Мечта Матушки.
Метель разыгралась не на шутку. Тан задумчиво стоял у окна и смотрел на древний танец снежинок - хрупкость и сила. Множество снежинок бросалось к равнодушному стеклу, отчаянно моля о спасение. Их упрямая беспомощность напоминала ему Вихри Смерти, которые упорно взвивались над Костром Жизни в лаборатории Отца. Как сохранить существование снежинок, если сила ветра постоянно стремится уничтожить их? Что предпочтительней - безропотное подчинение или напрасная борьба с ураганом? Напрасная борьба. Борьба до последнего мгновения. Зачем? Его плохое настроение заставило Тана мрачно ответить на этот вопрос - хотя он прекрасно знал как ничтожна дерзкая Сила Смерти среди бесчисленных Сил Мироздания. В полночь он улетает. Снова улетает в далёкий мир Мо, где бушует горячая кровь её странных жителей. Слабые телом и духом и жестокие душой они абсолютно не симпатичны ему. Он знает, что его искренняя любовь спасет их. Именно об этом мечтает Матушка. Любимая Матушка. Но ясный разум Тана не может понять чуждую ему мечту. Духовное несовершенство жителей (и всего общества в целом) мешает миру Мо быть счастливым. Этот слабый и нелепый мир полон жестокости. Но как дать силу жестокосердию? Разве ВОЛЯ НЕБА позволит это? И хотя любящее сердце Матушки страдает (ибо твердо верит, что злое начало в людях неизбежно умрёт) - Тан не горит желанием тратить на них своё время и тем более жертвовать собой ради этих ущербных созданий. И все же... он ДОЛЖЕН ПОЛЮБИТЬ их! Ведь они сотворены Отцом и Отец любит их. Как любит все в Царстве Света. Долг перед Матушкой и Отцом и ВОЛЯ НЕБЕС ждут действий Тана. Его помощи требует будущее Вселенной. Для Тана эта проблема почти неразрешима. Она мучает его много лет. Порой он встречал в мире Мо героические поступки, но за каждым из них маячил личный интерес героя. Кто то искал правды, кто то мщения или славы, кто то любви, кто то денег и т.д. Тот, кто совершал доброе дело часто был религиозным фанатиком, либо одержимым своей или чужой мечтой человеком. Тупое подчинение страстям - вот что раздражало Тана. Много лет назад из мира Мо злодеи изгнали его Отца. Дух Отца мечтал подарить им знания о Милосердной Любви. Мечтал, что в будущем они поверят его единственному Сыну, поверят Тану. Но глупые люди отвергли Заветы, которые могли бы спасти их души.
Сегодня мир Мо стал другим. Некоторые люди раскаялись в совершенном злодействе. Некоторые. Но не все. Матушка надеется, что рано или поздно - раскаются все. Она надеется и верит и много лет не устает напоминать об этом Тану:
- "Время придёт, дорогой мой, единственный! Души людей станут светлыми и Дух Отца снизойдёт на них вновь. Поверь в это, Тан." Но любая Вера не приживается в сердцах, если она извне или насильственно вводится в сознание. Поэтому спасительные свойства матушкиных слов мгновенно теряли убеждающую силу даже для доброго сердца Тана. Всему есть нерушимые пределы. Только огонь способен изменить их. Не Бог входит в сознание человека ИЗВНЕ - человек ИЗНУТРИ СЕБЯ идёт к Богу, идёт сжигая страданием свою душу, охваченный жаждой очищения. Но люди не понимают этого. "Кулаком ничего нельзя воплотить - только любящая ладонь созидает!"- хотелось кричать Тану, пролетая над землёй Мо. Добровольная жертва ради любимых людей словно спасительная дверь соединяет два мира - Большой мир Света и Малый внутренний мир каждого человека. Жертвуя собой, своими интересами, жертвуя по доброй воли ради любимых, людские души составляют Единое Пространство Милосердной Любви. Особо чуткие Души в мире Мо ощущают живительную силу такой Любви. Все влюбленные и все нежные матери, многие вдовы и одинокие старики знают её живительную силу. Силы ЖЕРТВЕННОЙ ЛЮБВИ сияя, тянутся от каждого любящего сердца, создавая из просветлённого Времени и Пространства ЖИВОЕ ТЕЛО БОГА. И всё вокруг наполняется Соборной Радостью, которая рождает любовь к планете, странам, к родной земле, семье, к людям. Безрадостная жизнь убивает всё живое своей тоской.
В понятии «СОБОРНОСТЬ» скрыта Истина Жизни. Только ВЗАИМОЗАВИСИМОСТЬ и ВЗАИМОВЫРУЧКА всего сущего во Вселенной хранит её. Просветлённые Души интуитивно ищут Родник Милосердной Любви, ищут УЧЕНИЕ о Бескорыстной Любви - Учение Христа. Воистину это Учение хранит эстафету ЖИЗНИ. Путь такой любви - особый путь. Мудрый путь. Революционные скачки и насильственные меры здесь не достигают цели. Ведь в такой любви нет места страданию. Ни на мгновение! В ней радость и всеобщее ликование жизни. Любовь бесполезно ограничивать СОЦИАЛЬНЫМИ ЗАКОНАМИ - её можно контролировать лишь ЗАКОНОМ СОВЕСТИ. В словах - ЛЮДИ, ЖИВИТЕ ПО ЛЮБВИ И ПО СОВЕСТИ - явлена НЕБЕСНАЯ ВОЛЯ. Милосердная любовь хранит человеческую душу, хранит её кристальную чистоту до смертного часа. На вершине этой (поистине святой!) чистоты для душ открывается более суровый и узкий путь к БОЖЕСТВЕННЫМ ЗАКОНАМ ВСЕЛЕНСКОЙ ЛЮБВИ - путь немногих. Путь избранных. Души, вступившие на этот путь, достигают Высот Святости и Мудрости. В последнюю ночь Крещения - праздничный миг Богоявления - Дух Отца нисходит на них. Именно эти Души достойны Вечной Жизни - достойны Бессмертия! - в любом уголке Вселенной.
***
Каждый год перед Рождеством Тан улетает в чуждый ему мир Мо. Улетает, чтобы найти в человеческих сердцах Божественную Искру Любви и вместе с ней, погрузится в Воды Жизни, которые омоют грехи несовершенного мира Мо. Только так можно избавить жителей от коварного замысла злобного демона смерти Махазаеля, затягивающего их в пустоту Вечной Смерти. Светлая Мечта Матушки - сотканная из жара её сердца мистическими откровениями маленьким деткам и праведным людям (всем искоркам верящих в неё сердец!)- не даёт ему покоя уже много веков.
- Ты забыл свой плащ. Я случайно заметила - Матушка стояла на пороге, бережно протягивая аккуратный белый квадратик. Запах её духов напомнил Тану о свежести майских гроз.
- Я не стану брать его с собой - он бросил белоснежную, чуткую ткань на старинный, кованый сундук, где хранились бесценные Рукописи Отца. Видеть эту дорогую вещь там, среди нелепых и ненужных вещей мира Мо - ему всегда было больно. Её ослепительная чистота сразу уносила домой, в мир вечного счастья - в мир без лжи, зависти, боли.
- Ты расстроен, мой сын - Матушка печально присела рядом. Переливаясь искорками, тончайшее покрывало мафория соскользнуло с головы на плечи. Прозрачный абрис Света мягко очертил профиль. В её глазах блеснули отсветы суровой борьбы снежинок с бездушным вихрем. Трепещущие тени скользили по седым волосам, по её до боли родному лицу. Тоненькие пальцы рук сцепились, побелели и беспомощно дрогнули.
- Прости, прости, прости - он уткнулся в эти родные, усталые руки, замирая от сострадания и любви к её святой, многолетней скорби. Время остановилось...
Наконец Тан сделал осторожный вдох и, подняв к ней просветлённое лицо, тихо спросил:
- Какой сувенир привезти тебе на этот раз, Матушка? А хочешь - куриного бога? Ведь там море - его голос был полон беспредельной нежности.
- Там зима, Тан... Холод. Впрочем, ты способен растопить лёд... огонь твоей бессмертной души... но лучше... привези мне старую ёлочную игрушку. Звезду! Помнишь, мы всегда крепили её на вершине ёлочки? И она так весело мигала красными огоньками. В ней жила радость земных мгновений... и твоя радость тоже, Тан.
- Думаешь, она сохранилась... ТАМ? - он пугливо посмотрел на милый профиль. Слёзы снова блеснули в её глазах.
- Найди её! - она стремительно и умоляюще взяла его за руки. Волна боли набатным эхом ударило в сердце Тана, разбив его на множество осколков.
- У каждого человека есть Звезда Счастья. Радость и счастье - едины по сути. Они созданы Милосердием. Иначе сердца каменеют. Ты найдёшь звезду, сын мой! Я верю.
- Видимо, звезды могут быть ленивыми, - невесело пошутил, Тан, - мне пора Матушка. Спокойной ночи! Пойдём, я провожу тебя наверх.
- Ну, что вы, Тан, я сама отведу мою дорогую Наставницу и поболтаю с ней перед сном - миловидная девушка, улыбаясь, стремительно поднималась к ним по лестнице. Её тяжелые косы разлетались за спиной, как два золотых крыла.
- О! Мари, ты снова с нами! С кем ты вернулась? - Матушка засияла ответной доброй улыбкой, нежно обнимая девушку.
- Сегодня я прилетела одна. Наши все улетели к Океану. Ты же знаешь на январских праздниках много работы. Особенно с водами на дне глубочайших впадин. Но мне так не хотелось оставлять Матушку в одиночестве на Рождество, ведь Тан уже улетает? Час настал? - девушка осторожно коснулась его головы и бережно повесила кипарисовый крестик на шею. Затем, не оглядываясь, решительно повела мать из комнаты.
- Какое счастье! Но как ты решилась оставить Махазаеля без присмотра? Разве можно не контролировать его фокусы? - Матушка грустно оглянулась на Тана. Плотно закрылись витражные двери. Два светящихся силуэта растворились в темном провале витой лестницы.
Граница двух миров.
Часы мелодично забили молоточками - бум, бум! Полночь. Пора. Тан погладил рукой крестик, чувствуя его тепло и вздохнул. Улыбнулся собственному вопросу - почему религиозная вера у людей всегда лежит за гранью мистики? Но ответа получить не успел. Тяжёлая волна энергии обволокла мозг, вливая информацию параллельных миров, и стремительно понесла исчезающее сознание Тана вниз. Спуск... холодное бесчувствие... безмолвие... суровая граница Света и Тьмы. Тьма стала сгущаться. Вот появились и зашевелились тени. Слабый Вдох. Под ребром его призрачного тела резко шевельнулась предупреждающая боль. Он знал - скоро боль усилится - и, подчиняясь сыновнему долгу, сделал Выдох, собирая духовные силы в этой болевой точке. А затем стал осторожно набирать воздух в легкие, распределяя его по всем создающимся оболочкам - особенно в ментальном и астральном. При этом он очень внимательно следил за ползущей к нему Кроваво-красной Лавой, обжигающей жаром безумной страсти всё вокруг. Вскоре контуры его внутренних тел определились. На груди ярко засиял, ставший немыслимо тяжелым, крест Марии. Излучая голубоватые лучи и постоянно сканируя приближающую Лаву, Тан стал регулировать уровень притока кислорода в вялые ещё легкие внешнего тела. Он привычно ждал момента, чтобы сравняв скорости протекания химических реакций в двух таких разных субстанциях - в тончайших оболочках внутренних тел и в создающемся сейчас физическом теле - перенести сознание в новый бездыханный пока информационный носитель, созданный на трупной основе. Время на мгновение остановилось... Неприятный запах серы угрожающе проник в легкие, вызывая удушливый, слёзный кашель. Мягко растворилась обмякшая духовная оболочка, оставив в области горла ещё одну болевую точку - точку соединения его сознания с трупной основой. Тан едва успел войти в неё перед принятием Лавы. Кипящая, чуждая его сущности, кровавая масса рванулась в пустоту ещё не послушного ему тела. Липкое прикосновение колышущей массы к раздувающей физической оболочке всякий раз вызывало у Тана брезгливый ужас. Обычно в этот момент он терял сознание. Но сейчас, собрав всю волю, он сумел заставить себя самостоятельно сделать судорожное глотательное движение. Началось медленное вхождение густой крови в светоносную сущность Тана. Уже через мгновение её огненный жар вязко колыхался в пульсирующих клеточках созданного тела. Ещё мгновение и последняя капля, послушно отделившись от Лавы, довела чувственный уровень восприятия до предельной концентрации эмоций, установив допустимые пределы страстей. В зыбком полусне, Тан-Кхи чувствовал, как где-то в горле медленно остывало, таяло эхо болевого, соединительного спазма, которому упрямо вторила вечная подреберная боль. Сознание Тана ещё беспокойно металось в голове Тана-Кхи импульсами синего цвета, но душевное волнение гасили желтые лучики кипарисового крестика и оно медленно тонуло в крови, успокаивая все клеточки тела. Усталый мужчина медленно открыл слипшиеся от слёзных потоков глаза. Вот и всё. Спуск кончился. За морозными окнами чужой квартиры светился чужой горизонт. Далёкий колокольный звон возвещал о приближающемся Рождестве. Стрелка часов привычно отползла от строгой двенадцатичасовой вертикали. Миг ничейного безвременья кончился...
Семья Гордеевых.
Городок, где по Воли Неба проснулся Тан-Кхи, был самым обычным городком. Каждое утро со страшным грохотом в нём открывались тяжелые ворота древнего (как этот мир) элеватора, к которому неутомимо ползли суетливые машины, покрытые прочным брезентом. Рядом с малюсеньким вокзалом противно дребезжал железнодорожный переезд. Натужно гудели железные лестницы, рвущиеся к домику спасательной станции на пустом пляже. Скучную дорогу, канавы, магазинчик, и крышу старенькой аптеки равнодушно накрывало выцветшее небо, изредка роняя снежинки сквозь дырявые тучи и кружа их в потоках беснующегося ветра. Городок явно скучал. Жители успешно прятались от непогоды в своих домах. Старинный особняк, где разместился городской кинотеатр, был закрыт из-за отсутствия зрителей. Грязный снег траурной каймой лежал на его крыше. От главной площади множество тропинок (по летней привычке) летело к морю, где на каменистом обрыве ютились крайние домишки. Среди них тянулась узкая дорога и каждый водитель зная, что любой морозец мгновенно превращал её в ледяной панцирь, старался не тормозить в этом месте. Машины предпочитали мчатся по широкому шоссе мимо обиженных невниманием домиков, оставляя закутанных тёплыми шалями неподвижных тёток с горой не проданных солёных арбузов, подмороженных яблок и навеки уснувшей вяленой рыбой. И главное - с бутылками превосходного домашнего вина, в которых дремала чья нибудь тихая радость. Весь год на крутом обрыве собиралась местная молодёжь. Летом плела венки, водила хороводы, носилась вдоль обрыва с бумажными змеями, зимой каталась на самодельных санках, радуясь весёлой забаве. Иногда санки, выскакивали на тонкий лёд речки. Отчаянно визжа, гурьба детворы бежала по качающей поверхности к берегу. Взрослые догадывались об опасных шалостях храбрецов, но даже самые маленькие детки (при необходимости) умели хранить опасные секреты. Весной и осенью правый, спокойный берег реки, здравомыслящие мужики старательно укрепляли дамбой. Левый - противоположный берег реки - благоразумно не трогали. Он был скалист и мрачен и редко кто отправлялся туда по своей воле. И ещё реже возвращался в твёрдой памяти. Но всё же, такие смельчаки были. Шептуньи старухи рассказывали, что их заманивает вкрадчивый голос злого оборотня и колдуна Махазаеля, который вечно смущает неопытных и не твёрдых духом людей. Никто не знал, какие сокровища собирал угрюмый Махазаель в этих краях. Вечерами - куражась перед девчатами - парни дерзко поглядывали на скалы, жители постарше предпочитали их не замечать. Порой от обрыва (к суеверному ужасу домовладельцев) отрывались пласты сухой глины. Стремительное течение реки, кружа, медленно разворачивало их и, подхватывая упавшие гнилые доски и всякий мусор, несло к пенящейся воронке, которая темнела почти у самого берега. Даже зимой эта воронка не замерзала. В Крещенские морозы некоторые жители лихо окунались в её тёмную воду. Мокрые, голые тела стремительно бежали домой. Старики сочувственно смотрели на цепочку чёрных следов, что рвалась за ними и качали головой.
Существуя на краю коварного обрыва, за одним забором обычно ютилось по два дома. Реже по три. Надо заметить, что с улицы в глаза прохожим бросался только один дом. Плотный забор и тяжёлые ворота скрывали двор. Дома, что стояли в его глубине, казались (очень внимательным людям!) абсолютной диковинкой. Эти легкие жилища были построены так, что их существование за мощным забором было абсолютно недоказуемо! Дома всегда принадлежали одному человеку или членам его семьи. Дома, о которых пойдет речь, принадлежали супругам Гордеевым. В новой пристройке, вольготно выросшей рядом, жила их замужняя дочь Валентина - особа суетливая и непредсказуемая. Она жила с мужем, маленькой дочерью и младшей сестрой. В детстве сестры часто убегали на край обрыва и долго мечтали там о чём-то, обхватив руками колени. Валентине казалось, что весь мир лежит у её ног и что она его гордая повелительница. О чём мечтала её младшая сестрица Линга никто не знал. В семье Линга слыла затейницей. В школе дети обожали слушать её истории про космических пришельцев, про тайны Атлантиды и бессмертную жизнь. Но порой подружки поднимали на смех попытки сумасбродной фантазёрки стать королевой школьных вечеров, а насмешливые мальчишки - желание покомандовать ими. Но Линга не обижалась на них, а только замыкалась в себе. И то не на долго. Учителя относились к шалостям сестёр снисходительно - чутко понимая, что в них есть что-то многообещающее, самобытное и в сущности невинное. Старшая сестра всегда заступалась за Лингу. Обижаясь на подруг, Валя хмурила густые брови. В уголках её капризных губ презрительно напрягались белеющие бугры. У неё часто что-нибудь болело - то зубы, то голова, то ноги. Ей постоянно было холодно - поэтому она обожала кутаться в дорогую мамину шаль. Порой отец, шутя, обращался к Валентине:
- О! Моя старинная, драгоценная, босоногая Ткань не пора ли тебе стать взрослей?
В тот благословенный год отец (ещё молодой и весёлый) всё лето бережно поливал хрупкую дичку яблоньки, принесённую из леса. По осени (здесь же!) возле укоренившейся яблоньки он услышал ликующий вскрик жены и едва успел принять на руки маленькое, тёплое тельце своей дочери. С тех пор крона яблоньки сильно разрослась. Каждый год, собирая урожай, Валя, пританцовывая и гордо улыбаясь родственникам, легко вносила полные корзины яблок в дом. Молодая и красивая она была так счастлива в эти минуты! Сколько света было в её глазах, сколько уверенности было в каждом движении! Но такой радостной она бывала редко. Что-то мешала ей быть такой всегда. Оживлялась она обычно в присутствии младшей сестры.
Когда появилась на свет её младшая сестра - никто в деревне не помнил. Даже родная мать Валентины недоумевала по этому поводу. Недоумевали и соседи по поводу её странного имени - Линга. Было ли это её полное имя - тоже никто не знал - а в паспорт доверчивые люди обычно не заглядывают. Эта странная девочка с младенчества мило улыбалась всем и вся деревня при виде её улыбки тоже начинала улыбаться. Казалось - улыбка Линги была основой её незабудковых глаз. Внезапно растягивая рот, улыбка долго-долго не исчезала, вызывая ответную улыбку (у добреющей буквально на глазах!) старшей сестры - Валентины. Отзывчивое сердце Линги летело на помощь каждому, попавшему в беду. В детстве это были смешные, маленькие бедки - оторванные пуговицы, потерянные панамки или развязавшиеся шнурочки. Валентина и друзья рано поняли, что Линга не оставит в беде никого. Ласково улыбаясь, она словно палочка-выручалочка устраняла любые проблемы. Все удивлялись её терпению и доброте. Линга всегда бесстрашно вставала на защиту Вали утверждая, что её победы в драках (а у кого их не было в детстве?)были делом праведным. Никто не видел, чтобы сёстры спорили (или, упаси бог, ругались!) - они понимали друг друга с полуслова. Валя любила танцевать. А Линга любила петь. Причем она пела задушевные песни только собственного сочинения! Глаза Валентины освещались счастьем едва Линга начинала петь. Она подхватывала её песню мгновенно. Порой соседи заходили послушать удивительное пение дружных сестёр. Когда сёстры (обычно после успешно сделанной работы) шли по улице, соседские дети гурьбой бежали навстречу Линги. А собаки и голуби, вообще, неслись к ней со всей округи, чтоб клевать пшено, которое обязательно находилось в её карманах. Линга умела делать буквально всё! И очень любила принимать участие в любом деле, которое затевала старшая сестра. Без её участия дела явно не клеились, да и результат был иной. Странным было то, что взрослые и дети с удовольствием исполняли мечты, пожелания и даже любые капризы Линги. Сестры всегда с таким удовольствием работали по дому или во дворе, что было любо-дорого смотреть. Валю очень любила беззаботная молодёжь, а Лингу - после собак, голубей и детей - обожали пожилые женщины и каждый несчастный нищий на паперти церкви. Были у сестёр и свои странности. Например, младшая сестра ещё в детстве начала строить себе загадочный дом. Постепенно (вроде бы играючи!) он вырос в укромном уголке сада и поразил всю семью. У него были чистые-чистые, прозрачные стены - то ли из чистейшего стекла, то ли из нежной плёнки! - и особенная крыша, которая чутко дрожала от дуновений ветерка. Если в деревни кто-то начинал строить такой же дом на своем участке, то счастливая Линга с радостью летела помогать в этом строительстве. Каждый в деревне знал, что любое дело, начатое с Лингой, приносило потрясающий результат! Соседи горячо любили трепетную, доверчивую девочку с добрым сердцем. Её вспыльчивая сестра иногда их бесила – но это не мешало дому Гордеевых быть самым гостеприимным домом на улице. О милосердии и щедрости этой семьи ходили легенды.
Семейные дела.
Однажды старый отчий дом Гордеевых загорелся. То лето было сухим и душным. Всё задыхалось от жары. Когда наконец-то пошел долгожданный дождь - люди выбегали на улицу из своих домов и радовались как дети. Ливень почти кончился. Но внезапно сильный удар молнии метнулся к дому Гордеевых и тот вспыхнул как спичка. Люди растерялись. Валентина и старенькая мать заголосили страшно и пронзительно. Линга первой бросилась за водой. И вот тут, из-за спин насмерть перепуганного семейства, появился высокий человек. Он храбро бросился тушить огонь. Его приказания точные и смелые (порой до дерзости) и задор Линги вдохновили людей. Вскоре пожар был потушен. Стирая пот и размазывая черную сажу по лицу, незнакомец с любовью оглядел чудом спасенный дом. Его твердость духа, смелость и бесстрашие проявленные на этом пожаре заставили всех с восхищением смотреть на героя. Появившись в минуту опасности, он остался в деревне жить и даже построил себе умопомрачительный дом, вплотную возле дома Гордеевых. В его доме вообще не было стен. Он состоял из одной беседки, сплошь увитой виноградом и розами. Зимой над прочной крышей волшебной беседки появлялся надёжный чехол из необыкновенной светлой материи. Этот таинственный купол был на диво невесом и чудесно хранил тепло. Говорили, что силу ему дарили солнечные батареи, укрепленные на крыше беседки. Загадочный запах роз сопровождал одинокого героя всегда - он был его сутью! Этот аромат имел какое-то магическое влияние не только на всю Валину семью, но и на каждого, кто встречался с ним вне дома. Герой был подозрителен и не любил гостей. Он редко выходил из своего убежища. Данное им слово было нерушимо, как нерушимы были его убеждения. Несгибаемая воля и суровый дух порой отталкивали от него людей. Вскоре он посватался к подросшей Валентине. И,получив согласие, стал надёжной защитой всей семье. Но эта идиллия длилась не долго. Что-то случилось с героем - он потерял себя, свою духовную сущность. Понятливые соседи первыми заметили эти изменения. Обычно Гордеевы любили сидеть майскими вечерами под старой яблонькой, радуясь душевному покою или хорошей погоде. Вечерами на краю деревни, золотом горели кресты старенькой церквушки. Возле самого леса теснились могильные плиты, под которыми спокойно лежали давно (или недавно) успокоенные предки, шуршали большие стрекозы и гудел ветер. Порой ветер приносил с улицы обрывки неспешных разговоров, запах махорки, шум громыхающей вдали телеги - а сестры и герой благодушно сидели над обрывом и молчали. И было ясно каждому, что в этом молчании таилась вечная гармония жизни. Когда на улице пастухи начинали щёлкать длинными бичами, а сытые коровы - бредущие в клубах красной, закатной пыли - мычать, матушка София, выкрикивая свою корову Надейку, спешила с пустым ведром к сараям, где муж, сидя на крыльце, уже собирал сепаратор, чтобы пропустить через него молоко и получить свежее масло и сливки. Приблудный черный котяра Верун, давно приживший в этом доме, разгоняя свиней и гусей, спешил обогнать её. В такие минуты к ним во весь дух бросался маленький смешной щенок. Кот, слушая тугие удары струй о донышко чистого ведра, миролюбиво урчал, не желая заводить дискуссий с глупым щенком.
Летними вечерами - почти над обрывом! - Линга летала на качелях, вспыхивая рыжими прядями пронизанных солнцем волос, и распевала свои затейливые песенки. Рядом в тени яблони шелестел страницами Библии невидимый в полумраке герой. Его привязанность к тонким ароматам и суровая (почти рекламная!) строгость облика подчёркивали экстравагантность противоречивого духа - на диво старомодного. Пощёлкивая, разлетались семечки в проворных руках счастливой Вали. Иногда она заботливо поправляла шаль, под которой (в большой яблочной корзине деда) обычно устраивалась дочь - всеобщая любимица - Аннушка. Он была хрупким и изнеженным ребёнком. Валя смотрела на неё как на чудо, видя в ней бездну талантов. Избалованная нежным вниманием Аня приносила семье много проблем. Линга любила повторять, что именно проблемным детям чаще достаётся земная слава. Весной круглый стол с веранды ставили под яблонькой. С важностью приносился горячий самовар. Белые лепестки падали на синеющую в сумерках скатерть. Почти прозрачные фарфоровые чашечки начинали дышать смородиновым чаем в ловких Валиных руках. Всё: и скатерть, и трава вокруг стола были усыпаны белым снегом и дружным смехом семьи. Есть ли минуты счастливей этих? Но время меняет людей. Изменился и муж Вали. Когда то кудрявый красавец и смелый человек, он стал тосковать. Разговоры семьи о незнакомых родственниках и давних событиях его не увлекали. Одиноко скучая, герой сидел со всеми под яблонькой, читая старинную Библию и равнодушно поглядывая с высокого обрыва на виноградные лозы, на малознакомые тесные улочки, на заборчики, сарайчики, на раскинувший за переездом городок и рвался сердцем к бескрайним просторам родной Якутии. Он мечтал о синих сопках, о дымных кострах, оленьих упряжках. Валя не хотела покидать родные края. Мысли о переезде были ей смешны. Поэтому вскоре герой стал одиноко бродить по дому, затем по двору, а потом начал один уходить бродить к морю. Его трудно было узнать. Усталый проводник железной дороги, работающий спустя рукава. Он старался чаще уходить из дома. Как-то незаметно в таких прогулках скучающий герой завел новых друзей, которые так же бесцельно слонялись по каменистому пляжу, а дождливыми вечерами сидели под навесом маленькой спасательной станции, где работали сестры. Если были деньги - компания дружно отправлялась в городок, где и появился наш знакомец Тан - Кхи. Встречаясь с мужем, Валя обычно ругалась с ним. Её давно уже раздражали и его пьяные друзья и бесконечные походы к ближнему магазину, где хваткий товаровед приторговывал самогоном. Уезжая в очередной рейс, муж всякий раз долго сидел на крыльце. Он никогда не жаловался и не обещал Валентине исправиться. Просто молча смотрел ей в глаза, словно чего-то ждал. Это раздражало Валентину ещё больше. И она уходила, хлопнув дверью. Вскоре Валя с дочерью вообще перебрались в родительский дом, оставив мужа развлекаться с собутыльниками. Линга порой беседовала с ним. Требовала честных слов, клятв и обещаний бросить пить. Но безрезультатно. Её слова пролетали мимо взлохмаченной головы и пьяная компания вечерами лишь громче орала песни про камыш, про мороз и про черные очи. И, наверное, никогда бы этим троим не найти желанного понимания, если бы ни один случай. Валя часто задавала себе вопрос - и где были в юности её глаза? Может ей бросить мужа? Мысли о разводе всё чаще посещали её своенравную голову. Милосердная сестра просила её не делать этого. Вечерами Линга, жалея бедолагу, неизменно забегала его проведать. Она страстно умоляла Валю подождать с разводом.
Но Валентине были скучны слова о жалости. Ей было жаль только себя и дочку. Как можно жалеть этого никчемного человека? Вскоре угрюмый муж Вали для многих в деревушки стал как кость в горле. Его надменное молчание многих раздражало, но всё же без его знаний и советов не обходилось ни одно серьезное дело - в трудные минуты он был всегда опорой и путеводной звездой для озабоченных односельчан. Люди советовались с ним. Люди, но не Валентина.
продолжение следует здесь
http://www.proza.ru/2014/02/05/1221 27.01.2014 г.