокурора по имени Никифоров Станислав Андреевич и договорись о встрече. Мне нужна от него информация и как можно скорее.
– Как только я что-то узнаю – сразу позвоню, – четко ответил он и стал ждать следующих указаний.
– Не подведи меня, – кратко ответила я и нажала на «отбой».
Последние мои слова звучали для него примерно так: «Не найдешь прокурора – головы не сносить». Я не любила отрицательных результатов. Макс должен был сделать все возможное на таком уровне, чтобы мне не пришлось заниматься этим вопросом самостоятельно. У него ведь были все нужные рычаги для удовлетворения моей маленькой прихоти. От предоставленной прокурором информации могло зависеть все мое журналистское расследование. Одна маленькая неприметная зацепка способна была изменить ход всей работы.
Я не планировала появляться в редакции раньше, чем через пару дней. Чтобы получить добро на продолжение работы, моя статья должна была пройти через много рук и подписей. Тем временем мне надо было собрать реальные материалы про убийства, иначе следующий выпуск мог оказаться под угрозой провала. Чтобы с головой не уходить в чужие проблемы, я решила заехать в бар и выпить несколько рюмок очень сладкого ликера. Немного приелась схема работа – дом. У меня даже друзей не было, не лепилась личная жизнь. Про мою обитель лучше вообще не вспоминать – слишком мрачная обстановка. Вот бы приехала Тамара Прокопьевна и вареников сделала. Ей бы цены не было. Мне, кроме нее, никто никогда таких вареников не делал. Мнимая забота, но к ней тоже было легко привыкнуть.
Я долго кружила на своей машине по городу. Фотографировалась возле каких-то странных скульптур, покупала уличные булочки и смеялась, вспоминая приколы про то, из чего делают пирожки с мясом. Бедные бездомные животные. Аппетит вовсе не пропадал. Когда я жила в общежитие, я спасалась уличными чебуреками, поскольку ни на что полезное и более съедобное у меня не было денег. Вдыхая горячий аромат пирожков, я подумала, что жизнь, как не крути, имеет свой вкус: у кого-то соленный из-за слез, у кого-то горький из-за потерь, у кого-то сладких из-за любви, у кого-то пресный из-за отсутствия смысла. Какой он у меня? Кисло-сладкий коктейль со щепоткой корицы – именно таким я его представляла. Сладкая жизнь, потому что я все еще любила и помнила, кислая – из-за того, что никогда не получу обратно то, что потеряла. Корица – это было мое стремление украсить жизнь чем-то светлым и хорошим.
«Последние теплые дни. Интересно, в Крыму сейчас солнечно? Есть ли люди на пляже? Бегают ли дети по берегу с лопатками и ведерками?» – вздыхая, подумала я.
В городе Обмана были свои опознавательные черты: низкие дома с выцветшими фасадами; терриконы, которые казались такими же высокими, как горы; золотистые купола храмов и церковь, которые поражали своей архитектурной красотой; тяжелый пыльный воздух, вызывающий чихоту; уставшие на сто лет вперед люди. Как и в любом другом городе, в городе Обмана было много ресторанов, развлекательных комплексов, больших и маленьких магазинчиков.
«Хорошо, что я живу в районе, где не горят круглосуточно витрины магазинов» – пришла к заключению я, покидая салон своего автомобиля.
В одной лавке я купила за смешную цену кулон в виде черной кошки, которая стояла на дыбах и шипела. Работа была достаточно не аккуратной, возможно, я приобрела брак, который умело выдали за преимущество, лишь бы отбить деньги. Я не стала спорить, сбивать цену – вещь очаровала меня, не разрешая оставлять ее другому клиенту на обозрение. Я тот час повесила кулон на шею, как защитный амулет от негативной энергетики.
Когда мои ноги устали от прогулок, а деньги в кошельке почти закончились, я подъехала к круглосуточному  бару, который не работал только на богатых Буратин, а принимал в свою тайную атмосферу всех подряд. Самое простое место… Для рабочего класса.
Возле барной стойки никого не было. Да и людей, признаться, было раз-два, и обчелся. Было рано для текучки клиентов, утомленных жизнью, да и рабочая неделя не подходила к концу.
– Что изволите? – спросил у меня бармен, протирая стаканы.
– Клубничный ликер, – с улыбкой произнесла я, оставляя на стойке деньги.
Лучезарный бармен убрал купюры, не акцентируя внимания на своей заинтересованности в сумме. Он  показал мне целое шоу с использованием двух профессиональных барменских шейкеров, приготавливая заказанный мною напиток. Я смотрела жадно, делая вид, что меня захватывало его мастерство, а сама думала, какой он, этот прокурор.
«Небось, такой, как и все: упитанный, со щенячьими глазами и раздраженным взглядом. За сто баксов продаст мне любую информацию, даже отчитается, как предпочитает спать со своей женой, лишь бы я заплатила. И самое интересное, будет ли он набивать себе цену, как ночная бабочка, устанавливающая для каждого клиента тарифы?» – размышляла я.
Я не знала, как у нас с ним сложится разговор, но была уверена – я влиятельнее и опаснее, чем он.
 Я притянула первую рюмку ликера и маленькими глотками стала пробовать его на вкус: сладко иль горько. Напиток обжигал горло, манил приятной нежной ноткой. Это был дикий коктейль из химии, вызывающий аппетит. Я облизала губы и улыбнулась, понимая, что дело парой рюмашек не закончится: у меня была возможность выспаться и проветрить мозги после спиртного за счет выходного дня. Рядом присел мужчина, возраст которого приближался к сорока. Он был, на мой взгляд, неприметным, немного грустным. Строгие очки в прямоугольной оправе добавляли ему несколько лет. Одет он был слишком официально: белая рубашка с галстуком, темный костюм. Тремя пальцами он ухватился за узел на шее и потянул вниз, послабляя хватку служебной удавки. Заказал он коньяк с лимоном и долго грел бокал в ладони руки. У него была целая бутылка – спешить некуда. Я не наблюдала за ним, просто мой взгляд иногда встречался с его, когда я пыталась хоть немного отвлечься от мыслей про Скарлетт и насладиться живой музыкой в баре. На сцене пела стройная блондинка в зеленом платье, а аккомпанировал ей мужчина с саксофоном. Музыка была немного непривычной для меня, слишком чувствительная, но мне определенно нравилось слушать: голос у блондинки был приятным, не резал слух. Я взяла еще одну рюмку и потихонечку опустошила ее, вытирая губы салфеткой, на которой оставались следы моей красной, как гранат, помады.
– У Вас красивая подвеска, – заметил мужчина в костюме, подсаживаясь на один стул ближе ко мне. – Позвольте Вас угостить?
Первая мысль: «Он меня клеит? Хочет сегодня ночью оказаться со мной в одной постели?» Вторая: «А не для этого ли я сюда пришла?» Я одобрительно кивнула ему, нащупывая на шее безделушку в виде черной кошки, которая так нравилась мне.
– Меня Стас зовут, – мягко произнес он и подвинул ко мне стакан с вишневым соком.
Я рассмеялась, ведь никто до него в баре не угощал меня обычным соком, без примеси алкоголя. Он уже был не таким, как все. Но я ему не доверяла, и не собиралась доверять. Лучше было ему соблюдать дистанцию, не смотреть на меня так… проникновенно.
– Жанна, – легко соврала я, принимая его флирт за чистую монету.
С шестнадцати лет я узнала один маленький секрет, как легко поддеть мужчину на крючок, чтобы он нуждался во мне, как в дозе наркотика, которую невозможно купить у другого дилера.
«Проверить ли свою сноровку на нем?» – не одобряюще подумала я.
Я, как сорока, сразу заметила на его безымянном пальце золотое тонкое кольцо. Я сперва оценивала все  особенности человека, сохраняя нейтралитет, а потом в уме рисовала иной портрет собеседника. Домой Стас не спешил, да еще и верностью не блистал или он просто хотел найти собеседника на вечер. Стоит уточнить, что за барной стойкой, кроме меня, никого не было. Он заметил мою легкую отстраненность, некую недосягаемость, но тараторить, как базарная баба, о себе не стал. Стас наблюдал за каждым моим жестом, обновляя спиртное в своем бокале.
– Вы интересная девушка, – начал он. – Любите внимание мужчин, но не балуете их взаимностью. Пьете оригинальные напитки, хотя на самом деле предпочитаете самые дешевые сорта вин.
– Я люблю мартини с ананасовым соком, и терпеть не могу мужчин, которые любят себя больше, чем своих спутниц. Так, что, приятель, ты ничего не понимаешь в людях, – отрезала я и наградила его фальшивой улыбкой.
– Зато я умею узнавать их, даже, если они совсем не хотят открываться, – пожав плечами, ответил Стас и положил в рот дольку кислого лайма. Мне даже немного не по себе стало, захотелось живее сделать глоток ликера, чтобы сладость заполнила рот.
Достаточно коварно построена женская психика: всегда, когда сидишь в баре рядом с мужчиной, чувствуешь свое одиночество очень остро. При этом хочется кричать «S.O.S», моля незнакомца забрать печаль, утолив голод по ласкам и вниманию. Как же это прекрасно, когда мужские руки нежно гладят спину, трепетно прикасаются к груди и не отпускают... Больше года назад, когда ТЫ был жив, я помнила эти ощущения, а теперь могла лишь пытаться восстановить картину таинства двоих…
Спиртное ударило в голову. В компании малознакомого мужчины я просидела уже более получаса, достаточно плотно изучив каждую черту его лица. Мне не хотелось слушать его, тем более, я не желала узнавать его внутренний мир. Я была уверена – таинственного любителя коньяка тоже мало интересовало, кто я, и что из себя представляю.
Я допила свой ликер, схватила его за руку и поволокла в женский туалет, набрасываясь на него в кабинке, как кошка на кусок мяса – жадно, с чувством непреодолимого голода. Мне было все равно, что он женат, что он так же охмелел, как я. Наши желания совпадали. Я хотела увидеть тело, которое скрывалось за официальным костюмом. Я жаждала вкусить сладость его поцелуя и просто отключиться от реальности. Я рвала пуговицы на рубашке Стаса, спешила, будто опаздывала на поезд. Мои губы не отрывались от его шеи и скул, а руки моего нового знакомого властно изучали мое тело, задевая самые чувствительные зоны. Он ничего не говорил, просто дышал со мной в унисон. Порванные ткани летели на кафельный пол, еще сильнее разогревая желание. На коже  наших тел оставались глубокие раны от его укусов и моих ногтей, которые я вонзала прямо ему в спину.
Стас ухватился пальцами за мои новые шелковые трусики и стал тянуть их вверх, попуская хватку, чтобы они съезжали обратно. Я чувствовала легкую боль и такое вожделение, что готова была разорвать его на мелкие кусочки. Мне хотелось чувствовать, что он мой, что сейчас он хочет именно меня. Разорвав окончательно трусики, он связал ими руки, жестко прижимая меня к двери кабинки. Сердце колотилось в груди, не находя места. Я чувствовала бешеное желание, сильную потребность в ком-то. Он был таким дерзким: хищник, свирепое кровожадное животное под маской человека. Мне захотелось узреть грани его души, выжать его до последней капли, раскрывая все желания и мечты. Но Стас не поддавался мне, он контролировал каждое мое действие, каждый вздох. Его пальцы щипали меня за соски, губы доводили меня до дрожи.
Когда его член вошел в меня, я почувствовала, как давно забытое удовольствие заполнило каждую клеточку моего тела, как я снова ожила, просыпаясь после неинтересного сна.
– Я хочу тебя, – прошептала я на ушко и укусила его за хрящик, посасывая его в губах.
Он лишь усмехнулся, как тогда в баре, с типичным вызовом. Его движения стали более жесткими, он входил в меня до придела, на всю возможную глубину, наслаждаясь моими криками. Мне казалось, мы разнесем кабинку на щепки, что Стас просто выбьет ветхую дверь, держащуюся на слабом крючке, мною. Но мой любовник держал меня крепко, позволяя мне таять в его руках, стонать и наслаждаться нашим тайным единством. Все шло кругом, я не соображала, что делаю, но я была раскована и смела с ним, позволяя делать со мной все, как и брала все, что хотела.
В туалет заходили люди, хлопали соседними дверцами, мыли руки, курили и прислушивались к нам. На тот момент никого больше не существовала во всем мире, кроме Стаса. Он был моим воздухом, моим сердцем. Он смог забрать мое одиночество, разукрашивая серые оттенки души своей страстью. Когда он кончил и нежно поцеловал меня в щеку – я пришла в себя. Сердце мое еще колотилось, вырываясь наружу. Дыхание было тяжелым, как после километровой пробежки. Тело ныло, я была полностью истощена, вымотана. Так хорошо…  Стас развязал мои руки и поцеловал запястья со всей заботой. Меня это немного напугало, даже встревожило. Он совсем меня не знал… Ему должно было быть безразлично, болят ли у меня руки, ноют ли вены от впившейся ткани в них. Но я чувствовала, будто, он хочет оберегать меня и этот вечер не просто страсть, родившаяся от спиртного.
Я подхватила свою сумочку, которая валялась на кафельном полу, вместе с клочьями испорченной одежды и выбежала из туалета, как шальная, не видя ничего перед глазами. Одна мысль: бежать… причем так быстро, как только возможно. Как только я оказалась за приделами бара, я остановила такси и впрыгнула в него, уезжая прочь, как преступница с места преступления. Благо, на мне была юбка, а к груди прижата порванная рубашка: не совсем голая. Так бы вообще со стыда сгорела.
«Неужели нельзя было вести себя, как нормальный человек: позволить ему посадить меня в такси или угостить чем-нибудь напоследок? Нет, надо было, как последней дуре, убегать. И что он подумал? Что у меня не все дома! Начхать! Надеюсь, я больше никогда не увижу его», – корила себя я.
Кое-как мне удалось надеть на себя верхнюю одежду и прикрыть не такую уж и маленькую грудь. Хотя смотрелось достаточно вульгарно. Был бы за рулем тип с горячей кровью – изнасиловал бы меня в лесу, оставив бездыханное тело в пропасти. Но мне повезло – водитель даже не смотрел на меня, верно держа курс к моему дому. По радио играла музыка и почему-то одни грустные песни. Я была на взводе, не в состоянии  успокоить нервы из-за обычного секса. По странной причине я чувствовала стыд и злобу на саму себя. Его руки прикасались к телу, которое я обещала только ТЕБЕ! Прикасался ли он к душе? Я не знала… Мне хотелось поскорее обо всем забыть, вычеркнуть, как ошибку из слова. Но то, что написано пером, не вырубишь и топором. Предчувствие подсказывало, что эта случайная связь еще аукнется мне.
Таксист остановился возле моего дома и повернул голову в мое направление. Хоть водитель ничего и не говорил, но и так было понятно – он ждал. А ждать, действительно, стоило… Возле моего дома было припарковано три внедорожника темного окраса с включенными фарами. Свет ослеплял, хотелось спрятаться от такого яркого освещения.
К машине подошел крупного телосложения мужчина и постучал костяшкой пальца по стеклу, предлагая мне обратить внимания на него и поспешно выйти, иначе последствия мне не понравятся. Я знала, кто приехал по мою душу… не в самый подходящий момент. Лучше бы я приехала на своей тачке и была готова к такой встрече. Я не могла выйти: разорванные вещи, расплывшийся макияж и, вдобавок, карета моя – драндулет. Точно вдова миллиардера.
– Мне проблемы не нужны, – строго заявил водитель, гневно прожигая меня взглядом.
Я достала из сумки деньги и раскидала по машине.
«Проблемы ему не нужны! Мужчины все такие теперь?» – почему-то злилась я, может, потому что сама трусила. Не любила быть слабее, хоть и была женского утонченного пола. Дай мне пистолет, и я уже не такая ранимая и хрупкая.
Основное правило выживания – не показывать страх: как у животных, отвел взгляд, и ты разорван на клочья альфа-самцом. Я вылезла из такси и стала возле верзилы, который так добивался моего внимания, что даже дверцу мне открыл. Я подняла подбородок, как гордая птица, сняла туфли и взяла их в пальцы одной руки, закидывая за плечо.
– Пройдемте за мной, – приказал он, не теряя при этом в тоне уважения к моей скромной персоне.
– Зачем? У вас, что там медом намазано?
Я не стала останавливаться и беседовать с ним, а грациозно за считанные секунды обошла его и направилась к калитке своего дома. Не тут-то было: верзила жестко обхватил мою кисть своей огромной рукой, совсем не так, как Стас час назад, – нагло, уверенно, с чувством превосходства. Я со всей силы сжала подошву туфли и всадила каблук прямо ему в глаз. У брендовой обуви платформа – высшее качество. Реакция была ожидаемой: крики, маты, попытки ухватить меня руками повторно. На адреналине я схватила телефон и позвонила в службу спасения, требуя вытащить меня из неприятностей. Столько суматохи навела, что описать трудно. Пол десятка человек пытались схватить меня живой, пока я бегала кругами и кричала в трубку адрес и просила о помощи. Недолго пришлось бегать: раненный мною амбал снова поймал меня своими загребущими ручищами и закинул себе на плечо, скручивая так, что я жалостливо и тоскливо вскрикнула. Мое тело изнывало еще до  прикасаний постороннего человека, а после – адская боль впилась в каждый сустав. Признаюсь, он не поддавался агрессии, но при этом выбирал верный путь мести: он хотел сломать меня, надавливая на болевые точки. Глаз у него остался целым, веко с бровью противно заплыли, мешая ему хорошо видеть. Да и запах крови был уловим сразу – текло по подбородку.
– Я сказала, не покалечь ее, – отозвался женский голос.
– Я же не вырубил ее одним ударом в живот. Хотя она заслужила, – парировал бандюган, в плену которого я была.
– Отпусти меня горилла, – процедила сквозь зубы я.
– Слышал, что она тебе сказала? Поставь ее на землю. Мы приехали поговорить, а не проблемы устраивать. Скоро здесь будут «мусора».
– Сучка успела позвонить! – не удержался от комментариев кто-то из приезжей толпы.
Как хорошо знать в лицо своего врага заранее. Я ожидала увидеть Шлыкова собственной персоной или хотя бы получить от него какое-то послание, но приехала его жена. Оказывается, она управляла бизнесом вовсе не из тени. Она была сильнее, чем я могла предположить. Печально было осознавать ее преимущество.
«Жесткая дама, но и я не лыком шита. Еще посмотрим, кто кому угрожать в будущем будет» – злость диктовала мне мысли.
Не по опыту, по наблюдениям за людьми, я знала, как бизнесмены собираются общаться: приезжают в офис, приглашают в ресторан, приходят на работу или звонят. Да массу вариантов. Но не приезжают с «братками» урегулировать вопросы. Я отлично понимала тонкие намеки – это было предупреждение.
Меня всегда удивляло в таких ситуациях одно: мысли сильнейших о том, что им ничего не угрожает, как будто, мы не под одним Богом с ними ходим. Почему мужик, который держал меня и причинял боль, был уверен, что завтра я не пришлю ему в конверте палец его дочери? Почему глава крупнейшей компании, которой я бросила вызов, не переживала за свою душеньку, за своего мужа? Кирпич на голову может упасть любому. Меня тошнило от такого поведения. Это как вызвать на дуэль и выстрелить до того, как противник отсчитает десять шагов – прямо в спину, чтобы не видеть глаз, не подвергаться удару. Главное – победа. Каким способом – плевать.
Я ощутила землю под ногами, пальцы ног утонули в грязи. Тупоголовый подчиненный Шлыкова выбрал место погаже специально для меня.
«Это будет учтено в твоем личном деле», – подумала я, окидывая презренным взглядом верзилу.
Я была не в том положении, чтобы угрожать или диктовать свои условия. Я скорее напоминала куропатку, которая пыталась сбежать от стаи разъяренных волков. У меня не было прав, не было шансов выйти сухой из воды, зато было одно обязательство – подчиняться захватчикам моей свободы. Мне была дорога моя жизнь. Не смотря на все мои жалобы, мне нравилось ходить по земле и бороться за радужную судьбу. Пребывая в слишком угнетенном настроении, я пообещала себе, что второго шанса так унизить меня у компании «Freedom» не будет: я уничтожу их, когда придет мой черед действовать.
– Дарья Денисовна, давайте поговорим в машине, – предложила Шлыкова, но это была не просьба.
Меня толкнули в спину, как толкали в былые времена приговоренного к гильотине. Я повиновалась, сжав скулы и кулаки. Там, где должен был зародиться страх, появились злость и решимость. Думала я лишь о том, как буду разрушать врагов, ломать их волю, забирая все, что они поставили на кон против меня.
Как только дверца машины захлопнулась за мной, джип двинулся с места. Мы куда-то ехали – подальше от моего дома, чтобы не вмешивались менты, иначе пришлось бы конкурентке по бизнесу подключать связи, давать взятки и заглаживать ЧП, во избежание недоразумения, которое могло лечь тенью на бизнес. В такие моменты мне просто надо было сохранять бдительность и молчание. Я заведомо проигрывала потому, что была одна, а вот у Шлыковой была целая армия подготовленных людей. Им не к чему было панькаться со мной. Я была слишком легкой мишенью без охраны. Тогда я подумала, что мне конец – меня убьют. Но даже эти мысли не вселяли в мое сердце смертельной дозы тревоги, я могла контролировать всплески эмоций. Возможно, замешательство и легкий страх отобразились на моем лице, поскольку бизнес-вумен сразу улыбнулась мне своей хищной улыбкой и сказала:
– Вас никто трогать не будет. Мне просто омерзительно то захолустье, где мы остановились. Предпочитаю более уютные места.
Этой курице еще хватало наглости заявлять, что мой дом – помойная дыра, в которой только рабам жить да отдыхать. Сама, небось, на необитаемом острове и дня бы не протянула. Хотелось бы мне сказать, что она тупая, как старый башмак, но это было бы не верно. Она тактично запугивала меня, не зная толком, с кем имеет дело.  О человеке можно узнать все по документам, собранным умелыми следопытами, а вот сложить по нему портрет внутреннего мира – работа для профи. Тем более, я была неприметной долгое время. Она могла узнать, что меня много раз ставили на учет в детской комнате милиции, что против меня открывали уголовные дела, что я была тяжелым подростком, потому что осталась в мире совсем одна. Так же, можно было заметить, как я ловко вылезала из того дерьма, в которое меня вталкивала жизнь.
– Неуютно, когда не прислуживают? – спросила я, борзо смотря ей в глаза.
– Ты еще совсем молода, и ничего не смыслишь в жизни, – отрезала она, не желая раньше времени пикировать со мной. – Ты пришла на готовый бизнес. Ты не шла по головам, как твой муж, не искала места в жестком бизнесе.
Я просто любила…
Даже она думала, что я вышла за тебя, желая завладеть твоим капиталом и беззаботно прожигать дни. Мне не хотелось отвечать, оправдываться, уверять ее в обратном. Я – богатая, состоятельная вдова. Мои потери не компенсировать счетами в банке, мою дыру в сердце не залить золотыми слитками. 
– Сочувствую тебе, – ответила я, понимаю, что она тоже распознает тонкие намеки. – Я бы посоветовала тебе в следующий раз выбирать сердцем, но, боюсь, следующего раза не будет.
Я смело говорила с ней на «ты», хоть она была старше меня вдвое. С ней была мудрость, как верный спутник многих  лет, поэтому она предпочла уйти от ответа. Через солнцезащитные очки я плохо улавливала ее эмоции, не могла легко читать душу. Невозможно было так просто понять, каким мог бы быть ее ход в нашей пикировке. Маска, которая прикрывала часть ее лица, маскировала и внутренний мир.
Машина остановилась возле частного дома. Ворота в форме железного дракона, запутанного в прутьях, открылись нам по первому зову. Отдаленно я слышала устрашающий лай собак, от которого по коже прошелся холодок. В наше время только в селе держали псину для охраны: есть же частные охранные агентства и сигнализации. Чем ближе машина подъезжала к стеклянному дому семейства Шлыковых, тем я отчетливее слышала рык злобных надрессированных собак. Мне стало тяжело трезво оценивать ситуацию, без лишних чувств: конечно, во мне не осталось алкоголя, но было полно мыслей, заостренных на деталях. Итак, мне сделали предупреждение – достаточно убедительное, любой бы другой уже со страху в обморок шлепнулся. И еще меня не спешили убивать: у меня был шанс отыграться, взять реванш.
Выйдя из машины, я ощутила запах гнили, смешанный с запахом дорогих вещей. Меня начало мутить. Хотелось поскорее разобраться со всеми разногласиями и прийти к какому-то решению, опять-таки, ожидание меня мучило.  Моего мимолетного замешательства хватило для того, чтобы ко мне подбежали две собаки бойцовской пароды: одна питбультерьер, другая – ротвейлер. У обеих псин были накаченные шеи, вокруг которых висели шипованные ошейники. Очень крепкие белые зубы от природы были предназначенные для ломания костей на осколки. Ротвейлер нагло понюхал мне руку и стал в нее рычать и пускать слюни, смотря прямо мне в глаза из-подо лба. Пит-Буль же наматывал круги вокруг моей беззащитной персоны: выбирал место посочнее. Мне тяжело давалось спокойствие. Быть разорванной собаками на куски мяса – ужасная участь. Легкая дрожь прошлась по спине, нервное напряжение вызвало покалывание в мышцах. И искала спасения от врагов, хоть именно по их воле я оказалась в оцеплении собак. Горячее дыхание питбультерьера обжигало кисть, я опасалась шевелить пальцами. Рычание постоянно напоминало, что мне не спастись: они быстрее, сильнее, ловчее. В них заложена хозяевами жажда крови. Где-то неподалеку прозвучал свист, и собаки тут же забыли обо мне, убегая в направлении голоса человека, отдавшего команду.
В каком-то фильме я видела, как мафиози спустили на парня двух собак, которые разрывали его, как тушу мяса, выгрызая органы и впиваясь в конечности. Собака такое же оружие. Я даже читала в газете статью, как мужчина мстил за смерть своей жены и надрессировал двух ротвейлеров, которые впоследствии помогли хозяину сделать одно идеальное преступление. Со вторым убийством бедолаге не повезло – следы были найдены. Обладателям основного пакета акций «Freedom» стоило придумать для меня пытки, а не запугивания. Только боль и страдания могут заставить пасть духом, а разуму – отступить. Я решила, что без пистолета мне лучше не ходить: пуля в голову собаке, разряд в ногу амбалу и дуло к виску барышни, которая считала меня глупышкой – на том и дело решено. Хотя зачем пачкать руки? Я была способна поступить умнее…
– Проходи в дом. Осмелюсь предложить тебе кофе или что-то покрепче. Как насчет отличного итальянского скотча?
– Я ничего не буду, – отрезала я.
В доме врага я никогда даже крохи не проглочу. Мне хотелось выпить стаканчик минералки, утолить жажду и поспать немного. Но для меня принципы при любых обстоятельствах оставались нерушимыми, как китайская стена. Конечно, если дело не касалось сердечных страданий, поскольку именно из-за таких чувств люди делают ошибки. Я ведь собралась мстить, а это значило: в доме врага веди себя так, словно против тебя строится заговор в сию минуту.
– Сразу к делу? – улыбнулась она, показывая мне, в какую сторону мне шагать.
У семейства конкурентов был отличный дом, только абсолютно пустой – никто в нем не жил. Возможно, дети Шлыковых приезжали на выходные с друзьями, или же сами учредители привозили таких же несчастных, как я, для мирных переговоров. Может, когда-то в стеклянном поместье в семейном кругу отмечалось Рождество, было много смеха и радости. Я же увидела аккуратно лежащие вещи на своих местах: ни пылинки, ни соринки, как в музее. Вещи по необходимости: книги, свечи, предметы декора. Никакой индивидуальности того, кто мог бы здесь жить. Смело можно было сравнить дом с дорогим пятизвездочным отелем, который всегда готов принять новых постояльцев и после суток убрать любой признак их присутствия. Я находилась в аквариуме, а не в доме: любое действие просматривалось с улицы. Не удивительно, если кто-то наблюдал за каждым моим движением, попивая вино в беседке.
Я почувствовала усталость, напряжение куда-то подевалось. Я поддалась приказу тела и села на диван, ложа ногу на ногу. Из окна открывался вид заднего двора, который был занят бассейном и лежаками. Столько света тратили на пустой дом, как на самого важного гостя, которому надо было продемонстрировать всю роскошь. Ну, конечно, по сравнению с моим хлевом, тут был рай, вот только человек сам ставит себе планку счастья. Кому-то хватит сто баксов в месяц, чтобы ощутить себя на седьмом небе, а кому-то и миллиона мало. Жадность… Привычка… Зависть… как жалко смотрелось это необитаемое поместье, по сравнению с моим скромным домом, где каждая деталь – часть чьей-то истории: рисунки на стене в одной из комнат, поцарапанный пол, забытый дневник, испорченная плита – все это было чьей-то жизнью… А что было в стеклянном доме? Мебель… новая.
– Как Вас там? – насмешливо спросила я, делая акцент на уважительном обращении, и при этом говорила так уничтожающе, что на ее лице появилось раздражение.
– Рада Олеговна, – ответила она, делая себе порцию выпивки со льдом, хозяйничая в баре.
Бутылки были аккуратно расставлены – почти все полные. Разноцветные напитки на любой вкус притягивали взгляд – их цена была очень велика: жизнь на широкую руку, что тут скажешь.
– Вы, вроде, деловая женщина, а цену времени не сложите. Давайте я все объясню за Вас? – предложила я и, не дожидаясь ответа, продолжила. – Вы отлично спланировали мое запугивание. У вас сложилось впечатление, что я роковая женщина, которая умеет только обольщать. Меня стоит легонько припугнуть, и я спрячу голову в песок, как страус. Приехал не Ваш муж, ибо Вы боялись, что я просто покорю его своим задом и грудью, которая между прочим натуральная и не обвислая, как у Вас. Ему бы хотелось приструнить такую дерзкую штучку, не так ли? Тогда Вам пришла мысль, поиграть со мной в кошки-мышки, где я, собственно, серый грызун.
Я достала из сумочки пачку сигарет и вытянула одну, подкуривая самой дешевой зажигалкой, которая совсем не свидетельствовала о моем престиже и доходах. Пепел я струшивала прямо на ковер и чхать хотела, что могу пропалить кожаную обивку дорогой заграничной мебели. Она не предполагала, что я давно уже не боюсь смерти, а та боль, которую я пережила за последний год, куда сильнее любой телесной.
– Так вот, – снова заговорила я. – В шахматы я играю лучше.
Да, играть меня научил ТЫ. Я любила быстро подходить к концовке игры, используя самые быстрые стратегии и ошибки противника.
– Твой бизнес легко потопить. Ты плохо анализируешь рынок, твои заводы скоро будут не конкурентоспособными. Особенно если мы немного поддержим японское производство. Еще пресса… Слухи о твоем крахе разлетятся по всем газетенкам…
Я не позволила ей закончить, поднимая руку, как на уроке в школе. Рада Шлыкова поняла, что со мной доминировать в разговоре не выйдет.
– Вы сразу откроете мне все свои карты или позволите немного голову поломать? Мне, честно, между нами девочками, совсем не интересно. Действуйте, уничтожайте, я вызов принимаю.
Я потушила бычок о стол, сделанный из красного дерева, и встала, подхватывая сумку. Думаю, все было понятно: они причинят мне вред, если я буду стоять на пути, а я костьми лягу, чтобы стать у них поперек горла. Но об этом я предпочла умолчать. Сюрприз куда эффектнее, чем обговоренные подарки.
– Тебя было легко сегодня устранить, –  бросила она мне, как последнюю фразу перед уходом.
– Я всегда расплачиваюсь с долгами, – ответила я и направилась к двери, ведущей на улицу.
Дальше все было прозаично просто: меня выкинули там же, где и подобрали. Горилла, которая причинила мне боль, перед тем, как свалить восвояси со своими дружками, всосалась мне в губы и засмеялась в лицо. А я никак не отреагировала: сухие губы, стойкий запах спиртного и ноль эмоций. Да пошло оно все! Я хотела спать, стресс меня снова подкосил – не помнила, как добралась до кровати, как стянула с себя вещи и как уснула. Мне снился он… его теплые руки, его сладкие губы, и холодный запах… Стас… так его звали.
4
Около двух часов дня я стояла возле районной прокуратуры города Обмана. Двери то и дело, что  постоянно открывались настежь, принимая и выпуская людей. Почему-то мне это место напоминало больницу: одна категория выходит убитая горем, другая – переполненная облегчением. Я не спешила идти на встречу с прокурором. Я еще с подросткового возраста возненавидела всех работников внутренних органов. В принципе, и они меня недолюбливали за то, что приносила им массу проблем со своим острым языком и нравом.   
Я наблюдала за входной дверью из салона своей машины. Благо, что я нашла свою тачку возле бара целой, даже шины не проколотыми остались. Меня это удивило. Скорее, я предполагала, что приеду и увижу пустое место, а не своего «ягуара». Без колес я бы совсем уныла. Тяжело передать ощущения скорости и свободы за рулем. Путь открыт – нажимай на газ. Формула была проста.
Погодка сегодня не радовала. Солнце спряталось и оставило нашему городу лишь пасмурное настроение. Холодный ветер обдавал машину, предупреждая, что и за меня возьмется, как только я выйду. Но я не выходила. Мои руки вцепились в документы, которые мне выслал генеральный директор моей фирмы. Здесь были некоторые данные о прокуроре, которого я искала. Так же по телефону Максимилиан сообщил мне, что мой прокурор – неподкупный засранец. Дальше последовал совет: «Ни в коем случае не предлагай ему деньги, найди подход». Дельные слова. Как женщина может заставить мужчину говорить? Только раздевшись. Но информация, которой он владел, не имела такой огромной значимости для меня. Он был лишь одним из источников. Я могла поискать другие. Из всего прочтенного, я поняла, что  он слишком суров. Его побаивались  подчиненные, он был груб с теми, кому не верил, и еще у него было мало проигранных дел. Ах да… еще кое-что. Наш Станислав Андреевич был женат, то бишь моим хрупким рукам достался крепкий орешек.
Я засунула бумаги в бардачок и направилась к прокуратуре, оставляя своего железного коня на сигнализации. Одета я была вызывающе: вечернее платье белого цвета с рисунком куста розы, который ветвями  перетягивал все тело. За счет того, что рукава были длинными, дизайнер добавил следы крови, и было впечатление, что розы разрывают мне кожу на руках. Но дело было не в ткани, а в покрое: обнажена была треть моей груди.
«Прокурор не сможет оторвать взгляда», – решила я.
Легко минуя пост дежурного, я стала искать кабинет, блуждая по длинному коридору. Чем ближе я была, тем ярче вырисовывалось желание уйти. Просто уйти! Не могу сказать, что я ощущала страх. Это было что-то иное, словно внутри сработала интуиция, которая подсказывала мне увернуться от надвигавшихся неприятностей. Назревал ураган – сердце разрывалось от отчаянья, но я продолжала идти по коридору. Я положила руку на холодную ручку металлической бронированной двери и закрыла глаза.
«Чувствую, будет весело», – последнее, о чем я подумала, прежде чем открыла дверь без стука.
Кабинет прокурора был именно таким, как я его представляла: атмосфера бюрократии и страданий. На стенах были прилеплены светлые обои в цветочек. Мебель позаимствовали из моего нынешнего дома – она годилась только для растопки камина, а вот стол и компьютер были новыми, как и идеально белые шторы. Места свободного было столько, что можно в футбол играть. Но это не главное… мое внимание было приковано только к прокурору, к Стасу. На нем были все те же очки, только костюм другой – прокурорская форма синего цвета. Наверное, был какой-то важный день в прокуратуре, раз он сменил стандартный деловой стиль. Или же я его так помяла в кабинке туалета, что ему пришлось надеть форму.
Честно, мне даже не хотелось вспоминать тот вечер. Я бы начала просто таять, пол бы перестал быть твердым, а сердце не слушалось разума. Мы несколько минут просто смотрели друг на друга. Пожалуй, у него было более интересное занятие, чем мое появление, потому что он вернулся к делам, даже слова не сказав. Его пальцы монотонно нажимали на клавиши, а на лице не было ни единой эмоции. Он сбил меня столку: я не знала, что делать. Дал бы хотя бы повод засмущаться и попытаться развить разговор, но Стас, похоже, злился. Ему явно не нужны были проблемы с любовницей, у него ведь была жена. Лучшая оборона в его случае – держаться гордой птицей и все отрицать. Такое ощущение сложилось, что к нему приходили девицы табунами и угрожали все рассказать жене или жаловались на задержку. Как я вляпалась в такую историю – ума не приложу. Тем не менее, я не собиралась уходить и распускать нюни. Я была не простушкой с бара, как предполагалось, да и он не скучным незнакомцем, недостойным внимания.
– Ты даже не уделишь мне минутку своего драгоценного времени? – с вызовом спросила я.
– Я знаю, зачем ты пришла и ответ мой – нет, – грубо заявил он, не отрываясь от монитора.
– А если бы вчерашнего вечера не было, ты хотя бы задумался о выполнении моей просьбы? – спросила я, все еще не находя себе места возле двери.
– Именно благодаря вчерашнему общему времени провождению я и задумался. Решение мое ты уже знаешь, Жанна… Или как тебя? Дарья, – на моем имени он сделал яркий акцент, переставая тарабанить по клавиатуре, как на инструменте. – Я журналистов на дух не переношу.
Тогда я поняла – он обижен, дико разъярен из-за моего побега. Стас чувствовал себя использованным и не хотел думать обо мне, не хотел вспоминать, как сладко было со мной, и как быстро я удрала, жалея обо всем, что произошло. Ему было мало секса, он хотел объединения того, что по сказанию весило 21 грамм – наших душ…  Возможно, я ошибалась, но его поведение читалось именно таким образом.
– Ты ведь знаешь, что я могу решить этот вопрос по-другому. В кабинете твоего босса меня примут более радужно. Тебе просто придется все рассказать мне, – я начинала играть грязно, угрожая самому гордому прокурору.
Стас встал с кожаного широкого кресла, снял очки и положил руки в карманы брюк. Его пиджак немного приподнялся, с виду он стал похожим на тех отморозков, которые вчера меня скручивали и мучили. В ушах зазвенели колокольчики – тревога. Я отступила на шаг назад, он приблизился на пару шагов ко мне. Никифоров поглощал меня взглядом, сжимая скулы. Взгляд был, как у голодного волка, который рискнет жизнью, чтобы убить найденную добычу. Я вжалась в дверь, пытаясь нащупать рукой массивную ручку и удрать восвояси вновь. Мне не хотелось видеть, как он ненавидит меня всем своим нутром, как призирает каждой клеткой своего тела. А ведь вчера он наслаждался моей компанией, утопая во мне. Я не могла ему сопротивляться, не могла найти в себе силы поставить его на место и показать, кто здесь миллиардер, а кто всего лишь работник прокуратуры без гроша за душой.
Он ударил рукой по двери и прижал меня корпусом к металлу, демонстрируя – я в ловушке, мне не выбраться. Я не могла даже пошевелиться. Он, словно держал руку на моем сердце, контролировал каждую мысль. В горле застрял ком, на лбу выступила испарина. Его рука прошлась по моему бедру, доходя до разреза платья. Тогда я вообще потеряла контроль над собой. Мне хотелось лишь одного – его сладких губ.
«Поцелуй», – мысленно шептала я.
– Ты такая предсказуемая, даже не интересно, – заявил он мне, смотря прямо в глаза и улыбаясь. – Беги, моли другого прокурора открыть тебе двери, которые запер я. Дорогу, надеюсь, показывать не надо?
Он отошел от меня, брезгуя моим телом, как и моей душой. Ему претила одна лишь мысль о возможной связи со мной. Неужели, Стас остался бы на моей стороне, если бы я не убежала? Вновь эти «если». Прокурор победил. Он остался при своем стиле.
– Какой же ты жалкий, – выкрикнула я и нажала на ручку, открывая дверь кабинета.
– У тебя красивая татуировка на бедре – характеризирует твой нрав, – бросил он. Это было последнее, что я услышала от человека в погонах, ибо со всей силы хлопнула дверью. Пошел он к чертям…
Кобра – именно она была у меня от поясницы до самого края бедра. Извивающаяся змея для меня символизировала борьбу за жизнь, хладнокровность. Сделала я ее не так давно, в те времена, когда получала копеечную стипендию и подрабатывала в журнале. Так вышло, что я встречалась с мастером татуировок, и он мне ее нанес на тело, как подарок за все проведенные с ним ночи. Больше всего в жизни я остерегалась змей. От одного их вида меня кидало в дрожь. Когда я была маленькая, мать оставила меня одну во дворе и ко мне подползла гадюка. Я до сих пор помню, как ее хвост щекотал мои ноги, как ее чешуя сливалась с пересушенной землей. Тогда мне не было страшно, поэтому я смело решила схватить пресмыкающееся существо за тело, сдавливая слабыми пальчиками. Она уже собиралась укусить меня, но тут, каким-то чудесным образом, мать отрубила ей полтела лопатой. Змея, видимо, была полностью зациклена на одном враге и потеряла бдительность, хотя она явно чувствовала вибрацию, исходящую от шагов моего родителя. От вида крови я орала и плакала целый день. Успокоить меня смог только отец. Он произнес слова немного с насмешкой: «Испугалась того, кто боится тебя во много раз сильнее». Когда до меня дошел смысл его слов, я стала тщательно изучать врага, прежде чем начинать его страшиться.
Стас не ошибся. Я переняла многие черты змеи, только одиночества не смогла пережить. Хотя, я уверена, что он пытался таким образом оскорбить меня, намекая на том, что я змея подколодная. В его глазах я подлый человек, а это уже было неприятно.
Я немного постояла в пустынном коридоре, перевела дух и взяла себя в руки. Мне не нравилось, когда сердце не подчинялось мне. Так я чувствовала себя подростком, который готов пойти на глупости из-за всплеска чувств. Я уже давно не была девочкой. Холодный расчет и яд в каждом слове – вот основные черты владелицы компании «Владстил». Я присела на стул, набрала номер Макса и, услышав его голос, сказала:
– Он крепкий орешек. У меня не получилось.
– Его шеф полностью в твоем распоряжении, он исполнить любую твою просьбу. Попробуй окольными путями.
– Чем он может мне помочь? Он не изучал дело, не прорабатывал версии. Следователь давно мертв. Стас Андреевич – единственный, кто может прояснить мне ум.
– Нет такого человека, которому ничего не нужно. Узнай, что именно, и ты победишь, – ясно ответил он.
– Ты подал мне идею, спасибо. Как-нибудь поужинаем.
Я достала из сумочки блеск для губ, нанесла пару мазков на уста и улыбнулась своему отражению в маленьком зеркальце.
«Что ж, сейчас посмотрим настоящее цирковое выступление» – подумала я.
В этот раз кабинет я нашла очень быстро. Внутри было куда лучше, чем у Никифорова: мебель из сосны, изысканные шторы с бахромой, красивые люстры из хрусталя и велюровые обои золотистого цвета. Иной мир. Сразу видно было, кто работал, а кто просто фальсифицировал, причем подкупной прокурор пил кофе и разговаривал со своей помощницей, место того, чтобы трудиться в поте лица.
– Дарья Денисовна, – радостно произнес толстый прокурор с плешью на голове. 
У него были густые темные усы, тонкие губы и глаза, которые профессионально лгали. Мне хотелось уйти еще сильнее, чем от Стаса. Я знала, что он улыбается мне, пока его карман греют мои деньги. 
– Кофе или чай? Вы не стойте, садитесь. Вас, наверное, чрезвычайно важное дело привело ко мне?
Еще один персонаж из моей жизни проявлял мнимое гостеприимство, заботясь о моих потребностях. В этот раз я не отказалась от чашки крепкого чая. Мне надо было успокоиться после встречи со своим любовником.
– Дело у меня очень деликатное, – начала я. – Я могу рассчитывать на полную конфиденциальность?
– О чем речь, Дарья Денисовна, со мной можете говорить, как со своим адвокатом, – уверил шеф Стаса.
Его помощнице было достаточно одного взгляда, чтобы выйти из кабинета, прикрыв за собой дверь.
– Вы должны найти способ, при котором ваш прокурор, Никифоров Станислав Андреевич, будет вынужден часто со мной видеться. Он должен быть заинтересованным в том, чтобы я приходила в прокуратуру и встречалась с ним лицом к лицу. Правда, я ставлю слишком сложные задачи?
Я отпила пару глотков чая и положила в рот лимон, выловив его ложкой, – не такой ядреный, как в баре под коньяк, но, тем не менее, очень кислый.
– А зачем тебе его внимание? – удивленно спросил он, что-то выискивая в ящике своего стола.
– Я уже на допросе, прокурор? – с милым выражением лица, спросила я, заталкивая в себя печенье.
– Тебе палец в рот не клади, в хорошие руки попала такая могущественная империя. Хорошо, я найду способ, при котором ты начнешь ему сниться по ночам.
«Вот же подхалим, не упускает шанса поиграть на человеческом самолюбии», – подумала я.   
Я так поняла, он решил, что я запала на прокурора с печатью в паспорте и искала способ увидеться с ним. Очевиднее, что такая версия ему больше нравилась, но с прокурорами всегда надо быть аккуратнее, они чуют истину задолго до того, как она всплывает.
– Отлично, я надеюсь на Вас, – вежливо ответила я, и мы с прокурором обменялись рукопожатиями.
На следующий день я была у прокуратуры ровно в девять утра. Кто бы мог подумать, что у Никифорова на второй аттестации подряд  один и тот же недостаток – отсутствие взаимодействия со СМИ. Следующую аттестацию он мог не пройти, а она была буквально на носу, через три месяца. Было время исправить ситуацию и не переживать за будущее. Что же он мог выбрать: рапорт на увольнение, непослушание, игнорирование распоряжений выше стоящего начальства или плодотворные беседы со мной? Почему-то мне казалось, что он попробует побороться за свое место под солнцем, но в итоге напишет рапорт. Такие люди не прогибаются под обстоятельства, они сами являются неблагоприятными обстоятельствами для других.
Опять длинные коридоры, его бронированная дверь, тяжелая ручка и мой внезапный визит в начале рабочего дня. Станислав Андреевич стоял у окна и пил с прозрачной стеклянной чашки кофе с молоком, сжимая в двух пальцах сигарету. Наверное, ему было хорошо, потому что перед тем, как наши взгляды встретились, на его лице была улыбка.
«И чего он такой довольный? Я обычно на работе не ощущаю себя счастливой, скорее озадаченной» – подумала я.
– А, это ты, – лениво сказал он и сделал новый глоток своего утреннего напитка.
«Не завтракал», – подумала я, хотя это не должно было меня волновать. Я и сама не успела съесть тост, даже вафлю не понюхала с джемом. Мне тоже хотелось кофе, но прокурор не предлагал, ему было плевать на мои желания. Я попала на его территорию и здесь мне были не рады.
– Хочется тебе или нет, но придется со мной общаться, – заметила я и уселась на мягкий стул, вытаскивая из сумки все свои записи.
– Я еще не решил, что с тобой делать, – безразлично сказал он, выдыхая в форточку сигаретный дым.
– Как это понимать?
– Кроха, я могу для галочки провести с тобой время, а материал напечатает какая-то дешевая газета, наподобие  «Криминальных новостей». Ты ведь и про продажных журналистов слышала? Так мы, пожалуй, будем квитами. Я не стану плясать под твою дудку, не смотря на то, что ты заплатила всей прокуратуре. 
– Я же напишу в статье, что ты отказался давать комментарии и из-за предвзятости к вдове миллиардера  помешал журналистскому расследованию.
– Ты в очередной раз пытаешься меня запугать, как ребенка? – приподняв бровь, спросил Стас.
Сегодня он был одет в совсем другой костюм, не тот, который я срывала с него: обычные серые брюки и короткая белая рубашка без галстука. Пиджак висел на спинке его рабочего кресла. Он не носил часов, также не было никаких толстенных браслетов из золота. Хотя я бы надела на него что-то из серебра – холодный металл определенно был бы ему к лицу. Что же касается меня, то я была одета теперь очень скромно: серое пальто, белый гольф и джинсы асфальтного цвета. На ногах были осенние остроносые туфли. Образ соблазнительницы присутствовал, но я уже не кричала о жажде внимания от мужского пола. Мне не хотелось, чтобы он смотрел на меня, как на вещь… причем уже испробованную, поношенную.
– Я пытаюсь найти компромисс.
– Плохо пытаешься. Можешь пересесть на диван, – он указал на скромную мебель в дальней части кабинета. – Я работать собираюсь, а не перевоспитывать тебя. Разговоры с тобой не помогут пострадавшим людям в их горе.
– А если мне удастся узнать, кто убил Скарлетт? Это не восстановит справедливость? Не для этого ты трудишься?
– С чего ты взяла, что Скарлетт мертва? – с интересом спросил Стас.
Тут я замялась. Я ведь до конца дневник не прочитала, да и гарантий никаких дать не могла. Убийца видел ее лицо, не мог же он оставить ее в живых. Да еще и первые слова в записях гласили о том, что охота на нее уже открыта. Ее смерть – дело времени.
– Я так думаю… не знаю наверняка, – промямлила я.
– Ты пришла ко мне, потому что посчитала, что получить все ответы от меня – самый легкий путь. Ты не хочешь искать подсказки, ждешь, когда за тебя сделают твою работу, – монотонно ответил прокурор и уселся за компьютер, ложа пальцы на клавиатуру, как на клавиши фортепиано.
Я села на диван, сняла туфли и стала читать материалы, которые у меня имелись, параллельно записывая факты и вопросы в блокнот. Прокурор за это время не проронил ни слова, он даже не смотрел в мою сторону,  будто я часть мебели в его кабинете, не достойная даже краткого взгляда. Неужели я была не в его вкусе? Совсем не привлекательна? Мне было до коликов в животе обидно. Неужели его больше интересовало изучение дел и составление протоколов? Правду говорят: прокуроры на работе бесполые существа. Не повезло мне.
Когда я устала читать материалы, выделять маркером самые интересные факты, я села в позу лотоса, закрепила волосы карандашом на затылке и стала наблюдать за Стасом. Иногда он улыбался, хмурился, один раз я даже заметила на его лице озадаченность. Он нервно сжимал мышку в руке, иногда ею сильно ударял по столу: клинили батарейки. Ближе к обеду он, наконец, обратил на меня внимание.
– Ты еще здесь? Не надоело? – ряд безразличных вопросов.
В животе у меня заурчало. Мне жутко хотелось кушать. Я бы с удовольствием схомячила даже какую-то черствую булочку, лишь бы не уходить. Мне не хотелось покидать кабинет. Почему? Я не привыкла, что со мной не считаются, и любила добиваться поставленных целей. Прокурор зацепил меня своим равнодушием. Мне не хватало его внимания, как воздуха под водой. Я считала, что он на крючке, но все было наоборот – это я была пойманной рыбкой. Вмиг я разозлилась за то, что он выловил меня, посадил в аквариум и забыл. У него была жена… а я так… Разрядка! Я схватила свою сумку, запихала в нее все бумаги и вылетела из кабинета, как будто мне в туалет придавило. Я сносила плечами всех, кто шел по коридору ко мне на встречу, а когда села за руль своей машины – нарушила все правила дорожного движения: ехала на красный свет, скорость достигала отметки в девяносто километров в час. Как же я ненавидела Никифорова. Можно ли было заклеить суперклеем то, что расклеилось в душе? Я не понимала, зачем Стас появился в моей жизни и зачем он ее так усложняет. Вскоре меня остановили ГАИшники и оштрафовали на пол месячной зарплаты. Эту потерю я тоже сослала на прокурора – он виноват, – твердила я себе под нос. Ему стоило всего лишь помочь мне – проявить немного внимания.
Я бросила машину на парковке и зашла в бар, в котором мы со Стасом разгромили туалет. Стоило мне переступить порог, как бармен стал махать мне рукой и лучезарно улыбаться. Вот тебе и неловкий момент. Я улыбнулась ему в ответ и присела на стул возле стойки.
– Повторить как вчера? – спросил он.
– Нет, еще ж не вечер, – запротестовала я. – Организуй что-то похрустеть.
– Могу сделать тебе бутерброд, – предложил он, тщательно протирая стаканы.
– Будь добр. Скажи мне, мужчина, который вчера сидел возле меня, часто тут бывает?
– Каждый четверг. Никогда ни с кем не общается, кроме меня, и оставляет приличные чаевые. Уходит всегда без компании, – бармен подмигнул. – Ты его ищешь?
– Я его нашла, – ответила я как-то печально.
– А ты чего ожидала? Женатый человек, двое детей, тяжелая работа. Выбери кого-то другого. Хочешь, я тебя на свидание приглашу?
– Ты меня не правильно понял.
Я написала на салфетке номер телефона, обменяла его на бутерброд и решила поесть на свежем воздухе.
– Заходи, красавица, – бросил мне в след бармен.
В кофейный автомат я накидала кучу монет и получила гадкий, но горячий кофе – еще один момент, который напоминал мне прошлое. Я уселась на лавочке и стала жевать приготовленный барменом бутерброд. Мягкий хлеб, между которым был сыр и бекон, таял во рту. Все же приятно было, когда готовил не повар за ширмой, а тот с кем можно было хоть словечком обмолвиться. Съев половину, я подумала, что неплохо было  бы захватить еще один бутерброд прокурору, но потом передумала. Он не заслуживал на подобную щедрость с моей стороны. И, конечно же, он мог подумать, что я хочу подлизаться.
– Ты еще захочешь моего внимания, но я тебе его не дам! Пожадничаю, – пробурчала я себе под нос и доела оставшийся кусок бутерброда.
У меня были несвойственные мне чувства: жажда внимания, злость, жалость к себе. Осознание того,  что мы с прокурором из разных сословий вернуло мне былую дерзость: я богатая влиятельная женщина, а он обычный работяга, которого могут уволить при моем спонсировании. Я была выше его по своему положению, влиятельнее. Почему же я должна была терпеть его борзость, считаться с его силой, как с равной? Обычно, с мужчинами я всегда аккуратна. С прокурором же наступила на мину и сразу показала ему себя нагишом, причем как в прямом плане, так и в переносном. Понятное дело, что так просто я не могла оставить его в покое. Спустя час после обеда я снова стояла на пороге его кабинета. Ничего не изменилось. Он не смотрел на меня, не проявлял интереса. Был в своих делах и заботах и лишь изредка улыбался отражению в экране. Я хотела получить то, зачем явилась, поэтому, захлопнув дверь, я подошла к его столу и выдернула все шнуры с его компьютера. Казалось, я разорву каждый проводок, соединяющий его с работой, общением, документами. Он должен был смотреть на меня. Только на меня. В порыве агонии я смела бумаги с его стола, чтобы ему не за что было зацепиться, отвлекаясь вновь.
– Теперь ты обратишь на меня внимание? – закричала я, выхватывая у него из рук беспроводную мышку и разбивая ее о пол.
Его глаза налились кровью. Он сильно сжал скулы и напряг губы. Рука Стаса, которая лежала на столешнице, сжалась в кулак. Он ничего не говорил, но в этот раз смотрел на меня, не желая отводить взгляд.
– Я же не о многом прошу, – начала жалостливо я, роняя провода.
Станислав Андреевич встал со стула и с такой резкостью ударил меня ладонью по лицу, что я упала и рассекла бровь об угол стола. Густая алая кровь начала капать мне на щеку, в голове появился гул. Единственное, что обидно – я не чувствовала боли. По идее щека моя должна была гореть, голова раскалываться, а бровь назойливо ныть. Но ничего такого я не ощущала. Первый раз в жизни меня ударил мужчина, унижая меня и ставя себя в невыгодное положение. Прокурор сразу понял, что он переступил грань дозволенного – растерялся. В глазах место злости и ненависти появилось беспокойство. Вот только за кого: за меня или за собственную шкуру? Я не стала рассиживаться на полу и ждать, пока кто-то войдет в кабинет и уведет не очень красивую сцену. В этот раз мне действительно нечего было ему сказать. Я, молча, встала. Ситуация разъяснилась, мне было достаточно его взгляда, чтобы больше не играть с огнем. Я достала из сумки салфетку и приложив ее к брови, медленно направляясь к двери. Меня обуяла такая печаль, что я еле сдерживала слезы. Стас был таким нежным со мной в баре и таким монстром в прокуратуре. Нет, я не боялась его. Видимо, я разочаровалась. Поняла, что это не тот человек, который имел право занимать все мои мысли несколько дней подряд.
– Даш, – отчаянно окликнул он и я остановилась.
– Я не буду писать заявления, обойдусь без жалобы, как и без сенсации в газете, – хладнокровно ответила я и вышла за приделы территории Никифорова Станислава Андреевича. Как только двери захлопнулись, я побежала со всех ног, с трудом удерживаясь на каблуках. Слезы заливали щеки, я ничего не видела перед собой. Кое-как я достала из сумки ключи, открыла доступ к рулю и спряталась в машине, как в домике на дереве дети. И плакала…плакала, пока не выплакала все. Мне стало холодно, еще более одиноко, чем прежде, ведь рассказать про подлый поступок прокурора мне некому было. В горле засел комок, который не проглатывался, не исчезал. Кровь не останавливалась, очередная салфетка была полностью пропитана. Мне надо было ехать в больницу и накладывать швы.
«На всю жизнь останется шрам по милости какого-то прокурора» – с досадой рассуждала я.
Я пристегнула себя ремнем безопасности, досчитала до десяти и сделала пару глубоких вдохов. Нос был заложен, дышать было затруднительно, но в целом я могла ехать и не реветь по дороге. Но стоило мне поднять взгляд, как я увидела Станислава в окне его кабинета. Он все это время смотрел на меня. Просто наблюдал, как за преступником во время операции. Очередной удар прямо под дых. Никифоров был слишком загадочным, как для простого человека, не объяснимый. Место того чтобы работать дальше и нажимать кнопки компьютера, прокурор смотрел на меня. Когда наши взгляды столкнулись, он опустил занавеску и отошел от окна, делая из этого просто случайность. Только считать себя униженной в меньшей доле – не стала. Он просто не поддавался моей логике.
В частной клинике пластической хирургии мне сразу наложили два шва. Доктор был учтив и не спрашивал, как я умудрилась заполучить такую рану. Хирург объяснил мне, что шрамы на брови обычно очень некрасиво смотрятся, но он лучший специалист, поэтому постарается сделать все возможное для сохранения моей красоты. «Подарочек» от прокурора он уберет, а как насчет рубцов на душе? Тут к кому идти? Сейчас среди богатых в моду вошло ходить к психологам, с ними разговаривать о своих проблемах. Никаких друзей. Информация порой конфиденциальна, а друг в любую минуту может стать врагом. Моя проблема тоже носила деликатный характер, но бежать к специалисту я не собиралась. Где-то меня ждал мой человек – друг, который не предаст. А пока свободными ушами должен был стать мой пустой дом и статьи, в которых полно моих эмоций. Стоило выплеснуть все на бумагу. Я собиралась, как Скарлетт, зашивать самые глубокие раны, зная, что швы все равно порвутся.   
– Дарья, мне стоит о тебе беспокоиться? – спросил  доктор из вежливости, прикладывая к брови мешочек со льдом.
– Нет, – коротко ответила я, не желая начинать ненужный разговор.
Это была не государственная больница, где доктора могут быть неучтивыми, грубыми, безразличными. В клинике они такие же, только не позволяют себе выставлять негатив на обозрение, пряча его глубоко за стенкой из купюр. Со стороны они – мечта любого пациента. Забота – главная их обязанность, поскольку именно за нее я платила.
Доктор протянул мне рецепт на обезболивающее средство и попросил заехать в клинику на прием ровно через неделю. У меня еще были намеченные дела, поэтому задерживаться в больнице я не стала. Хоть на самом деле желание забыться в своем пустом доме преобладало.
Макс позвонил мне как раз в тот момент, когда я ехала на работу. Я решила, что до ночи буду изучать дневник, читать его от корки до корки и готовить новую статью. Стану, как и прежде, трудоголиком, который даже спит на работе. Я слишком много денег потратила на преследования призрачной цели. В очередной раз я убедилась, что мои прихоти поедали много ресурсов.
– Я отправил двух бойцов к тебе – они будут везде следовать за тобой, – поставил перед фактом Макс.
– Зачем? – сухо спросила я.
– Ты теперь в игре. Я же просил тебя держаться подальше от бизнеса, но ты сделала другой выбор. Тебя могут убить в любой удобный момент: подорвут машину, застрелят в кабинке туалета, подсыплют в чай морфия и закопают живьем в лесу. Наша фирма будет действовать жестко, как ты того и захотела, – пояснил он. – Улетай лучше за границу, погрей свои кости на Мадагаскаре. Я обо всем позабочусь.
– Ты читал ранее мои статьи? Видел, какой скандал я подняла из-за того, что мне указывали, как работать и как правильно делать из дерьма конфетку? – переменила тему я.
– Да. Я же должен понимать, что руководит тобой.
– Тогда ты понимаешь, что я не улечу. Я буду копаться в этой истории, пока не разберусь. К тому же, у меня есть конкурент, который всеми силами сейчас пытается превзойти себя самого. Мне некогда с тобой говорить о Мальдивах. Узнай лучше, будет ли выгодно вложить ресурсы в газету, на которую я корплю, и выкупить основной пакет акций. Изучи этот вопрос.
– Береги себя, – ответил Макс, прерывая наш разговор.
Возле главного здания редакции меня остановил бомж, хватаясь своей жирной рукой за мои пальцы. Я настолько сильно испугалась его жеста, что подпрыгнула на месте. Но не успел он и слова сказать, как два бойца, которых прислал мне Макс, оттащили его от меня. Один был типичной итальянской внешности: кучерявые смолистые волосы, ровная осанка, тонкий узкий нос и глаза в ободе густых ресницах. Звали его Густав. Другой – напарник Густава, был куда впечатлительнее: широкие плечи, здоровенные ручищи и изуродованное ожогами лицо. Бывший боксер и военный, под два метра ростом с татуировками в виде кельтских знаков на шее. Называли его просто Терминатор, но я предпочитала называть его по имени – Марком. Удар у него был явно, как молотом по голове, сильным. Эти двое раньше охраняли тебя, всегда вертелись возле нашего дома и были твоей тенью. Иногда я приглашала их в дом на тосты с кофе и расспрашивала про их дела. Мне казалось, что Макс уволил их сразу после взрыва, но ребята еще работали на нашу фирму. Во время взрыва они тоже пострадали, особенно Терминатор, но выжили оба. Так было суждено.
– Ребята, – радостно произнесла я, когда Густав подмигнул мне.
– Соскучилась? – спросил Марк своим фирменным грубым голосом.
– Размечтался, – рассмеялась я и помахала им рукой – меня ждала работа.
В моем кабинете было пусто: ни корректора, ни фотографа, ни куратора. Пять часов вечера – не удивительно: скорее всего, толстушка пораньше ушла домой, а кучерявый обладатель фотоаппарата где-нибудь фотографировал новый материал. Я включила кофеварку, подсоединила к сети ноутбук и разложила все свои документы. Мне удалось кое-что узнать, будучи в кабинете Станислава и работая с документацией – день не зря прошел. Много заметок раздражало взор ярким оранжевым цветом: на них мне стоило обратить внимание в первую очередь. Некоторые материалы предоставил мне продажный прокурор. Он смог достать мне копии постановлений Никифорова, протоколов допросов. Я решила, что в статье напишу благодарность Станиславу Андреевичу за предоставленную помощь. Помогу ему. Увидев статью, он взбесится. Если увидит, конечно.
Что же мне удалось узнать…
18-го сентября 1990 года в Силидовском районном отделении было зарегистрировано дело о пропажи несовершеннолетней Ольги Красновой – ученицы девятого класса средней школы № 6. О пропаже заявила мать Ольги Красновой – Маргарита Краснова, 1940-го года рождения – хирург высшей категории, главный врач больницы № 16. Воспитывала дочь одна, об отце девочки ничего не известно. Из протокола допроса следует, что мать отрицает возможность побега дочери, поскольку с Ольгой у нее были хорошие отношения. Так же есть показания друзей, где все в один голос говорят, что пропавшая ученица часто находилась в компании мужчин, которые делали ей дорогие подарки и не однократно забирали после школы. Классный руководитель, Галина Ивановка, характеризировала девочку, как очень замкнутую и не активную. Она говорила, что в последнее время Краснова сильно отставала от других ребят в учебе, постоянно пропускала вне классные занятия и факультативы.
Первый вопрос, который у меня возник: могла ли Ольга связаться с плохой компанией? Возможно, она решила встречаться с состоятельными мужчинами, которые могли ее баловать? В записях Скарлетт нет ни одного сведенья о возрасте убийцы. Одно ясно – он не был школьником.   
Следователем был назначен Райский Иосиф Леонидович – пятидесятилетний матерый дедуган, который за время, проведенное в органах, успел наработать не только опыт, но и свою методику поиска преступников. Это был короткий вариант характеристики одной газетенки. 19-го сентября были опрошены все одноклассники и друзья пропавшей девушки, в том числе соседи и педагоги, за исключением Скарлетт. Ни единого допроса с ее участием в деле не было. Возможно, потому что она была новенькой в классе и не была близко знакома с Олей. В тот же день был произведен осмотр комнаты Красновой – никаких зацепок.
С 21-го сентября по 25-е сентября были организованы группы по поиску девушки в лесу и балке. Здесь следствие так же потерпело фиаско. Ни одна больница, ни один морг не нашли в своих списках Ольгу Краснову. У меня складывалось такое впечатление, что следователь нехотя занимался этим делом. В то время процветали бандитские группировки, которые каждый день грабили дома и подрезали людей поздним вечером. Райскому было просто не до поисков девочки, которая сбежала со своим любовником. Он отшвыривал дело, расставляя прерогативы среди более серьезных преступлений. В своей фантазии я видела его рабочий стол с огромным ящиком, заполненным делами. Так вот дело Красновой валялось на полу, придавленное другими папками. Вскоре его просто закрыли, и только совсем зеленый и амбициозный прокурор Станислав Никифоров настаивал на продолжении оперативно-розыскных действий и контролировал каждый шаг. Было много постановлений, подписанных его рукой по надзору. На его столе дело об исчезновении подростка всегда было на видном месте. Никто не мог дать мне справок о том, было ли это его первым дело, соответственно, я не могла опираться только на свою интуицию, поэтому руководствовалась его человеческими качествами.
«Как бы все повернулось, будь Скарлетт смелее? Вероятно, в заброшенной библиотеке остались следы –  совсем неприметные, спрятанные между  испорченными книгами. Неужели она надеялась на то, что маньяк просто оставит ее в покое и даст забыть обо всем, что она увидела?» – размышляла я.
Далее были собраны разные описания мужчин, которые шатались с Ольгой. Но идентифицировать никого не вышло. Тупик за тупиком выходил. Стоило Райскому немного больше уделить времени этому делу, и возможно были бы свои плоды. Что же такого нашел в материалах Никифоров, что не сдавался? Без него разобраться было очень трудно.
Из стола я достала городской справочник и стала искать номер матери Ольги Красновой. Первая статья еще не вышла – была в типографии, поэтому она даже не подозревала о том, что я выискивала правду. Я хотела встретиться с ней и узнать о ее подозрениях и мыслях. Она могла мне помочь, а могла и посеять в моей душе отраву своей надеждой: я ведь знала, что ее дочь мертва. Пользуясь Интернетом, я отыскала ее адрес. По телефону я бы и слова из себя не выдавила. На стикере я записала координаты и собиралась уже ехать, как в дверь кабинете постучались.
«Как официально», – подумала я.
В редакции принято свободно заходить в любой кабинет, кроме кабинета шефа. Я ничьим шефом не являлась, значит, ко мне можно было заходить, как в туалет, при желании и без предупреждения.
Мне пришлось лицезреть на пороге молодого парня в возрасте от двадцати пяти до тридцати лет, с мокрыми волосами и изумрудными глазами. Его лицо мне показалось очень знакомым, но в памяти я не смогла откапать наших пересечений в жизни. Раз он в моем кабинете, то:
а) работает в этой жалкой газетенке и пришел по делу;
б) не мой коллега, но прошел через моих бойцов.
«Почему у него мокрые волосы? И пахнет он так, словно банку одеколона на себя вылил. После него мне придется проветривать кабинет и нюхать кофе, чтобы стереть из памяти этот яркий запах» – подумала я. 
– Здравствуйте, – с отдышкой произнес он.
– Добрый вечер. Вы ко мне по делу? А то я собиралась уже уходить, – тараторила я, собирая все бумаги в портфель.
– Я от Никифорова…
Тогда-то я и вспомнила, где видела этого парнишу: бомж, который схватил меня за руку – это был именно он. Глаза у него были сильно приметными. Моим мальчикам он, скорее всего, показал удостоверение, которое  предоставило возможность встретиться со мной. Все становилось на свои места.
– Без повестки? Не о чем говорить… – со злобой в голосе ответила я.
Бровь болела, я еще чувствовала себя униженной, оскорбленной. Работа помогла, излечила на время, но как только незнакомец напомнил мне про прокурора, воспоминания захватили разум и торжествовали горькими кадрами.
– Постойте, Вы должны выслушать меня, – не отступал работник органов.
Теперь-то я могла пользоваться своим авторитетом, устойчивым положением в обществе и финансовым превосходством. Поступок прокурора вернул мне толику моей холодности. Я открыла дверь и подозвала свою охрану, которая по первому зову готова была вывернуть оперативному работнику руки и выкинуть его из окна.
– Между нами теперь двухсторонняя стена, так ему и передай, – ответила я и продолжила сборы, в то время как Густав требовал у постороннего человека немедленно свалить из кабинета, пока шею не сломали.  Паренек был не из пугливых, он задержался на несколько секунд, рьяно сопротивляясь: надеялся на то, что я передумаю, при этом так смотрел в мои глаза, словно от меня зависела чья-то жизнь. Но, увы…  Избавившись от нежелательного собеседника, я поехала в направлении своего дома. Мать Ольги Красновой жила на другом конце улицы – был отличный шанс сэкономить на поездке немного времени. Последнее время часы слишком быстро наворачивали кругу своими маленькими стрелочками, проворно отдаляя меня от событий мира.   
Когда я пересекла черту шумного мегаполиса, город погрузился в серость: солнце стремительно заходило за горизонт. Был шанс, что в такой час меня не впустят в дом, да и мне будет неловко, поэтому я пристегнула ремень  безопасности и нажала на газ, дабы не задерживаться. Поста ГАИ уже давно не было видно, я могла смело выдавливать из машины максимум ее возможностей. Хорошо, что у меня был GPS-навигатор и поиски адреса не вызывали затруднения. Многие люди не могли позволить себе мобильную связь, в то время, как я владела прибором, которому еще не время было появляться на рынке, тем более в нашей стране.
Отправляясь на поиски в пригород или в город, который скрывается в тени близ расположенного  мегаполиса, стоит помнить – табличек с номерами и улицами не найти, их не вывешивают: местные и так знают, где какая улица, а нежданных гостей, как правило, не информируют.
Въехав в спальный район, я сбавила скорость до десяти километров в час и еле ползла по кривой дороге, строго следуя стрелочке на навигаторе. Следом за мной плавно ехала легковая машина моей охраны, чему я была рада: на душе становилось спокойнее, не надо было оборачиваться назад и контролировать ситуацию. Стоило избегать возможных приключений с участием конкурентов по бизнесу. Нервы и так были натянуты.
Остановка – приказал мой навигатор, и я плавно надавила на педаль тормоза. Фары машины ярко светили на полуразваленный дом с выбитыми стеклами и высоким прогнившим деревянным забором. Свет внутри не горел, темень окружила здание. Не было слышно лая собаки во дворе, которая желала бы отгрызть мне конечность, как возле соседнего участка. Дом пустовал, был покинут и забыт. Очередной тупик наполнил меня горечью неудачи, но руки не опустились совсем. Мне еще хотелось сжимать в них руль и направлять себя вперед и только вперед. Я ведь только начала – была на старте. Первые шаги всегда самые трудные, усвоено было лично мною.
Я сильнее укуталась в легкий плащ и вышла из машины. Была возможность, что навигатор сработал не на том участке земли, который меня интересовал – слишком инновационная технология руководила моим маршрутом. Стараясь ничего не задеть и не спотыкнуться, я подошла к воротам и посмотрела на почтовый ящик. Не знаю, что меня дернуло, но я открыла крышку и заглянула внутрь. Из-за плохого освещения я не могла толком осмотреть содержимое, поэтому стала светить экраном телефона, опуская руку внутрь. Пальцы что-то нащупали. Журналистское любопытство подтолкнуло меня к тому, что я достала чужую корреспонденцию и сунула ее в карман. Удостоверившись, что в ящике больше ничего нет, я закрыла крышку и стала искать звонок или ручку на воротах: мне надо было убедиться, что дом заброшен. На воротах висел амбарный замок, а фурнитура давно поржавело, что я даже не рискнула к ней прикоснуться.   
– Что вы здесь ищите? Я сейчас милицию вызову! – хриплый голос пожилой женщины так меня напугал, что я даже чуть сгорбилась, вжимая голову в плечи.
«Скандальная журналистка была поймана при краже корреспонденции на “горячем”»  – вот прикол. В юном возрасте мне ничего не стоило стебануть яблоко на рынке, или украсть у опекуна из кармана несколько купюр. Сейчас же я сильно изменилась: самый маленький аморальный поступок вводил меня в краску. Да и плюс ко всему я стала набожным человеком за последние годы. Я не жила по Библии и не ходила в церковь по праздникам, я просто верила в то, что каждому уготован свой крест и стоит его покорно нести. Жить стоит так, чтобы не губить другого человека, и неважно враньем, кражей или убийством.
На лице появилась неуверенная улыбка. Я сама себя не узнавала. Чужая тайна была важнее сохранения душевного спокойствия. Сердце мое постепенно стало нагонять скорости, а на лбу появились хмурые морщины. 
– Я ищу Маргариту Краснову, она здесь живет? – суетливо спросила я.
– Она давно живет в сумасшедшем доме. Зачем тебе эта несчастная? – спросила старушка, все еще не показывая своего лица и отвечая из тени соседского дома.   
Я бы могла по-хитрому, как лиса, «присесть» пожилой даме на уши, вытаскивая сведенья о преступлении, которое кануло в лета. Скорее всего, соседка пропавшей без вести девушки, знала намного больше, чем сам прокурор. Сплетни быстро разносятся по округе. Вот только понять, что из всего вымысел, а что – правда – тяжело. Морально я не была готова к такому разговору. Я сильно хотела домой, поэтому без лишних слов уселась за руль и покатила свое корыто в родную гавань. У меня болела бровь, сердце снедала грусть и была задета моя гордость – милое лицемерие было мне не под силу. Я лишь вздохнула и решила забыть об инциденте хотя бы на вечер. В то время, когда я сидела у прокурора и ждала у моря погоды, мне должны были сделать дома сантехнику и установить новую очистительную систему. Больше всего мне хотелось набросать в ванну лепестков роз, налить ванильной пены и пустить по воде плавающие свечи. Я бы потушила везде свет и наслаждалась красивым вечером, расслабляясь после тяжелого дня. Правда, потом бы пластический хирург мне голову открутил за такую халатность к травме и ее лечению. Жаль, но мне пришлось выбрать другие меры, чтобы не только восстановить силы, но и морально приободриться.
Марк остался охранять мой сон: у парней был посменный график на ночь. Густав же забрал мою машину и обещался вернуть ее завтра утром. Мне было спокойней с ребятами, все же жить одной – слишком угнетающе. Ведь если посреди ночи мне покажется, что кто-то пытается вломиться в мой дом, даже позвать будет некого. Как бы красиво я не говорила, что ничего не боюсь, но боли люди все равно страшатся, даже если не признаются в этом.
– Ты в порядке? – спросил мой телохранитель прежде, чем я закрыла входную дверь дома.
– Не знаю, трудно сказать. Слишком нестабильно, – пожала плечами я. – Ты лучше?
Он ответил таким же жестом и пожелал мне спокойной ночи. Несомненно, его жизнь тоже изменилась после теракта. Все имеет свои последствия.
Я вдохнула аромат своего нового убежища. Приторный запах старины был слишком отталкивающим и чужим. Дом хранил следы старых владельцев. Одно и то же, если бы я надела нестиранную футболку и ходила в ней, вдыхая запах чужого тела или незнакомых духов. Я сразу стала чувствовать себя не на своем месте, словно меня втолкнули в коробку, в которой перевозили какой-то товар. Нехотя я переоделась в простые вещи и достала из холодильника замороженную пиццу. В животе тут же заурчало: кишечная революция процветала, за целый день так и не удалось поесть чего-нибудь горячего. Я сунула полуфабрикат в духовку, дверцу которой приперла табуреткой, чтобы не выходило тепло из щелей, и стала ждать, когда ужин разогреется.
Не было больше того времени, когда я всецело посвящала себя уюту и семье: готовила изысканную и полезную пищу, покупала декор для дома и снимала пыль с углов. Обстоятельства выкачали из меня жизненную энергию, и подогреть полуфабрикаты – стало высшим мастерством. Мне было холодно, поэтому не пощадив сил, я растопила печь, вымазываясь в угольную пыль и набивая себе пару синяков. Я думала, что дымоход забит, и я лишь усугублю ситуацию, но мне повезло – отравления чадным газом было не по программе. Пиццу я порезала на шесть кусочков и разложила на тарелке. Выглядел мой ужин не очень аппетитно, зато пах так, что слюнки потекли. Обвернувшись в одеяло, я села на печь и достала из рюкзака дневник Скарлетт. Может, лучше было почитать женский журнал или этикетку от заварного чая? Кто знает… 
«23 сентября 1990 года
Я еще живу: дышу, двигаюсь, ощущаю биения сердца, но лучше бы все эти процессы остановились. Прямо сейчас. Пусть бы кто-то на кнопку нажал по моему зову. Моя душа и так уже обречена на вечные мученья, чувствую себя марионеткой в его руках. Я боюсь его, я повинуюсь ему, я жду его. Я так устала. Думаю, я сойду с ума. Именно этого он добивается. Иначе бы он не присылал все эти письма, загадки, ребусы. Я чувствую боль. Тут… в груди. Может, там что-то застряло или образовалось? Так больно. Я не могу терпеть.
Все ищут ее, и только мы с ним знаем – девушка мертва. Где он спрятал ее? Может, мне повезет, и его поймают, найдут? Тогда он скажет, что я видела, как он убивал Краснову. Точно скажет! Надеюсь, он хорошо спрятал труп, и никто никогда не узнает правду. Меня же он все равно убьет. Защищать меня некому. Я одна против него. Убийца и его новая жертва – как эпично.
Я до сих пор не встала с постели, пропустила обед, который в нашем доме бывает так редко. До сих пор не могу выйти из дому, отцу вру, что у меня жар и меня лихорадит. Он верит на слово, лишь бы не приставала к нему с просьбой дать денег или что-то купить. Руки налились свинцом, не чувствую ног. Только плачу, плачу. С трудом сегодня заставила себя написать в дневнике, больше не могу молчать. Я получила от убийцы письмо. Оставлено оно было у меня в почтовом ящике. Без адреса, без имени. Его мог обнаружить первым отец, но оно попало именно в мои руки. Теперь каждый день я встаю рано и первая проверяю почту, чтобы не дай Бог отец не прочитал послание больного извращенца, который лишил жизни мою одноклассницу.
В первом своем письме он предложил мне игру. Правила просты: я выбираю жертву – он убивает. Не выбираю – он убивает меня. Цена моей жизни – смерть других людей. Я не хочу умирать! Мне страшно! Я…»
Мои руки дрожали. Я чувствовала во рту металлический привкус крови: прокусила губу от волнений. Воспринимать информацию без бутылки вина было тяжело. Читая строки Скарлетт, я осуждала и жалела ее: печалилась по каким-то своим соображениям. Ей было на год меньше, чем мне, когда умер мой отец. Оказаться один на один со своей проблемой в таком возрасте – сложно. Это критическая ситуация. Ничего не смыслишь в жизни, но цепляешься за нее с такой хваткой, что у других дыхание замирает при виде такой борьбы за очередной глоток воздуха. В таком возрасте я была похожа на хищную собаку, которую могут нагнать, но которая может и укусить. Что могла Скарлетт? Делать глупые поступки. Никого ведь не было рядом, чтобы направить в нужное русло и вытащить из ямы. 
Тут я вспомнила за письма, которые были нагло украдены из почтового ящика и лежали в кармане моего легкого плаща. Я о них напрочь забыла, думая лишь о дневнике и боли из-за рассечения брови. Я спрыгнула с печи и вытащила конверты с бумажками, которые удалось изъять. Подойдя ближе к свету, я стала перебирать их по очереди.
Письмо № 1: белый конверт, без обратного адреса, не распечатанный. Имя и адрес получателя были  напечатанны на принтере, стоял штамп города, который располагался за тысячу километров от моего месторасположения. Не было никаких следов, которые могли бы впоследствии помочь обнаружить владельца послания.
Вытащив из косметички пилочку, я аккуратно вскрыла письмо и вытрусила содержимое себе на колени. В цветную зеленую бумагу была завернута одна иностранная купюра крупного номинала. Деньги были присланы не переводом, а так, чтобы скрыть операцию от налоговой инспекции и от получателя.
«Чем дальше, тем запутаннее» – подумала я.
Перчаток у меня в доме не было, а интерес был настолько велик, что я не стала откладывать дело на потом и приступила ко второму конверту.
Письмо № 2: отправитель некая Вероника Вронская. Обратный адрес был написан хорошо выработанным почерком на английском языке, стоял штамп Канады. Внутри было пусто. Я стала вытряхивать конверт, но все безрезультатно. Ничего. Мистика. Кому понадобилось присылать пустой конверт, да еще из-за океана? Ничего не складывалось. 
Остальные письма были из суда и из государственных структур: предупреждали о том, что отрежут свет и заберут дом из-за неуплаты налогов за землю и коммунальных платежей. Кучка квитанций была бесполезной. Все найденное в ящике я сложила в папку для документов и назвала ее: «Пустые письма». Пятьсот долларов я не стала перекладывать в свой карман. Они остались в первом письме. Чужие деньги – грязные деньги. Неизвестно, с какой энергетикой была эта купюра. Я все же, как человек состоятельный, верила в магию денег и придерживалась своих взглядов. Несомненно, такая сумма помогла бы мне сократить расходы на продажного прокурора, но чего уж было мелочиться.
Папку я положила в свой портфель: я предпочитала носить важные вещи всегда с собой. Сегодня я была настроена продвинуться в прочтении дневника чуть дальше, ходить вокруг ответа столько дней – плохая затея. Стоило сначала разобраться со всеми подсказками, которыми я владела. Мало ли, возможно, поход к Никифорову был вообще лишним.
«Ответы – вот они… – думала я, – Перед самым носом».
Добавив немного угля в печь, я взяла дневник в руки и, расхаживая по дому, читала строки вслух.
«… подобрала новую жертву.
Сначала  он предложил выбрать мне способ убийства: удушье, отравление, нанесение тупой травмы или режущей раны. В следующем письме мне надо было назначить дату смерти из тех, что он предложил и, наконец, имя. Я должна была дать ему знак – кто она…
Три письма. Сегодня ночью он должен забрать мой ответ тем же способом – через ящик. Кого он убьет по моей наводке? Стоит лишь написать имя. Два коротких слова. Больше ничего не требуется от меня. Кто станет трупом? Кто умрет? Я никого не знаю в городе Обмана. Я здесь чужая, никто мне не дорог. Выбор будет сделать легко… наверное. Поймают ли его быстрее, если я напишу имя одноклассницы или наоборот, это добавит ему жажды убивать?»
Страница закончилась. Следующий лист дневника был вырвать, на месте склейки листов остались лишь ошметки. Она собиралась написать имя. Я провела рукой по кускам разорванной бумаги, думая, тяжело ли ей было сделать выбор или она думала лишь о себе и своей жизни. Я перевела взгляд на другую страницу. Продолжение было написано корявым почерком, но текст точно принадлежал Скарлетт.
«Завтра я пойду в школу, буду смотреть, как выбранная мною девушка улыбается, задумывается, смущается, одним словом – живет, а потом вспомню о решении и стану видеть нож возле ее горла, ужас в ее зеленых глазах. Выбор места он оставил за собой. Боится, что я сдам его, позвоню в милицию? Осторожность? Нет, он боится потерять ведущего игры, который подбрасывает кубик-рубик и решает ход событий. Чувствую себя самой несчастной, поскольку я сделала решение и поставила крест на ее судьбе, я указала на нее пальцем. Что же будет дальше? Я не хочу, чтобы завтрашний день начинался.
Перед сном я сожгла в мусорном ведре все его письма. Лучше им не попадаться лишний раз мне на глаза. Я и так не смогу забыть, что натворила».
Я захлопнула дневник. Перед сном читать о выполненном убийстве никакого желания не было. Хватит того, что я не спала весь прошедший год. Дневник я отправила туда же, куда и папку, погасила свет в доме и отправилась в кровать. Боль утихла… Я забыла о сломанной гордости, о прокуроре, о маленькой девочке, и думала только о тебе… О том, как ты гладил меня по голове и крепко сжимал в своих объятиях, когда мы ложились спать, как оберегал меня от кошмаров каждую ночь. С этими воспоминаниями я и заснула.
Проснулась я от того, что мой телохранитель тряс меня за плечи и мягко произносил мое имя, остерегаясь еще сильнее напугать меня. И в тот момент, когда я открыла глаза, я начала задыхаться. Я чувствовала на своей шее петлю, которую, будто нежно стягивали, пытаясь медленно лишить меня жизни. Такое ощущение было, что в легкие вставили трубочку и высосали последние молекулы воздуха, как из пака с соком. Новый вдох принес мне чувство голода, я не могла надышаться. Со стороны я скорее напоминала рыбу, которую вытянули из воды: глаза круглые страшные и рот нараспашку.
– Тебе приснился плохой сон, – поясняет Марк.
Он пытался успокоить меня – плохо выходило. Его лицо напоминало мне Фреди Крюгера, того самого из ужасов, а все из-за ожогов. Я даже не помнила, что мне снилось и что так сильно меня напугало. Поскольку  телохранитель был в моей комнате, то я кричала на весь дом и во всю глотку. Мне было стыдно, щеки стали гореть. Знала же, что чтение чужой жизни, которая напоминает ад, чревата плохо проведенной ночи.
– Который час? – вдруг спросила я.
– Полпятого, – ответил он, посмотрев на свои наручные часы.
Еще солнца не было видно, но сон, как рукой, сняло. Мне хотелось быстрее начать новый день, тем более, утром во всех киосках должен был быть новый выпуск газеты с моей статьей про Скарлетт. Был шанс, что кто-то откликнется и пришлет подробности запутанной истории, которая так интересовала меня. 
– Будешь кофе? – спросила я, выискивая свои тапочки на полу.
– Не откажусь, – ответил мой работник и подал тапочки.
Последнее время я будила себя только чашкой кофе, но после кошмара решила начать свой день с теплого расслабляющего душа. Сантехнику так и не сделали до конца, но покупаться без приключений можно было. Проблему с горячей водой решили при помощи бойлера – хоть это радовало. Правда, напор был очень слабым, не смотря на ранний час, когда никто повально на работу не собирался. В обустройство дома стоило вкладывать много сил, а так же много средств. Стоило понимать, что жилище мне не принадлежало и каждый мой взнос в благоустройство – пожертвование для других.  Я тихо вздохнула, кладя руку на кабинку душевой.
«Богатый человек, который страдает скупостью – герой «Рождественской истории», а не я» – напомнила  себе я.
Еще бы ходила в оборванной одежде и милостыню просила возле храма. Вроде, я уже вернулась из страны горьких воспоминаний, можно ведь было строить новую жизнь, не опираясь на странные желания. Стоило купить этот дом. Ни какой-нибудь шикарный замок для королевы без короля, а обычное гнездышко, где я смогла  бы черпать вдохновение. У каждого должно быть такое место, в которое можно вернуться.
Завернув волосы в полотенце, и надев махровый халат, я отправилась на кухню, где уже сидел Марк. Он не спускал с меня глаз, был предельно серьезным и немного хмурым. Бессонная ночь сказывалась на его внешнем виде.
«Но ничего, скоро придет смена другого напарника и моему спокойному дню настанет конец» – с улыбкой подумала я.
Они были слишком разными: Густав – темпераментный, веселый, излучающий добро, когда Марк – пессимист с грубым нравом. Я заварила два крепких кофе со сливками и тремя кубиками сахара. В холодильнике откопала сыр и булочки – вот такой завтрак. Усевшись возле своего телохранителя, я стала жевать бутерброд, вспоминая стряпню бармена, которую пробовала вчера. И пока я об этом не думала, не болела бровь. Все накатило сразу.
– Что с бровью? – вопрос все-таки возник у него.
– Как ты в дом попал? – ответила вопросом на вопрос. По-еврейки, не правда ли? А что поделаешь, я не любила давать комментарии, когда затрагивали что-то личное или неприятное для меня.
– У тебя окно открыто было, – попевая кофе, ответил он.
Булочка в его руке была такой крохотной, что я решила сделать еще порцию, добавляя сардины из давно открытой банки.
«Еще не пропали!» – заметила я, разглядывая дату изготовления.
Аппетит у Марка был идентичный запросам буйвола, а не как у меня – порция Дюймовочки на весь день. Да и когда ему было ужинать?
– Еще скажи, что ты в форточку пролез, – мы вместе засмеялись, убирая некую гнетущую обстановку за завтраком.
– Позвонить Густаву, чтобы поскорее пригнал твою тачку? – спросил Терминатор.
– Моя компания тебе надоела? – насмешливо произнесла я, все еще наслаждаясь дешевым сыром и быстрорастворимым кофе.
– Я не знаю, что произошло с тобой за этот год, но ты сильно изменилась. Нет больше той лучезарной милой девушки, которая угощала нас с Густавом пирожками. Ты теперь другая.
– Какая же? – поинтересовалась я.
– Слишком независимая, скрытная, но в душе все еще ранимая, – пожал плечами он. – Хочешь тепла, но доверять боишься. Раньше ты была ослеплена любовью, теперь чем-то другим.
– Все меняется, – отрезала я и вышла из кухни.
Планы на день были следующими: съездить в бюро технической инвентаризации, дать взятку начальнику этой шарашкиной конторы и получить сведенья о том, кто владел ветхим домом в 1990-м году; заехать в редакцию и дописать вторую часть статьи; найти сумасшедший дом, в котором числится Маргарита Краснова и пообщаться с пациенткой. Для всех этих дел я выбрала деловой костюм коричневого цвета и забрала волосы в тугой пучок на затылке. Полчаса сверху я потратила на сдержанный макияж и маникюр, после чего проверила наличие всех бумаг у меня в портфеле –  мало ли, вдруг кто-то еще залетал ко мне в дом через форточку. На первый взгляд все было на месте.
К тому времени, как я вышла из комнаты, приехал Густав. С ним всегда что-то менялось: атмосфера, настроение, мысли… Я поддалась его вдохновению к жизни, радости каждому дню и улыбнулась, наблюдая за ним со стороны. Он ходил по дому в синих бахилах, надетых на дорогущие туфли, и напивал песню из репертуара Gwen Stefani. Причем парень умудрялся пританцовывать с чашкой в руках.
«Как ему удается постоянно быть с таким приподнятым настроением? А… еще никто не испоганил с утра!»  – улыбнулась я.
– Привет, красотка, – выкрикнул он. – Куда едим?
– Сама еще не знаю. Туда, где находится самая главная контора по скачиванию денег из населения. Поедешь в моей машине или хвостом?
– Не прочь прокатится с тобой, если ты не возражаешь, – ответил обаятельный Густав. – Только я за рулем.
Через полчаса я уже пожалела о своем предложении: хотелось затолкать в уши беруши и побыть в тишине:  Густав всю дорогу тараторил, рассказывал фантастические истории, в которых сложно было определить, где правда, а где ложь. Мне некогда было даже подумать о прочитанном накануне куске дневника. Я слушала про то, какое жаркое солнце в Индии, насколько крепкое вино в Италии и чем славятся женщине в Китае. Как только я старалась уйти от разговора, Густав призывал меня к вниманию и выкрикивал мое имя. От его слов я невольно подпрыгивала, но не пыталась поставить его на место, давя авторитетом и положением. Я могла только намекнуть на свою незаинтересованность в теме разговора, ни в коем случае не отсекая ее: Густав пытался расшевелить меня, отвлечь от повседневности. Я накрутила музыку в машине по громче, достала пачку сигарет и наполнила салон своей машины ментоловым запахом – вот что по-настоящему меня расслабляло.
– А в своей родной стране ты все видел? – вдруг спросила я.
И тут Густав замялся, признался, что дальше Крыма и столицы нос свой не высовывал, чем очень рассмешил меня.
«Вот почему так всегда? Люди готовы выложить кучу денег за билет в страну, где другая культура и другие обычаи, а познать все прелести родины не хотят даже бесплатно? У нас ведь ничем не хуже: море, горы, солнце, леса, водопады, поля. Да, и пальмы не проблема. Столько всего в одной маленькой стране, стоит только взглянуть, откинув желание хвастовства и престижа» – размышляла я, не желая высказывать свои соображения на счет путешествий вслух.   
– Поворачивай, – скомандовала я. – Нам сюда.
Опять на выручку пришел навигатор – без него, как без рук, все равно, что искать иголку в стоге сена. Попали мы в типичное здание государственной администрации: очереди, скандалы, беспристрастные работники. Самое яркое впечатление – встреча с начальством государственной конторы. Как только попадаешь на прием, тут же понимаешь – перед тобой важная птица, не какой-то там общипанный гусак, а павлин: грудь вперед, нос кверху и звезда во лбу. Каждый раз надо искать подход, находить не только общий язык, но и  варианты общей взаимопомощи. Увы, не всегда деньги – подходящая валюта для переговоров. Мы с Густавом решили так: если начальница – женщина, то вытаскивать информацию придется ему, а если мужчина – дело за мной.
По коридорам мы шли быстро, долго не задерживаясь возле километровых очередей и никого не призывая на помощь. С черствыми людьми надо быть еще черствее: при надобности я готова была расталкивать всех локтями и идти напролом к двери, за которой скрывался бездельник, предпочитающий обменивать  зеленые бумажки на белые бланки с подписями и печатями. Искать пришлось не долго. Табличка возле двери гласила: «Гида Остап Владиславович».
«Кто б сомневался, что главный предводитель коррупционеров – гнида» – с беспристрастным выражением  лица сделала выводы я.
Печально было то, что подкупать его судилось мне. По старинке, рассчитывая на свои силы и внешность, дарованную природой, я вошла в кабинет, натягивая маску, которую никогда не носила – роскошь. Я примеряла амплуа стервы – взгляд мой перебрал черты взгляда девушки, которая руководствуется по жизни одним кредо: все вокруг ее должники. Я свысока посмотрела на мужчину, который сидел в удобном широком кресле и трепался по телефону. Вокруг него не было архивных папок, стопок с макулатурой или других признаков размножения бюрократии – на столе были только мелочные канцелярские принадлежности. Складывалось впечатление, что начальник бюро открыт для мирных переговоров путем моста через стол в виде натуры или наличных. Остап Владиславович утопал взглядом в моей груди, а водоворот соблазна затягивал его к моим ногам, но, к сожалению, он оказался отличным пловцом и с легкостью перестал рассматривать меня, как модель на обложке журнала, отводя глаза. Я чувствовала в нем дух шакала – характер опасного подхалима, его сразу стоило перетягивать на свою сторону. Я протянула ему визитку, на которой было указано, что я владелица крупнейшей фирмы с мировым именем. Она была сделана в форме золотого слитка, чтобы сразу внушать одну истину – я богата. Государственный служащий сразу понял, о каких цифрах речь, и предложил мне присесть.
– Что привело Вас ко мне? – сразу к делу – отличный подход. Последнее время мне слишком часто предлагали кофе или чай, оттягивая тяжелый момент конфликта, Остап же знал цену времени. За одно это качество его стоило уважать.
– Мне нужна информация по дому, в котором я сейчас живу: кто приобретал, продавал, дарил, получал в наследство. Желательно еще имена и данные о тех, кто был в нем прописан. Информация нужна мне сегодня.
Я достала из портфеля пачку денег в иностранной валюте и положила на стол. Разговоры у меня всегда были коротки, когда дело казалось покупки информации. Запах денег должен был быстро урегулировать неловкую ситуацию, поставить вопрос таким образом, чтобы Гида согласился без колебаний. Предложенная мною сумма была и так запредельной. Конечно, государственный служащий для приличия отодвинул пачку денег, но уже прикоснулся к ней. Он не сказал: «Заберите немедленно, Вы нарушаете закон». Он хотел показаться честным человеком.
– Берите, зарплата у вас маленькая, а работа нервная. Берите…
Я вернула пачку денег обратно, понимая, что за такие деньжищи можно полететь отдыхать всей семьей в Египет зимой, не в чем себе не отказывая. Как и ожидалось, он схватил купюры без лишних колебаний, как жадный нищий, пряча у себя в столе. Сделка была безмолвно заключена. Я оставила ему адрес и номер факса в редакции, чтобы получить документы. Бегать за бумажками я не собиралась. Я не девочка на побегушках: раз уж платила – выдвигала требования. 
Густав все это время ждал меня возле кабинета, рассматривая информационные стеллажи. Когда за мной захлопнулась дверь, он немного оживился и стал жаловаться, как ему было скучно без меня. Я тут же почувствовала себя нянькой, которой стоило занять ребенка чем-то в свое отсутствие, а не клиентом со статусом V.I.P, но с ребятами, несмотря ни на что, было уютно. С ними одиночество отступало, пряталось до лучших времен. Густав напоминал больше близкого человека, который предпочел поддержать друга в нелегком деле, чем телохранителя с серьезными обязанностями. Казалось, что ребята – часть моей жизни, и не было того года, когда они не преследовали меня по пятам.
– Договорилась? – спросил телохранитель, когда мы сели в машину.
– В государственных структурах добиться результата можно двумя способами: жалобами и деньгами. Не дал бы согласие по-хорошему, забрала бы по-плохому, – ответила я.
Только это правило совсем не работало со Стасом. Он не захотел помогать, не смотря на все мои попытки. Стальная броня хорошо прилегала к его коже и сердцу. Из-за этого мне стало грустно, я даже болтовню Густава отказалась слушать. Я скучала… Как бы сильно я не злилась, как бы старательно не отравляла ненависть хорошие чувства, я хотела его увидеть. Мне стоило переключиться на самое интригующее событие в жизни – выход статьи, а я думала о том, какие у него красивые глаза. Как-то нелепо было испытывать что-то к прокурору, отдавая ему крупицу своей души.
– Останови возле газетного киоска – посмотрим на мою статью, – с неким предвкушением попросила я.
– Ты что ее в редакции не видела? Макет-то должны были тебе показать. Иллюстрации ведь делали?
– Мне некогда было, да и в плохих я отношениях со своим куратором, чтобы встречаться с ним из-за таких пустяков.
– Ничего себе пустяки! Это же твое детище, Дашка. Ведь маленькая нелепая иллюстрация может все испортить, – снова умничал Густав.
Я ничего не ответила. Статья уже была опубликована – читателей она либо зацепит, либо нет. Поздно было думать о том, как правильно делать свою работу, разбирая каждую деталь на частицы. Результат не должен был заставить себя ждать.
Густав вышел из машины и купил нам по одному экземпляру. Дальше мы поехали к ближайшему дому для психически больных по моему месту жительства. Там все происходило по примерно такому же сценарию: я  прикинулась дальней родственницей, которая готова была немного помочь больнице, лишь бы увидеться с троюродной сестрой. Меня завели в комнату отдыха, где пациенты играли в шашки, смотрели телевизор и читали. Многие женщины не подавали никаких признаков заинтересованности, напоминая неподвижных статуй.  Их глаза были стеклянными. Эмоции напрочь отсутствовали. Медсестры листали глянцевые журналы и изредка посматривали на пациенток. Больных в лечебнице не радовали вниманием: многие были в грязных пижамах, у самых отрешенных от жизни пациентов волосы торчали в разные стороны, а ногти пугали своей чернотой и длинной.
«Не дай Бог оказаться в таком месте» – подумала я.
– Вы ее не узнаете? – спросила старшая медсестра, подталкивая меня вперед.
Я всматривалась в каждую пациентку, пыталась уловить какие-то схожие черты с фотоснимком Ольги из уголовного дела. Холодок прошелся по спине, словно в клинике был сильный сквозняк. Мне стало не по себе. Все женщины в этом доме вызывали такой ужас, что волосы становились дыбом. Пожалуй, я никогда не забуду, как одна из пациенток повторяла себе под нос: «Вы все умрете, умрете! Завтра черви вылезут у тебя изо рта, и ты будешь  мертва». Я поежилась, плечи поднялись вверх, стало жутко холодно и страшно.
Мысли вернулись обратно ко дню, описанному в протоколе – заплаканная мать на допросе. Какой же это шок, не знать, что произошло с твоим ребенком на самом деле и ждать… Смотреть на дверь и думать, что сейчас кровинушка войдет в дом живая и здоровая и кошмар закончится. Бесконечное ожидание слишком мучительно. Я представила, что было бы со мной, будь ТЫ не мертвым, а пропавшим без вести. Надежда бы никогда не покидала моего сердца – жила бы в твоем доме на берегу моря и ждала, как жена моряка, высматривая корабль вдалеке. Я бы застыла, как не использованная глина в мастерской.
Найдя силы, я подавила в себе скорбь и потушила воспоминания, уставившись на женщину, которая что-то держала в руке. У нее были такого же цвета волосы, как и у Ольги, такие же выразительные губы. Медсестра не подталкивала меня: я отгадала среди всех пациенток Маргариту Краснову. Я присела на табуретку возле нее и прикоснулась к ее плечу. Мать Ольги на мгновение ожила: своим касанием я вывела ее из ждущего режима. Она мгновенно подняла на меня свой взгляд и осунулась, пытаясь отдалиться от меня.
– Где Олечка? Где моя девочка? Я ей купила заколки с камушками, как в журнале, – ласково говорила женщина убитая горем.
– Она не смогла прийти, но место нее пришла я, – тихо произнесла я.
– Скарлетт? – спросила она. 
От ее неожиданного вопроса у меня чуть челюсть не отпала. Я занервничала – мое лицо покосилось, глаза опустились вниз.
«Значит, она общалась со Скарлетт, поддерживая связь. Что же она знает о девочке, которая собственными глазами наблюдала за смертью ее дочери и ничем не помогла?» – делала выводы я.
Я нервно сглотнула, облизала сухие губы и кивнула в ответ. Мне было не по себе. Должно быть, Скарлетт навещала Маргариту Краснову – это было единственное рациональное объяснение такой ассоциации. Я была примерно одного возраста с хозяйкой дневника, поэтому больная женщина могла нас легко спутать.
– Тебя долго не было, – с укором произнесла Маргарита. – Ты обиделась за тот случай?
– О каком случае Вы говорите? – осторожно спросила я.
– Когда Оля придет? – после минуты молчания, спросила моя собеседница.
– Осталось недолго ждать, – тихо прошептала я и взяла Краснову за руку, поглаживая тыльную часть. Мне хотелось как-то ее утешить, согреть теплом своего крошечного сердца. 
– Ты похудела. Плохо питаешься?
– Работа тяжелая, – с улыбкой ответила я. – Иногда не успеваю позавтракать.
– Помни, что ты мне обещала…
Дальнейшие действия были похожи на сеанс гипноза, когда специалист щелкает в пальцы или заканчивает  свой отсчет: Маргарита ушла в свой мир, теряя контакт со мной. Она вложила в мою руку то, что сжимала в пальцах и умолкла, никак не реагируя на мои вопросы. Последняя ее фраза была похожа на первые:
– Я купила ей заколку, место той, которую она потеряла. Оля любит, когда блестит и много камней…
Я встала с табуретки и, зажимая рот ладошкой, выбежала из больницы к машине. Я быстро села внутрь, пристегнула ремень и стала тяжело дышать. Меня трусило от чувств. Столько тайн, столько боли за последнее время. Мне было жалко эту женщину, но больше всего мне было жутко при мысли, что я могла стать такой же, будь не такой устойчивой к горю. Я была на пороге к пропасти, но смогла схватиться за соломинку, а она – нет.
Густав ничего не спрашивал, он положил руки на руль и нажал на педали, медленно отдаляясь от мрачной больницы. Мы ехали по трассе с большой скоростью, в противоположную сторону от центра города. Я не отрывала взгляда от полей с пшеницей и подсолнухов, думая о том, как хорошо было бы сейчас быть на крыльце домика у моря и слышать, как море бурлит перед очередным сильным штормом, как чернеет и пенится. Ветерок бы запутывал мои волосы, а холодное солнце рисовало на лице последние в этом году веснушки.
– Я в порядке, – ответила я, включая магнитолу в машине. Тишина последнее время меня сильно раздражала, поэтому я и переехала в шумный живой город, в котором работали шахты и заводы. 
– Я прочитал твою стать, пока ты в лечебнице для умалишенных была, – не отводя взгляда от дороги, объявил Густав. – Тебе своего горя мало, так ты чужое решила свалить на свои плечи? Дашь, оставь ты эту затею. Кроме боли ты ничего не получишь.
– Не могу, – тихо промурлыкала я, вспоминая фантомный дневник Скарлетт. – Я должна узнать правду.
– Я могу спасти тебя от пули, но не от невидимых стрел, которые будут впиваться в твою грудную клетку.
Нравоучения я терпеть не могла еще с детских лет, хотя часто люди всего лишь проявляли заботу. Не надо было. Я привыкла справляться самостоятельно. Помогите финансово, как говорится, или не лезьте. Советы я и сама могла раздавать. Я давно уже зарыла в своей душе все, что можно было ранить стрелами. Даже Никифоров не смог дотянутся до той части меня, которая была спрятана. Боль присутствовала, но это только свидетельствовало о том, что я не стала безразличной и каменной, как самая опасная скала. Я еще могла чувствовать, переживать, ощущать… я жила! Лучше такие чувства, чем вообще ничего.
– Я же сказала, со мной все в порядке! – заорала я. – Поворачивай! В редакцию поехали.
Густав подчинился и больше не пытался навязать мне свои мысли – обиделся.
«Ничего, с подводной лодки он никуда не денется, придется принять меня такую, какая я есть. Без грима» – мысленно парировала я.
Я взяла свой экземпляр газеты и нашла статью на четвертой странице. Иллюстраций было по минимуму. Рубин решил не пугать читателей готическими сгоревшими постройками и кровавыми руками с холодным оружием. За основу команда «Последнего слова» взяла фотографию открытого блокнота, на котором лежало перо. Для реалистичности выбранного стиля статью украсили кляксами и написанными вручную строками. Вышло достаточно сдержано и интригующе. Я еще раз глазами пробежалась по статьи, обновляя в памяти каждое событие.
«Выходит, Скарлетт жива. Никифоров тоже намекнул мне на то, что мои выводы неверны и двигаюсь я не в том направлении. Но тогда я считала, что он просто умничает, пытается показать мне, что доказательств смерти у меня нет, следовательно, я не имею права думать о том, что Скарлетт убил маньяк» – размышляла я.
Я не спрашивала у себя, зачем лезу в чужую жизнь, да еще и припорошенную пылью, ответ был очевиден – я пыталась развеять скуку. Я сложила газету в четверть и засунула ее в бардачок. День был слишком насыщенным и мой дебют не внес радости. У меня было плохое предчувствие. Безусловно, у меня хорошо получалось находить себе проблемы.
«Когда-то я смогу опять жить спокойной ровной жизнью, но пока такое время не пришло» – решила я.
– Ты замерзла? – Густав нарушил тишину, подъезжая к кафе «Черный кот».
– Не стоит беспокоиться. Пообедать со мной не хочешь? – спросила я, ощущая легкую дрожь от ветерка, который врывался в машину из приоткрытого окна.
– Аппетита нет, но буду благодарен, если захватишь мне круасан. Я же не знаю, сколько тебя придется ждать.
Я кивнула в ответ и направилась в кафе, желая больше всего на свете съесть гренок с джемом на десерт. Сладкое всегда  поднимало мне настроение на несколько этажей вверх. Мне очень не хватало легкости, разговоров не о чем и беззаботности. Тягость присутствовала в каждом дне: я ощущала, что меня тянули вниз за руки, к которым были привязаны огромные гири.
В помещении было тепло и пахло шоколадом. Благодаря спокойной музыке, улыбчивому персоналу и энергетике, которая образовалась внутри заведения, мне стало спокойней. За дальним столиком сидел Рубин и в одиночку ел легкий салат из овощей, просматривая что-то в своем блокноте. В руке он крепко сжимал вилку и ею водил по тарелке, пока кусочек огурца не упал ему на брюки. Тогда он быстро вскочил и начал присыпать штанину солью, бегая взглядом по сторонам. Так наши глаза встретились, и я улыбнулась ему, а он мне.
Коллега был в том же авангардном стиле – яркие тона и наигранная кокетливость – он неисправим. Мне казалось, что он с Марса, или с совсем другой галактики. И дело было не только во внешности, а в его манерах. Когда Рубин находился поблизости – серость разрушалась, хотелось наблюдать за ним, любуясь его нарядом и пытаясь разгадать его внутренний мир.
Шурик подозвал меня к столу, махая рукой, словно мы с ним старые друзья. Совсем недавно мы пытались унизить друг друга на работе, задеть за живое, а оказавшись в другом месте и при других обстоятельствах – улыбались без притворства. Работа порой объединяет, ведь у нас с ним была одна цель – лучшие статьи. Он тоже писал, но не как скандалист, а как хороший аналитик и критик. У него был свой круг читателей, как и определенная подача. Мои же статьи вливали в его работу новый ингредиент – азарт. Откровенно, всем людям на земле чего-то не хватает в жизни. Первая прослойка включала в себя искателей любви, страсти, дружбы, уюта, тепла, заботы. Туда же я входили борцы за власть и предприниматели, зараженные денежной лихорадкой. Совсем иную прослойку общества представляли те, кого могли задеть только зрелища, адреналин, острые эмоции, приключения, и, естественно, проблемы и опасности. За неимением первого варианта – семьи, мы с Шуриком вдавались во все тяжкие второй категории. Хотя за своего куратора я не ручалась…
– Oh My God! – выкрикнул Рубин, когда я присела за столик. На лице у него было написано: «Удивлен, шокирован, поражен до глубины души». Брови место легкого подъема были полукругом, а на лбу появились отчетливые морщины – хмурился.
– Тебе плохо? – озадачено спросила я, не понимая своего куратора.
– Что с твоим лицом? Какая скотина осмелилась к тебе прикоснуться?!
Александр Романович ладошками рук прикоснулся к щекам и все еще таращился на меня, как на экспонат в музее. Шрамы на брови смотрелись достаточно мерзко, причем мне нельзя было активно шевелить мышцами лица, тем более, скрывать травму за косметикой. Концы раны должны были срастись ровно, иначе предстояла бы операция.
– Прокурора сильно допекла своей настырностью, – ляпнула я, не желая думать о последствиях.
Открыв меню, я выбрала легкий обед, в который входил суп-пюре из брокколи и гренки с вишневым джемом. И, конечно же, мой заказ не мог обойтись без чашки кофе. Я зависела от кофеина, поэтому употребляла  черный напиток три раза в день, как минимум.
– Как? Ты заявила на него? Его уволили? – с бурными эмоциями спрашивал Рубин, словно я ему последние сплетни про кинозвезд рассказывала.
– Это не в моих правилах. Я хочу отомстить ему по-другому. Поможешь мне?       
– А я и думал: на звонки не отвечаешь, в рабочее время где-то болтаешься – определенно что-то случилось! – сделал заключение парень. – Можешь на меня рассчитывать.
– Сегодня я вышлю вторую статью о Скарлетт. Сколько выпусков нам выделил главный редактор?
– Всего семь. Думаешь, вложишься?
– Не знаю. Сегодня я узнала, что Скарлетт жива и что самое интересное – были еще жертвы.
– Читатели звонят в редакцию, спрашивают, правда ли все, что ты написала. Люди хотят подробностей, больше фактов, больше расследования. Ты мало дала пищи для размышления.
– Зато у меня такой пищи, хоть отбавляй. В почтовом ящике матери Красновой я нашла пустой конверт. Вряд ли кто-то извлек письмо и заклеил конверт обратно. Забирали бы уже со всем. Есть почтовый штамп, имя отправителя, но нет ничего внутри. Как думаешь, что это означает?
– Письмо у тебя с собой? – писклявый голос Рубина сильно меня раздражал, что я даже поморщилась.
Я отодвинула свой суп, поставила портфель и извлекла папку, в которой хранила бумаги, полученные незаконным путем. Опубликовать их – подставить себя под удар. Стоило еще придумать, как красиво все обыграть, чтобы не оказаться в невыгодном положении. Я протянула куратору конверт и поставила портфель на соседний стул, возвращаясь к поеданию теплого безвкусного, зато очень полезного, супа.
– Ты в детстве никогда не играла в «Остров сокровищ» или в «Шпионов»? Мы передавали друг другу записки, написанные воском или с оттиском от второй бумаги. Понимаешь о чем я? Вот смотри, – Рубин достал свой блокнот и стал писать на нем мое имя, потом вырвал бумагу и по второму листку стал аккуратно черкать карандашом. Белые буквы на темном фоне четко передавали смысл написанного текста на предыдущем листе.
– А если отправитель выбрал другой способ, мы просто все испортим? – спросила я, переживая, что маленькая зацепка будет безвозвратно уничтожена.
– Именно! – выкрикнул Рубин, сжимая в пальцах конверт. – С твоим капиталом, как у тебя, можно и в лабораторию отнести.
Я засмеялась: Рубин так был заинтригован, что тоже не хотел терять подсказку, которую держал у себя в руках, даже на мое финансовое положение надавил.
– Иной раз приходится жить впроголодь, чтобы бизнес процветал, – улыбнулась я и выхватила письмо из его рук. 
У меня всегда с собой был карандаш для некоторых заметок, поэтому быстро распоров конверт, я провела по нему пальцами, будто в руках у меня была азбука брайля, а потом уже карандашом. Какие-то шероховатости все же запечатлелись на конверте, я их почувствовала, поэтому я действовала, а не ждала. Буквы стали проявляться по мере моего продвижения грифелем, как по волшебству. Рубин был прав. Я поставила все на его догадку, и мы выиграли джек-пот.
– Везде проведи, мы можем что-то упустить, – командовал Шурик.
Моя правая рука была полностью выпачкана из-за того, что я водила по закрашенной бумаге, но ничего нового на листве так и не появилось. Только три слова: «Acta est fabula».
– Что это значит? – пожала плечами я и стала вертеть конверт и так и сяк.
– Это определенно латынь, – дал гарантию Шурик, повторяя слова.
– Ты прав, Маргарита же врач, она знает латинский язык, – ответила я, отрываясь от поедания гренки.
Я достала ноутбук и тут же ввела в поисковую систему фразу с конверта. Вот что получилось: «Acta est fabula (лат.) – последние слова Окставиана Августа, означают – спектакль окончен».
– Finita la comedia! – иронично добавил Рубин, когда я закончила читать ему значения послания на конверте.
– Не говори, – вздохнула я.
– Не унывай, ты на верном пути! Пойдем, нам пора на работу, обед уже давно закончился.
Шурик наотрез отказался от того, чтобы я полностью заплатила по счету, и внес свою долю. Наверное, дела у него шли вверх, раз он не побрезговал зайти в кафе и спокойно отдохнуть в обеденное время. Естественно, мое появление – не планировалось.
В редакции было как никогда шумно. Телефоны разрывались, готовились новые выпуски, и было странное чувство суеты и паники. Мне впервые за последний год потребовалась тишина, укромное место вдали от монотонных раздражающих психику звуков. В такой атмосфере тяжело было думать, не то, что бы выполнять какие-то значительные операции на благо издательства. Рубин своим тонким голосом перекрикивал всех и все в помещении, пытаясь быть услышанным. Из всего сказанного я поняла, что он зайдет ближе к вечеру, и мы рассмотрим наработанный мною материал за чашечкой чая. Таким образом, я осталась предоставлена самой себе и могла свободно творить, делая из преступления художественный детектив.
Когда-то я писала с воодушевлением  – от моего текста веяло легкостью. На новой работе слова не сплетались в шедевр, каждая строка давалась с болью. Когда взгляд ложился на клавиатуру, я чувствовала тяжесть в кистях. Мне срочно надо было найти любой повод, чтобы пальцы не касались клавиш, словно после каждого напечатанного мною символа в кожу впивалась колючая проволока. Каждая напечатанная страница – это не просто набор мыслей, это история испытаний, лист чужой испачканной жизни.
В моем кабинете лежал принятый факс, еще никем не тронутый: несколько бумажек, средь которых главный ответ – кто она. Я ухватилась за листки и глаза мои быстренько стали искать имя, желая скорее приоткрыть завесу… Вот оно… Скарлетт…
Скарлетт Владстил….
Листки выпали из моих рук, как снег, облепляя пол. Я остолбенела, слыша в ушах гулкий стук: сердце размером с кулак превращалось в маленький моторчик с грецкий орех, который собирался разогнаться до небывалой скорости и разорвать все мое тело. Я не знала, что думать, что чувствовать. Паника стала вращать мир вокруг меня. Я ухватилась за край стола, чтобы не упасть и не заработать себе очередной шрам – их и так было чересчур много.
Что же все это значило? Мне не хотелось знать правду: ни крохи из целого пирога соблазна – лучше было всю жизнь грызть редьку из обмана. Я сжала ладошку и приложила к сердцу. Тук… тук… тук-тук… тук… тук… тук-тук… Что-то во мне вновь начинало отзываться пекущей болью, только я не могла понять что и почему. Доверие… Ложь… Совпадение… Случайность…
Помнилось, когда я продавала дом, Филипп Александрович, тот богатый патриот, спросил у меня, верю ли я в совпадения. Может, мне действительно было суждено докопаться до истины, раскрывая все тайны и  проникая в саму суть событий. Даже если я отравляла себе жизнь этой историей, я все равно должна была заглянуть в проклятый дневник, потому что он преследовал меня, заставляя придать огласке свое содержание. Я была впутана в чей-то шелковый клубок нитей, и котилась под давлением толчков. Следовательно, моя траектория контролировалась обстоятельствами. 
Владстил – фамилия редкая, можно сказать, единичная. Я думала, ТЫ взял ее, как псевдоним, а настоящая у тебя некрасивая и несозвучная – непригодная для бизнеса. Оказывается, существовал человек, которому досталась такая фамилия с рождения.
«Каким же образом она досталась тебе?» – этот вопрос постоянно вертелся у меня на языке.
Я ничего не знала о твоем прошлом, о твоем роде. Мизер…  Как для жены я была мало проинформирована. Меня больше интересовал твой характер, твои вкусы, предпочтения. Я не касалась тех тем, от которых ТЫ становился грустным. Теперь же после твоей смерти мне вдруг понадобилась твоя детальная биография без мишуры в виде лжи. Винить тебя в чем-то – чувство было не из приятных. В памяти я стала перебирать имена тех, кто был на твоих поминках, кто отправлял тебя в последний путь. Ни у одного из твоих родственников не было фамилии Владстил. Из ближайших родственников присутствовали дядя и двоюродная сестра. Остальные гости представлялись друзьями или коллегами. Покопавшись в воспоминаниях, я возобновила наши разговоры о близких. ТЫ говорил, что родители утонули во время круиза на собственном катере, когда ТЫ был еще ребенком. Воспитывал тебя брат отца. Тогда родственные связи лишних вопросов не вызывали, но при новых фактах…
Я подобрала разлетевшиеся бумаги и присела на край стула. Одна разгадка довела меня до состояния беспомощности: я не знала, что делать дальше. Один человек мог посмотреть на истину, как на подсказку, а другой – как на предупреждение. Я же, как скептик, видела манящую опасность, за которой скрывалось  вознаграждение – приз для смельчаков. Однако, опасность могла легко стать роковой и привести к личной катастрофе.   
«Оставить или идти дальше? Закрыть глаза и смириться или сделать акцент на том, что это и моя тайна?» – эти слова я написала на листках и обвела в кружок.
Мне не на кого было переложить тайну, как это сделали с дневником Скарлетт. Стоило идти до конца, коль я взялась, хотя у меня было сильное желание бросить игру в Шерлока Холмса. Душа требовала любви, заботы и поддержки. Отличным лекарством послужили бы объятия любимого мужчины, который бы ласково погладил по голове и успокоил своими словами, но подобный сценарий был неосуществим. Драйв и азарт стали безвкусными компонентами в моем меню. Приелись заменители самого прекрасного чувства. Мне стало казаться, что тот день, когда моя усталость будет приятной, а чужие тайны – безразличными, не настанет никогда. Тем не менее, жизнь всегда преподносила мне сюрпризы, даже в те моменты, когда ничего менять не хотелось.
Фамилию Скарлетт я решила умолчать в последующей статье. Я не была готова потопить свое имя, которое являлось брендом, всемирной маркой. Шаг за шагом, медленно, я подходила к главной разгадке, но впереди еще был длинный путь.
5
Ближе к обеду следующего дня, я сидела в гостиной арендованного мною дома и листала последнюю корреспонденцию. В моей чашке паровал так называемый клубничный чай: джем, разведенный в кипятке. Консервы с ягодами я нашла в кладовке и без спросу открыла первую понравившуюся банку. Я не считала варенье чужой собственностью, а смело присвоила продукты себе. Как в «Простоквашино»: «Корова чья, а молоко, которое она дает?» Я всегда брала то, чего мне хотелось, иначе бы я еще в шестнадцать лет не смогла выкарабкаться и была бы в самом низу общества.
На мне была примятая пижама, теплые носки и излишек украшений: бриллианты, окаймленные рубинами и топазами, украшали мои уши, шею и пальцы. Ювелирные изделия на фоне домашней одежды смотрелись безвкусно, но своей массивностью не давили. Я специально надела на себя вещи, цена которым была несколько сотен тысяч: я ждала Тамару Прокопьевну. Своим телохранителям я дала распоряжение не пропускать старушку без лишних вопросов и внимания. Я хотела, чтобы она поняла, насколько шутки со мной плохи: если я сижу в бриллиантах – не значит, что их легко снять с моих пальцев; если я спрашиваю и жду ответа – не значит, что легче выгнать меня на улицу и не отвечать. Наша встреча была назначена неспроста: ей нужны были деньги по договору, а мне один пустяк – правда. Тамара Прокопьевна соврала мне по поводу прежнего владельца дома, когда я звонила ей, до смерти перепуганная найденным дневником, но тогда на руках у меня не было фактов. Я не имела права лезть в документацию, связанную с ее частной собственностью, поэтому готовилась к агрессии со стороны пенсионерки.  Мне надо было на что-то опираться, чтобы не получилось фиаско.
До меня начали доходить крики со двора: хозяйка дома скандалила с моими не пробивными ребятами. Я была в предвкушении предстоящего разговора, поэтому могла позволить себе легкую улыбку и беззаботность. Я положила обе ладошки на чашку и пыталась перенять тепло, исходящее от тонкого фарфора. В доме было холодно, и винить в этом я могла только себя, поскольку не прогревала помещение. У автономного отопления были свои минусы: закидывать уголь и раскочегаривать – это не по квитанции платить.
Дверь распахнулись, занося в дом запах мяты и календулы. Подул легкий сквозняк, пробирая до костей, отчего захотелось укутаться в одеяло и побыть слабой больной, чтобы кто-то поухаживал, пригрел. Хорошо, что Тамара Прокопьевна не стояла на пороге очень долго и тот час зашла в гостиную, шаркая драными тапочками, которые валялись в коридоре с первого дня моего въезда. На ее лице было замешательство, в руках она сжимала лямки огромной сумки, которые, казалось, не выдержат веса и разорвутся сию секунду. Старушка несколько секунд озадачено разглядывала меня, ничего не произнося, а потом бросила сумку на пол и уселась в свободное кресло прямо в шубе. Ножки кресла под ней заскрипела – это была очень старая мебель. Я наблюдала за ней с неким интересом, все еще вдыхая аромат ее варенья.
– Что, не предложишь уже старушке чаю? – хриплым голосом произнесла Тамара Прокопьевна.
– Отчего же, с радостью, – спокойно ответила я, не отводя от нее взгляда.
Я налила в свободную чашку свадебного сервиза воды из электрического чайника и добавила две ложки варенья с цельными ягодами. Вода немного остыла, но все еще отдавала теплом и паровала. Я подвинула чашку на край стола, но вставать не стала. Я не считала себя прислугой, как и не считала Тамару Прокопьевну – гостей: это был ее дом, а я только пользовалась ее недвижимостью.
– Не больно рада ты меня видеть, детка. Чем же обидела я тебя? – аккуратно отпивая чая, спросила старушка.
Я опустила взгляд на донышко своей чашки, в которой отражались блики холодного осеннего солнца. Нагретый кипятком сервиз более не грел мои руки, скорее, я отдавала холодному изделию свое тепло. Мой собеседник интересовался моими чувствами лишь из вежливости, проявляя формальную заботу. Мне претило  ходить вокруг да около, разыгрывать спектакль и убеждаться в том, что люди лгут так же просто, как дышат. В компании притворства я осознавала истинную цену одиночеству. Печально было, что за спинами многих скрывались не крылья, а вилы, превосходно замаскированные фальшивыми словами. Отчего-то я печально улыбнулась, теряя на время способность ярко выражать эмоции. Я стала медленно снимать с себя золотые украшения, ощущая бремя их веса: тяжело всегда быть сильной.
«И зачем она притащила сумку полную продуктов? Можно было просто взять деньги и уйти...» – подумала я, отставляя чашку и рассматривая пейзаж за окном.
Я позабыла про вопрос Тамары Прокопьевны, не придавая ему статуса важности. Привыкнув к компании одной лишь мебели, я на какое-то время забыла про гостью. Мне захотелось затеряться среди вальса первого снега, растаяв на чьей-то теплой руке. К оконной раме подлетел снегирь, расправляя белоснежные крылья и демонстрируя красное пятно на груди – слишком рано он появился в наших краях. Возможно, и я пыталась узнать то, к чему еще не была готова. Я встала с кресла и открыла окно, впуская в дом холодный воздух. Птица испугалась и тут же упорхнула, оставляя свидетельство своего интереса лишь в следах крохотных лапок на тонком слое снега. 
– Дарья? – окликнула Тамара Прокопьевна, вопросительно смотря на меня и не понимая моего поведения.
Я закрыла окно и повернулась к собеседнице, полностью меняясь в настроении. Терялся смысл предстоящего разговора. Я поняла, что ответов правдой я никогда не добьюсь. Стоило менять свои взгляды, круша некие незыблемые принципы. Все мое нутро требовало одного – прогнать гостью и найти в этой жизни хоть что-то, что способно греть душу вечно.
– Извините, – уставши, ответила я и потерла пальцами переносицу. – Я просто запуталась и не могу найти ответа на один вопрос: я надеюсь, Вы мне в этом поможете.
– Погоди ты расстраиваться, я тебе тут молочка свежего принесла, яблочков и вергунов…
Тамара Прокопьевна притянула к себе за лямку сумку и стала раскладывать продукты на столе, показывая мне свою доброту и щедрость. Я брезгливо посмотрела на обжаренные вергуны, на сушку для компота и на свежайший творог, не в состоянии скрыть своего разочарования. Специально для нее я устроила маленькое шоу с украшениями, но она все равно пыталась помочь мне: любой другой бы человек понял, что его забота – лишняя. Проделанная дорога и подаренные гостинцы не были жестом милосердия – где-то была зарыта собака.
– Заберите, – отрезала я, как чиновник, которому предложили маленькую взятку.
Старушка остановилась, словно ее насквозь пронзило молнией, – перестала рассказывать про сладость фруктов, про щедрость продавцов и про свое желание угодить мне. Можно было решить, что ей больше не о ком заботиться. Я вела себя достаточно жестоко по отношению к Тамаре Прокопьевны, не проявляя элементарной учтивости. Я могла ошибаться и принимать добро за зло в красивой обвертке, вот только я была уверена в своей правоте. С другой стороны, зачем проявлять столько внимания к постороннему человеку? Просто так люди не отдают свое тепло, если это не любовь. 
– Вот деньги, – я подняла газету, которой ранее накрыла конверт с деньгами, и протянула женщине. – Я знаю, что этот дом принадлежит Вам меньше тринадцати лет. Вы солгали мне по телефону. Я хочу услышать правду. В этот раз без убедительного вранья.
Я вернулась в кресло, удобно располагаясь в нем. Я не ожидала откровений – это была бы слишком легкая  добыча. Тот, кто привык врать, будет прикидываться глупцом до самого конца, лишь бы не выдать голые факты.
– Я не пойму, о чем ты? – растерянно ответила Тамара Прокопьевна, выискивая способ побыстрее уйти, прижимая к груди деньги в конверте.
– А мне кажется, Вы все правильно понимаете. Расскажите, почему Вы купили этот дом? Как выглядела сделка тринадцать лет назад?
– Деточка, уже столько лет прошло, что и не упомнишь, – расплывчато говорила старушка.
– Я напомню. В этом доме жила девушка Скарлетт Владстил и ее отец алкаш. Вскоре родитель умер, а сирота, недолго думая, вышла замуж. Именно у этой молодой семьи Вы и купили полуразваленный дом. Никаких вопросов бы не возникло, если бы Скарлетт не была преступницей и не носила мою фамилию. Возникает одна проблема: кто уговорил Вас сдать мне дом и приглядывать за мной?
– Я на тебя милицию натравлю! – возмутилась старушка, швыряя продукты обратно в сумку. – Собирай вещи – мне такие постояльцы не нужны!
Мне ничего не оставалось, как наблюдать за ней и разочарованно улыбаться. В одном я оказалась права: Тамара Прокопьевна что-то знала, иначе бы никуда не спешила и не злилась на меня. По всей видимости, ей и самой не нравилась сложившаяся ситуация. Более задерживать ее я не собиралась. Мне казалось, что она и под пытками ничего не выдаст. Тут либо тупик, либо закрытая дверь. Если во втором варианте еще можно подобрать ключ, то во втором – только в обход.
Я встала с места, накинула пальто и вышла на улицу, следуя за владелицей дома. Тамара Прокопьевна так сгорбилась из-за спешки, что ее цветастая сумка волочилась по полу, вымазываясь о землю.
– Пропустите, – кивнула я Густаву и сильнее завернулась в верхнюю одежду.
Когда Тамара Прокопьевна покинула двор и исчезла из виду, я заметила силуэт пожилой женщины из соседнего дома. Ее рука впилась в гардину, а взгляд был изучающим и скрытным. Это была не та женщина, которая отчитала меня за включенные фары, наблюдательница была очень стара: все лицо покрывали морщины, а седая копна волос торчала в разные стороны, как у матери из семейки Адамсов. Обычно, люди в таких ситуациях отводят взор или прикрывают гардины, теряя интерес к происходящему, но соседка не скрывала своей пытливости и без зазрения наблюдала за моей жизнью из своего окна. Отсутствие высокого забора сопутствовало подобной деятельницы пенсионерки.
«Интересно, сколько же ей лет?» – подумала я.
Соседка подняла руку и несколько раз повела кистью к груди: она точно приглашала меня подойти поближе. Я приподняла одну бровь и вопросительно на нее посмотрела. Заинтересовались даже мои телохранители, поскольку тоже смотрели в заляпанное грязью окно.
– Тебе везет на свихнувшихся бабулек, – засмеялся Терминатор.
– Заткнись, – грубо ответила я и недовольно посмотрела на него, что Марку пришлось откашляться и потупить свой взгляд.
Я решила воспользоваться приглашением, и смело направилась к входной двери соседского дома. Лестница была прогнившей, я ступала так аккуратно, как только могла: боялась, что она провалится и придется платить не только за порчу имущества, но и за услуги травматолога. Не было ни звонка, ни стучала: голая дверь, с ручкой, которая не поворачивалась, а служила лишь для удобства того, кто открывает дверь ключом. Я постучала костяшками пальцев по лутке, и застегнула пальто по самую шею, поскольку ветер стал пробирать до дрожи. Никто не открывал дверь. Я простояла на улице около пяти минут, прислушиваясь ко всему, что творилось в чужом доме. Я ведь знала, что дом не пуст.
«Зачем звать в гости и не открывать? Может, я не правильно поняла ее жеста?» – с некой досадой размышляла я, подталкивая камушек на сгнившем крыльце по неведомому маршруту.
Парни внимательно следили за мной, не вмешиваясь. Возможно, они даже поспорили, когда мне надоест ловить своими хрупкими плечами мелкие снежинки: насмехались надо мной из-за настойчивости. Никто из них не осмеливался сказать мне, чтобы я возвращалась в свой дом. Им было интересно, как долго я продержусь, стоя столбом на пороге. Еще пять минут прошло, прежде чем дверь скрипнула. Из маленькой щелки в меня уперлись стеклянные глаза пожилой женщины. Постепенно дверь стала медленно открываться, пока передо мной не показалась старушка в инвалидном кресле. Ее губы были плотно сжаты, лоб сильно нахмурен, а глаза бегали, как безумные. Она снова поманила меня, как с окна и стала управлять колесами коляски, отъезжая от прохода. Я кивнула и сделала шаг внутрь дома, закрывая за собой дверь.
В доме был затхлый запах старины, не такой, как у меня в доме. У соседей воздух был разбавлен запахом освежителя воздуха, но даже аромат цитрусовых не помог уничтожить следы пребывания в помещении кота: рыжий красавец обвивал ноги хвостом и приветливо мяукал, сопутствуя каждому моему шагу. Он посмотрел на меня снизу вверх зелеными глазами и промурлыкал приятную мелодию, немного расслабляя обстановку.
– Какой хороший кот, – тихо произнесла я.
Пенсионерка никак не отреагировала на мою фразу. Я слышала лишь скрежет колес ее инвалидного кресла и скрип старого пола. Она очень медленно ехала, а я не решалась помочь – не хотела показывать, что я чем-то лучше. Читала, что многие инвалиды обижаются, когда с ними возятся и считают слабыми – мало ли, какие тараканы были у моей соседки.
По всей видимости, мы остановились именно в том помещении, с которого отлично открывался вид на мое крыльцо. Это была крохотная комнатушка, с выцветшими обоями и сотней антикварных вещиц. Больше всего удивил граммофон и мраморные статуэтки девиц в платьях. Одна вещь особо запомнилась мне – это была дама с собачкой, в волосах которой развивались синие ленты из шелка: на фотографии из уголовного дела, у Ольги Красновой были вплетены такие же ленты в косы. Чтобы не искать аллегорию и не проводить аналогию, я перестала рассматривать статуэтки. В комнате было еще много диковинок, которых не встретишь в современном доме, например, на столе, накрытом ажурной скатертью, стоял самовар, который полностью не закрывался, отчего потихоньку капельки кипятка стекали в подставленную чашку. На крючке весели сушки, пронизанные на веревку.
«Да у нее и зубов то уже, наверное, нет», – подумала я, осматривая чужие апартаменты.
– Вы что-то хотели мне сказать? – вежливо спросила я.
Пожилая женщина повернула коляску так, чтобы иметь возможность одновременно смотреть на меня и в окно. Стоит заметить, что взгляд у нее был достаточно устрашающим, а молчание просто убивало.
– Вам плохо? – снова спросила я.
Жестом головы она дала мне понять, что ей не плохо. Тогда что происходило? Я попала в затруднительную ситуацию. Она резко перенесла взгляд на газету, которая лежала на столике и снова посмотрела на меня. Я сначала не сразу поняла, чего она хочет, но взяла газету. Это было свежее издание «Последнего слова», где я писала про Скарлетт.
– Вы знаете, кто я?
Соседка кивнула, дрожащей рукой указывая мне на табуретку возле нее. Я повиновалась и села, раскрывая газету на той странице, где были строки из моей статьи.
– Вы что-то знаете про Скарлетт?
Снова последовал одобряющий кивок – мне стало жутко интересно, к чему приведет наша беседа. Правда, я не знала, как узнать что-то, когда есть только два варианта: да или нет. Я почесала затылок и вздохнула, не зная с чего начать. Старушка поняла меня без слов, поэтому ткнула пальцем в газету, дергая за край листа. Я стала изучать выпуск, бегло исследуя взглядом строки и выискивая какие-то подсказки – действительно, на следующей странице были пометки, оставленные карандашом на полях. Разобраться в символах стоило труда: почерк был мелким; буквы скакали то вверх, то вниз, сливаясь между собой; грифель карандаша не был заточен и оставлял жирные линии, отчего многие буквы напоминали заретушированные квадраты. Тем не менее, при желании я бы могла добиться успеха в разгадке нового ребуса.
«Сестра» – было написано в том месте, где я цитировала фразы из дневника Скарлетт: она рассказывала про отца и про его безразличие к ней.
– У нее была сестра? – уточнила я.
Соседка дала положительный ответ, не выражая никаких эмоций. Я взяла ее за руки и почувствовала, насколько они ледяные, после чего укутала ее в одеяло и стала читать дальше.
– Старшая?
– Да, – говорили ее глаза.
– Она знала про маньяка?
Как только прозвучал мой вопрос, пожилую женщину стало трясти, в ее глазах появился страх и паника. Она меня так напугала, что я вскочила на ноги и вытаращила не нее глаза, махая газетой, словно это могло чем-то помочь.
– Что Вы здесь делаете? – послышался голос за спиной.
Я чуть душу не спустила со страху: подпрыгнула почти до потолка. Я обернулась со спины и увидела ту тетеньку, которая ранее приказывала мне выключить фары в машине и не мешать в поздний час. Я криво улыбнулась ей, ощущая все нелепость ситуации.
«Как она смогла так бесшумно пробраться в дом? Здесь же каждый сантиметр скрипит и визжит от старости и сырости. Мои ребята тоже ее не заметили?» – адреналин насытил не только тело, но и мои мысли.
– Зашла на огонек, – сквозь зубы произнесла я.
– Уходите, чтобы я Вас больше в своем доме не видела, – приказала незнакомка, пробираясь к инвалиду на коляске.
– Простите, а что за недуг у Вашей родственницы?
– Уходите, я сказала, – злость с напряжением в ее голосе нарастали.
Я спрятала газету за спиной и пулей вылетела из чужого дома, обретая спокойствие только возле телохранителей.
– Ты что покойника увидела? У бабули там скелет под полом оказался? – прикалывался Густав.
– Хуже, намного хуже, – на одном дыхании произнесла я и скрылась в своем собственном доме, желая все свободное время посвятить газете со сносками от пожилой леди.
Когда я снимала плащ, то с кармана вывалилась заколка от матери Ольги Красновой. Это была маленькая безделушка, украшенная искусственными камнями, но, только рассмотрев ее на свету, я заметила, что к основанию прикреплена бумажка. Так просто достать ее не удалось, пришлось выворачивать косметичку и вооружаться щипчиками, которыми я с горем пополам достала записку. Написанное было следующее: «Она нашла твой дневник».
Со стола я взяла зажигалку и подпалила клочок, пропитанный чернилами. Отпуская краюшек записки, я наблюдала, как бумага исчезала в пламени огня, усевая пол пеплом. Мне не нужна была экспертиза почерка, как и действующая улика: я не планировала кому-то что-то доказывать. Такие витиеватые буквы были у Тамары Прокопьевны – у меня была ее расписка о получении денег за аренду. Почерк был слишком запоминающимся: высокие заглавные буквы с размашистыми кружочками; большие отступы между словами; влево идущие завитки.
Я не удержалась и закурила, с протяжным вздохом выпуская едкий дым от табака. События не поддавались мне, вихрем ломая сложившиеся теории. Помощь приходила слишком неожиданно, еще больше запутывая, заставляя переживать и волноваться, – история не поддавалась, пряталась за семью замками. Под мышкой я сжимала газету с ключами, стоило только правильно их расшифровать. Сперва, мне хотелось затолкать выпуск «Последнего слова» в печь и протопить дом, прогоняя холод и надоедливое приторное чувство изношенности. Мне надоело оказываться в нелепых ситуациях. Оставался один выход – позвонить Александру и попросить у него сил на то, чтобы идти дальше, не оставляя расследование на полпути. Мне хотелось полагаться на него, как на друга или единомышленника. Отыскав свой телефон, я набрала номер общежития и прождала целую вечность, пока трубку взял Рубин. Его голос был немного грустным, но услышав мой голос, парень немного воспрянул.   
– Я пришлю одного из ребят за тобой?
– Что случилось? – без укора спросил Шурик.
– Всплыли новые факты. По всей видимости, у Скарлетт была сестра. Надо проверить эту версию и узнать, где она сейчас и почему в дневники о ней ни слова.
– С тебя ужин, – предупредил друг и повесил трубку.
Пока Марк ездил за Рубином, я с Густавом смоталась в супермаркет и накупила полуфабрикатов: разных овощей и фруктов, ароматного салями и сыра с крупными дырками. Естественно, пройти мимо винного отдела я не смогла – так в моей тележке оказалась бутылочка мартини и легкое вино из роз.
– А как же здоровый образ жизни? – поинтересовался телохранитель, наблюдая за тем, как я сметала в тележку консервы.
– Хочешь, чтобы я совсем потеряла вкус к жизни? – со смешком произнесла я, выбирая на вечер попкорн.
– Ты хоть не романтический ужин собралась готовить с таких продуктов? – скептически спросил Густав.
– Мы друзья, – отрезала я.
Когда мы вернулись из магазина, Рубин уже был внутри дома и явно скучал, развалившись на диване: вот она студенческая жизнь – всегда хочется спать. Шурик лениво открыл глаза и так скривил лицо, что я сразу поняла – он чем-то недоволен. Я оправдываться не собиралась, кинула в него пачкой чипсов и присела рядом с ним на диване, складывая ноги на табуретку.
– Замечу, дорогая, что с твоими деньгами могла позаботиться хотя бы об отоплении. У меня в общаге и то теплее. Хотела, чтобы я тут с холоду и голоду помер?
– Не злись, – без зазрения совести попросила я. – Мне не в радость топить печь и вымазываться в саже.
– О, женщина! – возмутился Рубин.
Мой друг встал с дивана, скинул с себя модный серый плащ, аккуратно сложил шарф и закатал рукава малинового свитера. Он взял в руки дырявое ведро и вышел с ним во двор, начиная хозяйничать в моем доме. За несколько ходок он принес дров и угля, пачкая свой наряд до неузнаваемости. В течении десять минут он умудрился запустить систему отопления в доме, не жалея своих сил. Периодически Рубин подбрасывал уголь, вытягивая руки вперед и греясь от жара огня. Я тоже времени зря не теряла: порезала колбасу, овощи, фрукты,  даже легкий суп решилась сварить – грибной с гренками – один из моих любимых. Постепенно дом начал набирать теплоту, а в воздухе повис приятный запах вкусностей. На ужин были приглашены и Марк с Густавом: я не хотела, чтобы они топтали сухомятку, когда я наконец-то решилась приготовить что-то самостоятельно. У меня от них не было секретов, поэтому с Шуриком мы смогли спокойно беседовать о делах в их присутствии.
– Аккуратнее! Заляпаешь газету, – выкрикнула я, когда Рубин жирными руками прикоснулся к страницам  «Последнего слова».
– Не стоит верить этой древней старухе, – засмеялся Густав, уплетая помидоры со скоростью голодающего ребенка Африки. – Да с нее уже песок сыпется, она не в своем уме.
– Интуиция мне подсказывает, что в этой истории все намного запутанней, чем кажется на первый взгляд. У меня сложилось впечатление, что женщина, которая передала мне газету, боится чего-то. Не зря она так занервничала, когда зашла вторая соседка. Не плохо бы узнать, какая родственная связь между ними, – предположила я.
– Давай-ка сфотографируем каждую фразу и увеличим через специальную программу. Так будет легче разобрать текст, – предложил Рубин.
– Хорошая идея, – подтвердил Марк. – Только без связей и финансов Дарьи далеко вы не уедите.
– Должен быть другой выход, – отрезал Рубин и принялся за работу, отставляя тарелку.
За вечер у нас ушло две бутылки вина и никто не почувствовал себя охмеленным. Вино приятно согревало, ведь чтобы протопить все помещение стоило затратить не один час, а возиться никому лишний раз не хотелось. Да и немного позитива было как раз кстати, особенно, когда разговоры про убийства не заканчивались. Ребята вспоминали про разные неразгаданные преступления, не опуская самых кровавых сцен. Рубин между работой на компьютере успевал находить повод, чтобы поспорить с Марком, яро выражая свою антипатию. Несмотря на негативные темы и напряженность, мне было хорошо вот так просто сидеть у печи и слушать шутки ребят и их колкости с сарказмом. Я тоже шутила, во что было трудно поверить: скорее, так подействовало на меня мартини. Хотелось говорить и говорить, но не про себя, про что-то обобщенное. Я была рада, что Шурик взял на себя расшифровку, таким образом, снимая с меня гнетущую проблему. Мой друг позволил мне отдохнуть, согреться в их компании.
– Говорю  тебе, твой «начальник» ничего не найдет, – кинул вызов Густав, наблюдая за медленной работой Рубина. – Не могла возглавить колонку домохозяек? Или взяла бы пример с главной героини сериала «Секс и город».
– Вот распутаю эту историю и последую твоему совету, – рассмеялась я.
Хотя, что тут было думать… Все было схвачено еще с тех пор, как я решила переехать в город, где основался главный офис нашей фирмы. Мне подобрали дом, подсунули дневник и заставили окунуться в интригу. Если бы не записи Скарлетт, можно было бы заняться куда более интересным для читателей сюжетом, но иной истории, которая бы вызывала такой же ажиотаж, у меня не было.
– Кажется, все, – неуверенно произнес Рубин, отставляя ноутбук в сторону.
– И что мы имеем? – насмешливо спросил Густав, принимая наше расследование за детскую игру.
– По записям я выяснил, что у Скарлетт действительно была старшая сестра Вероника. Про нее нет ни единой записи в дневнике, поскольку она была незаконнорожденной: матери у девочек были разными. Старшая дочь жила отдельно и приезжала из колледжа домой только по выходным, и то редко. Оно и не удивительно:  отец – алкаш, а сестренка с такими тараканами, что «дихлофосом» не выведешь. Есть примечание, что фамилия у Вероники была другой. Расшифровать мне не удалось: то ли Волкова, то ли Верткова.
– Вронская? – испуганно произнесла я, вспоминая про письма, отправленные матери Ольги Красновой.
– Не слишком ли благородно для данной семьи? – скептически произнес Марк.
– Возможно, – кивнула я. – Продолжай.
– По-видимому, твоя соседка была в хороших отношениях с Вероникой. Она часто приглашала девочек на чай с тортом, но приходила только старшая. Так вот, в один из таких вечеров, Ника прибежала вся в слезах и рассказала, что на них с подружкой напал мужчина. Он схватил другую девчонку сзади, закрывая ей рот и скручивая руки. Было очень поздно, ни души вокруг, да и местность сами же видели, – ярко рассказывал мой друг, – Вероника не растерялась, схватила пустую бутылку и ударила маньяка по голове. Мимолетного замешательства хватило, чтобы девочки смогли убежать. Вероника боялась рассказывать кому-либо о происшествии, но вскоре увидела Скарлетт в компании того самого извращенца. Старушка упускает информацию о том, что было дальше, и какие меры предприняла Вероника. Однако одна деталь все же ясна – Вероника обо всем знала. Как так вышло – неизвестно. Старушка просит, чтобы мы нашли Нику: она нам поможет.
– Мне одному кажется, что свидетель такого кошмара захочет все забыть и свалить куда подальше, а не рассказывать каким-то журналистам о том, как сводная сестра спала с маньяком и убивала девушек с ним за компанию? – стал умничать Густав.
– Она так и сделала, – вздохнула я.
Я принесла со спальни свою сумку и извлекла из нее конверты, конфискованные из почтового ящика Маргариты Красновой. Я провела пальцами по завиткам на письме и тут вдруг вспомнила, что год назад ТЫ  получал письма без обратного адреса. Я никогда не открывала твои письма: я считала, что даже у обвенчанных пар могут быть секреты из прошлого. Кто бы мог подумать, что эти секреты имеют такие масштабы, но все же одно письмо попало ко мне в руки, когда я собирала твои вещи для стирки. Из кармана выпал маленький сверток бумаги, на котором было четко написано: «Плати по счетам». Тогда ТЫ сказал, что тебя донимают завистники, и я поверила. Кто же писал тебе послания: Вероника или Скарлетт? Как все запутанно было. Мне никогда не хотелось так сильно побыть одной, как в этот день. Я скомкала письмо, прижимая его к груди: начинались тяжелые времена для меня. Чувства постепенно таяли, как снег по весне. Прискорбно, слишком отчаянно…
– Тебе пора, – тихо сказала я, не поднимая взгляда на Рубина.
– Что случилось? – немного напугано спросил мой друг.
 – Густав, отвези моего гостя туда, куда он попросит.
Вставая с кресла, я зацепила столик: бокал пошатнулся, попытался выровняться, а потом сорвался с краюшка и упал на пол. Никаких осколков, сосуд для дорогих напитков остался целым и невредимым, хоть и был из хрупкого стекла. По идее, ножка должна была сломаться, а стекло по краям надколоться, или вообще разлететься на осколки. Никаких изменений…
– Даша! – отозвался Шурик. – Зачем ты терзаешь себя? Жизнь тебя размажет с такими темпами, забирая все шансы на счастье. Переложи на мои плечи часть своего бремени. Я же готов тебе помочь!
– Зачем тебе это? Своих проблем нет? – не поворачиваясь к Рубину, спросила я.
– Кто знает…
– Спокойной ночи, – коротко ответила я и ушла в свою спальню.
Я сползла спиной по двери, усаживаясь на холодный пол сырого дома. С каждым днем открывались имена новых актеров спектакля, созданного одним человеком. Было столько действующих лиц и ведающих людей, но  никто не попытался свершить возмездие – наказать виновных. Все плясали под чью-то дудочку, а если и делали что-то для того, чтобы восстановить справедливость, то попытки были незначительными. Мелочные люди…
Бессонная ночь была гарантированна.
6
Две следующие недели прошли, как в тумане. События следовали одно за другим, как картинки в ролике. Я не могла понять, рушится мой домик картонный или обретает подпорки. Генеральный директор моей фирмы сообщил, что вокруг торгового центра «Freedom» мы выкупили часть недвижимости и переоборудовали в рестораны и дешевые забегаловки, создавая на порядок выше условия обслуживания и комфорта. Многие заведения были убыточными: капитал фирмы не преумножался, но борьба стоила средств, поэтому их не закрывали, а лишь дополнительно финансировали, чтобы именно этот бизнес остался наплаву. Началось нешуточное противостояние за место под солнцем. Я активно наступала, выбирая те участки, где фирма моего оппонента отставала. Была поставлена задача: вытеснит Шлыкова и компанию из рынка. Я не могла переплюнуть врагов в масштабах, но могла малозаметными пешками снести королю голову. Другое дело, королева компании «Freedom». На его жену мне нужен был гарпун, а не удочка. Но все шло с той скоростью, с которой возможно было строить бизнес. Я не могла поставить все на уничтожения конкурента и в итоге остаться в одних трусах. Основной капитал все еще был брошен на тяжелую промышленность, на литейный завод во Франции и на концерн строительных материалов в Болгарии. Кто-то другой бы не стал возиться с человеком, чей бизнес основан только на принципе «купил-продал-сдал в аренду». Не тот уровень. Увы, богатые слишком высоко ценят свою честь. Я – не исключение. Вторую щеку для удара династии Шлыковых подставлять я не собиралась. Моя жизнь еще чего-то стоила хотя бы потому, что я отвечала за благополучие и стабильность тех людей, которые работали у меня на производстве. Более пятидесяти тысяч рабочих мест – колоссальное число. После моей смерти, скорее всего, все быстренько продадут, разберут деньги и никому не будет дела до поднятия уровня заработной платы и условий работы.
Пожалуй, Яков Тимофеевич поразил меня лишь ходом конем в сторону издательства. Проще было ему  оставить газету в покое, забывая про скандал. Я ведь могла зарегистрировать собственный журнал, более не стесняясь никакой критики с его стороны. Рекламодатели не вертели бы носом, ведь я также как и он, заведовала многими делами в городе: поставляла ресурсы, предоставляла готовые материалы и организовывала импорт. Другое дело – неудавшаяся месть. Шлыков просто хотел насолить, красиво выгнать меня из рядов журналистов газеты «Последнее слово», опозорив в СМИ. Но, увы, его попытка выкупить основной пакет акций издательства увенчалась полным крахом. Я была быстрее. Мне повезло, что вопрос о расширение бизнеса в сфере прессы меня посетил раньше, чем Якова Тимофеевича. Так бы я не избежала удара по чести и должна была некое время восстанавливаться. Судьба все же позволила мне стать главным акционером дешевой прессы и спокойно писать обо всем, что только взбредет мне в голову. Правда, Жанну Вячеславовну не удалось утихомирить. Она постоянно контролировала каждую мою статью и пригрозилась однажды, что Рубин будет моим куратором, пока я не перестану портить имидж газеты своими громкими речами. Она работала, как профессионал, не опасаясь за свое место в редакции и не страшась моего верховенства над ней. Эта женщина всегда находила способ оставаться главной. А вот ее любовник почему-то пропал из виду. Я читала несколько его статей в журналах с глянцевыми обложками и мировыми именами, но писал он скучные вещи. Лучше уж получать копейки, но получать кайф от работы – я так считала. Однако мое чутье подсказывало, что он притаился и ждал момента, когда выпустить свою ошеломляющую статью, которой не будет ровни. Над этим я тоже работала.
В расследовании тайны Скарлетт мы с Рубином решили действовать сообща. Как оказалось, мы с ним отличная команда. Только я боялась, что он предаст меня, раскроет то, что может навредить моей репутации. Я ему не доверяла, но позволяла копаться во всей этой истории. Мне приходилось искать пути отступления в случае чего. Я не могла допустить, чтобы кто-то разбил меня на осколки. Рубин стал мне другом: человеком, которому можно пожаловаться на жизнь, с которым можно выпить и просто посидеть в тишине. Несомненно, мне было с ним весело. Но пока наши с ним отношения не прошли проверку временем и обстоятельствами, я считала его потенциальной опасностью. Тем не менее, я доверила ему дневник и рассказала все о  расследовании, кроме фамилии Скарлетт и разговора с твоим дядей. Пока эта часть головоломки оставалась при мне. Было это несколько дней назад. Телефон родственника я нашла в твоем блокноте, который лежал в одной из коробок на чердаке. Пришлось перерыть все вещи, чтобы найти ежедневник, который я даже ни разу не открывала. Как ни странно, но номеров в твоих заметках почти не было. Были записи про встречи, даты, цели. И среди всего разнообразия информации затерялся номер дяди. Возможно, в твоем телефоне был записан мобильный номер, но я его не включала еще со дня смерти. Чтобы не тянуть кота за хвост, я набралась храбрости и позвонила в тот же вечер. Твой дядя был так удивлен, что несколько раз переспросил, кто звонит, а потом резко спросил, что мне надо от него.
– Я хочу узнать, кем были родители моего покойного мужа и откуда у него эта фамилия? – осторожно спросила я.
– Зачем тебе? – отрезал старый дед, чувствуя, что я копаюсь в том, что сейчас уже не имеет никакого значения. Прости, но он у тебя действительно слишком щепетилен.
– Хочу узнать немного о фамилии, которая нынче является названием нашей фирмы. Что она вообще значит и откуда походит?
– Послушай, Дарья, не лезь ты в прошлое Владимира. Его не вернуть. Живи своей жизнью. Обо всем позаботиться Макс. Пусть придумает какую-то сказку, в которую все поверят. Есть же на фирме пиар агент, вот и пусть выдумывает. Твое дело – жить на часть дивидендов и не беспокоиться о пустяках. Ни о чем не думай.
Замечу, что у дядюшки было три процента от общего пакета акций – не много, но на жизнь и путешествия по миру хватало: так, что немного про дела фирмы он знал. 
– Не лезть, говорите? Потому что у него есть тайны или потому что я не должна чего-то знать?
– Мне казалось, что ты не глупая девушка. Я не могу тебе помочь, – грубо ответил старик и повесил трубку.
«Отлично, отныне в его глазах я курица без мозгов. Что в моем вопросе было такого неприятного?» – подумала я, ощущая неприятный осадок после беседы.
Не зря дядя говорил о прошлом и предупреждал, чтобы я не лезла. Его за язык никто не тянул. Благодаря своей сообразительности я и так поняла, что в прошлом хранятся все ответ. Иного выхода не оставалось: я стала копаться в твоей биографии, а имея статус вдовы – легко получала зеленый свет во всем. Я открывала без ключа любые двери.
Оказалось, ТЫ был женат до меня на Скарлетт Владстил. Кто бы мог подумать, что ответ так прост. Ваш брак продлился полгода, после чего по обоюдному согласию вы разошлись. Отсюда и фамилия. Ей на тот момент было семнадцать лет, прошло всего лишь три года после того, как Скарлетт стала свидетелем убийства. Брак был зарегистрирован в городе Обмана – в этом проклятом и забытом месте. Выходило, что ТЫ тоже жил где-то неподалеку, дарил ей лютики, приносил конфеты и говорил, что у нее красивые глаза. Мне тогда так смешно стало, что успокоить меня смогла только пощечина от Шурика. Он не мог понять, почему я веду себя, как истеричка, когда повода нет, и посоветовал мне не увлекаться любовными сериалами.
Я совсем не знала человека, которому сказала: «и в любви, и в радости… пока смерть не разлучит нас». Обидно – слабо сказано – я была в гневе, в агонии агрессии. Я чувствовала себя такой побитой, словно в синяках было все мое тело.
«Что же ТЫ скрывал от меня? Любил ли ТЫ меня? Твои глаза ведь не могли лгать, твоя забота не могла быть искусственной! Нет!» – думала я, но легче мне не становилось.
Как бы я не старалась, мысли о твоем прошлом вылизали наружу, запутываясь в паутине прошлого. Я хотела узнать абсолютно все, от начала до конца. Как ТЫ познакомился со Скарлетт и за что ее полюбил? Как такой богатый человек оказался в спальном городке, за чертой шумного города? Зачем ТЫ врал? Зачем вообще женился, зная, что никогда не будешь искренен со мной? Мне надо было поставить жирную точку, тогда бы все наладилось – конечно, душу не исцелила бы, но бальзам в виде правды был бы кстати.
Судьба привела меня в дом, где жила Скарлетт, судьба всучила мне дневник и привела к зацепкам. Я надеялась, что ничего не остается безнаказанным в нашем огромном мире: каждому была уготована месть. Если не сам обиженный, так кто-то другой за него размажет обидчика, как паштет на хлеб, – это и будет пресловутый баланс.
Плавно наступил четверг – день, когда прокурор Никифоров в полном одиночестве пил коньяк с лимоном и пытался забыть что-то из своего прошлого: лица преступников, слезы потерпевших, неразделенную любовь со студенческих годов, несбывшиеся мечты. Возможно, он был вполне доволен своей жизнью – просто отдыхал от работы, снимая стресс выпивкой. Так делают в основном те, кто сталкивается с самыми омерзительными аспектами человеческого бытия: усталость никогда не проходит и единственный выход забыться – это напиться. Мне хотелось в этот день присутствовать в баре, находиться с Никифоровым в одном помещении и при этом не быть в его компании. Рубин обещал составить мне компанию, пропустить по пару стаканчиков текилы с лаймом и поговорить о последних новостях, связанных с выходом рубрики «В одной лодке с маньяком».
День быстро пробегал мимо, а я не спешила его догонять. Появилась апатия, я не знала, что делать и куда двигаться дальше. Планировать жизнь на несколько месяцев вперед – не удавалось. Максимум день, два… Мир, подобно «паузе» в остросюжетном ток-шоу, остановился.
Я, не двигаясь, сидела на твердой табуретке в самом центре дома и смотрела на урну с твоим прахом. Мне казалось, что внутри спрятана не частичка моего возлюбленного, а мое спокойствие. Даже если я открою крышку урны, стану вытрушивать из нее пепел, на дне не будет долгожданного приза. Спокойствие проникло в стенки, впиталось в предмет, который целый год был окутан моим вниманием и мыслями. Самая пора была развеять твой прах и забыть о боли утраты. Пусть бы море подхватило сгоревшее дотла счастье и унесло в пучину, забирая с собой боль.
Фраза, написанная на урне, показалась мне нелепой, слишком напыщенной. Вечная любовь... Можно ли любить человека, который соткан изо лжи, до самой старости и седых волос? Стало горько, как будто в рот засунули редьку и заставили жевать: не выплюнешь и не проглотишь. Как бы мне не хотелось отвести взгляд от урны, но ничего не выходило: я раз за разом читала слова, которые давно переросли в клятву. Все мое естество требовало выплеска эмоций, хотелось наорать на тебя за все тайны, но в итоге я лишь пробормотала себе под нос: «Господь судья».
«Прости…» – подумала я и вышла из зала, оставляя урну нетронутой.
Самое время было двигаться вперед, с мертвой точки в хаотичность. Мне вновь хотелось любить и быть любимой. Изново доверять людям и не бояться, что они воспользуются моей добротой во вред. Жизнь представлялась мне запотевшим стеклом, сквозь которое ничего не было видно: слишком размыто, непонятно, приглушенно. Но я готова была провести рукой и взглянуть в будущее.
Ближе к пяти часам вечера я подъехала к салону красоты и без предварительной записи заставила всех плясать вокруг себя. Мои взгляды изменились: мне хотелось тратить твои деньги до последней копейки –  больше никакой экономии, словно надвигался апокалипсис, и прожить осталось последний день. Отпала надобность быть самостоятельной девочкой, доказывая всему миру, что брак с миллиардером был скреплен по любви. Я приняла твой капитал, как компенсацию за всю ложь. Мотив был глуп, но ничего другого сделать я не могла, поскольку ТЫ был мертв. Остались только эти деньги… Деньги на ветер…
Мне нужен был новый образ – перевоплощение. Я хотела взглянуть в отражение зеркала и не узнать себя прежнюю. Стилисты подхватили мой настрой на эксперименты и сделали все возможное для удовлетворения  моих желаний. Волосы покрасили в приглушенный рыжий цвет, кудряшки выпрямили, добавляя объем пышной укладкой. Казалось, что каждый локон – это пружинка, растущая у меня из головы: парикмахерам пришлось не один раз выравнивать непослушные волосы. Место удобного короткого маникюра, мне нарастили из геля длинные ногти и сделали рисуночки в виде падающих желтых и оранжевых листьев. После массажа я почувствовала себя помолодевшей и отдохнувшей.
Было немного непривычно видеть себя в амплуа рыжей бестии, но именно кардинальные меры должны были помочь мне вылезти из своего панциря. Определенные ответные действия на трудности, обмотанные красной аварийной лентой, заложены в психике каждого – иначе мы бы были роботами. В зависимости от воспитания, характера, воли и других факторов результат сорванной ленты разный: кто-то вообще прекращает следить за собой, а кто-то наоборот старается обратить на себя всеобщее внимание. За  расположение одного человека я готова была побороться, а рыжий цвет служил лишь приманкой – яркой тканью в руках тореро. Быть среди людей серой мышкой я не умела. Хватило того, что я целый год прятала себя в доме у моря и в стопках рабочей бумаги, претворяясь нужной и востребованной.
В бутике через пару кварталов я перемеряла кучу нарядов, в поисках одного единственного образа, который бы говорил: «Я горячая штучка, но тебе не достанусь». Красное – яркое, кричащее о сексе, белое – наивное и легко пачкается, черное – хмурое и создает холодной образ. Время неумолимо тикало вперед, а я никак не могла решить, что одеть на вечер. Ничего не подходило. Настроение, созданное в салоне красоты, постепенно таяло. Я искала идеальное платье, которое бы скрыло мою годовалую усталость, подчеркнуло мою фигуру, рассказало обо мне. Продавцы-консультанты в магазине тоже приуныли: как подобрать вещь, когда сам клиент толком не представляет, чего хочет? Никак.
«Может, это вовсе не платье должно быть?» – подумала я, кружась в последнем наряде из коллекции.
На улице была дождливая гадкая погода, по сезону люди предпочитали комфортные и теплые вещи, а не оголяли грудь и бедра из-за какой-то там любви. Чушь – любовь вообще не способна греть, она заставляет дрожать от холода безразличия и кипятит кровь лишь, когда объект наших мечтаний разжигает страсть. Посидев на пуфике и подумав, я решила примерять что-то обычное, достаточно свободное: я ведь не на свидание собиралась идти с мужчиной своей мечты. В планах было показать, что я не реву в подушку из-за поступка прокурора, а продолжаю дальше писать, творить и цвести. В итоге нарядили меня в белую шелковую кофту с яркими цветами и открытым декольте. Для того чтобы я не замерзла, накинули на плечи накидку. Ноги же обтягивали серые джинсы, идеально завершая мой непонятный стиль.
Поблагодарив измученных консультантов, я поехала за Шуриком, который ждал меня в редакции, завершая подготовку пятой по счету статьи. Теперь они выходили от имени нас обоих, поскольку без его работы много чего просто бы не срослось, как, например, с письмом.
Когда я подъехала к зданию, где мы работали, Шурик уже стоял под зонтиком и плясал – замерз. Я приоткрыла окошко и подмигнула Рубину.
– Такой мужчина и мокнет под дождем, – шутливо сказала я.
– Дашка! – выкрикнул он. – Да ты просто фантастична. Между прочим, я тебя двадцать минут, как жду. У тебя совести нет!
Губы бантиком, походка от бедра и ранимость – в этом всем была особенность одного из талантливейших критиков дешевой прессы «Последнее слово». Я радостно улыбнулась ему и призналась себе в том, что именно такого друга мне не хватало: он был безотказным союзником, который не боялся трудностей. Рубин не носил маску притворства, за которой скрывал свои взгляды – его слово было острее любого кинжала. Стоит вспомнить, как мы познакомились, так сразу без смеха не обходиться. Такая вражда была, такие молнии между нами...
Когда соседняя дверца захлопнулась, я набрала скорость и помчалась к бару, где работал самый лучший бармен, и где я познакомилась с женатым мужчиной. Адреналин начал распространяться по крови. Легкое волнение затруднило дыхание.
– Почему ты решила вдруг поехать в бар? Я, безусловно, помню про одолжение, которое обещал сделать, но, может, откроешь свой секрет?
– Нет, тогда ничего не выйдет. Когда будем уезжать из бара, я поделюсь с тобой своим коварным планом.
– А ты не так проста, как кажешься, – пробурчал Шурик и закурил в машине.   
Я не любила, когда в моем автомобиле кто-то курил, помимо меня, но Рубина приходилось терпеть. Мы же с ним нынче команда – одна творческая единица. Я накрутила музыку, и посмотрела в зеркало заднего виденья: мои телохранители послушно ехали следом.
«Надеюсь, сегодня со мной никаких неприятных событий не произойдет», – подумала я, сигналя телохранителям.
– Тебе пришло одно письмо, не знаю, стоит ли тебе его показывать, – каждое слово давалось моему другу с трудом, по всей видимости, его беспокоило чужое послание.
– Покажешь в баре. И что за сомнения? Оно ведь связано с нашим расследованием?
Шурик кивнул. Он был немногословен, что нехарактерно для него. Я привыкла к его плохой привычке: тараторить обо всем сразу и взахлеб. Я думала, от переизбытка информации он когда-то лопнет. Этим он был похож на сплетницу, у которой язык чешется поделиться со всем миром небылицей. Я чувствовала исходящее от него напряжение, внутреннюю борьбу.
– Что случилось? Ты ведешь себя так, словно у тебя бабушка при смерти или тебя скоро уволят. Объясни мне, что происходит?
– Я сомневаюсь… – сказал он так тихо, что я еле расслышала.
– В чем? – удивленно спросила я, останавливаясь возле бара.
– В том, стоит ли нам дальше копаться в истории тринадцатилетней давности.
– А почему не стоит? Тебе наскучила эта история?
Я была поражена его словами, но так просто уступать было не в моем духе. Надо было не браться изначально, либо бороться за правду до конца – таким был мой принцип работы. Своими сомнениями Рубин  заставил меня думать, что он трус, с характером, не способным противостоять мелким проблемам. Я выключила магнитолу, укуталась в накидку и подправила макияж, не желания ничего отвечать.
– Послушай, Даша… – с грустью попытался докричаться до меня Александр Романович.
– Пойдем, расскажешь мне в баре за бокалом вина о своих переживаниях, – спокойно ответила я и вышла из машины, включая сигнализацию.
Внутри, как обычно, было не многолюдно. Темная обстановка и живая музыка – отличный вариант для вечера. Я сняла шаль и взяла под руку Рубина, медленно ступая на высоких каблуках по ламинированному полу. Шурик выбрал дальний столик и уверенно направлялся к нему, второй рукой сжимая мои пальцы. Я чувствовала, как от него исходит холод, но ничем помочь ему не могла. Ветреная печаль – это про него: пройдет, стоит только солнышку выйти из-за тучи.
– Дарья, Да-ри-я, – выкрикнул бармен, махая мне полотенцем. – Я начинаю ревновать тебя к твоему спутнику. Рыжий цвет тебе к лицу.
Я улыбнулась ему в ответ и учтиво кивнула. Не знаю, специально ли он сделал акцент на мне или хотел просто поприветствовать меня, но из-за его жеста все отдыхающие, находившиеся в баре, обернулись в мою сторону. И Никифоров в том числе. Я даже на секунду задержала на нем свой взгляд. В этот раз он был не сам. С ним была женщина примерно его возраста в длинном коричневом вязаном платье. Она не была моделью, в ней просто был шарм. Русые волосы были собраны в хвост, в ушах висели скромные на первый взгляд сережки с изумрудами, а губы были накрашены легким блеском. Пила она по шаблону – сок. Очередная пассия или жена –  я не могла определить. Мне не хватило времени, чтобы разглядеть в полной мере ее руки, ее фигуру и изъяны.
Я села за столик, достала пачку сигарет и закурила одну, наслаждаясь вишневым ароматом. На сердце было неспокойно: я получила укол ревности. Я не ожидала, что с ним будет кто-то еще. Я сразу стала выискивать ее минусы, пытаясь понять, почему она сидит с ним, а не со мной? Почему он предпочел ее компанию? Она, наверное, не убегала после секса от него, не задавала ему вопросов, касательно его работы и не была богатой стервой. С ней ему, по-видимому, было просто комфортно. От таких мыслей мне стало так печально, что хотелось утонуть в стакане с водкой.
– Что ты будешь пить? – спросил Шурик, вытягивая меня из размышлений.
– Я выпью то же самое, что и ты, только не приноси мне безалкогольных напитков. Крепкое и бодрящее, со сладким вкусом.
– Ты же предложила мне выбрать, – засмеялся он и ушел к барной стойке, усаживаясь возле прокурора, в ожидании наших напитков: в заведении не было официанток, хотя бар – не из категории дешевых.
Наверное, самое худшее чувство – это чувствовать себя ненужной, не востребованной, не любимой. Я не знаю, откуда у меня взялись силы, но я нарисовала на своем мраморном лице улыбку. Безразличным взглядом я обвела бар, пока не остановила внимание на сильном ливне за окном. Хорошо, что я не была в этот момент на улице без зонта, а находилась в теплом баре со своим другом, иначе бы румяные щеки делились бы слезами. Плевать было, что Рубин хотел оставить начатую работу, главное, что Шурик готов был протянуть руку и помочь мне, когда я в этом нуждаюсь. Жизнь ведь продолжалась, пусть и под другую пластинку.
– Я взял тебе глинтвейн, – сказал он, ставя бокал с плиткой шоколада на стол. – По-моему, ты замерзла. Тебе не шаль надо было купить, а пальто, хотя бы самое короткое. Продрогла ведь пока до бара бежала без зонта.
– Расскажи мне про письмо, я ведь не успокоюсь, – попросила я, делая первый глоток горячего напитка.
Рубин плеснул себе в стакан виски, кинул туда пару кубиков льда и сунул палочку корицы. Он оттягивал время от ответа, думая над тем, что именно сказать или как преподнести. Я прекрасно понимала его и поэтому ждала, как бы томительно это не было. Он пил медленными глотками, взглядом скользя по бутылке: Рубин не был ценителем алкоголя с пятью звездами. Я протянула плитку шоколадки, и сунула один кусочек прямо ему в рот, а то тошно было наблюдать за ним. Он стал сопротивляться и кривится, но в итоге съел. Я улыбнулась и облизала пальцы, испачканные в шоколаде. Все же я встречала мало людей, которым хватало ума в деловых разговорах находить нужные слова и сохранять молчание, когда это требовалось. Рубин был как раз из этого маленького круга уникумов.
– Понимаешь, я боюсь за тебя, – начал он, прожевывая шоколадку. – Каждый день тебе пишут разные извращенцы, а я от тебя скрываю.
– У меня же есть охрана, – ткнула я на Густава, который с кирпичным лицом пил кофе позади меня.
– Ты не представляешь, насколько эти маньяки умны! – завизжал мой друг, корча на лице страшную миму.
– Мы разве не пытаемся с тобой раскрыть идеальное преступление? У каждой загадки есть своя разгадка. Тем более ты читал дневник. Чем все закончилось? – впервые спросила я.
– Скарлетт описывает последнее убийство, которое совершает уже сама. Он заставил ее…  – Шурик, будто пытался оправдать убийцу в моих глазах, прикрываясь обстоятельствами.
– Она не писала, куда уезжает? Ничего не рассказывала про убийцу? – спросила я, полностью сосредотачиваясь на деле, забывая про Стаса, который кокетничал со своей подружкой.
– Девчонка называет его «V», смахивает на фильм «V – значит, вендетта», но не думаю, что тут такой смысл. Она пишет с точкой, как при сокращении. Непонятно, почему английская буква. Опять шифр какой-то: перевернутая «Л», сокращение от латинского слова, просто галочка?
– Или просто инициал имени, – засмеялась я, понимая, что погрязла в этой тайне по самые уши. – Вернемся к письму.
Рубин достал из кармана пиджака лист формата А4 сложенный пополам и нехотя протянул мне. Выглядело это так, словно он отдает мне не обычное письмо, а зарплату за месяц, заработанную потом и кровью. Я вытерла салфеткой испачканные шоколадом пальцы, и развернула листок. Это был скриншот – точный снимок монитора с открытым входящим письмом. Я видела адрес отправителя, название темы и дату отправки. Послание сообщение пришло на мой адрес в редакции. Мы оставляли его в конце каждой статье, в надежде, что напишет кто-то всезнающий и поведает нам, что же произошло на самом деле. Когда я прочитала короткое послание, мое сердце упало в пятки. Я сжалась, будто получила сильный удар от боксера по грудной клетке – в точку солнечного сплетения. Не знаю, был ли это приступ паники, или какой-то другой приступ, но я стала задыхаться. Шурик испугался, стал махать руками перед моим лицом. Мои щеки явно покраснели – прилив крови к голове увеличил давление.
– Милая, водички принести? Доктора позвать? Что?
– Сядь и заткнись, – приказала я, сдавливая в руке листок. 
Он повиновался и сполз на свое место, неловко ерзая на диване и ощущая себя беспомощным. Я одним махом выпила глинтвейн (как известно вино понижает кровяное давление) и попросила его повторить, занимая его голову другой проблемой. А в письме было написано следующее: «Тебе надоело красиво и беззаботно жить? Может, хочешь выбрать способ убийства? Остановись или станешь следующей жертвой». Адрес отправителя состоял из одних цифр, и ничего знакомого среди кода я не нашла. К каждому ящику всегда прикреплялись регистрационные данные, но ведь можно было без проблем и фальшивые значения ввести: никто проверять не будет. Тем более навыков взломщика паролей у меня, к сожалению, не было. Неплохо было бы посмотреть всю переписку человека, который пытался заставить меня выкинуть на арену белое полотенце. Очередное предупреждение пришло чрезмерно скоро, как квитанция за использованные услуги в начале месяца, – последнее время многие хотели меня убить.
«Становитесь в очередь», – подумала я, прикасаясь к щекам холодными ладошками.
Рубин принес в этот раз сразу два бокала, рассчитывая, что я и их выпью залпом. Он выглядел, откровенно, слишком напуганным. Роль любовника в моем шоу была испорчена окончательно. Мне даже не хотелось смотреть в сторону Стаса. Быть моими глазами – работа Густава.
– Сколько таких посланий было? – свободно спросила я, будто речь не о моей жизни.
– Каждый день по несколько штук со дня первой публикации. Это послание – последнее, поэтому и прошу тебя бросить эту затею.
– Ты же видел рейтинг. Всех интересует эта история. Все хотят узнать, кто убил Олю Краснову, кто заставил Скарлетт быть сообщником! Люди любят вникать в чужие проблемы, только когда они на бумаге. Тем более, как главный акционер, я понимаю, что газета потерпит убытки из-за незавершенной истории.
– Придумай финал сама. Никто не будет тебя винить за ложь! Вдруг это «V.» пишет тебе? Вот только не начинай свою шарманку заливать, будто ты ничего не боишься? Ты просто еще через пытки не проходила. Ты не такая бесстрашная, как рисуешься. Поняла? – артистически заявил мой друг.
– Исключено, – фыркнула я. – Перескажи мне текст дневника. Я хочу знать, что произошло дальше.
– А сама не хочешь прочитать? – он искоса глянул на меня, хотя ему не терпелось рассказать.
– Пощади меня, а? – с улыбкой ответила я и щелкнула пальцем по его маленькому носу. Надо ж было разрядить обстановку, а то за несколько быстротечных минут мы с ним порядком приуныли. Было много негатива от расследования. Одна радость – зарплата неплохая, теперь Александр Романович мог позволить себе без скрежета на душе угощать меня коктейлями.
– Следующей жертвой стала Алина Тридоля – девочка четырнадцати лет. Да, тебя интересует, как она была связана со Скарлетт? Она была старостой в их классе и докучала Скарлетт из-за ее частых прогулов. По словам нашей писательницы, Алина была слишком задиристой и озлобленной, поэтому Скарлетт не жаль было обрекать ее на смерть. Она старалась выбирать тех девушек, которых считала ущербными. То есть в список входили либо некрасивые назойливые потенциальные суки, либо эгоистки. Убили Тридолю жестоким способом: маньяк вырезал ей сердце из груди. Ни слова о том, куда был спрятан труп и как происходили поиски девчонки. Дальше были жертвы из других городов. Скарлетт надо было только выбирать имена и способ убийства. Лично девушек она не знала. То убийство, которое пришлось сделать ей, было скрыто пожаром в школе. Знала, что школа-то сгорела дотла и нашли там труп? Судебный эксперт сделал заключение, что жертву убили до пожара, поскольку угарного газа в легких не было. Это я уже справки небольшие навел. После этого убийства дневник заканчивается, скорее всего, она начала другой.
– Почему ты так решил? – поинтересовалась я.
– Он обрывается на полуслове, слишком резко. Почему ты не спрашиваешь, как прошло ее убийство?
– Это не очень поможет делу. Меня больше интересует, что означали первые слова в ее дневнике.
– «Я разгадала его логику?» – спросил он.
– Да. Он же вроде собирался ее убить. К чему были эти слова?
– Она видела его лицо, она знала кто он. Скарлетт не такая глупая девчонка, как оказалось. Ты бы поняла это, если бы прочитала дневник.
– Не глупая? – переспросила я. – Зачем же тогда она убивала?
– У нее не было другого выхода, – пожал плечами мой друг.
– Выход есть всегда! – запротестовала я. – Узнать бы подробности другого дела. Не охота мне снова идти в прокуратуру. Я уже сыта по горло общением с продажными людьми. Надо найти всю возможную информацию другим способом. Разгадка уже близко.
– Ты узнала ее фамилию?
– Да… – нехотя сказала я.
– И какая же?
– Моя, – тихо произнесла я.
– Что? – переспросил Рубин, не понимая, о чем я.
– Владстил. Скарлетт Владстил – ее имя, – с горечью сказала я.
– Как такое возможно? – вытаращив глаза, спросил Рубин.
– Не сейчас, – отрезала я. – Мне нужны все письма, которые пришли на мой адрес. Все до последнего. Осталось всего три статье, и мы закончим это дело. Найти бы эту Скарлетт и прижать. Я бы хотела узнать все именно от нее.
– Ты меня пугаешь, – признался Шурик. – Бросай ты это дело, видишь, все намного серьезнее, чем мы предполагали.
– В этом-то и дело. Мы не просто однофамильцы, понимаешь? Все намного хуже…
– Даш, давай выпьем и поговорим о чем-то веселом?
– Не хочу, поехали домой, я устала. Завтра встретимся в редакции и решим, как поступить. О’кей?
– Как пожелаешь, только подбрось меня к дому, не хочу ждать автобус в такое время. 
– Густав подкинет, мне придется оставить тачку возле бара, я все-таки в нетрезвом состоянии, – улыбнулась я.
Александр, как истинный джентльмен, подал мне ручку и помог встать со стула. Он старался вернуть мне ощущения легкости, рассказывая разные шуточки на ушко, щекоча шею своим дыханием. Я с трудом изобразила счастливую улыбку, минуя прокурора с его спутницей, направляясь к выходу из заведения. Что-что, а играть на публику Рубин умел. Он владел искусством флирта, кажется, даже знал, как заставить кого-то ревновать. Я была рада, что именно он был рядом и находил нужные слова в трудных ситуациях. Густав вразвалочку направился за нами, преследуя, как тень. За весь вечер он ни разу не улыбнулся – плохой знак.
На улице дождь по-прежнему грохотал по кровле зданий, а молния на мгновения развеивала сумрак пугающих улиц. Сильный ветер не утихал, подхватывая разбросанный мусор на тротуаре и играясь с ним, как с мячом дети. Моя накидка почти насквозь промокла, пока мы стремительно направлялись к автомобилю. Я озябла и скукожилась, мечтая быстрее попасть домой. В машине я ушла в свои мысли, как всегда накручивая музыку на магнитоле. Стала играть та самая композиция, которая ассоциировалась у меня с тобой: «Lady Gaaga – Just Dance». Сердце не стало обливаться кровью, я ощутила некую легкость от отпустивших чувств.
– Теперь ты расскажешь мне, что мы делали в баре? – поинтересовался Шурик.
Я провела пальчиком по еще не зажившему шраму на брови и вспомнила, как сидела возле Стаса больше двух недель назад и попивала клубничный ром. В этот раз с ним сидела другая женщина. Лучше ли она… хорошо ли ему…
– Хотела попасть на глаза прокурору, – тихо молвила я.
– Так возле стойки сидел Никифоров? – одновременно спросил Густав и Шурик.
– Да, – коротко ответила я.
– Ничего особенного, – ответил Шурик, испытывая разочарования. – Я тебя с ним не представляю.
– Мужик, как мужик, – гаркнул Густав и сильнее нажал на педаль.
– С чего вы вообще взяли, что он мне нравится? – раздраженно спросила я.
Мне остро захотелось побыть за рулем автомобиля и почувствовать адреналин от быстрой езды, а не быть в роли пьяного пассажира, которого надо доставить домой. Ощущение скорости и драйва было моим лекарством  от временного разочарования. Я так устала натягивать улыбку, делать вид, что мне все равно, что нервы потихоньку сдавали.
Да! Прокурор нравился мне так сильно, что меня тянуло к нему невидимой силой. Я хотела прикоснуться к его щеке, прильнуть к его сладким губам, ощутить прикосновение его рук к бедрам. Но одного секса мне было мало. В своих мечтаниях я хотела услышать от него три заветных слова, которые он прошептал бы мне на ушко искренне и тепло. Признаюсь, в нем не было ничего такого, что заставляло затаить дыхание. Он не был красавцем из глянцевого журнала, качком под два метра. Правильно сказал Густав, обычный мужчина, которого я бы даже не заметила в толпе, не обернула голову на его слова. Но его сильный характер, упертый нрав, грозность – манили меня. Увы, нельзя было вернуть время назад и остаться с ним. Этот тот самый момент, когда начинаешь жалеть, снова и снова возвращаться в тот вечер и переигрывая события. Грела только одна мысль – от судьбы не убежать. Так было угодно сценаристу моей жизни.
– Не хочешь зайти ко мне на кофе, поговорить? – предложил Шурик, когда мы его подвезли к общежитию.
– Увидимся завтра на работе, – сухо ответила я и помахала ему рукой, приказывая Густаву мчать без тормозов.
– Как насчет того, чтобы еще выпить в другом месте? – после предложил мой телохранитель, будто ему очень хотелось тащить меня на своем плече из ресторана в машину, а после укладывать спать.
– Нет, но есть кое-что, о чем я бы хотела тебя спросить. Сделаешь для меня одолжение? – почти плача спросила я.
Эмоции зашкаливали. У меня было такое состояние, в котором хотелось смеяться и плакать, причем не от счастья.
– Постараюсь, – кивнул он.
– Ты ведь много лет попятам следовал за моим мужем. Так ответь мне, он мне изменял? – каждое слово давалось мне с трудом, будто их вырывали железными клещами по частям из горла.
Густав молчал, стуча пальцами по рулю.
– Он все равно уже мертв. Говори! – начала орать я.
– Откуда я знаю?! Я со свечкой не стоял, не проверял, – таким же тоном ответил мой накаченный телохранитель.
Что-то подсказывало мне, что я ухватилась за нить, которая могла привести меня к разгадке. Правда была явно не сладкой, так бы Густав сразу ответил категорическим «нет» или пожал плечами. Он владел некой информацией, но не желал сливать ее мне. На то могло быть массу причин. Какая именно из них тревожила его –  я не знала, и знать не могла. Может, Густав просто не хотел причинять мне боль, поскольку правдой в данной ситуации ничего не изменить.
– Сама узнаю, – обессилено ответила я и вышла из машины – мы приехали.
Меня обдало холодным ветром, на коже сразу появились мурашки. Действительно, надо было надевать пальто или вообще никуда не ехать. Не радовали звезды, не удивляла крупная убывающая луна в облаках. Вечер попросту был испорчен, а перед глазами стоял его взгляд… оценивающий, холодный. До чего же было зябко. Стоило выпить чашку мятного чая, отправляя все мысли в отпуск. Жаль, у меня не было человека, с которым  можно было посидеть в полной тишине перед камином. Да и камина у меня не было, чего уж…
Накидка скатилась с моих плеч и упала возле калитки, прямо на влажную землю. Грязь быстро впиталась в тонкую ткань, въедаясь в новую вещь и бесповоротно портя ее. Я даже не попыталась поднять часть своего гардероба – оставила ее в луже грязи и пошла дальше. Если бы я купила дом, который соответствовал моим доходам, то вокруг бы был мягкий газон и стоял большой красивый фонтан в виде ангелков. Почему я выбрала именно ветхий дом с такими-то паршивыми условиями? Мало мне было в детстве холодных зим у старой печи и воды из колодца, а не из крана?
Из сумочки я достала ключи и открыла ворота, нащупывая рукой рубильник для включения света. Густав все это время стоял рядом, почти заслоняя меня от ветра. Я, видимо, слишком устала, поскольку сорвалась и наорала на своего телохранителя, приказывая ему отойти от меня на несколько шагов в сторону и не заслонять меня своим массивным телом. Раздраженно и нетерпеливо я стала нажимать на переключатель света, но ничего не менялось – было темно: лампочка сгорела. Тихо вздохнув, я пошла к двери дома, ощущая себя слепцом. Густав причитал за моей спиной и просил, чтобы я его подождала: он достанет фонарик из кармана. Я была упрямой и не останавливалась, маленькими шажками смело шла к дому, пока не наткнулась на что-то твердое и большое. Моя нога во что-то упиралась.
«Не припомню, чтобы во дворе были булыжники», – подумала я.
В это самое время Густав включил фонарик, призывая меня к спокойствию. Я увидела у себя под ногами что-то круглое и грязное. Миллион ассоциаций вспыхнуло у меня в голове: от дохлой кошки, которая свернулась калачиком до меховой шапки, набитой камнями. Когда мой верный телохранитель подошел ко мне ближе и направил луч прямо на объект – я начала кричать. Казалось, я сорву себе связки, надорву голос. У меня во дворе валяется человеческая голова! Это была окровавленная голова мужчины с испуганными глазами и перепачканными щеками, будто ее пинали, как футбольный мяч по двору. Волосы были слипшимися от крови, а губы отдавали синевой.
– Мать твою! – выкрикнул Густав. – Даша, отойди. Я сейчас вызову ментов!
Я ухватилась за руку своего охранника мертвой хваткой, сильно сжимая его пальцы и прислоняясь к нему, как любимая к парню. Мне было так страшно, что я не прекращала плакать. Я узнала лицо убитого – голова принадлежала Максу, генеральному директору моей фирмы. Убийца решил подкосить мою стойкость, подбросив мне не труп, а только часть тела. Впечатлений должно было хватить до конца жизни. Я дрожала, будто оказалась в Сибири в одних трусах. Зубы цокотали, колени дрожали, руки ходили ходуном, а самое главное – я не могла отлипнуть от своего телохранителя. Да он и сам не на шутку испугался, стал трезвонить Терминатору, в органы и в больницу. Я уже мало что улавливала из его слов: перед глазами была голова убитого человека, с которым я пила кофе, смеялась и делилась проблемами. Теперь его нет… Его семья осталась без отца, а я без надежного тыла. Все начинало постепенно рушиться, распадаясь у меня на глазах. Я предполагала, кто мог убить Макса. Им не так трудно будет повторить преступление и запустить пулю в мой висок. Моя броня расплавилась, превращаясь в лужу под ногами. Маска, которая почти приросла к лицу, разломалась на кусочки, оставляя за мной мою истинную сущность. Я упала на колени во дворе и стала орать, как резанная, вырывая из земли сухие сорняки.
– За что, Господи? За что? Чем я прегрешила перед тобой? Почему ты не забрал мою жизнь? – ревела я, желая сыграть в гроб вместе со своим напарником по бизнесу. Меня разрывало на куски. Душа металась в теле, сердце что есть мочи давило на педали, гоняя по крови адреналин. В таком состоянии я могла смело спустить  лишь курок, приставляя дуло к виску. Жизнь забрала у меня все: ребенка, мужа, единственного человека, которому я доверяла капитал своей фирмы. Все, я одна! Больше никого вокруг! Все, что у меня осталось – это деньги. А за деньги не купишь любовь, не купишь жизнь. Зачем они, когда больше ничего не осталось? Отдаленно я слышала шум сирен, но никак не реагировала: они ведь не прикрутят голову к телу и не вернут Макса к жизни. Тем более, не найдут убийцу и никого не накажут. Мне было больно, я потеряла последний шанс на нормальную жизнь. Я сдалась, упала вниз. Это была уже не та девушка, которая держала голову ровно, а нос вверх, как гордая птица.
Густав завернул меня в одеяло и взял на руки, крепко прижимая к накаченной сильной груди.
– Отпусти, – сквозь слезы сказала я, уткнувшись носом в его шею.
– Тихо, маленькая, – сказал он и еще сильнее обнял меня. – Я не дам тебя в обиду. Приехал прокурор с ментами. Хотят задать тебе пару вопросов, поговорить.
Я подняла голову, и мои мокрые глаза уткнулись в Никифорова, который командовал своими бойцами и изучал место преступления, что-то черкая на бумаге, которую прикрепил к папке. Он был беспристрастным, грубым с подчиненными, что-то орал. Я не хотела слышать его голос, поэтому скукожилась и сильнее прижалась к Густаву, продолжая хныкать, как маленькое дите. Я не была стойкой женщиной, супер-героем в юбке. Обстоятельства и горе ломали и меня, ведь я была всего лишь человеком. 
– Я не хочу с ним говорить, я хочу сделать отвод прокурору, – прошептала я. – У меня темнее в глазах…
То ли давление скакнуло, то ли потрясения меня вымотали до такой степени, что мой организм перестал функционировать – я потеряла сознание, выключилась от внешнего мира, повисая на руках своего телохранителя.
Проснулась я в частной клинике, в отдельной палате. Я была накачана транквилизаторами и ничего не чувствовала. Возле окна стоял твой дядя в деловом костюме цвета хаки. Он сложил руки за спиной и смотрел куда-то вдаль. Как только я стала издавать лишние звуки, он повернулся в мою сторону и стал поправлять очки в большой оправе, подходя медленными шагами к моей кровати.
– Очнулась, – сделал заключение он. – Как себя чувствуешь?
– Пить хочу, – призналась я.
Твой дядя подал мне стакан с трубочкой и сам его держал, пока я жадно глотала фильтрованную воду. Я не понимала, что он делал в моей палате – мы ведь с ним не родственники. Он пришел, как партнер по бизнесу или как единственный приближенный ко мне человек из всех, кто остался в живых? Я так поняла, что персоналу больницы надо было связаться с кем-то из близких мне людей, чтобы оповестить о моем состоянии. Единственный человек, который мог числиться в этом списке – твой дядя. Если не кривить душой, в тот момент я хотела видеть его меньше всего.
– Беды ты наворотила, Дашенька, – мягко произнес он, усаживаясь на край кровати. – Я же предупреждал –  не лезь в бизнес. Правда, думаешь, успокоит? Глупая…
– Где Густав? – испуганно спросила я.
– В коридоре, не спит уже четвертые сутки. Но ты не бойся, я не убивать тебя пришел, а исправить все то, что ты сломала, – он смотрел прямо мне в глаза, выискивая в них ответы на свои реплики.
Где-то я ранее слышала подобные слова, после чего нашла голову Макса у себя возле крыльца. Либо убить меня было сложным делом, либо я на самом деле мало что собой представляла, чтобы марать об меня руки. Но это заботило меня меньше всего…
«Зачем оно мне все сдалось триста лет?» – подумала я.
Никакого баланса в жизни не наблюдалось: плохие эпизоды преобладали, в то время как хорошие только снились. Постепенно всплывали мысли о побеге в направлении юга, где грело солнце, и каждый день был праздником. Не зря Макс просил меня уехать. Я была в таком слабом состоянии, что даже лень было языком шевелить и что-то отвечать старому бизнесмену. События диктовали завязывать с приключениями, останавливая черную полосу. Вот только у меня было такое чувство, что посторонний человек совал свой нос не в свое дело: компания «Владстил» с ее мощным потенциалом принадлежала мне, а мелкие крохи капитала дяди почти не имели никакого значения. Он пытался задавить меня авторитетом, вытеснить за счет влияния.
– Я займу кресло генерального директора и вытащу фирму из пучины неприятностей со Шлыковым. Ты еще молода и не знаешь всех тонкостей. Играть в «кошки-мышки» в бизнесе нельзя: убрала конкурента или сдалась, – спокойно пояснял твой дядя.
– И я должна поспособствовать утверждению твоей кандидатуры? – небрежно спросила я, не обращая внимания на возраст своего собеседника. 
– Верно, – кивнул он.
Он не хотел руководить фирмой, как только ТЫ погиб, – спихнул все на меня. Старик пропускал все собрания акционеров, игнорируя существование бизнеса. С другой стороны, Макс – таинственный персонаж. Я познакомилась с ним полтора года назад на корпоративе. Он тогда занимал руководящую должность в фирме, но не такую ответственную, как последний год. ТЫ часто его нахваливал, дескать он честный и способный, никогда не подводит. Я была в глубокой депрессии, после трагедии, мне было не до нашей компании. Деньги меньше всего меня интересовали. Тогда-то Макс и подвернулся, стал руководить капиталом крупного бизнеса. Может, он обворовывал нас, но как тогда, так и сейчас – мне было все равно. Я могла позволить себе многое, даже при таком раскладе дел. А вот дядя натолкнул меня на новую мысль – Макс был лишь марионеткой в его руках. Актеру кукольного театра не обязательно показываться публике во время выступления.
– Нет, – отрезала я, – Если у тебя все – на выход.
– Ты разрушишь все и останешься у разбитого корыта. У тебя нет опыта в таких делах, девчонка!
 Его глаза налились кровью, а место отрешенности вспыхнула злость. Прискорбно, когда думают, что управлять женщинами, как два пальца об асфальт. Теперь у меня появилось намного больше врагов. На одну единицу жизни слишком много, если учесть, что друзей – не соответственное количество. Жаль, что я не понимала, кто руководит бизнесом на самом деле. Возможно, этот старый хрыч сделал так, что Никифоров молчал, как рыба, а Макс был вовсе не на моей стороне. Тогда зачем мне подсунули подкупного прокурора и материалы дела? Был вариант, что бумажек в папке не хватало и мне достались лишь крохи. Жалкие объедки. Я  была уверена, что дневник пытались украсть, но почему-то он всегда оказывался в моих руках. Я попала в темную историю, которая постепенно открывала мне глаза и наделяла способностью видеть дальше своего носа.
– Мне пора начинать бояться? – спокойно спросила я, ибо лекарства отлично действовали.
– Ты об этом пожалеешь, но будет уже слишком поздно, – каждая буква была пропитана ненавистью.
– Знаешь, что сила ферзя равно девяти пешкам? – с улыбкой спросила я.
– Что ты пытаешься мне сказать? – возле двери спросил старик.
– Ты мне неровня. Строишь из себя сильную фигуру, а на самом деле обычный старик, которого завтра можешь убить инфаркт миокарда.
Твой дядя повернулся ко мне лицом и засмеялся, но не таким смехом, от которого становится радостно на душе, а по зловещему, как перед казней смеется палач, воображая из себя Бога. Мне не хотелось становиться такой же черствой и попросту убирать своих врагов нажатием курка пистолета или подрывать их вместе с их дорогущими машинами. Помниться отец говорил мне: «Мстить может только тот, кому нечего больше терять». Сицилийцы – они народ умный, не зря придумали вендетту – месть, за лишение жизни или чести близких людей. Терять мне действительно было нечего, кроме своей собственной жизни. Карать я не собиралась. Я воздвигала  фундамент новой жизни не для того, чтобы его стерли в пыль люди, не знающие любви.
– Тебе уже поставили «шаг и мат». Короля нет – игра окончена.
Я подозвала его рукой,  давая понять, что мне тяжело говорить, хотя я просто хотела закончить всю эту словесную пикировку и позвонить Рубину. Я болела, а мой друг не был возле меня – обидно как-то. Я нуждалась  в апельсинах, цветах, пожеланиях скорейшего выздоровления. По крайне мере, я именно так представляла себе теплые приятельские отношения. В свой больничный отпуск вместо заботы я получила акционера своей фирмы с завышенными амбициями. Я не могла дать ему должный отпор, потому что из-за препаратов мне было по-барабану на многие вещи.
– Я знаю больше, чем ты думаешь, – сладко произнесла я.
На моих глазах старик побледнел. Его кожа стала белее мела, а глаза приобрели болезненный блеск. Чего-чего, а знать всего он не мог: как далеко я зашла в своем расследовании, сообщить ему мог только один человек – Рубин. Поскольку дядечка перестал блистать остроумными словечками в мой адрес, я сделала вывод, что мой друг – не продажная скотина. Хоть что-то радостное промелькнуло средь тягостных выводов.
Как бы там ни было, заставить меня говорить – он не мог, поэтому, в итоге, пулей вылетел из палаты, всем своим видом демонстрируя недовольство.
Всегда со стороны смешно смотреть, как родственники делят добро умершего человека, особенно когда наследников несколько. Возникает аналогия с сюжетом из трилогии «Властелин колец», в котором все хотели заполучить «кольцо всевластия». Компания «Владстил» для дяди являлась «прелестью», а он сам – двуликим персонажем Голлумом. Не смотря на то, что у него было три процента от акций, он считает себя очень важной персоной – владыкой крупного бизнеса. Мне же оставалось лишь нести тяжелое бремя ответственности за компанию и не поддаваться искушению, ведь именно в моем кармане лежало «кольцо всевластия», унаследованное по закону. Никто из нас, в конечном счете, не уступит, да и к компромиссу мы не придем. Мне казалось, что борьба за компанию только началась: я зажгла первую искру, за которой в скором времени последует пожар. Как дядя сам признался, он предпочитал убирать помехи на своем пути, не имея при себе белого флага. Так, что мой трудный период в жизни только начинался.
У каждого свои горести в жизни: кому-то не хватает зарплаты, чтобы одеть ребенка в школу, а кому-то покоя не дают чужие деньги. Куда же он собирался тратить миллионы? Его жизнь и так уже подходила к финишной прямой. Тогда-то я и начала сомневаться в правильности своих умозаключений. Было что-то, чего я не знала...
Я привстала и рукой дотянулась до кошелька, лежащего на видном месте. В специальной рамочке, внутри, была твоя фотография – маленькая, как на паспорт. Наблюдал ли ТЫ за сценой, развернувшейся в моей палате, с небес обетованных? Мог ли ТЫ слышать мои мысли, чувствовать мои переживания? Не хотелось верить, что со смертью цепочка обрывается – нет рая, где душа умершего оберегает близких ему людей. Мне было интересно, чью бы сторону ТЫ принял: своего родного дяди или мою? Я видела перед глазами сцену, в которой ТЫ говорил: «Дарья, оставь все дела, положись на дядю – он знает, что делать». Чаша весов была не на моей стороне – так мне подсказывало сердце. Я выбрала слишком большую роль для себя, хотя на нее не заслуживала. Я родилась в бедной семье, еле сводила концы с концами и мечтала лишь о хорошей работе и новых туфлях. А тут бац… миллиард долларов и боль, успешно переписанные на мое имя.
«Лучше уж полная нищета, чем полное одиночество» – решила я.
Место дяди в моей палате занял Густав. Одет он был в костюм, поверх которого был белый халат, а на ногах красовались женские тапочки: точно у какой-то медсестры выклянчил, пользуясь своим шармом. Бахилы – это ведь не для него. Мешки под глазами и вихрь на голове не портили его красоты, наверное, он немало женских сердец разбил за свою жизнь. Корявая улыбка появилась на его лице, от чего я тоже улыбнулась.   
 – Твой прокурор приходил, – с ехидным выражением сказал Густав.
– Как идет расследование? – мой голос был слабым, как и я сама.
– Никак. Глухарь будет, сама подумай... из улик одна голова. Мне он ничего не говорит, относится, как к отбросу. Похоже, он готов был своим взглядом прихлопнуть меня.
– Зачем приходил? – коротко спросила я.
– Составить протокол, – ответил он, плюхаясь на стул, словно он не человек, а мешок с картошкой.
– Где напарник? Тебе в душ надо и выспаться.
– Мы вдвоем на дежурстве были три дня. Но ему отдых сильнее нужен. После теракта он уже не тот.
– Рубин приходил?
– Да, принес целый пакет фруктов… – тихо сказал Густав.
– И где он?
Тогда мы вдвоем так громко засмеялись, что у меня начал болеть живот. Мои четыре дня, проведенные  в отключке, давали повод полакомиться передачами: поесть моим ребятам с дежурствами не было когда. Мало ли, вдруг, кто-то решит прикончить меня именно в больнице.
Неожиданно раздался стук в дверь. Густав напрягся: его пальцы легли на кобуру. Я начала нервничать, бегая глазами по помещению. Не свойственное мне чувство страха начало меня тревожить. Быстрыми шагами мой телохранитель подошел ко мне, присел на больничную койку и закрыл меня своим телом. А я поддалась его паники и поджала ноги, полностью облокачиваюсь на его спину. Я чувствовала, как сильно бьется сердце Густава и, кажется, мое собственное сердце поддерживало его ритм.
Дверь медленно распахнулась, привнося в мою палату шум коридоров и общую суматоху. Мой телохранитель перестал сжимать пистолет, тихо вздыхая от облегчения. Его осанка слегка ссутулилась: он больше не пытался спрятать меня за своей широкоплечей спиной. Густав встал с кровати и вернулся на стул, делая вид, будто в помещении его вовсе нет. Он не был намерен уходить, игнорируя тот факт, что в мою палату зашел прокурор – служащий, которому можно было доверять.
Никифоров не смотрел на меня, его взгляд упирался либо в моего телохранителя, либо в бумаги, которые он держал в руке. Говорил он ровно, сдержанно, без эмоций. Я его не слушала, мне был не интересен его монотонный голос, как и его безрезультатные отчеты. Когда он это понял, то решил действовать иначе. Он взял стул и сел прямо возле меня, сверля меня своим борзым взглядом, с неким вызовом. При этом он ничего не говорил: ждал, когда я обращу на него внимание.
«Опять гнев, откуда же в нем столько ненависти ко мне?» – подумала я.
– Густав, что он делает в моей палате? – спросила я, поднимая одну бровь.
– Как ты себя чувствуешь? – вдруг спросил Стас, не дожидаясь ответа моего телохранителя.   
Что я должна была ему ответить? Что у меня ничего не болит, кроме сердца? Или что это не его дело? Я мешкала. Растерянность была в моих глазах, я ее даже не пыталась скрыть. Мне не хотелось держать маску на лице: пусть видит меня насквозь, пробует прочитать. Бессмысленно было охранять свою гордость. Между нами  уже была близость – этого не вычеркнуть. Он сидел передо мной в костюме, а я знала, что за ним скрывается, поскольку изучала его тело губами.
– Было и похуже, – отвечаю я, не сводя с него взгляда.
Густав молча встал и вышел из моей палаты, предпочитая оставить нас наедине. Незаменимый человек –  понимает все без лишних слов. И вот дверь захлопнулась: мы остались наедине. Я на больничной кровати с пересохшими губами и бардаком на голове и он весь измотанный и уставший на неудобном стуле. Мне было абсолютно все равно, возникнет ли у него отвращение ко мне, и что он подумает. Я не собиралась строить из себя роковую соблазнительницу: у меня и без прокурора забот хватало.
– Ты проголодалась? – озадаченно спросил он.
– А ты как думаешь? – парировала вопросом на вопрос.
Он убрал в сторону одеяло и взял меня на руки, прижимая к груди. Кто мог ожидать такого поворота? Точно не я. Я вцепилась руками в его пиджак и стала орать на него, делая вид, что он не прокурор, а близкий мне человек, с которым я свободно могу говорить на «ты»:
– Что ты делаешь? Ненавижу тебя! Верни меня на место! Ты совсем спятил? Сумасшедший!
– Да, с тобой не только с ума сойдешь, – улыбнулся он и крепче обнял меня, направляясь к двери.
– Куда ты меня несешь? – продолжала возмущаться я.
На мои крики почему-то никак не реагировал Густав. Или он решил, что под личиной прокурора не может быть маньяка-убийцы? А зря… Никифоров – он такой… очень опасный. Я его побаивалась, он был слишком непредсказуемым и непонятным для меня. Подумать только, больше, чем полмесяца назад я получила от него оплеуху, а после оказалась на его руках. Прокурор делал вид, словно ему вовсе не тяжело держать меня, смиряясь с моими легкими ударами по спине и лицу.
– В столовую, буду тебя кормить, – мягко говорил он.
Любая другая девушка на моем месте перестала бы уже сопротивляться, но я так не могла, особенно когда все происходящее не поддавалась моей логике. Внутри меня все бурлило. Я не хотела еще сильнее привязываться к нему, чего-то ждать, на что-то надеяться. У него – семья, домашний очаг, уют… Он никогда не оставит своих детей, не бросит жену. Это только в сериалах все хорошо заканчивается. Мы несем ответственность за то, какой путь выбрали в прошлой, какие расставили приоритеты на карте жизни.
Между нами были хрупкие отношения, которые жили за счет аппарата искусственного дыхания. Аппаратом же служила банальная любовь, подкрепленная воспоминаниями первой встречи и фатальными надеждами. Играясь со мной в заботу, он нажимал на кнопку «выключить-включить», заставляя меня чувствовать кислородное голодание.
– Тебе больше заняться не чем?
– Не чем, представь себе. У меня тоже обеденный перерыв.
– Что тебе надо? Не мог просто вызвать меня повесткой на допрос? Поставь меня, я не хочу, чтобы ты меня нес.
– Тогда меня убьет твой лечащий врач, – снисходительно сказал он.
– Мне больно… – огорченно сказала я.
– Где болит? – спросил прокурор, внося меня в большую уютную столовую.
Это вам не государственная столовка со скрипучими стульями и железными столами. На окнах весели шелковые занавески, свет был приглушенным, из-за чего создавалось впечатления, будто все хорошо. Никифоров посадил меня в кресло и укутал в плед, который лежал возле каждого столика. Через пару минут он вернулся с подносом, на котором была тарелка с отбивной и картошкой, салат из помидор, винегрет и стакан компота. Хорошо, хоть молока не принес или чего-то творожного, тогда бы я точно нашла повод подколоть его, ибо у меня была непереносимость молочных продуктов. Да и винегрет я терпеть не могла. Не проще ли было спросить, чего я хочу?
– Я не буду это есть! – отрезала я.
– Я тебе ничего не брал, – засмеялся он. – Я же не прислуга тебе.
Кажется, в этот момент я стала фыркать через ноздри, как ездовая кобыла. Никифоров похитил меня из палаты, не дал денег взять и насмешливо говорил, что он будет кушать столько вкусностей сам. Засранец! Что еще можно добавить? Мне до жути захотелось кофе, а отбивная, принесенная Стасом, очень вкусно пахла. Я скривилась от обиды, положила руки на столешницу и, оттолкнувшись, встала на ноги. Слабость сразу дала о себе знать: ноги были ватными, в голове закружилось. Густав, сто процентов, стоял где-то неподалеку. Я стала вертеть головой и искать своего телохранителя. Я ни минуты более не собиралась находиться в компании прокурора.
«Что он из себя вообще возомнил? Пришел в больницу, устроил мне показуху, давя на чувства, и остудил, как холодной водой из ведра» – злилась я.
Как только я нашла возле столика заказов Густава, я подумала, что он сильно проголодался и хочет отобедать, не меньше меня – все же столько дней на бодрящих напитках и без горячего. Я решила, что лучше посижу со своим телохранителем и составлю ему компанию – не так обидно будет.
– Сядь! Я пошутил… С моих рук все полюбишь, даже салат со свеклой, – приказным тоном заявил Стас Андреевич.
– Что ты себе позволяешь? Думаешь, пришел ко мне в больницу, проявил заботу и характер, и я растаю, как снежинка на твоей ладони?
– Да, – самоуверенно ответил обладатель погонов.
Я знала – он специально меня цепляет, пытается разозлить, вытащить все эмоции наружу. Я не представляла собою консервную банку, которую нельзя открыть без ножа. Ответы и так были написаны на моем лбу. Только слепой не увидел бы их. Разум подсказывал, что пора заканчивать милое общение с прокурором. Сколько можно биться головой о стену? Никифора было не проломить, упрямее людей я еще не встречала. Складывалось впечатление, будто я – синица в его руках – достигнутая цель. А мне хотелось быть журавлем, о котором мечтают.
– Ты не единственный мужчина в этом городе, способный задеть меня за живое. Объясню тебе, как и всем остальным непонятливым «принцам»… Был секс в туалете… Да, я сбежала. Я первый раз за год возжелала кого-то, кроме своего покойного мужа. Я просто испугалась, что могу полюбить тебя и снова страдать! И когда я пришла к тебе за помощью, ты решил ранить меня своей безразличностью, – дерзко говорила я. – Я потребую отвода прокурора и следователя. Мы с тобой больше не встретимся, показания я дам другому уполномоченному лицу. Как это у вас говориться? Глухарь – не твоя забота. 
Было грустно от того, что я сама отталкивала Стаса, давая ему понять, что мир не крутится вокруг него. Я не нуждалась ни в его помощи, ни в его поддержке. Никифоров ничего не говорил, даже не пытался спорить. Сидел и резал отбивную на кусочки, как сочный бифштекс, орудуя ножом. Я действительно хотела услышать хоть слово от него, наподобие: «ты права, извини», «делай, как хочешь», «не кричи, ты мне мешаешь обедать», «жалею о том дне, когда встретил тебя в баре», «Господи, это был обычный секс, истеричка». Любой из таких ответов был ожидаемый. Я бы справилась с уроном, взяла бы себя в руки и не зацикливалась больше.
– Я не могу без тебя. Ты не выходишь у меня из головы, – с горечью произнес Стас, смотря мне в глаза. – Сядь ты, наконец-то, в кресло и поешь.
Он подвинул мне поднос, сложил приборы на тарелку и снял очки, потирая от усталости переносицу. Было такое чувство, что Стасу просто надоело бороться с самим собой. Я не могла поверить своим ушам, я даже подумала, что у меня галлюцинации из-за введенных препаратов или пережитого шока: слышала то, что хотела, а на самом деле все было намного печальнее.
– Повтори, – попросила я. – Что ты сказал?
– У тебя красивая улыбка, не хмурь свой лоб – не идет. Кушай быстрее, остывает же.
Я присела обратно на край кресла и завернулась в покрывало так, что одни глаза торчали. Я улыбалась, как пятнадцатилетний подросток, которому впервые в жизни признались в любви. Меня переполняли чувства, я хотела кричать от радости и прыгать на кресле своей пятой точкой.
«Он не может без меня! Думает обо мне!» – повторяла я себе, как мантру. 
На сердце, будто вылили что-то теплое и согревающее: печали ушли разом. Я уже не думала о трупе Макса, о тайнах Скарлетт, о дяде – все потеряло свое значение. Перед глазами взрывались фейерверки, рассыпались конфетти, как на детском празднике. Я слышала звук фанфар, исходящий от моей души. Мне хотелось кружиться, смеяться и праздновать. Казалось, я лопну от радости, если не поделюсь со всем миром своим счастьем. Я парила в облаках, приобретая невесомую легкость. Привычный для меня груз в виде боли просто отпал, как ненужный балласт с воздушного шара.
Вооружившись вилкой, я стала медленно кушать пюре и порезанную отбивную, смело пихая в рот ненавистный мне салат. Причем на откровения прокурора я ничего так и не ответила. Стас подвинул мне компот и с улыбкой стал наблюдать за моими действиями, большим пальцем водя по своим губам. Сам он даже чая себе не взял. Все скормил мне. Наевшись до отвала, я вздохнула и отодвинула поднос. 
– Так, что ты там говорила? Винегрет не любишь? – коварно подколол меня Никифоров.
– Откуда ты взялся на мою голову? – резко спросила я, когда моя кратковременная эйфория спряталась в глубинах души.
Укол ревности достиг своей цели: я вспомнила про женщину, с которой он сидел в баре и про то, что он носил обручальное кольцо. Я тоже носила… Но у меня сложилась такова ситуация, при которой не было смысла снимать свидетельство чужой любви: мои чувства оставались неизменными и стойкими. Я была свободна, как птица, и одновременно обременена прошлым. А он – связан по рукам и ногам клятвой, узами брака и цветами жизни – детьми. Глупо было думать о совместном будущем, о тысячи ночах, которые мы бы могли провести вместе. Чувства чувствами, а жизнь все равно диктовала иной сценарий. Мы с ним попросту не пара – именно такой итог наклевывался у меня в голове: прокурор и вдова миллиардера – немного не складывалось. Я даже не знала, хорошо ли нам будет находиться рядом, жить под одной крышей и дышать одним воздухом.
«Он – слишком видный человек, репутацию которого нельзя запятнать разводом или интрижкой» – подумала я, обнажая разочарованную улыбку.
– Это судьба. Ты предназначена мне, – уверенно сказал Стас.
Я повернула голову в сторону телохранителя: он как раз вытирал рот салфеткой и дожевывал свой обед.
– Густав, забери меня отсюда, мне стало плохо, – соврала я.
Парень, работающий на меня и получающий за свои бессонные дни бешеные деньги, тут же встал с кресла и подошел ко мне, подхватывая на свои руки, без особых усилий. 
– Даш, – позвал меня Стас. – Ты снова убегаешь?
– Ты не принадлежишь мне, – я подняла руку и показала на свой безымянный палец, чтобы он понял – речь о его семье. – И я не принимаю бой.
Густав не стал ждать, пока мы наговоримся, после последнего моего слова он понес меня в палату, минуя двери столовой.
– Позвать врача? – спросил он, пока мы шли по коридору.
– Да, пора меня выписывать. Домой хочу, – согласилась я.
Когда я очутилась в палате, какой-то груз появился во всем теле, словно к рукам присоединили утяжелители, а на ноги одели кандалы.
«Вот он, вес моего выбора» – подумала я.
В таком состоянии я запросто могла провалиться в очередную долгую и неизлечимую депрессию, но я изменилась. Я стала принимать жизнь такой, каковой она становилась для меня: плохо – переживу; хорошо – значит, я в правильном направлении иду; сухо и пресно – приключения меня где-то ждут; больно… залеплю лейкопластырем, чтобы кровь не хлыстала – когда-то да заживет. Я готова была выписываться из больницы и делать то, что делала всегда – искать проблемы и создавать непреодолимые барьеры. Во мне еще осталось немного сил для того, чтобы сопротивляться встречному ветру и идти вперед.
– Даша, как самочувствие? – спросил доктор, листая историю одной болезни.
– Трудно сказать… – протянула я. – Лучше Вы мне скажите.
– У меня для тебя радостная новость, – мужчина в белом халате совсем беспристрастно говорил о том, что должно было якобы меня обрадовать.
«Интересно, они так же говорят, когда объявляют пациенту, что ему осталось жить несколько месяцев? Как сухой приговор – помиловать, аль посадить на электрический стул» – насмешливо рассуждала я.
– С плохой новости начинать не будете? – пробурчала я себе под нос.
– Вижу, чувство юмора к тебе возвращается, – заметил док, – У тебя будет ребенок. Срок очень маленький. Не гарантирую, что ты сможешь его выносить, с учетом твоего недавнего выкидыша, но мы постараемся сохранить жизнь.
– Комедия…
– Что? – озадаченно переспросил мой лечащий врач.
– Моя жизнь – сплошная комедия. Как такое могло произойти?
– Это нежелательная беременность? Прерывать будем? – монотонность дока даже в таком вопросе стала меня сильно раздражать.
Было о чем подумать. Когда-то, я безумно хотела ребенка от тебя. Хотелось, чтобы в доме на берегу звучал детский смех, топот ножек. Я была на седьмом небе от счастья, когда на УЗИ увидела зародыша. Казалось, вот оно – счастье. Я мечтала, что у нас будет мальчик и у него будут твои глаза. В этот раз я носила под сердцем ребенка прокурора. Ситуация изменилась. У меня не было мужа, я была одна. Одним словом – одиночка. Не поэтому ли Стас отвел меня в столовую? Возможно, узнав у дока, что я в положении, он решил, что ребенок его, а значит – я уже не просто девица, которую удалось снять на один вечер. От мыслей мне захотелось избавиться, как от злокачественной опухоли, и выкинуть их из головы.
«У меня будет ребенок…» – вертелось в голове.
«Я больше не буду одинока...» – краски снова возвращались в черно-белое кино.
Неужели жизнь после всех испытаний решила даровать мне подарок? Мне не верилось. Да и рано было радоваться, поскольку доктор сказал, что шанс потерять кусочек счастья, так и не открыв коробку, – велик. Но мне хотелось попытаться ухватиться за этот шанс, не смотря на малую вероятность удачи. Нужно было, чтобы Никифоров мне не мешал, просто исчез. Я не имела права решать, как будет лучше, но о моих манерах никогда нельзя было сказать: «комильфо».
«Ребенок не от него… Я свободная женщина. Хотя… кого я обманываю? В столовой я сказала, что он был единственным мужчиной. С другой стороны, я могла и соврать. Вдруг мне так опостылело одиночество, что и на следующий вечер я была близка с незнакомым мужчиной?» – я вертела версии, не зная во что веровать самой.
Бежать… Снова уходить от проблем – это был единственный выход. Лучше всего было улететь за границу, так далеко, чтобы Никифорову на билет не хватило денег.
– Док, ты прокурору про беременность сказал, да? – с неким отчаяньем спросила я.
– Он имел право читать твою историю, у него были нужные бумаги, – ответил он.
– Печаль-беда, – с улыбкой ответила я и свесила ноги с кровати, мотыляя ими по воздуху. – Готовьте выписку, я выберу самую лучшую клинику в мире и сохраню этому ребенку жизнь, чего бы мне это не стоило.
Через два часа Густав забрал меня из больницы, и отвез в мои новый офис: не тот, что в редакции, а тот, что в главном здании крупной компании «Владстил». Я собиралась установить свои правила, занимая место генерального директора. Бизнес превратился из дела, которое позволяло мне существовать, в капитал, который в последствии должен был перейти моему ребенку. За компанией – будущее. Доверить такое дело кому попало, я не могла: слишком много лживых людей было вокруг. Каждый цент стал на вес золота, как и каждая фабрика, ресторан и производство. Все должно было приносить прибыть и поднимать престиж имени «Владстил». Естественно, меня в главном офисе никто не ждал: встречали суетливо и с боязнью; поили кофеем и предлагали помощь. Но, как только я зашла в кабинет, в котором до сих пор витал запах парфюма Макса, я перестала улыбаться и носить амплуа добродетели. Помогать мне вызвалась секретарша Макса, замечу, – штучка была горячая, если бы еще с мозгами... 
– Давай, на «ты» и без кофе. Мне нужны отчеты за последний квартал. Вызови ко мне директора по финансам, руководителя отдела кадров и свяжись с человеком, который у нас контролирует прессу и занимается сбытом товара. Только быстро.
Стопки бумаг, кучу сотрудников и столько же звонков – все это навалилось на меня одним большим грузом. Я не знала, за что хвататься и в чем могу быть полезной. Больше всего меня смущало то, что я не могла понять, куда идет пассивный фонд фирмы и почему компания не развивается с сокрушающей прогрессией. Бизнес – дело тонкое. Ничего сложного, но надо обладать некими навыками и знаниями. Примерно в одиннадцать часов ночи я нашла первый пробел – половина моих денег уходила на счет дочерней фирме «Leo», о которой я никогда не слышала ранее. Я даже не знала, с какой целью она создана. Был шанс, что деньги, таким образом, обмывались или была какая-то другая финансовая махинация с фирмой, фонд которой был плачевно мал. Стоило только понять, в чем загвоздка. Несмотря на позднее время, я стала будить всех сотрудников, которые могли пояснить мне сложившуюся ситуацию, из-за чего выслушала много негатива от жен и мужей, которые сонными голосами приветствовали меня в ночное время.
– Не владею информацией, – ответил финансовый директор. – Был приказ от генерального директора:  перечислять каждый месяц половину дохода на счет дочерней фирмы.
– Ты ведь все должен знать! – кричала я, теряя контроль над эмоциями. – Расписать мне, куда пошла каждая копейка!
– Я ведь не могу знать, куда Вы тратите свои дивиденды, – растерянно ответил он. – Во всем остальном я могу Вас проконсультировать.
– Что произойдет с доходами и благополучием компании «Владстил», если финансирование ее дочерней фирмы прекратиться? – напором спрашивала я.
– Ровным счетом ничего, этот шаг может только нанести определенный урон на «Leo», но их финансами ведаю не я.
На листке бумаги я написала большими буквами название незнакомой мне фирмы и обвила в кружок, ставя рядом знак вопроса. Мне еще предстояло узнать, кто входил в состав учредителей этой фирмы и как они распоряжались деньгами, которые им с легкостью отправляли на протяжении всего года. Не хотелось бы мне думать, что все это время меня просто обманывали и пользовались моим доверием. Возможно, эта фирма – нечто нужное компании, но скорее всего – лишь предлог завладеть финансами, перекачав их из моего кармана.
На смену Густаву пришел Терминатор. Дольше получаса он сидел в моем кабинете и читал спортивную газету, ожидая, когда я, наконец, соизволю поехать домой. Для сохранения плода мне стоило следить за режимом, за питанием, за своим здоровьем, а с работой я на некоторое время позабыла о своем положении. Тихо вздохнув, я отодвинула кресло и встала с места. Марк помог мне надеть плащ и, шагая впереди меня, проводил к машине.
– Я немного знаю о фирме, про которую ты спрашивала по телефону, – осторожно произнес Терминатор, сидя рядом возле меня, на пассажирском сидении.
– Расскажи, – предложила я.
– Это игровой бизнес: казино, игровые автоматы, спортивные ставки, лото.
– Странно, не припомню, что бы Владимир говорил мне о такой сфере деятельности. Ты уверен?
– Абсолютно. Заведует этим бизнесом молодая женщина лет тридцати. Я видел ее несколько раз: твой муж встречался с ней во время ланча. Он всегда ожидал ее в одном и том же кафе «Руссони» и при каждой трапезе они ругались. Один раз она вылила на него стакан томатного сока и попросила больше никогда не появляться на глаза или она раскроет его замысел раньше времени. После этого инцидента Владимир ни разу с ней не пересекался. Это было незадолго до взрыва.
– Есть шанс, что они были любовниками? – ошарашено спросила я.
– Не думаю, я бы сказал, что девушка испытывала ненависть.
– Не знаешь, как ее зовут? Откуда Владимир ее знает?
– Я не задавал вопросов, – коротко ответил мой телохранитель.
Домой… в пустые комнаты. Сердце екнуло. Я резко развернула машину и направилась к бару, в котором недавно ужинала с Рубином. Дорогие заведения с приветливыми официантами мне не подходили: я хотела тепла. Я была уверена, что бармен сделает мне самый лучший бутерброд во всем мире, а джаз музыканты создадут такое настроение, что я и думать забуду о недавних происшествиях. Признаюсь, мне было страшно заходить на территорию своего жилища. Я все еще помнила каждую деталь – воспоминания были слишком свежими. Даже если бы я переборола себя и зашла, лучшее, что меня ждало – пельмени или старые консервы Тамары Прокопьевны, а так я могла провести время, слушая живую музыку и попивая вишневый кислый сок. Я надеялась, что атмосфера бара навяжет мне чувство спокойствия на ближайший час и тревоги отступят, как мрак от лучей солнца.
– Куда ты так гонишь? – удивленно спросил Терминатор.
– Поужинать хочу без соплей под носом, слез на щеках и вздохов. Потом сразу домой и в койку, – пообещала я.
Уличные фонари тускло освещали дорогу, но именно это время суток больше всего вгоняло меня в поганое настроение. На улицах было пусто, как и на душе, а мрак, будто навсегда покрыл каждый миллиметр земли, и складывалось впечатление, что никогда не развиднеется. И только луна на небе напоминала о том, что ночь – это не только голые скверы, но и романтика с миллионом звезд на темном полотне.
Высунув пачку, я прикурила, потом вспомнила, что нельзя и в тот час же выкинула сигарету в приоткрытое окошко. Больше не приходила тоска: приехала с отпуска надежда. Я была без понятия, что ждало меня завтра,  но что-то подсказывает мне, что все будет хорошо: я так хотела, я к этому шла и не важно было, сколько еще кирпичей ни с того ни с сего свалится на мою голову.
– Я бы тоже не отказался от рюмки водки, – вздохнул телохранитель.
– Только одну, – улыбнулась я, понимая, что для такой массы тела, как у моего спутника, одна рюмка спирта погоды не сыграет.
Мы аккуратно припарковались у бара и как можно быстрее направились внутрь, чтобы не озябнуть от холодного ветра, свист которого закладывал уши. В баре было люднее, чем в прошлый раз. На сцене сидел молодой парень и играл на гитаре, полностью сосредоточившись на музыке. На всех столиках в канделябрах горели ароматические свечи разных цветов. На барной стойке, место подставок, стояли одинокие бокалы, в которых плавали водные свечи, еле выделяя огонь в тесной емкости. Это был особый вечер для одного человека – юного певца и музыканта, который давал сольный концерт. Слова его песни были примерно такими:
«Ветер северный не принимай меня в свои объятья,
Не терзай, струны души ранимой, холодным свистом.
Под ногами вновь шуршат прошлого опавшие листья,
Где-то остались наши мечты за последним закатом».
Моя душа подпевала, подхватывая каждое слово. Мелодия очаровывала, вливая нектар блаженства прямо в душу. Я застыла возле входа и стала смотреть на движение пальцев музыканта по грифу гитары. Мои губы шевелились, с опозданием повторяя припев. Музыка навивала лучики теплого лета, вместо серости мокрой осени. Мне до жути захотелось вернуться обратно в любимый и в тоже время ненавистный мне Крым. Если бы я разыграла ранее карты по-другому, я бы могла вместо тайны Скарлетт заниматься виноделием и туристическим бизнесом. Настроила бы для приезжих иностранцев коттеджи и завязывала бы курортные интрижки каждый сезон. Жизнь текла бы своим привычным чередом: морские волны по-прежнему били бы по ногам, а чайки будили по утрам. И все эти краткие эпизоды, чувства и переживания вызвала песня…
Когда парень перестал петь, публика зааплодировала, я в том числе, выражая благодарность за миг удовольствия. Повернувшись в сторону бара, я заметила силуэт мужчины, сидящего на стуле со сгорбленной осанкой, но смысла не предала. Со мной ведь был мой верный охранник.
– Дария, цветок прекрасный, что налить? – с улыбкой спросил бармен, кладя возле меня салфетку.
– А покушать не сделаешь? – надув губы, спросила я.
– Одно мгновение. Для тебя все, что угодно, – подмигнул работник бара.
– Не старайся ты так, парень, она моя и ждет от меня ребенка, – опьяненным голосом произнес мужчина  поблизости.
 Прокурор – это был тот самый посетитель, который поникши, сидел у бара и поглощал водку с лимоном. Я его совсем не узнала со спины, да и не был он похож на того гордого и неприступного мужчину, который ворочал от меня нос в прокуратуре. При нашей новой встрече он был расстроен, глаза блестели от хмеля, а на лице была нарисована колючая ухмылка.
«Сколько же он тут сидит? С конца рабочего дня или совсем недавно заехал и так быстро нарубался спиртным?» – озадаченно подумала я. 
– Полегче, мужик, – мой верный телохранитель поднял меня вместе со стулом и отсадил подальше от Стаса, усаживаясь между нами. – А то я и поломать челюсть могу.
– Сядешь, и глазом моргнуть не успеешь, – сухо ответил Никифоров и налил в рюмку водки, да так, что чуть не пролил за края. И где же подевалась его обворожительная спутница? Был не четверг, даже не среда, а он пил в одиночку.
– Без драки, господа, – запротестовал бармен и протянул мне стакан сока с огромным горячим бутербродом.
Терминатор решил выпить стакан рома с колой и взял к напитку два куска торта с шоколадом. От сэндвича с тунцом он отказался, ссылаясь на то, что сидит на диете. Конечно, торт фигуре не помеха. Насмешил меня, даже не смотря на присутствие Никифорова, – я позволила себе расслабиться. Настроение не было критически плохим, новые песни молодого музыканта согревали уставшее сердце.
– Утром приедет Густав? – попивая сок, поддерживала беседу я.
– Скорее всего. Заставила ты нас понервничать, – грубо ответил Марк, впрочем, как всегда.
– Ну, и работенка у вас, – засмеялась я, заканчивая с ужином. – Поехали?
Я соскочила со стула, натянула теплое пальто и помахала бармену, искренне выражая благодарность за теплый прием. После сытной еды мне с большей силой захотелось спать. Я даже зевнула в баре, не скрывая сонливости. Когда настал миг расставания с любимым заведением, меня остановил голос Стаса. Кажется, он переборщил – спиртного в крови было предостаточно: язык заплетался, мысли были нечеткими и туманными, но ему, явно, было, что сказать мне, поэтому я остановилась. Так поступают либо дураки, либо влюбленные дураки: мне не о чем было с ним говорить, а я все ждала чего-то, будто он мог вдруг оказаться не углем под рождественской елкой, а приятным сюрпризом. Как говорила одна моя знакомая: «Место сказочного принца, я получила сказочного осла». Какой же выдуманный герой выпал мне? Злой охотник, который заколол Белоснежку, и вытащил ее сердце наружу, вместо того, чтобы понять и помочь.
– Дай мне шанс… – начал он. – Приходи завтра в прокуратуру – поговорим. Я готов весь мир преподнести к твоим ногам. Только не делай вид, что тебе все равно. Прости меня…
У меня с детства была плохая привычка: когда я волновалась, я чесала ноготками бровь по росту волос. Эта привычка осталась у меня даже после того, как хирург наградил меня шрамом, а прокурор – болезненными воспоминаниями. После слов Стаса пальцы сразу потянулись к лицу – к шраму, но когда я почувствовала под пальцами огрубевший участок кожи, то отняла руку, как от огня. Лучше было держаться от Никифорова подальше. В конце концов, я его совсем не знала. Мало ли, что у него было на уме. Весь мир и так принадлежал мне, я могла купить даже остров. К чему мне был его мир? Я проголосовала за разум, а сердце оказалось в пролете.
– Извините, Станислав Андреевич, у меня для Вас не найдется времени в плотном графике. Запишитесь на прием и, возможно, я уделю Вам минутку. Удачно добраться домой, – спокойно ответила я, хоть сердце металось в груди, а в животе крутило от переживаний.
Я была на колесах и могла отвезти его домой, или хотя бы заказать ему такси, но ничего такого я не стала делать: я переметнулась на сторону людей пофигистов, у них были печеньки.
– Я добьюсь того, что ты полюбишь меня всем сердцем, – вдогонку выкрикнул он.
«А дальше что: конфетно-букетный период, ужин при свечах или может быть тайные встречи в безлюдных местах?» – с досадой подумала я.
Все было напрасно. Никифоров был очагом моих волнений, а нервничать мне было противопоказано. Я собиралась в ближайшее время заняться оформлением визы и поиском врача. Времени оставалось не так много, чтобы наладить дела фирмы, закончить расследование и навсегда уехать с ребенком за границу.
Спустя два дня у меня на руках были все документы, которые связывали мою компанию и фирму «Leo». Мне пришлось вытаскивать информацию силой: никто на блюдечке преподносить ее не собирался. Чтобы хоть немного разобраться во всей горе макулатуры мне понадобился не один консультант и не одна взятка. Я не щадила ни времени, ни денег, нанимая независимых специалистов в области экономики и юриспруденции. Я позволила им проникать в самые скрытые документы, в самые замаскированные щели и вытаскивать оттуда спрятанные кем-то «заначки». Один такой шаг был уже риском. Я стояла на шаткой доске, переходя большой овраг. В итоге мой риск оправдался. В установочных документах «Leo», которые так тщательно были украдены из моего фонда, а потом восстановлены мною лично, было много заведомо ложных данных. Каждая запитая в лицензиях и разрешениях не несла в себе достоверности. Однако, как бы ни старались мои враги, – имя всплыло. Главным учредителем фирмы «Leo» была Светлана Владстил. Что самое ироничное в этой истории, ее имени не было ни в городском справочнике, ни в Интернете, ни где-либо еще.
Если бы я не являлась покровительницей ее фирмы, как владелица главной компании, я бы никогда не нашла этого имени. Ни в одних договорах не было ее росписи, ни в одних счетах не упоминалось о ней. Можно сказать, что я нашла иголку в стоге сена. Это была чистая случайность – вознаграждение за упорство.
Возникал один простой вопрос: кто она? Одно я знала наверняка: моя встреча со Светланой Владстил – неизбежна.    
Казалось, клубок тайн слишком далеко ускакал от меня. Мне было страшно открывать истину, но еще страшнее было возвращаться назад, к тому моменту, когда я слепо верила в любовь и искренность. Мне стоило набраться терпения. Порой, тот, кто глубоко и упорно копает – находит клад.
7
Шесть последующих дней прошло достаточно вяло. Сплошная рутина: бумаги, подписи, деловые встречи, поиски зацепок. Наше с Шуриком расследование двигалось вперед со скоростью улитки. То ли мне не хотелось копаться в истории с убийствами, то ли мой напарник побаивался писем и специально находил тупики. Точно сказать, как происходили наши раскопки, не могу. Все больше места в моих мыслях занимал Никифоров, мой ребенок и билет в один конец. По странной причине мне отказало посольство США в предоставлении визы. Ни желания, ни сил решать этот вопрос через взятки и уговоры у меня не было, поэтому лучших специалистов штатов я оставила в покое. Оставалась Япония – лидер инновационных технологий. Мне могли оказать нужную помощь в далекой азиатской стране, но там была совсем иная культура, другие правила бизнеса. Перелет на остров, как временные меры, я не рассматривала. Я выбирала страну, в которой спасут жизнь моему ребенку, и в которой я обрету дом. В должный уровень медицины в родной стране я не верила. Я была не в том положении, когда можно было рисковать. Перемены не всегда легко даются – это как в игре, чем сложнее задание, тем ценнее приз. 
Перед тем, как паковать чемоданы, я решила закончить одно дело – серию статей «В одной лодке с маньяком». Тянуть расследование дальше не было смысла. Оставалась последняя статья – финал, в котором стоило правдой или ложью поставить точку. К обеду я прибыла в редакцию газеты в достаточно меланхолическом расположении духа. Последние несколько ночей я плохо спала, Густав все время караулил возле двери и будил меня, когда я начинала кричать от кошмаров. Мне даже приснилось, как маньяк, с которым связалась Скарлетт, нашел меня и предложил мне такую же участь. Но это были всего лишь кошмары… плод моего воображения.
Рубин ждал меня в моем кабинете, вертясь на офисном кресле, как на качели и складывал самолетики из бумаги. Дите – тут не поспоришь. На его лице была выразительная сияющая улыбка, которую он редко кому демонстрировал, видимо, случилось что-то хорошее. На его высокий лоб спадала длинная челка, которую стоило на пару сантиметров укоротить, дабы не лезла в глаза. Кажется, он сильно похудел с нашего последнего визита в бар: щеки были впавшие, под глазами появились темные круги. Одет Шурик был в своей манере – ярко: бардовый свитер на пуговицах, поверх белой рубашки; коричневые клетчатые брюки и начищенные до блеска бежевые ботинки с толстой подошвой. Дерзковато немного: обычно он любит быть пестрым, а его новый образ диктовал некую опасность. Так ему больше шло. Скорее всего, он просто замерз в тонких цветных футболках и впал в осеннюю депрессию, как и многие люди в дождливые или снежные дни.
В кабинете мы были не одни. На своих местах сидели фотограф и корректор. Кучерявый парень, как всегда, был крайне флегматичен, а знаток грамматики громко колотил ложкой по чашке и пытался скрыть смешок. Вот команда у меня – сборная солянка. Но что-то они нарыли, раз ждали меня и не обсуждали какую-то скучную ерунду. Причем, Шурик, который говорил, как попугай без умолку, даже слова не произнес. Я кинула свой портфель на стол и села на свободное место – старый стул с неудобной спинкой; и положила ногу на ногу, готовясь выслушать своих коллег.
– Недавно Алла, – начал Шурик, по всей видимости, говоря о корректоре, поскольку пышная дамочка тут же покраснела, как подросток, – подала гениальную идею поискать связь с другими подозрительными событиями тех годов. Мы нашли связь между цепочкой преступлений, таинственных исчезновений и пожаров. Как оказалось, после поджога школы, спустя три месяца, сгорела дотла заброшенная библиотека – труп не опознали, но по возрасту костей и зубов ссылались на то, что это Ольга Краснова, но явных доказательств не было. Еще спустя полгода поджег в соседнем городе – труп двадцатипятилетней девушки. Установить ее личность удалось по неким признакам, которые не стали распространять в газетных статьях. В прессе ее прозвали  «Сгоревшая негритянка» из-за того, что, по словам друзей, девушка перебарщивала с походом в солярий. Людмила Карпенко, именно так ее звали, преподавала в колледже право. Возможно, наша Скарлетт училась в том же заведении и посчитала свою училку слишком распущенной или недалекой. Добыть списки всех учеников того года пока не удалось. Мы над этим работаем. После этих трех поджогов цепочка прервалась и началась вторая волна.
– Ты забыл рассказать о еще одной детали, – заметил фотограф, не отрываясь от монитора компьютера.
– Ах, да, – Рубин хлопнул себя ладошкой по лбу, – После убийства «Сгоревшей негритянки» отец Скарлетт умирает от отравления ацетиленовым спиртом и наша девочка остается без родственников. Как несовершеннолетней сироте (на то время ей было шестнадцать) государство назначает ей опекуна – это предположение. Настает затишье. Ни одного загадочного убийства или пропажи подростков. Много дел об исчезновении детей, но я сразу отбросил эту категорию. Скарлетт бы никогда не выбирала жертв из числа детей…
– Почему? – перебив Шурика, спросила я.   
– По дневнику видно, что она ценит жизнь, и не только свою. Выбирает жертв она тщательно, оценивая не только свое впечатление. Перед тем, как принять решение, Скарлетт следила за потенциальным объектом казни, вступала с кандидатом в стычки и смотрела на реакцию. В общем, у нее были свои эксперименты над психикой людей. Она исследовала жертв  уже как потенциальный убийца, прорабатывая все до мелочей. Она не хотела допускать ошибок. Алина Тридоля, по ее словам, заслуживала смерти не из-за того, что была вся из себя королева, а потому что была подлой. Как бы сказать… – задумался мой друг. – Она старалась быть хорошей для всех и в то же время за спинами поливала других грязью, ненавидя каждого.
– Крыса, говори проще, – утомленно сказал фотограф.
– Что же было потом? О какой второй волне речь? – интересуюсь я.
– По добытым тобой доказательствам я сделал свои выводы. Смотри, в 1992-м Скарлетт выходит замуж, в том же году она продает дом. Следом фиксированные доказательства ее присутствия в городе Обмана пропадают. К сожалению, дальше мы можем касаться только дел твоего мужа. По словам СМИ, компания «Владстил» была зарегистрирована в том же году, в котором наша хладнокровная убийца вышла замуж. Стартовый капитал приблизительно равен стоимости дома. Предположу, что эти события связаны. Дальше начинается самое интересное: парные убийства, имеющие свой характер и свой стиль. После того, как дом был продан в Южной части нашей страны совершенно два убийства с разницей в 10-ть дней. Первая жертва – студентка второго курса Государственного Университета, продавец цветов. Вторая – замужняя молодая девушка, консультант в салоне ювелирных украшений. Одна задушена лентой для перевязки цветов, другая – ювелирным жгутом.
– Что общего между ними, кроме способа убийства и того, что они работали продавцами? – спрашиваю я, проявляя явный интерес к найденной информации.
– Вторая жертва закончила тот же университет годом раньше. Скорее всего, убийца был знаком с обеими девушками. Фотографий жертв нет. В то время люди не выкладывали масштабно свои фотки в Интернет. Не думаю, что в ювелирный магазин взяли девушку с отталкивающей внешность. Две жертвы либо дали отворот-поворот маньяку, либо как-то ему насолили. Замечу, девушка из цветочного магазина была покрыта множественными ожогами – так он ее истязал.
– Есть шанс, что преступницей была девушка, – высказалась Алла.
– Не думаю, – отрезала я. – Это уже другой почерк. Здесь работала не плаксивая девочка, за которой надо было заметать следы пожарами. Что пишут о ходе расследования?
– Много статей о том, что выдвинули обвинение, что ожидается судебное разбирательство. Но в итоге дело остановили, и виновный не понес наказание.
– По какой причине замяли дело? – спросила я, будто Рубин владел всей информацией, хотя я прекрасно знала, что газеты в библиотеках не хранятся более пяти лет.
– Были применены незаконные методы добычи доказательств: нарушили права человека.
– Как такое возможно?
– Его просто прижали в ментовке, заставили подписать признания, выбивая мозги подручными средствами, как дубинка. Об этом говорит защита. Как на самом деле, можем только гадать.
– Есть ли у него связь со Скарлетт? Проверял? Что из себя представлял подозреваемый?
– Никакой связи я не нашел, – стал мотылять головой Рубин. – Никаких зацепок.
– Почему тогда думаешь, что это дело как-то связанно с нашим расследованием?
– Я тоже задал себе этот вопрос, когда копался во всех статьях. Дальше интереснее – фигурирует другой город и другая ситуация. Я связал убийство балерины и исчезновение модели. Первое дело вообще нашумевшее – жертву удушили лентой от пуантов и распилили на части. Такое чувство сложилось, что ее специально оставили на видном месте. Догадываешься, что случилось с моделью?
Я кивнула. Это были не парные убийства. Скарлетт разгадала задумку маньяка еще до того, как он приказал  убить ей первую жертву. Она уже тогда знала, что придет момент, когда она должна будет найти себе приемника, только тогда он оставит ее в покое. Каждый последователь убивал первую жертву своим способом, но должен был оставить какие-то признаки любимого способа учителя.
«Почему цепочка не прервалась, почему никто не рассказал обо всех грехах, которые совершились? Неужели, все вокруг – психи и трусы?» – в панике думала я.
Мне не хотелось верить в выдвинутую версию. По ней выходило, что ТЫ – маньяк, а я была женой убийцы, морального урода.
«Нельзя нервничать, нельзя…», – повторяла я себе.
– Я сделал пару снимков сгоревшей библиотеки, раздобыл снимки пропавшей модели, – объявил фотограф.
Все было готово к большому открытию в последующих статьях, кроме одной детали – Скарлетт. Где она? Я догадывалась, но чтобы хоть немного притронуться к правде, надо было поиграть в игру. Как я уже поняла, убийцы из категории маньяков любили ходить по тонкой грани.
– Не хочешь сегодня вечером съездить со мной в казино и проиграть несколько зарплат? – спросила я у Рубина.
Он так на меня уставился, будто я у него последние трусы отбирала или последний кусок хлеба. Конечно, будь я бедным работником редакции, я бы еще и не так посмотрела, заявив мне подобное. Но я же предлагала проиграть мою зарплату, а не его. Пора было уже привыкнуть, что Шурик – слишком гордый и фривольный. Он не любил, когда за него платили.
«Мало ли, может там выпивка по таким ценам, что и у меня глаза на лоб полезут» – заметила я.
– Это часть работы, – добавила я, словно мои слова все объясняли и оправдывали.
– Хочешь, я пойду с тобой? – предложил кучерявый коллега, который ради такого предложения даже глаза отклеил от монитора.
– Эй, придержи коней, Дашка меня пригласила, – вдруг запротестовал Шурик и выпятил грудь вперед, как настоящий попугай.
– Каков план? И зачем вам в казино? – спросила Аллочка, завариваю десятую кружку чая.
– Думаю, Скарлетт все это время была рядом, даже наблюдала за нашими статьями. Есть предположение, что убийство Макса – это не дело рук фирмы «Freedom». Все это покрывает куда темнее тайну. Я сомневаюсь, что хочу доводить все до конца. Но я должна хотя бы понять, что скрывается за миллиардами, которыми я распоряжаюсь.
– Думаешь, Светлана Владстил и есть Скарлетт? – поинтересовался Шурик так, для поддержания разговора.
– Более… Я уверена, что она темная лошадка.
– Тут такое дело, Даша, – начал Рубин. – На твой почтовый ящик пришло новое письмо. Я не хотел тебя огорчать им утром…
– Говори! – приказала я.
– «Пташка, один день – твой срок на жизнь», – Рубин прочитал вслух послание со своего блокнота.
Пташкой я была только для одного человека… Для тебя… Нет, у меня не задрожали коленки, я не почувствовала привкус неприятностей. Я улыбнулась, на душе стало так тепло, будто кто-то помазал согревающей мазью от радикулита – греет себе и утоляет боль. Я догадывалась, что мой враг знает меня лучше, чем обычный прохожий. Он владел целым вагоном информации и готов был бить по самым болевым точкам. Только одного не предугадал, что я так просто свою жизнь не отдам. Она не была больше пустой, в ней появился огромный смысл и большая значимость. И подавить эту волю не смог бы даже самый коварный маньяк. 
– Дарья? – беспокойно окликнул меня Александр, переживая за меня.
– Густав, вызови напарника. Эти сутки решающие.
Мой телохранитель кивнул и на телефоне набрал SMS своему сменщику. Не было ни споров, не протестов. Он понимал, что глубоко в душе мне страшно прикоснуться к правде, страшно встретиться с врагом с глазу на глаз. После того, как в моей жизни появилось то, что я боялась потерять, я стала уязвимой, как никогда.
– Не думаешь, что это шутка психа, который пытается лишь запугать тебя? – скептически заявил фотограф, потирая пятно на лице.
– Шутник назвал бы меня «сучкой» или «дрянью». Были бы грубые слова с явной подачей агрессии. Это тоже часть игры, – пояснила я. – Я иду на его зов. Ловушка создана для меня, поскольку послания больше не размытые.
– В милицию давайте позвоним, – с полным ртом диктовала пышка.
– У меня плохой опыт общения с органами внутренних дел. Я предпочту положиться на своих мальчиков, – намекнула я на своих телохранителей.
– Все-таки в казино? – переспросил Шурик.
– Да, она явно будет в пятницу в самом крупном заведении среди своих игровых домов, – кивнула я.
Партия подходила к концу: в наших руках были все карты. За каждым участником оставался последний ход. От приближения развязки я ощущала легкую эйфорию. Хотелось действовать, вихрем врываясь в самую гущу событий. Гонка за разгадкой даровала мне шило в одном месте. У меня оставалось немного времени для того, чтобы подготовиться к визиту в казино. Блистать своим внешним видом – это полдела, мне надо было запихать сомнения в маленькую коробочку и спрятать туда, где никто не найдет. Как раз перед моим уходом дверь кабинета распахнулась, и внутрь вошел мой ненастный коллега – Журавель. Выражение у него было самодовольное, словно он получил премию в области журналистики и пришел с одной целью – похвастаться. 
– Привет Дарье и ее компания, – радостно произнес он.
– И тебе не хворать, – ответил за всех Густав, смотря на него из-подо лба.
– Чего тебе? – достаточно резко спросила я, чтобы журналист понял одну простую вещь: ему здесь не рады.
– Собственно, хотел пригласить тебя на ужин в ресторан, – не замечая моего негатива, лепетал Журавель.
– Я не трачу свое время на общение с подхалимами, – отрезала я, собираясь уходить из редакции.
– Ты совсем меня не знаешь, Дарья! – стал возмущаться мужчина. – Поверь, я тебя удивлю.
– Чем же? Постой! Я сама отгадаю. М-м-м… Наверное, тем, что свиданье перерастет в интервью? Думаешь, я не читала статье, в которых ты пытался смешать меня с дерьмом? – борзо диктовала я. 
– Поверь мне, у меня другие мотивы…
– Нет! – голос был натянут до придела.
Я даже не обратила внимания на то, что у него были какие-то мотивы. Я видела только то, что хотела видеть, не выискивая скрытого подтекста в его словах. Это было моей ошибкой, промахом.
– А если я скажу, кто убийца? Я вел свое расследования и продвинулся куда дальше, чем ваша шайка новичков, – он приподнял одну бровь и стал ждать моей реакции.
– Ты блефуешь, – подал голос Шурик. – Не суй свой нос, куда не просят!
– Почему ты взялся за чужой материал? – сощурив глаза, спросила я.
– Потому, что я хотел получить свидание. Другого способа не нашел… – он пожал плечами, все еще преграждая выход из кабинета.
– Отойди, или я тебя гармошкой сложу, – предупредил Густав.
– Полсвидания и ты говоришь мне имя, – требую я.
– Без секса значит? – подшучивает Журавель и одобрительно кивает. – Заеду в семь.
После сказанных слов он оставил нас в покое и ушел, сохраняя в моей памяти блеск своих хищных глаз. Стоило признать – он победитель – он получил свое. И за что его так любили женщины? Я никак не могла понять.
– Ты сдурела? – стал орать на меня мой друг, не скрывая эмоций. – Ему нельзя верить.
– Что со мной может случиться? – отмахнулась я.
– Дура! – выкрикнул Шурик и покинул кабинет первым.
Еще говорил, что у меня с нервами не все в порядке – на себя бы посмотрел. Он вел себя, откровенно говоря, как истеричка в критические дни, а ведь все было так хорошо. Я знала, что он так расстроился не из-за ревности. В казино бы я все равно с ним поехала. После всех полученных анонимных посланий, Рубин переживал за меня. Я и сама переживала.
Недолго раздумывая, я тоже покинула офис издательства и направилась прямиком в салон красоты, а из него в магазин вечерних нарядов. К семи я была готова. Вот только к чему: к свиданию, к правде, к компании отвратительного мужчины? Кажется, готова я была только внешне. В этот раз на мне было черное платье с большой брошью и сапоги на платформе. Прическу мне уложили в гульку, оставляя один кучерявый локон на лбу.
Машина Журавля подъехала к дому раньше назначенного времени, но он не выходил из нее, словно боялся быть бестактным. Мне ничего другого не оставалось, как ждать назначенного времени. Я присела на кресло возле окна и стала медленными глотками пить кофе, наблюдая за машиной конкурента по работе. Предчувствие подсказывала, что Журавель смотрел в это же окно, только из-за плотных гардин у него не было возможности рассмотреть хозяйку дома. Я не могла понять его мотивов, его целей. На моем пути редко встречались люди, которых я не могла прочесть. Отчасти он был книгой с красивой обложкой, а внутри, я предполагала, был написан скучный сюжет. Все сложное, порой, оказывается на деле – элементарщиной.
Как только стрелка догнала цифру семь, журналист открыл дверцу машины, застегнул пуговицы пиджака, и появился на крыльце моего дома. Дверь открыл Марк, и сразу попросил его поднять верхние конечности и не вести себя, как важная персона во время обыска. Он засунул руки во все его карманы, тщательно проверяя их содержание, была бы возможность, мой телохранитель перевернул бы его вверх ногами и потрусил. Обычно, я запрещаю телохранителям обыскивать моих гостей, но в этот раз я не вмешивалась. Не хотелось, чтобы меня застрелили из-за доверчивости. Коллега сопротивлялся, фыркал и дергался, но обыскать себя позволил.
– Все в порядке, – кивнул телохранитель, и тогда я вышла в зал, встречая Константина холодным взглядом.
Он протянул мне большой букет алых роз и поцеловал в щеку. Его мокрые губы оставили слюнявый отпечаток на моем напудренном лице, а руки коснулись моей кисти. До чего же противно было, я даже отпрянула и начала жалеть о том, что согласилась на такой шаг. Насильно ведь мил не будешь. На что Константин надеялся? На то, что мое сердце дрогнет от романтического ужина? Мы всегда хотим иметь то, что не можем себе позволить.
– Ух… – выдохнул он. – Ты потрясающе выглядишь.
– Спасибо, – сквозь зубы произнесла я и последовала за них к выходу.
Журавель нагло взял меня за руку и повел к своей машине, не позволяя мне вырвать руку. Он постоянно твердил: «Это свидание». Даже попугай бы уже запомнил, не то, что я. Коллега открыл дверцу машины, и я покорно села внутрь. Он сразу отрезал возможность отправиться в путь на моих колесах, дескать – мы, как пара, а не сами по себе. Ни я, ни моя охрана такого маневра не ожидали. Все было подготовлено к тому, чтобы эксплуатировать мою машину. Я хотела было запротестовать, но Константин прошептал мне на ушко про тайну Скарлетт и я подчинилась. Телохранители следом сели в мою машину, поскольку она была быстрее, и направились за нами. Ехали мы не быстро, дорога в спальном районе была паршивой.
– Как настроение? – поинтересовался он.
– Какое тебе до этого дело? – огрызнулась я.
Он улыбнулся, крутанул рулем и провел рукой по моему лицу – специально, чтобы я разозлилась. Он забавлялся. Каждое мое слово вызывало у него умиление. Тогда я начала нервничать: не к добру такая реакция. Бред все о том, что любящее сердце стерпит все. Не тот был случай. Мои руки вспотели, мне захотелось обратно домой, но попросить его о таком одолжении я не могла.
Журналист открыл бардачок и достал пистолет, направляя его на меня. Холодный ствол уперся в мои ребра, в груди сжалось сердце. Я ничего не могла понять. Во мне поселилась паника.
– Спокойней, Дария, ты ведь не хочешь умереть раньше уготованного часа? – спросил он.
– Это ты присылал мне сообщения? – боязливо спросила я, оценивая всю сложность ситуации.
– Нет, ты скоро сама все поймешь, – пообещал он.
– Ты убьешь меня? – единственное, что я решила уточнить сразу.
– О, нет, красотка, – ярко произнес он. – Мое дело – доставить тебя.
Я почувствовала себя на краю: стою себе у обрыва и жду, когда кто-то толкнет меня вниз, в пучину синих волн и острых образований скал. А сердце так горело, что жгло все тело, заставляя пальцами тянуть от себя плотную ткань платья. Не хотелось умирать, узнавать, как оно там… по ту сторону жизни. Одна надежда оставалась на моих телохранителей. В стекло заднего виденья я смотрела на машину, которая следовала за нами и молила ребят о спасении, посылая им мысленно крики о помощи. Мне впервые было так страшно. Я сильнее укуталась в пальто, пытаясь в нем спрятаться. Я стала шмыгать носом, а по щекам катился град слез – это не было состояние истерики: голос мой не дрожал, с губ не срывались звуки страданий. Надежда, вера, внутренняя сила были моими главными болельщиками. Я сложила ладошки перед собой и стала мысленно молиться. Я вспомнила обо всех своих грехах, о том шансе, который мне выпал и который может просто оборваться с моей жизнью одновременно. Как же мне хотелось жить. Воздух был слаще, время еще дороже. 
– Надеешься на своих телохранителей? – с ухмылкой спросил Журавель, сильнее придавливая дуло ко мне, причиняя боль.
Я скривилась, но ответа ему так и не дала. У меня самой было миллион вопросов, которые бы хотелось разрешить хотя бы перед смертью. Колючая проволока сомнений обмотала горло, я не могла даже произнести слова. Все внутри застыло, как желе в тарелке и только кровь кипела во мне. Я прикоснулась рукой к стеклу, в котором было мое отражение, и провела пальцем вниз, повторяя траекторию слезы на щеке. Было такое чувство, что я потеряла все. Спасут ли меня мои миллиарды, когда я на мушке пистолета? Смешно. Помнится, я видела в каком-то сюжете сцену, в которой богатый человек предлагал наемному убийце сумму во много раз больше, чем заказчик, но в итоге золотые слитки не уберегли его от смерти.
Вспышка… Шум позади нас от взрыва заставил меня труситься и дрожать. Огонь поднялся ввысь, полыхая, как подожженная нефть. Не обращая внимания на пистолет, я обернулась назад. Машина с моими телохранителями была подорвана, создавая за собой несколько аварий. Я впила ногти в кожаную обивку салона и закрыла глаза, глотая горькие слезы. Пахло гарью, смертью. Непосильные испытания продолжали сыпаться на меня, как град среди ясного неба. Я стала чувствовать, как сердце сбавляет обороты и вяло стучит, из последних сил делая тяжелые толчки. Собственная жизнь показалась мне такой ненужной, слишком никчемной.
– Не провоцируй меня, будь паинькой, – попросил Константин, хватая меня за волосы и швыряя вперед, чтобы я ударилась о бардачок и перестала ворочаться.
Я не чувствовала телесной боли. Ее не было. Страх все стер. Заложило уши, я была на грани срыва. В маленьком зеркальце машины я видела свое растерянное отражение: тушь потекла по лицу; нос стал красным, как у Деда Мороза; под глазами образовались мешки. Мы ехали с сумасшедшей скоростью, и только мой спутник знал дорогу. Я понимала, что стану очередной девушкой из списка пропавших без вести и мой труп никогда не найдут, как и убийцу, который решился забрать у меня жизнь. Расследование прикроют, мои миллиарды заберет старый хрыч, и все останутся счастливы.
– И давно ты с ними заодно? – наконец спросила я, поворачивая голову в сторону Журавля. – Давно ты стал убийцей?
– Я пытался спасти тебе жизнь: усложнял твое расследование, уничтожал доказательства, пытался заострить твое внимание на твоем же бизнесе, даже убил Максима. Жаль, что ты так ничего и не поняла.
– Так это был ты… – дрожащим голос произнесла я. – Почему именно генеральный директор?
– У твоих конкурентов был мотив, да и решал не я, – свободно отвечал мой похититель.
Мы свернули к обочине и стали ждать: чего или кого, я не знала. Константин потушил фары, подкурил сигарету и стал тошнотворно дымить в автомобиле, ожидая очередных моих вопросов. Местность не смахивала  на безлюдный густой лес. Мы были на окраине города, возле гостиничного комплекса. На улице было слишком тихо, нагнетающе пустынно. Близь расположенные лавки мигали вывесками «Closed», хотя еще не было слишком поздно. Одинокие машины проезжали по трассе, иногда нарушая гробовую тишину. Возможно, что где-то далеко шумела сирена «скорой помощи», но мы слишком долго ехали, чтобы я могла услышать звуки спасательных машин. Я прекрасно понимала, что никто не выжил. В этот раз им не повезло. Не будь я в шаге от смерти, мне бы было жалко ребят, я бы оплакивала их жертву, вспоминая как весело мне было с ними.
«Сегодня в гроб сыграют не одни они. Меня только еще чуток помучат», – подумала я.
– Долго мне здесь торчать? – борзо спросила я, теряя последнюю надежду на спасения.
– Заткнись! – огрызнулся Журавель.
Я стала четко слышать монотонный стук каблуков по асфальту. У обладательницы туфлей была грациозная походка, без шарканья, спотыканий. Уверенный человек направлялся к машине. Я подняла свой мокрый взгляд и увидела женщину лет тридцати, с пышными длинными волосами цвета пшеницы и глубокими морщинами у светлых голубых глаз. Ее длинное алое шелковое платье подвязывал ремень из крокодильей кожи. Одета она была чересчур легко для такой знойной погоды, но и не с прогулки она шла к нам, а из теплого помещения. Накрашена она была достаточно строго, холодный оттенок помады подчеркивал строгость этой женщины. Она открыла дверцу с моей стороны и отошла, опираясь на машину.
– Я долго ждала этой встречи, – смело произнесла она, ровно держа осанку.
«Когда-то и я так гордо стояла, не страшась ничего на свете. А теперь посмотрите на меня… запуганный облезший котенок, который пищит от отчаянья» – подумала я, вздыхая.
– Не могу сказать того же, – тихо ответила я, стараясь не выглядеть слишком жалкой. Я даже выдавить из себя призирающую улыбку не могла.
Выбравшись из салона машины, я посмотрела ей в глаза. Я хотела найти в них какую-то подсказку, объяснение всему. Но в них не было юношеской робости, женской нежности, радостного блеска. Передо мной был сильный человек, со стальным характером. Когда наши взгляды встретились, мне показалось, что ее смешат мои слезы. На ее лице было написано: «Слезами, детка, горю не поможешь. Когда ты, наконец, это поймешь?» Не знаю, сколько ночей она провела, рыдая в подушку, но это была слишком сложная женщина, для того, чтобы решать проблемы слезами. Жизнь научила ее выкручиваться. Я бы могла стать такой же черствой, как она, но не смотря на все неприятности, я не сломалась окончательно, поддаваясь слабостям. Женщина не отводила глаз, показывая свою силу и превосходство надо мной. Я склонила голову первая. Не было смысла лукавить, я была в ее власти. Мой статус был связан со словом «жертва»… Да, фарт ушел, моя роль была в строю слабаков, которых покорили обстоятельства.
– Иногда, лучше не разыскивать людей, – заметила она и направилась к маленькому казино, расположенному сбоку гостиничного комплекса.
Вот тебе: хотела в казино – попала. С доставкой. Сарказм так и переполнял меня. Я плелась следом за женщиной, которая не представилась мне, хотя ее имя я узнала по взгляду. Мои туфли цокали не так, как ее: с прихрамыванием, неуверенно, медленно. Я еле поспевала за ней, следуя за развивающейся розовой материей ее наряда. За мной же шел мой коллега, напоминая, что побег ни к чему не приведет. В казино было так же пусто, как и на улице. Ни одного посетителя. Ни одного крупье. Все столы пустовали, но зато горели лампы и игровые автоматы. Играла музыка.
– Присаживайся, – произнесла хозяйка заведения и указала мне на стол с рулеткой.
Как только я села на свое место из закрытого помещения вышел человек, который по своему стилю и манерам напоминал работника игрового зала. Парень был достаточно сдержанным: лицо его не выражала ничего, кроме покорности. Он стал на место крупье и произнес:
– Ваши ставки, дамы.
Женщина в алом села поодаль от меня, за другой край стола. В ее руках был бокал для мартини, в котором плавало три оливки на зубочистке.
– Надеюсь, правила игры тебе знакомы, – спокойно произнесла она. – Проверим твою удачу. Для начала давай разыграем жизнь твоего друга, прежде чем дойдем до твоей судьбы. Выиграешь ты – он останется в живых, выиграю я – он умрет.
На всех экранах казино появилось изображение человека с мешком на голове, сидящего на стуле в темном помещении. Руки его были завязаны за спиной, а на модных коричневых штанах было темное пятно. Я бы узнала стиль своего друга среди тысячи других, но чтобы у меня не возникло сомнений, кто-то подошел к Рубину и снял с его головы мешок. Его длинные смолистые волосы растрепались в разные стороны, а в глазах был такой страх, что мне чуть не стало дурно. Я прикрыла ладошкой рот, чтобы не заорать от боли, которая постигла меня, как молния. Лучше бы они сейчас убили меня, но не трогали Шурика.   
– Ты заставишь меня выбрать способ убийства? – засмеялась я, сквозь поток слез.
– Да, – коротко ответила она.
– А то, что? Убьешь меня? – у меня началась истерика со смехом и плачем.
– А ты подумала о бармене в твоем любимом заведении? О прокуроре, который трахал тебя в туалете? – с блеском в глазах спросила госпожа казино.
– Ты с самого начала следила за мной, Скарлетт? – утерев нос салфеткой, спросила я.
– С самого первого дня, как ты стала вертеться возле Владимира. Он был моим… – с ядом произнесла она. – Хватит разговоров! Делай ставку, смелее…
Пальцами я искала на шее крест, но его там не было, только черная кошка, которая, будто карабкалась по моей шее, вонзая острые когти. Мой взгляд не отрывался от экранов. Невольно я стала подпрыгивать на стуле, как Шурик, боясь каждого шороха. Я ничего не могла сделать для своего друга: ни унять страх, ни спасти жизнь, ни закончить муки. Ставка – шансы на победу были пятьдесят на пятьдесят. Мне никогда не везло в карточных играх, а рулетка вообще зависела только от случая. Я попала в пространство, где меня пытались свести сума, подвергая душевным терзаниям.  Я была не первой их жертвой, чей страх витал в воздухе и был для них слаще сахара. Но вовсе не боязнь их лакомила, а переложенная ответственность. Если Рубина убьют – я буду винить только себя: я сделала ставку… я решила судьбу. Скарлетт ждала, она не заставляла меня мигом брать фишку и класть ее на ячейку. Ей нравилось смотреть, как я борюсь с собой. Она внимательно смотрела на руки, которые трясло без остановки. На спину давил груз сомнений, поэтому я ссутулилась, пряча в грудной клетке свою душу. Я еле смогла ухватиться за фишку слабыми пальцами.
«Лучше пусть все быстрее решиться: перед смертью не надышишься. Моему другу, наверное, сейчас намного хуже, чем мне. Стоит покончить с его муками или мое сердце разойдется по швам, и я сама упаду замертво от всех горестей», – подумала я, не в состоянии больше смотреть на экран, в его глаза. 
Красное, черное – бремя решения. Что бы выбрал Рубин? Он бы выбрал что-то пестрое яркое заметное и радужное, как он сам. Прикусив губу, я поставила фишку на красное поле и стала ждать результата, как своей собственной смерти, – с ужасом.
– Ставки сделаны, – объявил крупье, когда Скарлетт кинула фишку на черное поле.
Парень крутанул рулетку и бросил шарик, который завертелся по радиусу, пока не стал скакать по ячейкам, как по кочкам. Я хотела закрыть глаза и перестать смотреть на шарик, но веки не поддавались мне. Взгляд был прикован к шарику, будто я имела над ним силу, как фокусник в своем шоу.
«Пожалуйста… Господь, будь милосердным», – шептали мои губы.
Шарик подпрыгнул последний раз и упал на ячейку с цифрой «22» – черное. В этот момент что-то во мне навсегда сломалось, одна из деталей вышла из строя, как в старинных часах. Я стеклянными глазами посмотрела на монитор, понимая, что произойдет… Мой друг стал дергаться на стуле, его красивые глаза расширились и выражали лишь страх. Неужели он видел меня, знал о ставке? Я не выдержала и упала со стула на колени, подползла к ногам Скарлетт, стала ее молить таким отчаянным голосом, что у нее мурашки пошли по коже.
– Не убивай его, умоляю тебя. Забери мою жизнь… Хочешь, я сама запущу себе пулю в голову? Отпусти его! Слышишь меня? Не тронь… Ты не можешь его убить… 
– Верни ее на место, – приказала она Журавлю.
Мой коллега тот час усадил меня на возвышенный стул для продолжения игры, намотал мои рыжие волосы на свою руку и поднял голову, чтобы я ни одного кадра не пропустила. Его холодные пальцы впились в мою челюсть, он сильно сжал щеки и стал шептать мне на ухо, как змей-искуситель:
– Внимательно смотри, ведь это ты выбрала для него смерть.
– Нет! – с последних сил выкрикнула я, отчего мой похититель сильнее стянул волосы и заставил меня заткнуться.
Обзор на экране отдалился, теперь я могла видеть комнату, в которой держали моего друга, – это был то ли подвал, то ли гараж. Темень. Все вокруг было завалено каким-то хламьем. Не удивительно, если стены в камере были звуконепроницаемые и Рубин – не первый гость, которому было уготовано умереть там. Во рту у него был кляп, Шурик мычал и дрыгал ногами, от чего его шаткий стул стучал по полу. Он утих, когда на экране появился его мучитель: крупного телосложения мужчина, в обычной серой рубашке и классических брюках. Руки его были в карманах, видно было только затылок, но плохое предчувствие вонзилось в меня, как стрела в десятку на мишени. На лбу выступила испарина, капельки пота скатились по виску к подбородку.
Я не могла вынести боли, спазм завладел всем телом. Я начала барахтаться и царапать руки Журавлю, лишь бы только не смотреть. Своими действиями я усугубила ситуацию и получила прикладом по спине. Мои крики эхом заполнили все закоулки в казино. Сила воли иссякла. Я повисла мертвой марионеткой в руках Журавля и со жгучей болью стала смотреть на последние секунды жизни Рубина.
Убийца стал за спиной моего лучшего друга и схватился одной рукой за его подбородок, а другой за затылок. Я услышала хруст быстрее, чем поняла, что Рубину свернули шею. Одним резким и сильным движением рук убийца отнял у меня друга. Это было так просто, как раздавить муравья. Голова Шурика упала вниз, будто его не убили, а выключили на время. Ни крови, ни лишних криков. Но не столько смерть Рубина повергает меня в панику и сильное душевное переживание, сколько лицо убийцы – это был ТЫ. Мужчина, которого я любила всем сердцем, в котором души не чаяла и чью смерть оплакивала по сей день, – оказался целым и невредимым. Чей же тогда прах был в вазе у меня дома? Кто умер тогда во время теракта и зачем ТЫ так поступил со мной? Я лепетала что-то непонятное себе под нос, озвучивая свои спутавшиеся мысли. Я знала, что ТЫ видел на своем экране казино и меня, в частности, потому что смотрел прямо на меня, словно был рядом, в двух шагах. Мне показалось, или ТЫ действительно был поражен тем, что увидел меня, как будто не ТЫ, а именно я оживший труп. Я никогда не видела в твоих глазах такой безысходности, как в момент, когда наши взгляды столкнулись. Ни одна моя клеточка не верила, что ТЫ не был посвящен в замысел Скарлетт. Долой притворство…
Это чувство – предательство. Мне не было интересно, каким образом мертвые воскрешают, как ТЫ оказался там… по ту сторону экрана. ТЫ убил моего друга – ТЫ был монстром. Весь этот год счастья был лишь иллюзией.
«Давно ТЫ спланировал довести меня до сумасшествия?» – подумала я, не находя ни единого объяснения происходящему.
Все перепуталось, смешалось в голове. Оказалось, я абсолютно не знала того человека, которого любила больше жизни. Впервые я подумала, как хорошо, что я не родила от тебя ребенка и не возненавидела его, как тебя. Во мне кипела злость, адское пламя обиды сжигало все светлое и доброе во мне. Больше всего на свете я желала тебе во стократ худшей смерти, чем у твоих жертв. Я сжала до хруста костяшек кулаки, перевоплощая скорбь и отчаянье в ненависть к тебе.
Липкая густая кровь потекла по моим ногам. Внизу живота засела такая боль, что мне хотелось выть, но я даже не пискнула. Руками я нежно обхватила живот и сцепила зубы, не зная, что и предпринять. Я не хотела ответов. Уже все было безразлично.
– Теперь понимаешь, что не стоило лезть? – спросила Скарлетт, наблюдая за моим никчемным состоянием.
– Пташка, – засмеялась я, сквозь невыносимую боль. – Давай, убивай пойманного тобой пересмешника в золотой клетке. Хватит болтать, Скарлетт, делай ставку!
Я была на лезвии ножа. Был тот самый момент, когда все ответы получены и оставалось только подвести черту.
– Знаешь, а он тебя любил, – произнесла хозяйка казино, перемещая свою фишку на красное поле, моя, соответственно, угадила на черный сектор. – Владимиру пришлось несколько месяцев тщательно планировать теракт, чтобы спасти тебя от правды. Я хотела рассказать тебе о каждом его убийстве, не упуская ни единой детали, потому что он оставил меня и стал изображать из себя нормального, точно ничего и не было. Сначала, я смирилась, свыклась с твоим существованием, гадая, когда же ты ему надоешь. Я думала, рано или поздно он придушит тебя, как некоторых из своих жертв и закопает на заднем дворе, но время шло, а ты цвела от счастья. Тогда я почувствовала, что ты забрала то, что принадлежит мне, хотя я заслуживала на любовь Владимира, ибо только я знала его настоящего. Я начала ему напоминать о своем существовании: присылала письма, ворошила прошлое и делала необдуманные шаги, которые могли навредить всей компании.
– Почему ты просто не отпустила его и не попробовала начать новую жизнь? Ты ведь не по своей воле стала убийцей, – слабым голосом спросила я.
– Однажды убив, понимаешь, что ты либо заодно с такими же ублюдками, либо за решеткой.
– Почему он не убил тебя, раз это так просто для него, по твоим словам? – я выплюнула каждое слово с ядом в голосе.
– Что, по-твоему, могло заставить его бояться меня? – с интересом спросила Скарлетт, наблюдая за моей реакцией.
– Разоблачение? – в моем голосе было безразличие.
– Именно! – торжественно заметила моя собеседница. – Он сам создал цепочку вовлеченных людей и прекрасно понимал, что у меня всегда есть запасной план, и не один, даже на случай смерти.
– Мне казалось, ты не будешь врать человеку, который находиться в шаге от смерти, – заметила я. – Одно ты не учла – чересчур активной Вероники. Это она присылала письма. Она замаливала твои грехи и со стороны пыталась пролить свет на тень. Твой враг – это твоя сестра. Ты испугалась и попыталась найти поддержку у того, кто был всему виной. Но, увы…
Скарлетт побледнела, ее каменное лицо оживилось красками изумления. Один глаз стал нервно подергиваться, как от нервного тика. Ей было тяжело контролировать гнев. Пожалуй, в этом и есть схожая черта между всеми маньяками. Агрессия всегда подтапливает их стойкость, и приходиться искать способ выплеснуть излишек на невиновного случайного прохожего.
– Мне неинтересно продолжение, – отрезала я. – Пора бы разыграть мою жизнь.
– Так быстро? – удивилась она. – У тебя еще есть, что отнимать…
После того, как я разгадала страшную тайну Владстил, ей захотелось придумать для меня более тяжкий крест, чем тот, который я уже несла.
– Не смеши меня, – уставшее произнесла я, в то время, когда крупье запустил рулетку.
– Я могу забрать все твои деньги, сровнять с землей дом, который когда-то принадлежал мне и вышвырнуть тебя, в чем мать родила, на улицу. При этом я постараюсь сделать так, чтобы тебе нигде не предоставили работу, кроме как дворником. Будешь жить впроголодь, постоянно ощущая боль, – она не говорила, она смаковала каждым произнесенным словом.
– Не привыкать, – с улыбкой ответила я.
Она встала со своего стула, достала из коробки револьвер и засунула в барабан одну пулю.
«Вот и все… Возможно, в другой жизни мне повезет больше. Не будет горькой лжи, обманчивой любви, мертвых друзей, народившихся детей. Я буду жить где-то в пригороде, в своем маленьком уютном доме и у меня будет много-много детишек, которые будут бегать по пшеничному полю и резвиться с собакой. А муж… он будет меня любить больше собственной жизни. И никогда я не почувствую себя преданной. Никогда!» – именно с такими мыслями мне бы хотелось получить подарок от Скарлетт в виде пули.
Я слышала, как шарик прыгает по клеткам, как замедляется танец рулетки вокруг своей оси. Сердечко мое добавляло адреналина, но почему-то перед глазами была столовка больницы, рядом ипостась прокурора, который сидел напротив и улыбался из-за моих капризов.
– Ставка на «красное» выиграла, – объявляет крупье.
Облегчение – единственное, что я почувствовала, когда проиграла в рулетку. Игра затянулась. Мои нервы и так были на приделе. Холодное дуло пистолета уперлось мне в лоб. Если бы на ее пальцах не было так много дорогих колец, я бы не услышала, как дрожит ее рука, соприкасаясь с металлом. Должно быть, Светлане Владстил было нелегко: я ведь не подпадала под категорию ущербных людей, которых она могла с легкостью отправить на тот свет. Скарлетт долго наблюдала за мной и знала, что судьба меня не баловала. Она оттягивала момент, пыталась выискать во мне что-то отвратное, отталкивающее. Возможно, она напоминала себе, что я отняла у нее Владимира – человека, с которым она могла быть искренней.
Журавель отпустил меня, переставая держать, как пьяного друга, и отошел в сторонку, наливая в стакан виски: на трезвую голову не охота смотреть, как мозги красивой девушки растекаются по ковру. Проще ведь было меня удушить или отравить, до последнего наслаждаясь муками, а заодно и меньше следов оставляя. Я бы тоже не отказалась от глотка виски, чтобы растопить холодный лед в груди и не чувствовать себя такой одинокой перед смертью.
Выстрел…
На моем лице появились капли крови. Скарлетт рухнула на пол: ее голову продырявила чужая пуля. Группа захвата тут же распространилась по всему залу казино, заламывая Журавля и крупье. Следом за стадом в масках и с автоматами зашел напуганный до смерти Стас. Его глаза нервно что-то искали, и когда он наткнулся на меня, то от ужаса побледнел. Я почувствовала слабость, адреналин перестал вырабатываться. Больше никто не держал меня на мушке и не приказывал смотреть на экран. Вся боль сразу же обрушилась на меня, пронзая сотней игл, и достигая самой большой отметке на шкале. Я закричала, скручиваясь от невыносимой боли на полу. Прокурор в бронежилете подбежал ко мне и схватил на руки, как тогда в больнице.
– Не умирай, девочка моя, все уже позади, – нежно шептал он. – Держись.
– Ребенок, – еле выдавила я.
– Не думай об этом. Я всегда буду рядом, обещаю, – заботливый тон убаюкивал меня, пока мы шли до кареты скорой помощи. 
Еще до того, как Стас положил меня на носилки в машину, я начала чувствовать обиду на весь мир в новых оттенках. Во мне проснулась ненависть, которую я никогда в жизни так ярко не испытывала, и засыпать больше не хотела. Я ненавидела общество, каждого по отдельности, и себя. Безразличие ушло. Я хотела, чтобы каждый испытал такие же муки, которые пережила я. Ложка противного яда, которую влили в меня убийцы Александра, разрушала медленно душу. Мне не хотелось больше начинать все сначала, делать вид, что со мной все в порядке. Стаса я тоже ненавидела, хоть он и спас мою жизнь. Лучше бы не спасал. Где он был, когда я в нем нуждалась? С женой, любовницей? Не со мной. Я сжалась в его руках, как ежик в клубок, вытащив длинные иголки наружу. Росток ненависти начал распускать свои усики по всему светлому, что было во мне. Кровь стала сворачиваться и присыхать к коже, металлический запах повергал меня в ужас. Я ни на секунду не прекращала реветь, как девочка трех лет, у которой отобрали любимую куклу.
– Я не хочу, чтобы ты был рядом. Твои прикосновения мне омерзительны, – сухими губами шептала я.
– Врешь, – придерживаясь спокойной интонации, ответил он и оставил меня на врачей.
Поехать со мной, по всей видимости, он не мог. Я ведь была ему не женой, не родственником, чтобы он мог сорваться с места происшествия и поехать в больницу, уничтожая мое одиночество. В машине мне тут же ввели капельницу, надели кислородную маску и стали обследовать с помощью переносного УЗИ. Успокоительное не действовало, перед глазами все плыло из-за слез. Я даже не могу сказать, как выгладила докторша, которая елозила аппаратом по моему животу. Я хотела отогнать ее прочь, чтобы она не притрагивалась ко мне, не смотрела на лужу крови на моем платье. Пусть бы все оставалось, как есть: ничего не исправить после такого стресса. Я тяжело дышала, мне не хватало воздуха даже в маске. Мне привязали руки жгутами, потому что я начала срывать с себя капельницу и пыталась ударить врача. У меня не было шокового состояния, у меня была последняя стадия отчаянья, от которого не избавиться одними уколами.
– Стас не простит нам, если мы отпустим ее или ребенка, – произнес кто-то совсем рядом, словно мне на ухо.
– Она потеряла много крови, – громкий женский голос.
– Сразу в реанимацию! Позвони в больницу, пусть готовят первую положительную.
Меня подсоединили к кардиомонитору: кучу присосок и прищепок. Руки обтыкали иголками, вонзая их в самые крупные вены. Я перестала чувствовать боль, которая подавляла мои эмоции. Тело стало ватным, такое чувство, что мне влили в кровь дозу спирта. Веки стали тяжелыми, мне уже не хотелось открывать глаза и смотреть на людей, которые суетились возле меня.
Шум сирены стал стихать. Место этого я стала слышать тихий плач маленькой девочки: он такой жалостливый, печальный, трогает за живое. Да это же я, только маленькая, сижу на крыльце дома и плачу, что у всех есть мама, только у меня нет. Прижимаю к себе зайца, которого оставила моя сбежавшая мать и не понимаю, почему она не любит меня. Боюсь, что отец заметит, что я реву и быстро вытираю ручками слезы. Тогда мне казалось, что на свете нет ничего хуже, чем оказаться нелюбимой и брошенной. Прямо, как сейчас…   
8
В жизни иногда происходят такие события, после которых пути обратно нет. Например, балерина, которая на концерте всей своей жизни падает и приобретает негативную славу или студент-выпускник, который потратил все деньги на диплом и не смог пробиться в выбранной отрасли. Переломный момент – это когда мечты разбиваются, не смотря на то, сколько было затрачено сил и стараний, при этом вернуть ничего нельзя. С завершением одного пути, начинается другой: постепенно вырисовывается новая тропинка, по которой страшно идти без фонаря. Так случилось и со мной.
Когда я очнулась в больнице, я напоминала овощ: никакой тяги к жизни. Я не понимала, почему я все еще дышу и зачем мне такая жизнь. Высшие силы оставили мне шанс… Шанс на иную жизнь. Но так просто выкарабкаться было невозможно. Я никого к себе не подпускала, могла днями напролет сидеть в кресле и наблюдать за рыбками в аквариуме, не ощущая ни скуки, ни тоски. Единственное, чего мне хотелось – это не знать правды. Я напоминала улитку, которая спряталась в панцире и закрыла вход в свою ракушку. Я не слушала докторов, не отвечала на их вопросы. Когда приходили люди в белых халатах, я долго смотрела в окно и считала снежинки, отгораживаясь от мира за ширмой. Оставалась надежда на то, что я найду в себе силы для того, чтобы жить, но чем больше времени проходило, тем больше докторов собиралось у меня в палате. Все чего-то хотели от меня, взирая холодными или интересующимися взглядами, как будто я не пациент, а подопытный кролик, который не оправдывал надежды эксперимента.
Каждый вечер возле больницы стояла машина: черный BMW с тонированными окнами. Никифоров не мог попасть в мою палату: я запретила принимать посетителей, поэтому он смиренно изо дня в день смотрел в мое окно и нервно курил, пытаясь понять, что происходило со мной. Стас, словно был рядом и в то же время так далеко. Я старалась не смотреть на него из окна, не ждать после шести, как принцесса в башне своего принца. Мне нужно было время для того, чтобы принять настоящее. Я долго не хотела осознавать реальность и принимать факты, как должное.
Через три недели я достаточно окрепла, чтобы свободно передвигаться по больнице и не быть похожей на ежика, нося в каждой руке по катетеру. На втором этаже частной клинике располагался храм, где люди могли поставить свечи за здравие пациентов или помолиться за них. Я ранее не бывала в таких местах: не доводилось, здоровье у меня было крепким, а близкие люди ушли слишком быстро. Мне не о чем было просить Бога, на мне он, кажется, отыгрывался за все былые грехи, но почему-то я не могла пройти мимо. Я застыла возле двери храма, сжимая в руке недоеденную баночку с йогуртом.   
– Вы заходите? – мягкий женский голос прозвучал за моей спиной.
Я обернулась на зов и встретилась взглядом с молодой девушкой, пол-лица которой было изуродовано серной кислотой. При этом на ее лице была добродушная и легкая улыбка: она смотрела на свои проблемы сквозь розовые очки, хотя в душе, скорее всего, было столько боли и ненависти, что с моей печалью не сравнится. Я долго смотрела на нее, а незнакомка не возражала, позволяя мне запомнить каждую деталь ее внешности. Постепенно ее улыбка начала таять, как лед по весне, а в глазах стала появляться усталость. Я сразу почувствовала тяжесть ее бремени и от этого кнопка «паузы» в моем сознании вышла из строя, прекращая тормозить эмоции. Слезы сразу появились на моих глазах, а внутри стало жечь, словно паяльником водили по грудной клетке и выжигали по мне, как по дереву разные картинки.
«Рубин…» – вздохнула я, понимая, что даже не помолилась за упокой его души.
Мне хотелось зайти в храм, сесть на колени и просто рассказать Всевышнему обо всем на одном дыханье. Я хотела вспомнить про Рубина, с которым было приятно проводить время; про обманщика мужа, с которым я прожила беззаботную часть своей жизни; про свою любовь к прокурору. Столько всего накопилось, что образовалось пробкой в моей душе. Девушка с ожогом стала похлопывать меня по плечу, успокаивая своим нежным голосом, как будто одной ей сладко жилось. Я пропустила ее в храм, не желая ступать на священную территорию с заплывшими глазами. Много людей заходило в церквушку при больнице, вынося в коридор запах ладана и воска, а я все сидела на лестнице и не могла решиться.
Ближе к ночи, когда больница опустела от посетителей, я тихонько открыла дверь храма и зашла внутрь. Тогда я не думала про скудность помещения, не оценивала иконы со стороны искусствоведа, я словно попала в иной мир, где жило мое спокойствие все это время. На высоких треногах горели тонкие свечи, заменяя освещение лампами, а в золотых лампадах тлел ладан. Я осторожно ступала по коричневой длинной дорожке, которая вела к аналою, на котором лежала раскрытая старая Библия. С каждым шагом я чувствовала себя свободнее, дышалось легче. Я скрестила руки перед собой и склонила голову, опуская на колени возле аналоя. Я не просила Бога даровать мне покой, счастья или иных благ, а долго молчала – пришла сдаваться. Но потом слова сами нашлись, и я уже не могла успокоить их поток. Мои губы еле шевелились, я шептала себе под нос о том, каким был прошедший год, что было плохого, а что хорошего. Я всегда считала, что в храм человек приходит для того, чтобы пообщаться со Всевышними силами, а не для того, чтобы о чем-то просить. Каждому выпадает столько горя, сколько он может вынести.
Дверь скрипнула…
Я перестала говорить и зажгла свечку, пытаясь немного успокоить эмоции, которые лились в доме веры через край. Шаги были уверенными, но вошедший не спешил. Мне показалось, что тот, кто побеспокоил меня, чувствовал себя хозяином в этом религиозном месте: уж больно много внимания требовал к своей персоне. Мой монолог был прерван: я больше не чувствовала таинства, особой ауры священного храма. Незнакомец стал за моей спиной, а, может, и над душой. Я слышала его тяжелое дыхание и скрип прогнившего пола под его ногами. Чего же он хотел? У меня было много мыслей на этот счет, но пугаться я не спешила.
Стоило мне поставить свечку и одними губами произнести имя своего лучшего друга, как я услышала звук заведенного спускового крючка. Мне не хотелось оборачиваться и прояснять ситуацию, я по-прежнему сидела на коленях и смотрела на икону, ощущая лишь облегчение. Он сделал еще один шаг ко мне и его теплые массивные руки легли мне на лицо, закрывая глаза большими ладошками.
– Отгадай, какой подарок я подготовил для тебя? – спросил ТЫ.
Сердце тут же отозвалось на твой голос сильной вибрацией. Мне представилось, что сейчас твои руки опустятся на мою хрупкую шею, и ТЫ удушишь меня прямо в храме, бесследно исчезая навсегда. Мне захотелось немедленно оттолкнуть тебя и выпустить всю обойму в твою голову, чтобы от лица ничего не осталось, кроме месива из костей и мозга. От своих собственных мыслей мне стало дурно, я боялась своего гнева. Я снова скрестила руки перед собой и стала читать молитву, прося Бога сохранить мою душу.
Когда я была твоей женой, ТЫ любил преподносить мне сюрпризы. ТЫ всегда закрывал мне глаза и спрашивал: «Что в этот раз я собрался тебе подарить?» У меня никогда не получалось отгадать, ТЫ всегда удивлял своей фантазией, преподнося не просто цветы или бриллианты, а что-то поистине неожиданное. Так один раз, ТЫ принес домой коробку, в которой было много-много бабочек, а в другой раз подарил мне ловца снов, потому что я неспокойно спала в новом жилище. Казалось, эти воспоминания – бесценны, и дороже них разве что только твоя жизнь.
– А раньше ты любила отгадывать, – его мягкий голос вызвал во мне легкую дрожь.
– Я бы сказала, что ты пришел меня убить, но тогда бы это было слишком просто. Надеюсь, ты не решил подарить мне еще одну голову?
ТЫ засмеялся, по-доброму, как в былые времена. Я все еще могла вызвать в тебе что-то положительное, не смотря на то, что ТЫ был воплощением бешеного зверя.
– Цветок мой, – ласково произнес мой будущий бывший. – Ты так ничего и не поняла.
Твои пальцы нежно прошлись по моим щекам, задевая рыжие кудри спутанных волос, от чего я напряглась и вытянула спину. ТЫ наклонился и поцеловал меня в макушку, оставляя на моих коленях примерзший цветок розы. Листья были покрыты инеем, а лепестки из-за холода стали на порядок темнее и напоминали цвет густой крови. Шипы у розы были сорваны, она была слегка надломана посередине, но могла устоять в вазе. Стебель цветка был обмотан тонким золотым жгутом, который совсем не подходил к красоте, созданной природой. Тогда-то я и поняла, что ТЫ сравниваешь меня с подаренным бутоном. До встречи с тобой я была розой, после замужества – обрела жгут, а после твоей смерти – надломилась. Последняя стадия – я замерзла от одиночества и безвыходности: зимой цветку не выжить.
 – Даже чудовище может полюбить, Дарья, – отступая, произнес ТЫ.
От приоткрытой двери появился легкий сквозняк: хрупкие огоньки от свечей стали колыхаться в разные стороны.  Это был последний шанс увидеть тебя, запомнить тебя живым, но я им не воспользовалась. Плохие воспоминания стоило вычеркивать, а не коллекционировать для старости. Я была в таком состоянии, когда могла  смело смотреть в глаза даже убийце, не опасаясь за свою жизнь. Все же я любила… любила губителя. Это накладывало свой отпечаток.
Прежде, чем дверь между нами закрылась навсегда, я произнесла последнюю реплику в нашем диалоге:
– Любовь – твое наказание…
9
Шаг…
Еще один шаг…
Моя левая рука нежно ложиться на его плече, а правая – в его ладошку – доверяю ему свою жизнь. Над нами сегодня весь день кружит сокол, расправив крылья в разные стороны – символизирует свободу и надежду. Думаю, это хороший знак. В воздухе витает запах утренней росы и горного снега. Погода сегодня балует нас теплыми лучами и ласковым ветром. На душе, наконец-то, спокойно. Я счастлива, как никогда. Больше нет ощущения пустоты – он наполнил мою жизнь, как сегодня бокал с шампанским. Мой мужчина нежно обнимаешь меня за талию, прижимая к себе. В его глазах я могу утонуть, они у него такие же темные, как и у меня, почти бездонные. Шум вокруг нас постепенно угасает. Давно знакомая мелодия звучит только для нас. Раз... два… три… раз… два… три. Свадебный вальс. Мы его учили два месяца, иногда в шутку танцуя дома после тяжелого дня. Я чувствую тепло его сердца. Мне хочется прильнуть к нему, положить голову на его грудь и во время нашего танца просто почувствовать, что я – любимый человек. Обида, которая так долго терзала меня, сменилась на доверие. Ненависть и злоба навсегда ушла, оставляя место для любви. Пусть моя душа все еще страдает, но я знаю – с ним мне все по плечу. Он всегда крепко обнимет меня, когда мне будут сниться по ночам кошмары, вытрет слезы, когда я вспомню о потерях и горестях. Во время своей клятвы он пообещал мне, что никогда не причинит мне боль, что никогда не заставит меня страдать, не будет лгать. И я верю ему, ведь он послан мне за все испытания, которые были в моей жизни.
– Мне хорошо с тобой, – тихо говорит мне на ушко Стас, все еще кружа меня в свадебном платье в ритмах вальса.
Я улыбаюсь ему – сияю от счастья. Мой прокурор читает меня по взгляду, по робкому румянцу на щеках, по неровному дыханию. Вокруг нас тысячу гостей, ведущие, официанты, но мы никого не замечаем. Мы только что поклялись любить вечно, быть рядом в самые тяжелые моменты жизни и заботиться друг о друге. Я стараюсь не думать о плохом. Не позволяю былому печальному опыту вызывать сомнения во мне. Я больше не думаю, что начинаю жизнь с чистого листа, я продолжаю писать свою историю, но она постепенно из драмы превращается в мелодраму.
Совсем рядышком, возле первого столика от нас, сидит мама моего любимого и держит в руках нашу доченьку. Все-таки доктора, которые возились со мной в карете «скорой помощи», – сотворили чудо. Они спасли не только мою жизнь, но и жизнь ребенку. Мы назвали ее Драгомира, ведь она для нас дороже всего мира. У нее такие же большие глаза, как у Станислава, а вот волосы у нее светлые, как у меня в детстве. Ей уже больше года, растет здоровым и крепким ребенком. Даже не вериться, что после стольких испытаний девочка не слабенькая, а наоборот – бойкая. Как только мелодия нашего вальса заканчивается, она тянет ко мне свои ручки и плачет: соскучилась, хочет ко мне на ручки. Я сажусь возле бабушки на корточки и снимаю с себя свадебный венок из белых роз и ромашек, украшенный белыми лентами, и одеваю ей на меленькую головку. Драгомира хватается своими ручонками за большие бутоны и рассыпает их на лепестки, зачаровано смотря, как ветер их уносит вдаль. Она быстро теряет интерес к цветам и начинает дергать меня за кулон на цепочке – черную кошку. Кто бы мог подумать, что эта маленькая безделушка спасла две жизни? А ведь в одном глазу у кота радиомаячок, а в другом – микрофон. Прокурор решил следить за мной, как только в моем дворе появилась голова Макса. Он шустро снял с меня кулон и одел, когда нес в столовую. Ловкость рук и никакого мошенничества. Я тогда была слишком слаба, чтобы заметить исчезновение подвески, как и ее внезапное появление. Если бы не эта мера предостережения – не знаю, что было бы в итоге. Хорошо все то, что хорошо заканчивается.
Что же касается моего расследования, бизнеса и первого брака – то мне понадобился целых два года, чтобы хоть немного прийти в себя и вновь понести свой крест. Стоит, пожалуй, начать с того, что Скарлетт мертва. Журавель Константин Семенович, мой коллега и бывший конкурент, был осужден к пожизненному лишению свободы с конфискацией имущества. Сообщникам, которые принимали участие в убийствах и были причастны к преступлениям, суд выписал путевку в камеру строгого режима на десять лет. Многих участников так и не удалось найти, как и моего бывшего мужа. Порой иду по магазину и думаю, а друг он сейчас идет за мной, надев капюшон по самые глаза. Совсем не трудно воткнуть отвертку мне в бок и пойти дальше. Страх берет за  живое, ведь я не хочу, чтобы Драгомира осталась без заботы и любви матери, как я в детстве. Так же боюсь за ее жизнь, но Стас все время успокаивает, обещает, что защитить нас обоих.
Где ТЫ сейчас? Что ТЫ чувствовал, когда убивал моего друга? Будешь ли ТЫ пытаться вновь забрать у меня все? Миллион вопросов, как и прежде. Такое чувство, что я до конца своей жизни буду оглядываться назад, сильно сжимая в руке шокер. Но там, как и всегда, будет лишь пустота. Никого. Я так и не разгадала главную загадку: зачем я понадобилась тебе? Почему ТЫ оставил мне свой бизнес и зачем заботился обо мне, пока я не стала искать правду? Пожалуй, что-то навсегда останется в прошлом, притрушенным слоем пыли, как дневник Скарлетт Владстил на чердаке моего дома.
Первым делом, попав в свой дом, я схватила урну с прахом очередной твоей жертвы, которую ТЫ мастерски выдал за себя, и развеяла его по подсолнечному полю. Ревела тогда, будто нож вогнали в печень. А эти слова на глиняном изделии: «… я проживу данную мне жизнь за нас двоих» выводили меня из себя. Прожила? Надышалась? Какой же наивной я была, верила в то, что улыбка не может быть фальшивой, а слова – пустышками. А ведь мне было с тобой уютно, комфортно, я испытывала настоящие яркие чувства. Но в итоге оказалась игрушкой, которую нянчили и лелеяли, пока она не надоела. А что происходит с куклами, которые надоедают? Правильно, им отрывают головы. Благо, моя – еще на месте.
Я начала вести свой дневник. Пишу обо всех переживаниях, которые не могу озвучить вслух и тут же забываю про них. Отличная терапия для тех, кто живет с осадком от прошлого. Тяжело было бороться с тем, что обрушилось на голову. Человек такое создание, которое любит анализировать, даже когда все уже позади, особенно когда остаются вопросы. Я не исключение: пытаюсь понять и в то же время решаюсь просто жить, оставляя все загадки моему дневнику – бумаге, которая молчит.
Почти все материалы расследования были опубликованы в газете, за исключением тех, что охранялись законом, поскольку дело вновь открыли. Мой прокурор любезно согласился рассказать все детали своего собственного расследования, которое уместилось на десять страниц интервью. Нашлись новые жертвы. Родственники погибших и очевидцы писали каждый день. В редакции разрывался телефон. Эта история наделала много шума. Когда же последняя страница, посвященная «Дневнику из прошлого», была завершена, я написала про своего умершего друга. Это была не страница скорби, не мемуары о погибшем близком человеке. Я писала про то, как мы познакомились, стали работать вместе. С читателями я смеялась с удачных шуток Рубина повторно, вспоминала его нелепые смешные наряды и благодарила его за то, что он был рядом. Мне не хотелось вспоминать про красный сектор и шарик, который крутился по рулетке, определяя нести мне крест за выбор или нет. Я старалась в своих воспоминаниях видеть не глаза, наполненные ужасом, а улыбку Шурика, его жесты. Он навсегда останется в моем сердце, как и два напарника телохранителя, которые погибли в тот день, пытаясь спасти мне жизнь.
Мой бизнес повергли проверке. Много заводов и фабрик пришлось на время закрыть. Но я не собиралась так просто сдаваться и наблюдать, как мою компанию разворовывают по кирпичикам, пытаясь вытянуть как можно больше денег. Конечно, пришлось полностью уничтожить подпольный бизнес Скарлетт, и выплатить все издержки за ее действия, но это была лишь дочерняя фирма. Со временем всплыл вопрос, могу ли я вообще руководить компанией, коль муж мой жив, но как оказалось в итоге, одним моих слов недостаточно, чтобы признать мертвого – живым. Прокуратуре так и не удалось выбить информацию от сообщников по поводу достоверности моих слов. Все утверждали в один голос, что никогда не видели Владимира Владстила и не знакомы с ним лично. Предлагали даже за содействие срок урезать – результата ноль. Видимо, этот кошмар не скоро закончиться. Возможно, где-то в другой стране или в другом городе еще гибнут девушки и появляются новые убийцы. Надеюсь, я об этом никогда не узнаю. Мне предстоит еще много вытерпеть, чтобы не остаться без моральной компенсации от Владимира.
– Мама! – кричит моя девочка и лупит бабушку по рукам, пытаясь вырваться из ее объятий.
Я пальчиком нежно нажимаю ей на носик, и она сводит глаза к переносице, словно пытается понять, что я делаю. Я громко смеюсь и разворачиваю ладошку, в которой конфета в цветной обвертке. Драгомира быстро хватает ее и тут же пачкает свои крошечные пальцы в шоколад.
Рядом бегают дети от первого брака Стаса. Бывшей его жены нигде не видно, но я точно знаю, она рядом и сейчас ей не очень радостно. Тогда в баре он был с ней, я еще так ревновала, что места себе не находила. Она, скорее всего, считает меня самым низким человеком, я ведь семью разбила, но сердцу не прикажешь. Стас часть меня, он всегда в моих мыслях. Пусть я эгоистка, но я не смогла бы жить без него. 
Стас стоит рядом: боится, что меня украдут гости по старинной традиции. Не хочет, чтобы я вновь чувствовала себя пленницей. У него на родине, в западной части страны, все по-другому. Тут люди более отзывчивые. Казалось бы, одна страна, слепленная давным-давно из двух кусков, но только тут сохранился дух Украины. Я хочу прожить здесь остаток жизни, не слыша шума моря и не вздрагивая от сигнализаций машин. Возможно, именно здесь, в домике у озера и гор, моей душе будет тепло.
– Давай сбежим? – игриво предлагает Никифоров, обнимая меня со спины.
Я застегиваю на шее малышки свой кулон, в надежде, что с ней все будет в порядке и киваю мужу. Он крепко сжимает мою руку, и мы вместе стремительно бежим сквозь всю толпу, которая собралась на нашей свадьбе. Мы хохочем, как дети, которые сделали какую-то шалость и скрываемся от посторонних глаз. Одиночество больше не преследует меня по пятам. Рядом, совсем близко, мой любимый – моя вторая половинка, а значит, я самая счастливая.


Рецензии