Проза.ру

Горизонты Ойкумены

                                                                         
    Предисловие

От описываемой в романе эпохи нас отделяет толща веков. Дошедшие до нас исторические документы весьма скупо и противоречиво освещают события прошлого, так что не представляется возможным достоверно изложить историю жизни и деятельности героев тех далеких времен. 
Жанр «Горизонтов Ойкумены» - историческое фентази. Подлинные события, отгремевшие некогда, легли в основу сюжета, созданного в основном при помощи воображения. 
Роман повествует о выдающемся полководце древности Пирре. Взору читателя является герой, преклонявшийся перед своим великим предшественником, Александром, и в то же время пламенно желавший превзойти его, талантливый военачальник, не сумевший воспользоваться плодами своих побед, царь, тяготившийся покоем, искавший трудности, чтобы, преодолев их, заслужить удовольствия. Отважный воин, он повсюду, куда приводила его изменчивая судьба, занимал высокое положение, приобретал доверие царей, любовь женщин, привязанность народов.


                                              часть 1
                                        Наследие Героя.   
                                   Глава 1. В начале пути
 
                                                               
Диск Солнца зацепился за вершину одинокого утеса, облачая причудливый каменный силуэт в золотистое одеяние.
Пирр придержал коня. Рядом остановился Аттегрион.
- Смотри, Аттегрион. Не правда, чудная картина?
- О чем ты, Пирр? – Аттегрион обернулся в сторону, куда указывал его спутник.
- Посмотри на скалу, друг мой. Перед нами статуя героя. Он сидит на коне, - Пирр водил рукой, обрисовывая очертания воображаемого героя, - на нем заостренный иллирийский шлем, голову он чуть опустил, будто задумался о чем-то. На нем золотые доспехи.
- Ты, верно, видишь в этом знак, Пирр?
Пирр одухотворенно кивнул.
- Мне доводилось проезжать по здешним местам, и этого застывшего героя я приметил давно. Всякий раз он напоминает мне, что великие подвиги ждут меня за горизонтами Ойкумены!
Аттегрион, сдерживая пылкого коня, промолчал и улыбнулся, заметив в глазах друга вспыхнувшее воодушевление.
- Сам Ахиллес напутствует меня на великие дела, Аттегрион. Он пророчит мне блистательное будущее, - Пирр огляделся, - а эти места … дышат чем-то особенным, героическим. Чувствуешь, да?
Аттегрион набрал полную грудь вечернего воздуха, выдохнул:
- Пахнет, кажется, шалфеем. 
- По этой дороге проезжал Александр… - Пирр не слушал спутника, - я вижу его верхом на Букефале. Он покидает Эпир и едет в Иллирию. . Также как и мы с тобой, Аттегрион, он задерживается перед этой статуей и также благоговейно замирает, предвидя свое будущее.
Молодой конь под Аттегрионом стал бить копытами землю, степенный рысак Пирра не преминул призвать того к порядку кивком головы и коротким, сердитым фырканьем. Аттегрион потянул узду.
- Мой повелитель, золото доспехов на герое меркнет, а сам он будто о чем-то грустит.
Пирр не сводил глаз с природного изваяния. Солнце клонилось к горизонту, и вершина утеса обволакивалась тенью.
- Он свершил множество подвигов, стяжал великую славу и взошел на самую вершину. Но далее - небеса, и Герой , которому нет доступа в обитель богов, оказался в плену тягостных размышлений: ради чего был пройден весь этот путь? Будут ли благоденствовать его потомки, те , кому назначено хранить память о нем и его деяниях? Или изменчивая воля богов развеет его славу на ветру, растопчет его обретения копытами чужих коней?
- О царь Эпира! –поспешил ободрить спутника Аттегрион. – Смею полагать, подобные мысли овладеют тобою лет эдак через пятьдесят, и ты не превратишься от них в камень! 
Пирр улыбнулся в ответ на слова друга и , обратившись к воображаемой статуе, махнул рукой, словно прощаясь с видением, - в путь, Аттегрион!
Кони рванулись было в галоп, но их придержали и пустили шагом. Македонских разъездов нет, доложили разведчики. К Пирру и Аттегриону подтянулись друзья. Одамант, Скиронион, Тиреон, Алфей – почти все они приходились ровесниками своему вожаку, были полны жизни и честолюбивых планов – они видели себя возле Пирра: в походах, в боях и, конечно, на пирах. Позади всех плелась кобыла незадачливого Кинеаса. Ему было двадцать семь и он считался среди друзей Пирра за старика. Он был ворчлив, придирчив и мечтал уехать в Афины. Его кобылу увешали щитами и переметными сумами с провиантом. Он ворчал, но всегда обходился лишь ворчанием. Все относились к нему несколько свысока, пророча ему должность полкового писаря и историка.
Пирром завладели безрадостные мысли, он молчал. Старейшины Эпира вновь отвернулись от него, предпочтя Неоптолема. Дремучие невежественные козопасы, жалкие домоседы! Им бы так и прозябать в дикости, стеречь стада и оберегать скудные пастбища, да время от времени совершать нестройными толпами набеги на соседей! Вновь рука Кассандра, жестокого врага Эакидов, протянулась в Эпир; македонский царь желал видеть в соседях послушных, безропотных данников. Разобщая кланы Эпира, он не позволял этой стране становиться сплоченной и сильной. Что ж, Кассандр, пусть боги сведут нас с тобой на поле боя, и тогда я за всё рассчитаюсь с тобой! – мысленно восклицал Пирр.
Солнце подобно расплавленному слитку золота , дрожа приникло к горизонту, закатный багрянец густо разлился по облакам, стлавшимся на западе. Отряд Пирра остановился на привал. Расставили постовых, разожгли костры, расселись вокруг них и приступили к трапезе. Круговая чаша наполнилась вином. Зазвучали бодрые голоса : молодые эпироты шутили, смеялись. Задор отгонял печаль и тягостные раздумья. Пирр слышал биение сердец, в которых пылали бесстрашие и верность. Царь расправил плечи. Нет, они не бегут в страхе за свою жизнь, они выступили в поход! Прочь от мелочных ссор, от бесконечной вражды за клочок каменистой земли, впереди ждут воистину великие дела! Предстоит сражение, от исхода которого будет зависеть будущее державы, созданной Александром, будущее всего мира! Пирр с восторгом оглядел лица своих соратников. Вот Аттегрион, его неразлучный верный друг, известный балагур и неутомимый выдумщик. Все слушают рассказчика , не сводят с него глаз , трясутся от смеха. Аттегрион рассказывает очередную веселую историйку, машет руками, тоненьким голоском передает томления какой-то гетеры .Тучный Горган, друг и гроза кашеваров, застигнут врасплох уморительным каламбуром болтуна. Он берет передышку, запрокидывает гривастую голову и густо гогочет. Леоннат, чье жизнерадостное лицо украшает багровый шрам, хлопает себя по бедру от избытка чувств – до того смешна историйка, сочиненная Аттегрионом, - а он, Леоннат  – большой любитель слушать небылицы. Все – искусный стрелок Скиронион, которого отличала мужественная красота, ловкач Одамант, предводитель лихих наездников из Паравейи, пращник Алфей, везучий и несколько беспечный, шутник Тиреон, лучший из разведчиков – дружно скалят зубы, умильно глядят на разглагольствующего Аттегриона. Тот входит в раж, продолжает острословить, сочиняя на ходу, жестикулирует, оборачивается к каждому, наслаждается смехом друзей. Пирр тоже от души смеется. Воистину прав мудрец, сказавший некогда, что только (благородный )человек способен смеяться искренне и дарить смех другим. Пирр задерживает взгляд на элимийце Исимавхе. Пламень костра причудливо освещает оскал силача.
Итак, за Пирром последовало около двух сот воинов. Это были те, кто не побоялся покинуть кров и последовать за своим вожаком. Друзьями иллирийского детства Пирра были Аттегрион, сын Милона из Хаонии, Леоннат и двоюродный брат Тиреон. 
Вернув с помощью Главкия трон в Додоне , Пирр обзавелся еще большим числом друзей. Подчиняясь царскому указанию, каждая знатная семья Эпира отправила в Додону сыновей. Были среди них и молоссы, и хаоны, и феспроты, и параваи, и долопы, и атинтаны, и элимиоты, и амбракиоты. Но им всем внушали мысль, что они эпироты – люди одного племени, истинные эллины. Эпиротами считали себя и дети переселенцев из Фив, из Фессалии, из Фокиды, Македонии, Левкады. Новобранцев неустанно приобщали к тяготам походов и сражений. Пирр оказался прирожденным вожаком. Никогда  и никому он не давал слабину, но в то же время мог поощрить и увлечь. Молодые воины скоро полюбили такую жизнь, без принуждения, по велению сердца, стали сподвижниками царя. Их было уже не заманить в родовые гнезда или в города, к родителям, пастухам, охотникам, ремесленникам  и земледельцам. Устремленные в будущее, воспламененные примером Александровых свершений, они грезили о дальних горизонтах, славе, богатстве. За шесть лет они возмужали и  стали настоящими бойцами, они прошли первое серьезное испытание: вместе с отрядами Деметрия освободили от спартанского разбойника Алкима Керкиру. Следующей целью была выбрана Македония! К этому побуждал Деметрий, который сам собирался обрушиться на македонского царя Кассандра с юга. Предприимчивый Пирр готовил отряды к выступлению в Тимфею, к переходу через труднопроходимые горные тропы к долинам Фессалии, но старейшины, опасаясь войны с грозным соседом, предпочли измену и изгнали сына Эакида из Эпира, позволив, правда, забрать с собой верных сподвижников. 
Пирр направился, конечно, в дружественную ему Иллирию, приют детских лет, чтобы отплыть оттуда в Коринф, где его ждал блистательный Деметрий, сын Антигона, владыки Азии.
При всем своем бесстрашии, эпироты никогда не считались умелыми вояками. Пирра коробило от поговорки того времени: «Воюют как эпироты». Так в Элладе отзывались о тех, кто был неискусен в ратном деле. Юный царь горел желанием переиначить смысл этих слов, чтобы они отныне звучали не как насмешка, а как похвала.
Долго звучал смех. Аттегриона сменил другой рассказчик. Пирр улегся, подложив под голову походный мешок  Над головами людей в величественном ночном небе высыпали крохотные светящиеся огоньки Млечного Пути.
Мириады небесных огней… как они далеки, и как притягательны! Две крупные звезды засияли прямо над головой, переливаясь заманчивым алмазным светом. Пирр засыпал… Ему привиделся отчий дом, мозаика на холодных каменных плитах, стихший очаг , причудился шелест Великого Дуба - печаль вновь  подкралась к сердцу вечного скитальца, он выдохнул и повернулся на другой бок.

***
Ранним утром величественное Солнце разбудило землю. Природа упивалась той короткой порой весеннего обновления, когда все вокруг бурно преображалось, расцветало, а воздух по утрам наполнялся необычайной свежестью. Травы и ветви деревьев потянулись к живительным лучам. Далеко наверху купол небес венчал гордый полет беркута. Близ ивняка, росшего по берегам одной речки, промелькнуло небольшое стадо пугливых диких коз. Всадники  прикрикнули на собак, сопровождавших их, и те ворчливо отказались от своих намерений пуститься вдогонку за зверьми. Эпироты были в гостях и не могли позволить себе охоту в чужих владениях. Скоро показались посланники царя Главкия , выступившие встречать Пирра как друга.
Пирр пришпорил коня и во главе свиты помчался вперед. С братской теплотой он обнялся с другом детства Эврипеоном. Воины-иллирийцы при виде знатного изгнанника воздели руки, радостно приветствуя его. «Пирр! Пирр!» - неслось со всех сторон. На лицах воинов читалось воодушевление.  Пирр улыбнулся им в ответ своей особенной улыбкой, искренней, ласковой и покровительственной. Многие из иллирийцев помнили Пирра, воспитанника своего царя, совсем еще мальчиком. Пирру было двенадцать лет, когда Главкий помог ему вернуть себе трон в Эпире. Деятельный и отчаянно храбрый, он в то же время поражал бывалых воинов своей вдумчивостью и сообразительностью – никогда он не позволял себе ненужного озорства и ребячества, которое можно было бы ожидать от него в этом возрасте.
Пирру нравилась Иллирия – пристанище детских лет; девственный богатый край с необозримыми просторами, горными хребтами, заросшими непроходимым лесом, множеством рек и озёр. В этой стране жил народ, да,  варварский  , но обладающий какой-то притягательной силой, простотой нравов, прямодушием. Иллирия! Страна, взрастившая его!
Вот течет река, не та ли, которую много лет назад его верные слуги ночью перешли вброд, преследуемые, истощенные, на пределе своих сил? Они терпели лишения, но до конца заботились о спасаемом младенце. В памяти вновь всплыли рассказы о тех напряженных днях и о чудесном спасении.
Изможденные люди, мужчины, женщины, старики и дети, покинувшие объятую враждой родину, чудом ушедшие от погони,  предстают перед очами Главкия, седеющего властителя с суровым лицом и крепкой рукой. Мужчины стоят впереди. Это Андроклид и Милон, верные соратники Эакида. Андроклид старается унять мелкую дрожь в теле – бегство и тяготы пути отняли у него , у старца, много сил. Милон из хаонского( ), великан, силач, храбрец, держится спокойно и уверенно, хотя неимоверная усталость тяжелым грузом наваливается на тело и смыкает глаза. Царская кормилица держит на руках , слегка покачивая, бесценную ношу, заботливо обернутую покрывалом. Женщины за спинами мужчин держат за руки настороженных , готовых разрыдаться, маленьких мальчиков и девочек, и только один Аттегрион, которому исполнилось пять лет, стоит, распрямив спину, рядом с отцом, Милоном, и со спокойным любопытством оглядывает хозяев. «Покажите мне ребенка!» - раздается повеление вождя. Кормилица послушно отводит край свертка. Показывается рыжая  головка мальчика, которому еще не исполнилось года. Он, похоже, только пробудился от тревожного сна и сердито сопит, в его узеньких глазках поблескивает недовольство.
Вождь задумчив. Он смотрит на малыша и колеблется: принять беглеца, соблюдя закон гостеприимства или выдать преследователям, дабы избежать войны? Вокруг повисла гнетущая тишина, все застыли в ожидании. Что решит царь? Тревожно на душе и иллирийским старейшинам, опасавшимся войны с могущественной Македонией, и в то же время считавшим, что Иллирии пора перестать безропотно подчиняться заносчивому соседу. Замерла и Бероя, жена Главкия, она приходилась сестрою Эакиду, следовательно, Пирр, этот ворчащий комочек, приходился ей племянником. Внезапно малыш , крякнув, изъявляет желание спуститься с рук кормилицы. Та опасливо и нерешительно подчиняется воле несмышленого царевича ; мальчуган резво вываливается из своего облачения, опускается на четвереньки и ползет к алтарю. Там стоят идолы богов, и мальчик, приблизившись к ним, обнимает их, поднимается на ножки, притоптывает и радостно о чем-то лепечет. Лица и беглецов, и хозяев засияли. Эпироты с надеждой глядят на Главкия, черты лица которого смягчаются; но вождя продолжают одолевать сомнения. Тогда мальчик подползает к нему, цепляется за подол одежды, тянется и встает. Он смотрит в глаза Главкия, сначала приветливо лопочет, затем вдруг плачет, протягивая вверх ручонку. Сердце варвара дрогнуло: он решает принять беглецов. Он чуть заметно оборачивается к Берое, и та, без слов поняв его и радуясь, бережно берет мальчика на руки.  Так Пирр остался во дворе Главкия. Он воспитывался учителями-эллинами, играл со сверстниками-иллирийцами, верховодил ими. Он рос очень подвижным и любознательным. Уже тогда он являл все признаки настоящего царя: он тянулся к людям влиятельным, находил общий язык с простолюдинами и в то же время умел подчинять их своим приказам. Главкий и Бероя души не чаяли в приемном сыне.
С тех пор прошло семнадцать лет, и Пирр вновь в Иллирии. 

***
Многое изменилось с тех пор. По дорогам страны можно было передвигаться, будучи уверенным, что на тебя не нападут разбойники. Эпиротам не пришлось ехать далеко на север, поскольку столица державы тавлантиев находилась теперь в Аполлонии. Содружество греческих полисов и иллирийцев становилось все более тесным, варвары приобщались к высокой культуре соседей. Аполлония выросла вдвое за счет иллирийцев сам Главкий избрал город, расположенный очень удачно, местом для своей новой резиденции
Земли близ Аполлонии были возделаны более умело и прилежно, чем прежде. Шел посев. По обеим сторонам дороги росли яблоневые сады, виноградники. На лугах паслись стада овец и тучных коров.  Близилось и раздавалось в стороны лазоревое море
Аполлония была окружена мощными стенами. Это был густонаселенный город с мощенными белым камнем улицами, богатыми домами, водопроводом, цирком и, конечно, портом, где стояло множество судов.
Новое обиталище царя Главкия стояло в небольшом отдалении от Аполлонии , на холме. Здесь гостям из Эпира был оказан теплый прием, воины расположились на отдых, а Пирр поспешил на прием к Главкию.
Приемный отец Пирра заметно постарел, борода его была совершенно бела– годы брали свое, тем не менее в ссохшемся теле жизнь била ключом, глаза горели с прежним пылом и были все так же проницательны.
- Радуйся, отец мой! – поприветствовал Пирр.
- Радуйся и ты, сын мой! – был ответ.
Они обнялись. Чуть отступив, Главкий оглядел юного молосса.
- Ты вырос, Пирр, возмужал… окреп… Но Эпир вновь отвернулся от тебя?
- Я не смог обуздать строптивую волю старейшин. Их , похоже, нисколько не тяготит многовековое владычество Македонии, попирающее честь нашей земли! Сохранность козьих стад и пастбищ, сытость слуг и волкодавов – вот предмет их забот, кое-какое золото и какая-нибудь затейливая безделушка, что достанется от заезжих торговцев или македонян – вот предел их устремлений. Меня порядком утомила эта бесконечная , бестолковая рознь кланов, я даже рад, что покинул Эпир! Через гонцов Деметрий известил меня о том, что цари стягивают силы к Азии, и там непременно разразится большая битва, которая положит конец спорам. Мой союзник зовет меня в поход на восток – вот где место для настоящих подвигов!
- Ты с малых лет грезил подвигами Александра. Сейчас тебе столько же лет, сколько было ему, когда он приступал к своим свершениям.
- Надеюсь , боги оставили кое-что и про Пирра! – в глазах юного эпирота сияло вдохновение.
- Александр стал легендой, он затмил собой и Ахиллеса, и Диониса! Однако не только боги споспешествовали его деяниям. Его подвиги – это во многом плоды кропотливых трудов его отца. Филипп передал ему свою фалангу – ох, я помню это чудовище, до сих пор при мысли о ней у меня и по сию пору стынет нутро ; Филипп сплотил Македонию и подчинил Грецию, так что Александр уходил на восток, имея за собой крепкий тыл. Что же имеешь ты? Сотню отчаянных друзей, жаждущих увидеть мир?
- Это герои, перед которыми скоро затрепещет Восток! – с пылом изрек Пирр.
- Ох, молодость, молодость! – издал Главкий с легким порицанием в голосе и с отеческим добросердечием в глазах. – Ты мог бы вместе со своими молодцами помочь мне усмирить далматов. Чем не подвиг? Этот народ, эти разбойники ни в лютости своей, ни в воинской выучке, поверь, не уступят ни персиянам, ни мидийцам. Они держат в страхе берега Эллады и Италии, их упрямые вожди единственные в Иллирии, кто отвергает мое первенство в стране; пойдем со мной сынок, на север, и ты добудешь в этом походе славу, не меньшую, чем добыл некогда Александр!
Пирр улыбнулся, но тут же спохватился, (вновь обрел вид собранный торжественный):
- Почтенный отец мой, царь Иллирии! Ты знаешь, что я с радостью возьмусь за любое твое поручение и сочту за честь воздать тебе за отчую заботу обо мне сыновним послушанием и рвением, однако, я уже связан союзными соглашениями с Деметрием, и… потому не могу отказаться от своих намерений. Я иду на Восток, там намечается битва царей, наследников Александра, там мне будет противостоять Кассандр, мой и твой враг, и, одолев его, я окажу тебе услугу не меньшую, чем ту, какую оказал бы, приняв участие в походе на далматов!
Главкий милостиво внимал речам сына.
- Не снедай свою душу, Пирр, сомнениями. Я предлагал тебе идти на север, зная, что ты скажешь в ответ. Тебя влечет Восток, тебя влекут новые горизонты – что ж, следуй за своей мечтой. Но в погоне за славой не забудь свое бедное отечество, Эпир, вернись туда, облагородь его, стань добрым соседом Иллирии. А если к тому времени я отправлюсь к праотцам, и случится так, что никому из зятьёв моих не удастся сохранить в единстве обретенное мною, возьми Иллирию под свою опеку – я знаю, здесь ты никогда не будешь чужаком, иллирийцам ты люб и отвечаешь им тем же. Иллирия! Еще двадцать лет назад никто из соседей иллирийцев  не мог и вообразить, что здесь может возникнуть крепкое государство. Кем я начинал? Вождем небольшого племени, главной заботой которого была борьба за место под Солнцем. Набегами на соседей я предотвращал набеги на свой очаг. Сила и страх были союзниками моим успехам. Победы сопутствовали мне, так что вскоре я уверовал в свою избранность перед богами и непобедимость. О! Филипп а потом и сын его, Александр, низвергли меня с небес на землю, я был жестоко наказан за гордыню… Ты не представляешь, как леденело мое сердце при виды опустошенных окраин страны… С той поры я взял в союзники кроме силы и страха – без него все-таки не обойтись! – я взял себе в союзники разум. Вернее, я старался следовать разуму, устроить так, чтобы в государстве все было подчинено порядку, чтоб люди в нем чувствовали заботу о себе, пользовались свободой и не забывали о долге. Годами я расширял владения Иллирии, остерегаясь горячности в действиях, прибегая где к силе, где к увещеваниям, а где и к подкупу. Племена и роды, конечно, не забыли прежней вражды друг к другу, но хотя бы перестали проливать кровь в бесконечных стычках. Богатые Эпидамн и Аполлония, веками сторонившиеся дружбы с варварами – и те признали мое верховенство. Я не притесняю свобод горожан, напротив, оберегаю их. Я покровительствую их негоциантам. Эллинская образованность и иллирийское проворство – чем не залог будущего процветания? Посмотри на мой нынешний тронный зал – разве он похож на то суровое обиталище в Скодере, в котором я принимал тебя в первый раз?
Пирр огляделся.
Изящные светильники, ровный мраморный пол, позолоченный трон, скульптуры, благоуханные цветы. Молчаливые стражники на постах.
- Это жилище, достойное басилевса, отец мой! – отозвался Пирр.
Из покоев, смежных с тронным залом, выпорхнула стая девушек и устремилась к выходу, но обычай требовал приветствовать гостя. Юные , красивые как на подбор создания в одеждах из белоснежной льняной ткани, с нежными улыбками на лицах, обошли кругом Пирра, восклицая:
- Радости и процветания тебе, Пирр!
- Радуйтесь и процветайте и вы! – приветливо отвечал Пирр.
Лишь одна из девушек, кареглазая красавица с нежным овалом лица, прошла круг молча, храня холодное высокомерие в глазах.
Девицы удалились, и Пирр восторженно обернулся к отцу:
- Это жилище, достойное басилевса, - повторил он.
- Ты не узнал её? – улыбался Главкий .
- Неужели это была Биркенна, та, что не улыбалась, как все?
- Да, это она. Она изменилась. Девушкам это свойственно – преображаться в неуловимый миг. 
- Биркенна, - прошептал Пирр в некотором замешательстве 
- Она приходится тебе сестрою.
- Да, я помню, однако как она изменилась! Отец, расскажи, как мы с ней росли вместе.
- Когда ты карапузом изволил поселиться в моем дворце в Скодере, у моей сестры Мерциллы родилась дочь, Биркенна. Ты нуждался в ту пору в грудном молоке, а кормилица, принесшая тебя на руках, захворала и слегла. Тогда Мерцилла, будучи женщиной весьма дородной и молочной, стала кормить грудью и тебя, Пирр, пока ты не окреп и не научился ходить на своих двух. Так она и кормила вас обоих, но ты всё норовил стукнуть малютку Биркенну, когда она оказывалась рядом
– уж больно ты прыток был с самых малых лет! Правда, потом вы с ней так сдружились, что стали неразлучны, она следовала за тобой по пятам. Хоть она тебе и докучала, отвлекала от игр, от занятий, ты был заботлив и внимателен к ней. Тебя не раздражали ее капризы, и ты один, пожалуй, умел отвлечь ее, развеселить, когда она была не в духе. Но потом ты вырос, примерил доспехи, вспомнил о делах государственной важности и ушел домой, в Эпир. Биркенна долго печалилась вашей разлуке.
- Ее печали , похоже, давно развеялись, теперь она совсем не рада вновь видеть меня!
- О, тебе еще предстоит разобраться в женской сути, Пирр! Возможно, ее душа ликует при виде тебя, при этом на лице ее будет изображено холодное безразличие. Хотя, может статься, ты ей и взаправду больше не люб, поскольку она помолвлена с одним тарентийцем.
- Помолвлена? С тарентийцем? – спросил Пирр, замечая, что некое чувство, похожее на досаду и ревность, шевельнулось в его душе.
- Пять лет назад Биркенна отправилась в Тарент - мы тогда обменялись с этим городом посольствами. Там она жила в иллирийском дворе почти все время до своего приезда домой. Чужой берег ей полюбился, пришелся по душе. Она переняла обычаи Италии, теперь по нраву своему она больше италийка, нежели иллирийка. Там, в Таренте, к ней посватался богатейший горожанин, старейшина, распорядитель казны. Полюбив несравненную Биркенну, он оказался пленен Иллирией. Я рад, что так сложилось. Лучшего союзника, чем Тарент, не найти. Если Тарент не хочет, чтоб в Адриатику не заплывали их враги сиракузяне, что ж, сиракузянам туда ходу не будет. Тарент желает избавить море от пиратов, и мы хотим того же. Тарент сбывает здесь свои товары, вывозит из Иллирии лес и соль – взамен мы всегда можем потребовать корабли и отряды наемников. Кстати, их-то, наемников я сейчас и жду, чтобы идти на далматов.
- Отец…
- Знаю, о чем ты хочешь просить, сын, - мягко перебил Главкий, но тут же распрямил спину. – тебе нужны корабли, что ж, они есть в моем распоряжении. Однако подожди немного, и корабли тарентийцев, быстроходные и грузоподъемные, доставят вас до Коринфа, а уж там Деметрий позаботится о вас. Ты будешь брать лошадей с собою?
- Да! Я и все мои товарищи срослись со своими  конями. Только на Аратфе я могу смело ринуться в бой, то же и Аттегрион на своем Орхомене или Тиреон на Астиаге.
- Все жду, когда ты скажешь: «И Александр на Букефале!», - вновь весело поддел Главкий. 
Отец с сыном посмеялись, и старший продолжал:
- С тобой двести человек, многие одвуконь, а еще и племянничек мой, Эврипеон с товарищами, горит желанием присоединиться к твоему воинству. Хороше же, пусть он во славу покровителя нашего Варуны, явит иллирийскую удаль на далеких берегах. Определённо, вам придется подождать тарентийцев. Пока наслаждайтесь отдыхом в моем доме, набирайтесь сил, совершите приношения богам… 
- Отец мой, я перед тобой в неоплатном долгу!
- Некогда боги послали тебя нам с Бероей, отчаявшимся дождаться рождения сына. Я ни разу не пожалел о своем решении принять тебя. Ты полюбился всем нам. В играх ты был смел, любил водить за собою ватагу озорников, но мог и отозваться на просьбу. Ты не был зол. Задатки души возвеличенной являлись в твоих поступках с самого раннего детства.
- Отец, раньше ты был скуп на хвалу.
- Сын мой, Пирр, я воздерживался от похвальбы тогда, чтобы сейчас сказать тебе добрую правду. Однако, ты и поныне все-таки еще достаточно юн, а потому предоставлю похвальные слова о тебе остальным! Ты, Пирр, говорил о долге. Поделюсь с тобой сокровенным: меня снедают подспудные опасения, что с моей смертью все достигнутое мною будет растащено зятьями, я не знаю, кому завещать власть. Мужья дочерей моих - Агрон, Бардиллий - это строптивцы, не блещущие умом, к сожалению, - Главкий прокашлялся, - если бы ты женился на Биркенне и объединил под своей властью Эпир и Иллирию, это было бы лучшим утешением для меня накануне ухода. Но, увы…похоже… нам надо было взять тогда с собой в поход и Биркенну, и сейчас никто бы не помешал вам стать супругами. Однако боги рассудили по-своему. Ты ринулся по следам Александра, а она очаровалась чужим, теплым берегом, Тарентом.
- Дался ей этот Тарент, - с напускной веселостью отозвался Пирр, хотя раздражение продолжало досаждать его: ничто, кроме предстоящего похода, до сей поры не занимало его думы, а тут ими вдруг завладела Биркенна. Это перемена в помыслах ничуть не радовала его.
- Кроме Биркенны ведь есть и другие девы в Иллирии, - Пирр старался выглядеть бодрым. Главкия же продолжали занимать беспокойные мысли о будущем его страны.
- Обещай мне, Пирр, обещай, что ты позаботишься об Иллирии, не позволишь никому отринуть ее обратно в дикость и убожество!
- Обещаю тебе, отец! Обещаю беречь созданное тобою и приумножать благосостояние Иллирии, моего дома! 
Глаза Главкия признательно сияли.

***
Все время пребывания эпиротов при дворе иллирийского царя  Биркенна выказывала к Пирру ненадлежащую холодность, ее деланная учтивость временами повергала его в такую кручину, какая не овладела им даже тогда, когда он потерял трон в родной стране. Молосс был задет: он видел, как она была весела, раскованна, общительна и любознательна с другими, но стоило ей столкнуться с ним, как она вновь принимала надменный вид. Беглец, которым еще недавно безраздельно владели мысли о предстоящем далеком походе, о боях за наследие великого Александра, оказался пленен чарами искусительницы. Его тянуло к гордой иллирийке, как тянет ночного хищника к свету костра, он готов был обжигаться об нее , им завладело желание завоевать признание Биркенны, и, казалось, ничто не могло заставить его отказаться от смелых намерений: ни ее помолвка с неким тарентийцем, ни ее показное пренебрежение им, ни колкие отзывы о нем. Она смеялась, слыша, что Пирр одухотворен мечтой пройти по стопам Александра. «Александр стяжал славу на тысячу лет вперед, а для Пирра от этой славы едва остались крохи,» - заметила она подругам однажды; те тут же предали ее слова огласке. Когда царский двор готовился к торжествам в честь целомудренной богини Артемис, Пирр внес посильные даяния , они оказались весьма скромны, так что Биркенна воскликнула : « И этот скряга собирается стать властителем мира!» Разумеется , эти слова тоже дошли до ушей Пирра, но на этот раз он нисколько не огорчился, им владело некое предощущение торжества, ведь он всё же понимал, что Биркенна затеяла с ним утонченную любовную игру, в которой, как и в любой другой игре, следует добыть победу.
Празднование предварили состязания юношей в борьбе , в котором победителем вышел Пирр. Биркенна не упустила случая съехидничать, она намекнула подругам, что Пирру все поддались: одни проявляя гостеприимство, другие – не смея противостоять своему вожаку. Пирр понял, что шепчутся о нем, но не придал этому значения. Держа кубок с вином, он витиевато произнес речь. Девушкам вновь стало смешно, и на этот раз Пирр обернулся на них, сдвинув брови. Конечно, у себя, в Молоссии, он бы даже жрицам не позволил присутствовать на ристаниях, пусть их участие в некоторых обрядах и являлось бы составной частью торжеств. Выдержав грозный взгляд Пирра, Биркенна непринужденно улыбнулась и удалилась с застолья, чтобы со жрицами Артемис готовиться к танцу. Праздный люд предвкушал это действо. Все затихли ожидая, что на этот раз танец будет исполнен особенно завораживающе. 
Заструилась мелодия , влекущая, необыкновенно волнующая. Медленным торжественным шагом девушки в невесомых одеяниях вступили в широкий круг между пылающими кострами. В тягучее пение струн форминги плавно влилось звучание тимпанов и авлоса. Грациозным, легким движением Биркенна первая вскинула вверх руку, потом другую. Глазами она нашла Пирра, улыбнулась призывно, искренне, любяще.  От бедер ее и живота по всему телу стала расходиться , нарастая, чувственная волна…
Увлеченные дивным зрелищем, танцем жриц вечно юной Артемис, зрители замерли – они словно погружались в разыгрывающееся перед ними таинство. Ритм  задавала Биркенна , ее подруги плавно повторяли за ней движения ; стройные тела девушек нежно струились при свете костров . Музыка, грустная и размеренная в начале, менялась, становясь то задорной, то грозной, то вновь печальной . Она выражала суть бытия: рождение, цветение, угасание и… воскрешение. Вот после очередного изящного вращения танцовщицы застыли, повернув ладони к мужчинам. От девушек, казалось, шли волны завораживающей силы. В их глазах маняще светилась  тайна всезнания…Тут вновь дробно забили в тимпаны, оживилась форминга, и вновь знатная иллирийка, отвечая музыке плавными переливами рук и плеч, живота и бедер, смотрела прямо в глаза Пирру, смотрела страстно, вызывающе, ее чувственное откровение было зажигательным. Затем, когда музыка стала затихать, она спела гимн мистерий, победоносно засмеялась, бросила взгляд на царя эпиротов и стремительно удалилась, увлекая за собой подруг. Невообразимо прекрасный сон оборвался.
Аттегрион , сидевший рядом с Пирром, очарованно прошептал: « Это настоящая фиада, обольстительная и волшебная!» Пирр, все еще находившийся во власти упоения, мысленно соглашался с другом: «Это был момент истины, и она исподволь подготовила меня к нему! Одним взглядом своим и одним мановением руки она покорила мое сердце, и до конца дней моих я буду подвластен одной только ей!»

***
Наконец, пришло время выступления в поход. Главкий выделил союзникам -эпиротам небольшую флотилию. Сто иллирийцев во главе с Эврипеоном, племянником  Главкия, изъявили желание стать спутниками Пирра. Вынужденное бездействие, длившееся десять дней, утомило эпиротов, теперь ими овладел задор. Они принялись снаряжаться в путь. Один лишь Кинеас не спешил отходить от возлияний, он являл собой ярчайший пример безучастности к суете жизни.
Пирр вместе со всеми был занят приготовлениями, но его не оставляли мысли о Биркенне. Накануне выступления в поход он направил свои шаги к портику, где белела нежная туника иллирийки. Он прошел мимо Кинеаса, который сидел на лужайке и, захмелевший , бормотал глубокомысленные наставления окружившим его домашним гусям. Гуси, сложив крылья, казалось, внимательно слушали его. Эта занятная картина нисколько не развлекала Биркенну. Она стояла у перил и задумчиво смотрела в сторону моря. Невдалеке ее неразлучные спутницы. Исихея, Тирпа и другие девушки играли в мяч. Завидев предводителя эпиротов, они зашептались было, но смутились его решительного вида и замолкли. Он подошел к Биркенне и, отбросив робость, которую испытывал перед нею, властно взял ее руку, посмотрел ей в глаза:
- О, Биркенна, я завоюю весь мир и брошу его к твоим ногам!
- Весь мир? – в голосе девушки зазвучала привычная ирония, но ее глаза признательно заискрились. – Не слишком ли дерзновенны твои устремления, Пирр?
- Попутные ветры надувают паруса смельчаков и приводят их корабли к намеченной цели. Герои идут вперед невзирая ни на что, сметая преграды, готовые бросить вызов самим богам; память об их подвигах живет веками…
- Ты грезишь повторить подвиги великих героев? Допустим, неким образом ты превзойдёшь Александра, возможно , наследуешь его державу, станешь хозяином Азии и Эллады, но ведь есть еще Карфаген, Африка, Италия. Пожалуй, я состарюсь, пока у моих ног окажется вся ойкумена. К тому же, мне вовсе не нужны столь великие жертвы.
- Одним словом, ты отвергаешь меня, Биркенна?
Она ответила легким пожатием руки.
- В Таренте меня ждет жених, о Пирр.
- Сам царь хочет взять тебя в жены. Забудь об этом торговце. Раздели со мной трон и славу, Биркенна!
- Мы не будем счастливы с тобой в браке, - она отвела глаза, - я верю предсказаниям.
- Ты гадала?
- Да. Я гадала, потому что ты… потому что я часто думаю о тебе. Я бы стала твоей женой, но не могу пойти против воли богов, - она взглянула на него, - завтра мы расстанемся с тобой навсегда, Пирр, ты отправишься в поход добывать себе великую славу, а я … займу гинекей богатого тарентийского дома.
- Пройдет время, и мы встретимся , о Биркенна! – пылко изрек Пирр. – Я помогу царю Антигону отстоять единство державы, созданной Александром, а потом я буду волен идти на запад : я верну себе трон в Эпире, после чего настанет черед покорять Африку, Карфаген, Италию!
Биркенна в гневе отъяла от Пирра руки:
- Скажи, зачем тебе завоевывать страны, проливать кровь, отрывать людей от мирного труда? Почему бы не довольствоваться пределами своей страны? Значит, ты намереваешься предать тех, кого сейчас зовешь друзьями? Значит, и Главкий, который взрастил тебя, и Антигон с Деметрием, которым ты собрался служить, должны будут уступить место старейшины тебе?   Значит, всем людям на этом свете уготована участь стать твоими подданными? Ты и в Тарент придешь за почестями?
Пирр ответил не сразу. Он посмотрел в сторону и заговорил:
- Повсюду в этом мире Эрида сеет ложь, распри и лишения. Нигде – ни в моей отчизне, Эпире, ни здесь, в Иллирии, ни в Италии – нет согласия и нет торжества мирного труда. Конечно, можно оберегать сытость и покой на отдельно взятом клочке земли, но рано или поздно напасти окружающего мира ворвутся и туда, растопчут лелеемое благополучие, обратят его в прах… - слова Пирра заставили Биркенну задуматься; он, переведя на нее взгляд, продолжал говорить, - доколе не установится во всех пределах правление одного повелителя, сильного, грозного, но милосердного и справедливого, не ведать людям радости и процветания. Об этом мечтал Александр, о золотых веках, но его замыслы сейчас, похоже, преданы забвению. О, я понимаю, как трудно будет смертному осуществить эти дерзкие мечтания, но их не отнять у меня, мои устремления воспламеняют мое сердце и ведут вперед!
- О Пирр, ты умеешь быть и рассудительным, и пылким! Выходит, чутье меня не подводило: сердце твое по-прежнему исполнено добра, ты горишь желанием приуменьшить зло в этом мире!. Из всех соискателей Александрова наследия – а их так много! – один  ты, Пирр, одухотворен столь высокими замыслами. Значит, тобой движет не алчность и не тщеславие?
- Мною движет мой долг, Биркенна, и пыл своего сердца я намерен питать влечением к тебе, моя повелительница! Пусть ты предназначена другому, пусть ты будешь далеко – я пройду все испытания и заслужу право на тот миг, когда ты глянешь на меня с любовью и будешь откровенна со мною.
Непритворная страстность в голосе Пирра растопила последний ледок в сердце Биркенны, она подалась в его объятия.
- Я играла с тобой, Пирр. Я притворялась равнодушной, холодной, нелюбящей.
- Я знаю, - отвечал Пирр, - я все знаю.
Они стояли молча, наслаждаясь близостью. Но вскоре их внимание привлек Кинеас. Тот продолжал бубнить что-то птицам. Вдруг один гусь щипнул его клювом за ухо; мыслитель укрыл голову руками и улегся. Гуси недовольно заверещали и стали отходить от Кинеаса, важно переваливаясь с ноги на ногу.      
Биркенна прыснула в руку.
- Вот, наш Кинеас и гусей допек своими речами, - сказал Пирр.
Иллирийка проводила взглядом птиц, и вдруг улыбка сошла с ее лица.
- Почему мы не можем быть хозяевами своих судеб, Пирр?
- Я сам проторю себе дорогу к счастью, нашему с тобой общему счастью, о моя Биркенна!
Она доверительно оглядела его мужественное лицо и взяла его руку.
- Пойдем к морю, Пирр.
Внизу покачивалась на волнах легкая галера с убранными парусами и веслами. Пирр бережно придерживал Биркенну, помогая ей, и они спустились к берегу. Очутившись на подмытой волнами гальке, юноша и девушка молча обернулись друг к другу. Она вновь оглядела Пирра. Перед нею стоял пригожий юноша с вьющимися волосами, с добродушной мечтательной улыбкой на устах; царственное выражение покинуло на миг его лицо, которое сейчас светилось признанием.
 Он не сводил с Биркенны глаз. Нежный овал лица, округлые линии. Лоб широк и ясен, губы великолепно очерчены, глаза, большие, черные, сейчас теплились, и от них нельзя было оторваться. Легкий ветер играл спадавшими на точеные плечи темно-каштановыми волосами. Биркенна являла собою пленительный образец цветущей девической красоты. Судьба готовила им разлуку и встречу через много лет.
Но сейчас их не занимали мысли о будущем, оно не страшило их. 

Глава 2 К берегам Азии
Суда, покинув Аполлонию, взяли путь на юг, ветер благоприятствовал, надувал паруса. Мимо проплывали берега Хаонии, затем приблизилась Керкира – вековая приманка Эпира. Ее разделял от материка узкий пролив, она обладала заметно более мягким климатом, нежели Эпир. Этот остров был плодороден и многолюден, он вызывал у соседей зависть и тайное желание овладеть им, но керкиряне в случае вторжения могли положиться на свою военную  силу, а если и она оказывалась недостаточной для обороны , то помощь со стороны Аполлонии или Коринфа или других союзных городов не заставляла себя ждать. На самом юге острова, венчая узкую гористую полосу суши, возвышалась неприступной глыбой Левкампия. Ее занимал гарнизон, дружественный Деметрию.
Суда проследовали мимо Левкады, Итаки – родины прославленного Одиссея, Кефалинии , которая своими причудливыми изгибами словно приглашала моряков завернуть в Коринфский залив.
 Словно по широкой реке, причудливо вьющейся среди берегов, корабли шли на восток. С левого борта тянулись берега Этолии, Локриды, Фокиды, с правого – возвышались скалы Ахайи, на которых лепились города Эгион, Гелика, Патры.
За Патрами залив расширялся. Травянисто-зеленые воды близ городов Сикион и Лехей были запружены сотнями различных судов - от рыбацких ладей до многовесельных боевых трирем.
Посланцы севера сошли на обложенный каменными плитами берег, наполненный множеством людей – едва ли кому из новоприбывших доводилось ранее видеть такое скопление народа. Несмолкаемый гул наполнял округу. Рыбаки, крестьяне, торговцы, менялы сновали по гавани; под свирепые окрики и свист бичей толпы подневольных были заняты тяжелым трудом: одни из рабов разгружали суда, другие чинили помост на диолке, третьи густо умащивали этот помост, готовя его для волока судов. Взгляды пришельцев перенеслись на роскошно снаряженных воинов блистательного Деметрия Полиоркета – царя Греции, предводителя Коринфского Союза. Пышные султаны, гребни разных цветов вились на блистающих шлемах – по этим гребням отличались подразделения войска. По щитам, искусно расписанным, по броне и доспехам, по отливающим позолотой поножам опытный взор мог распознать коринфян, беотийцев или граждан Аттики. Проходили в марше эфебы, за ними – ветераны, помнившие Александра, проносились на лошадях всадники. Они косились на явившихся союзников –  на простую, незамысловатое боевое одеяние эпиротов и иллирийцев.
На людей, на помпезные сооружения гавани : лестницы, пристани, доки, затейливые портики и лоджии, – Солнце обильно изливало свет и зной, от морской влаги веял слабый ветерок.
Но что это? К северянам приближалась внушительная фигура пентикостера, начальника береговой охраны. За ним чуть ли не бегом поспевали стражники, вооруженные короткими копьями.  Пентикостер размашисто шагал, спугивая громогласным рыком встречных, а замешкавшихся бесцеремонно валил с ног толчком могучей руки. Скоро перед Пирром возник бывалый вояка, в добротных темных доспехах и темной же повязкой на голове. На лице его красовались шрамы, придававшие обладателю еще более грозный, устрашающий вид.
- Ну,  и кого прибило к берегу на этот раз? – загромыхал охранник. – Клянусь Аресом, чересчур много вас развелось, охотников разжиться за счет Азии! Откуда вы явились? С окраин Ойкумены?
- А хоть бы и с окраин, зато в ратном искусстве не уступим никому! – с вызовом отозвался Пирр.
- Смелые слова! и много раз говоренные на этом берегу! Все бродяги, коих сюда прибивает беспечным зефиром, словно сговорившись, похваляются умением воевать. Увечные старики, разбойники всех мастей, пастухи и прочая деревенщина, которых непонятно кто надоумил взяться за меч – все твердят одно и то же: «Мы умеем воевать!» вот и вы туда же! И что? прикажешь ставить вас в полк правой руки? Почему бы вам не забраться обратно на свои корабли и убираться прочь, варвары? Греция обойдется и без вас!
Ярость пентикостера возрастала, его насмешки становились нестерпимы. Пирр задрожал от гнева, но его опередил старый мирмидонянин Пелопид, состоявший на службе у Главкия флотоводцем.
- К чему столь усердное бдение? – заявил Пелопид спокойным голосом. – возможно, тебе довелось побывать во многих славных передрягах, но это не дает тебе право насмехаться над людьми, которые по доброй воле прибыли служить Деметрию! Перед тобой царь Эпира! Помяни мое слово, пентикостер, ты еще услышишь о нем!
Ожесточение на лице пентикостера сменилось хищнически лукавой ухмылкой, правый глаз, по которому кривой бледно-красной бороздой пролегал шрам, превратился в нервически дрожащую щелку. Он оглядел лица Пелопида, Пирра и перевел глаза на Исимавха. Элимиот был единственный , кто не уступал ему в росте. Великаны вперили друг в друга сверлящие взгляды. Скоро пентикостер с деланным дружелюбием улыбнулся и перевел глаза на Пирра:
Что ж, я вижу, вы славные малые и не на шутку настроены привести в содрогание весь мир! Только вот что: Деметрий давно на востоке, здесь его нет. А недавно в Азию отбыли отряды подкрепления под началом Тимандра. Всем же остальным, кто опоздал к сборам, предписано вступать в полки Поликрата, который пойдет к Фермопилам сдерживать Кассандра. 
- Мне за Деметрием надо идти, но не за Поликратом! – возмутился Пирр.
- Тогда сами перетаскивайте, дождавшись черёда, свои корабли к Кенхрею и плывите вдогонку за Тимандром, если это вам так необходимо!
- Но эти корабли отплывают обратно, к иллирийскому царю Главкию. Нас только до Коринфа доставили. Неужели на Истме не найдется кораблей для нас?
- Ну, уж этим ведает Эпокил. Поговорите с ним, но если вы и до вечера не устроетесь и будете здесь торчать , я вас прогоню взашей! – громогласно заверил пентикостер и ринулся блюсти порядок на другой конец гавани.
Вняв указаниям Пелопида, Пирр в окружении ближайших друзей отправился искать встречи с начальником коринфского гарнизона.
Дорога из порта Лехея до Коринфа, чьи постройки белели у подножия акрополя, занимала чуть более двадцати стадий и шла наверх. Коринф соперничал с Афинами в могуществе, был населен людьми состоятельными и расточительными. Путники то и дело озирались по сторонам, оборачивались на ходу назад – настолько великолепным был вид города и его окрестностей. Вот одна картина заняла друзей Пирра настолько, то они остановились. Прилив легонько всколыхнул водную гладь; большая галера, свежая раскраска которой и величавая посадка указывали на то, что она недавно сошла с верфей, плавно забралась носом-тараном  на дощатый настил диолка и удивленно округлила затейливо подведенные глаза. Натянулись пеньковые нити тросов, в ярких лучах солнца они были почти невидимы, так что казалось, будто большая причудливая рыбина с завернутым вперед голубым хвостом и желтыми боками сама плывет по диоклу в окружении множества полуголых людей. Ветер слегка надувал красно-белый парус.
Близ коринфской резиденции царей стояла статуя Деметрия. Сотворенная рукой одного из Лисипповых учеников она казалась одушевленной. Пропорции и детали фигуры властителя были призваны подавлять подданных своим величием и блеском. Сияющий бог в богатом одеянии застыл на полушаге, его взор был обращен к морю. Пирр замедлил шаг и остановился. Он испытывал скорее досаду, но не восторг перед образом своего покровителя и родича. Вспомнилась Биркенна и ее колкие замечания. Великое множество охотников двинулось по узкой, извилистой тропе, проторенной сыном Зевса. Теснясь и толкаясь локтями, стремятся они вперед. И только тот , у кого обнаружится больше силы, хитрости и везения, оставит позади соперников; раз за разом ряды неудачников за спиной победителя будут редеть: кто-то остановится в самом начале, кто-то свалится от усталости, кого-то, оступившегося и упавшего, затопчут безжалостные ноги. В этой гонке Деметрий сейчас, пожалуй, далеко впереди Пирра. Однако, уверенный в своих силах, он оставил напряжение борьбы и устроился на привал рядом с богами. Каждая новая победа всё более  возвеличивает его.
И всё же некая наигранность и бахвальство сквозили в чертах героя, и Пирр не мог этого не заметить.
В это время близ портика, с которого открывался великолепный вид на побережье, стояли, беседуя, Эпокил, старый полководец Деметрия, и Агемон, один из влиятельных старейшин синедриона. Это был элегантно наряженный человек . на лице его лежала печать многозначительности и образованности. Он воодушевленно вещал:
 - Здесь, в Коринфе, закладывается новое величие Эллады, теперь полисы сами, без принуждения ищут единства , отныне греки перестанут именовать себя кто беотийцем, кто афинянином, кто эолийцем. Все будут гражданами одного Содружества, которым будет управлять большой синедрион. Синедрион издаст законы, призванные обеспечивать порядок, защиту от внешних врагов, процветания населения. Наши многострадальные берега обретут, наконец покой, ничто не будет мешать торговле и развитию ремёсел. Отпадет нужда в набегах и завоевательных походах!
- Но, друг мой, ополченцы как раз таки и рвутся в Азию, чтобы обогатиться там!
- Молю богов, чтобы полководцы наши силой своего красноречия убедили воинов биться за свободу, но не зариться на обманчивую добычу.  Нынешний поход общегреческого ополчения призван помочь Деметрию и отцу его Антигону одолеть расхитителей чужой славы и отвести угрозу от Греции. Пусть после победы Антигон идет дальше на восток – чем дальше, тем лучше для нас. Нашим же ополченцам следует вернуться домой.
Сближение Эллады и востока в первую очередь губительно именно для стороны первой, нежели второй. Восток, хоть и побежденный, непременно прививает своим новым хозяевам нечто такое, что во много крат преувеличивает в них пороки. Восток затягивает в свой бездонный омут пришельцев, переваривает их в своем соку и остается незыблемым: коварным, безудержно алчным, деспотичным, диким. Он всегда будет угрожать Элладе, будет нетерпим к свободе, а посему надо ограничиться в связях с ним лишь торговлей, для осуществления которой достаточно будет нескольких свободных прибрежных городов наподобие Галикарнаса или Сидона  в Финикии. А по всей остальной линии соприкосновения следовало бы возвести надежную стену.
- Однако, досточтимый Агемон, если таковая стена и будет воздвигнута, то она разделит владения отца, владыки Азии, и сына, предводителя греческого союза.  -----
- Если для Деметрия возрождение Эллады не пустой звук и не забава, а святой долг, добровольно возложенный на себя, то он, достигши усиления опекаемого им содружества, так же добровольно откажется от царских регалий и будет при желании удовлетворяться должностью пожизненного советника. Деметрий жаждет прославить свое имя навеки и затмить собой Александра, и этот поступок как никакой другой позволит осуществиться его честолюбивым замыслам. Зная нрав Деметрия, можно полагаться на то, что победа в Азии воодушевит его настолько, что он облагодетельствует Грецию пышнее, чем после памятного Саламинского сражения. 
При этих словах Эпокил сдержанно улыбнулся
-Кто бы ни правил Азией, - продолжал Агемон, - Антигон ли, Селевк или Лисимах, это всегда будет темницей для сотен населяющих эти бескрайние просторы востока народов. Государи и их приближенные, одержимые жаждой власти и роскоши, будут жить грабежами. В этой деспотии всё будет подчинено строгой сословной принадлежности, передающейся по наследству, страх будет править там и служить опорой власти. Иными словами, восток никогда не освободится от оков рабства, поскольку он признает только силу, а заигрывание с ним смертельно опасно. А потому я убежден, что надо оградиться от этого мира любыми средствами для нашего же блага.
- Увы, я думаю, Европа и Азия это два сообщающихся сосуда, и вряд ли удастся отделить их друг от друга, это неосуществимо по многим причинам, - сомневался Эпокил. 
Так разговаривали государственные мужи, когда к ним поднялся Пирр и отвлек от беседы.
Пирр поприветствовал мужей и представился. Выдубленное ветрами лицо Эпокила, сохраняя некую отстраненность от окружающего, ничем не оживилось, и (лишь по морщинкам, пролегшим возле глаз, можно было догадаться, что он рад возможности отдохнуть от празднословия Агемона)
- Вы из Эпира? – был вопрос старого военачальника .
- Из Эпира, - ответил Пирр, - с нами боевые друзья из Иллирии, воины царя Главкия.
- Каждый воин у нас на счету. Мы признательны царю Главкию за поддержку. Значит, ты – Пирр?
- Да.
- Ты потерял трон в Додоне, - изрек Эпокил.
В усмешке Пирра не было горечи – каждому встречному, кто намеренно или ненамеренно задевал его за живое, он привык отвечать обезоруживающей улыбкой. Однако теперь раздражение вопреки воле все больше овладевало им .
- Я найду свою Додону в Азии, - заверил юный изгнанник; во взгляде его проступила решимость.
Эпокил  улыбнулся:
- Кружным путём ты идешь к своему трону, но это путь героев!
- Как же мне до Деметрия добраться?
- Он в Азии, - терпеливо отвечал Эпокил, - Тимандр собирается отплывать из Пирея или уже отплыл. Флотилия  в Кенхрейскей бухте оставлена для охраны берегов Эллады, и нет никакой возможности выделить для вас хотя бы одно судно. К тому же, отправляться в путь на одном-двух кораблях опасно: пираты и Птолемей поджидают путников на море.
- Значит, нет никакой возможности мне присоединиться к Деметрию? – голос Пирра звенел от растущего негодования.
- вот что, Пирр. Я вижу, ты смелый воин, рвешься в бой, горишь желанием принести пользу Деметрию и Элладе. Но жажду побед утолить способен не только Восток. Ты можешь влиться в ряды воинов Поликрата, который пойдет на север против Кассандра, или можешь податься к Исократу, который выступит против настырного лакедемонянина.
- Зевс и боги! – вспылил Пирр. – Я – царь, и буду биться в битве царей!
Эпокил и Агемон переглянулись.
- Вот что, - сказал через некоторое время Агемон, - мой друг Стасанор стоит в Пирее, готовясь отплывать на Родос, - сдается мне, он будет рад таким спутникам, способным защитить его по пути и согласится ради них сделать небольшой крюк к Эфесу. Я напишу ему записку…
- Что же, отправляйтесь в Пирей и пусть Посейдон и все боги благоволят вам в пути! –
Эпокил передал Пирру свиток, заключенный в изящно украшенный чехол. – Атенор! – обратился к одному из таксиархов, стоявших неподалеку. – Поедешь с ними до Пирея.
Пирр просветлел ликом. Он поблагодарил Эпокила с Агемоном и поспешил, сопровождаемый друзьями вниз, к Лехею.
Воины к тому времени разгрузили корабли, свели лошадей и привели себя в походный порядок. Пирр распрощался с Пелопидом, и конный отряд северян двинулся в афинский порт.
Путь пролег по перешейку до Мегар и дальше до Афин и занял полтора дня. Пирру повезло: Тимандр ждал задержавшихся беотийцев и локрийцев, флотилия стояла в порту Пирея. Тимандр и Пирр были знакомы со времен керкирской войны с Клеонимом, а потому эпироты были приняты в войско без каких-либо промедлений. Всего под началом Тимандра собралось семнадцать тысяч пехотинцев, большей частью из Аттики, и полторы тысячи всадников из Этолии и городов Пелопонесса. Когда все отряды ополчения прибыли в пункт назначения, войско погрузилось на корабли и отправилось в путь на восток.
Владыка морей Посейдон был милостив к людям, попутные ветры надували паруса, не волнуя морскую гладь. Через несколько дней пути показался остров Хиос. Здесь Пирру, наконец, довелось встретиться с блистательным союзником и родственником Деметрием. Деметрий Полиоркет предстал перед друзьями во всей привычной ему пышности. Он тепло приветствовал Пирра.
- Мой друг! Ты прибыл вовремя! Вон, за этим проливом берет начало Азия. Там нас ждет роскошь, там воины добудут себе счастье и достаток и вернувшись домой победителями, навсегда избавят страну от губительных раздоров! Пирр , конечно, ты угнетен изменой молоссов, но не держи на них зла – они скоро поймут свою ошибку, отступятся от Кассандра – этого отростка гидры, которой следует срубить все головы и прижечь раны калёным железом! Сколько воинов ты привёл с собой? – Деметрий обратил свой взор на спутников Пирра и подступив к ним, принялся дружески похлопывать их по плечам. – Мне дорог каждый!.. дети гор, эпироты, потомки славного Ахиллеса!
Он остановился близ элимиота Исимавха. Тот был почти на голову выше Деметрия, а ведь блистательный венценосец Греции , будучи сам рослым, привык смотреть на людей сверху вниз.  Пораженный внушительным видом силача, Деметрий воскликнул:
- А вот и сам Аякс Теламонид предо мной!
Исимах в ответ почтительно осклабился.
Деметрий подробно обрисовал Пирру положение дел в Азии, без утаек изложил союзнику свои замыслы и планы отца.
Шла четвертая война диадохов. Истоки этой многолетней, изнурительной, жестокой борьбы за власть брали начало в те времена, когда еще жив был Александр Великий. (Силой воображения перенесемся на тридцать лет назад )Невероятная дерзость принесла ошеломительные плоды – тысячелетний Восток, где зарождались, поглощая друг друга, великие государства, в смятении падал ниц пред горсткой завоевателей с Запада. Имя Александра неслось впереди него самого и вселяло трепет народам. На обломках державы Ахеменидов возникла новая – доселе невиданная, чьи пределы простирались от болотистых берегов холодного Истра и многоводного великоструйного Нила до заснеженных Кавказских гор и мутных вод своенравного Инда.
Бесчисленные посольства с разных концов света Спешили выказать Александру кто дружбу, кто покорность.
Но вот сын Зевса, подкошенный неведомым недугом, оказался на смертном одре. Он оглядывает замутненными глазами лица соратников и в предсмертном отчаянии осознает, что деяния его пойдут прахом. В глазах людей, столпившихся вкруг ложа, он замечает лишь ожесточение и ревность. Он чувствует напряжение и отчужденность вчерашних друзей, слышит их приглушенный злобный шепот, который звучит как приговор Мечте. Героя оставляют силы, и он, так и не сказав прощального слова, устало и обреченно никнет головой к подушкам…Умный, преданный Пердикка оказывается рядом, и Александр слабеющей рукой передает ему кольцо с царской печатью.   
Строптивые полководцы с трудом смирились с предводительством Пердикки, который взял под опеку Роксану, вынашивавшую наследника Александра. Пердикка был отважен , деятелен и не столь корыстен, как остальные полководцы, но и он не смог пресечь междоусобия. Не было товарищества и дружбы меж бывшими соратниками, с пеной на губах они спорили при дележе Империи, желая урвать кусок пожирнее 
Первыми ослушались Пердикку Антигон и Леоннат, которые вместо того, чтобы помогать Евмену покорять Каппадокию и Пафлагонию, сбежали к Антипатру, наместнику Македонии. Старый Антипатр не намеревался терпеть первенство выскочки Пердикки, а потому поспешил в Азию поставить того на место. Пердикка поручил войну с Антипатром Евмену, человеку столь же отважному, сколько исполнительному, а сам отправился в Египет против другого возмутителя спокойствия, Птолемея, посмевшего не только обзавестись собственной  армией, но и выкрасть тело Александра. Этот поход обернулся для Пердикки крахом: его открытое стремление к единоличному властвованию отпугнуло последних его соратников – они сбежали к Птолемею, который слыл справедливым и внимательным к друзьям. Неудачный штурм Камилы, при котором множество воинов было поглощено водами Нила, озлобило македонян. Заговорщики во главе с Пифоном и Селевком напали на Пердикку и убили его. Войско перешло на сторону Птолемея, который мудро отказался от предложений стать верховным правителем Империи до совершеннолетия сына Александра и Роксаны.
Съезд в Трипарадизе утвердил царями Филиппа Арридея и Александра, над которыми брал опеку престарелый Антипатр. Однако после его смерти последовал новый всплеск междоусобной борьбы. Сын Антипатра, Кассандр воспротивился предсмертной воле отца, передавшего власть не ему, а Полиперхонту, и ополчился против последнего. В их противостояние были вовлечены и Олимпиада, мать Александра Великого, и Геракл, сын его, и Арридей с супругой своей, Эвридикой. Антигон тем временем, воюя на востоке с упрямым Евменом, наконец, одолел его, прибегнув к хитрости, и ощутил себя настолько сильным, что отрекся от дружбы с Птолемеем и прочими союзниками, уверовав, что теперь ему по плечу одному завладеть всем Александровым наследием.
Избежим же подробностей той ожесточенной борьбы за власть, развернувшейся после смерти Александра,
 (можно сжато изложить ): Вся Ойкумена оказалась ввергнута в круговерть раздоров, лжи, коварства, жестокости и страха.  Самые сильные прокладывали себе путь к царствованию, не считаясь ни с совестью, ни со страхом перед богами. Они обманывали, выжидали, наносили подлый удар исподтишка, переступали через тела вчерашних друзей и в тревоге за жизнь держали подле себя целые отряды телохранителей. Ряды диадохов год за годом редели и, наконец, из прежних соратников Александра, тех, кто продолжал бороться за власть, осталось лишь пятеро: Лисимах, Кассандр, Птолемей, Селевк и Антигон. Все они поспешили объявить себя царями в своих владениях.
Лисимах, отбыв в отведенную ему Фракию, до поры до времени был в стороне от междоусобиц, занятый больше усмирением местных племен и приграничными стычками со скифами.
Кассандр сидел в Пелле. Но даже в самой Македонии его власть казалась зыбкой. Во время междоусобицы некоторые кланы оказали поддержку Олимпиаде и Полиперхону, и на них, приведенных в послушание силой, конечно, нельзя было положиться в случае новой войны. Линкестида тяготела к Лисимаху. Фессалия и другие подвластные Кассандру греческие страны и полисы жаждали скорейшего освобождения от ненавистной власти македонян. 
Птолемей владел Египтом. Власть новоявленного фараона в стране была прочна; он заботился укрепить рубежи прилегающих к Египту районов и всем давал знать, что никому не уступит то, что однажды взял в свое управление. Под Газой он разбил Деметрия, чем окончательно утвердился в Южной Палестине. Фараон опекал Кипр, Родос и другие острова в Эгейском море. 
Селевк, вернув себе Вавилонию, с пылом принялся расширять свои владения. На востоке он одолел индийского раджу Андрокотта и усмирил Бактрию, а на западе прибрал к рукам часть Сирии, Каппадокию и не скрывал намерений завладеть всей Малой Азией, изгнав оттуда соперников. Из всех прочих диадохов он становился владельцем самых обширных наделов.
Антигон Циклоп, этот суровый старец-воитель с железной рукой, был единственный из полководцев, кто хранил верность памяти Александра и не отказывался от мысли собрать все земли прежней Империи воедино. Под своим, разумеется, мудрым руководством. Он намеревался передать всю власть Деметрию, в чьем лице он видел и горячо любимого сына, и боевого соратника, и будущего властителя единой державы эллинов. После всех успехов в Аттике и на островах, Деметрий принимает титул царя Греции, а его отец – титул владыки Азии. Этим самым они окончательно ополчили против себя остальных диадохов, которые поняли, что, если не будут действовать сообща, лишатся своих уделов, богатств и, разумеется, своих жизней. 
Так сохранится ли Империя и сбудется ли мечта Антигона? Или диадохам удастся отстоять то, что они умыкнули от наследия Александра? Все должно было решиться на берегах Малой Азии.
Вот что происходило за полтора года до описываемых событий:
Антигон , скопив силы в Сирии, готовился к выступлению либо на Египет, либо на Вавилон. Памятуя о неудаче предыдущей египетской кампании, Циклоп склонялся к мысли сразиться с Селевком, сильнейшим из соперников: ведь выведя его из борьбы, можно было развалить союз диадохов, и без того не отличавшийся сплоченностью . но тут в войну вступил фракийский царь Лисимах, которого никто: ни Антигон, ни остальные цари не принимали за серьезную силу. Однако Лисимах показал, что его зря недооценивали. Он переправился через Геллеспонт и за короткое время завладел всем азиатским побережьем Пропонтиды. Кассандр не замедлил поддержать Лисимаха, направив в Азию своего полководца Препелая. Тот, повторяя путь Александра Великого, принялся освобождать от гарнизонов Антигона город за городом. Это всерьез озадачило Циклопа. Он ринулся на север. Лисимах отступил  и укрепился в Гераклее Понтийской, Препелай занял оборону в Милете и других городах Ионии. Антигону пришлось распылить силы, поскольку вскоре Геллеспонт пересек брат Кассандра Плистарх  с несколькими тысячами македонских воинов, а с востока со стороны Каппадокии, с верховьев Галиса, в пределы фригийских владений вторгся Селевк. С юга, с Палестины Антигон ожидал нападения Птолемея и вынужден был держать в Сирии половину своего войска. Правда, узнав из донесений лазутчиков, что египетский царь осторожничает, не решается покидать укреплений и ограничивается отправкой немногочисленных вспомогательных отрядов Лисимаху, Циклоп стал перебрасывать войска на север.
Почти в это же самое время он обратился за помощью к сыну, Деметрию. Деметрий предвкушал легкую победу над Кассандром, которому дорого могла обойтись отправка чуть ли не  половины своего войска в Азию. Однако риск хитрого Кассандра оправдался: Деметрий не мог отказать отцу и принялся переправлять свои силы на восток.   
С отрядами, прибывшими под началом Тимандра из Греции, Деметрий намеревался распорядиться так: большую часть войска он брал с собой в Троаду, а Тимандра с семью тысячами пехоты, пятьюстами этолийскими конниками и эпиротами Пирра решил высадить близ Элеи с тем чтобы он окончательно закрепил Эолию за Антигонидами и вытеснил оттуда Препелая. Также перед Тимандром ставилась задача освободить Лидию, отсечь отряды египетских наемников, высадившихся в Ионии и шедших на соединение с Лисимахом, и выйти навстречу авангардам Антигона, который вел отборные войска на север из Ликаонии тремя путями: через Карию, через центр и восток Лидии. Расположения противоборствующих сил в Малой Азии таким образом казались весьма разрозненными и четкая линия разделения отсутствовала, однако явствовала, что диадохи стремятся объединить силы в Вифинии, подчинённой Лисимаху, в то время как Антигон и сын его Деметрий препятствовали осуществлению этих намерений, стараясь разбить врагов по одиночке.

***
На большом многовесельном корабле Деметрий возглавил вереницу переполненных воинами и боевым грузом судов, покинувших Хиос и тронувшихся на север. Эпироты следовали за Деметрием на другом судне, поскольку, как уже было сказано выше, им предписывалось высаживаться в Эолии.
Сотни самых разных кораблей, собранные в одну армаду, вспенивали вокруг соленую влагу. Шли боевые корабли с медными таранами на носу, шли корабли с двумя, тремя, четырьмя рядами вёсел; за боевыми судами поспевали под парусами большие, неповоротливые суда, везшие воинов, лошадей, оружие: от катапульт и онагров до сарисс и коротких мечей. Между этими кораблями, которые усилиями неархов держались друг от друга на определенном расстоянии, сновали легкие галеры.
 «Великая сила! – размышлял Пирр. – Неужели кто-либо из государей сможет выставить войска, способные противостоять этой армаде, этой грозной, хорошо оснащенной, обученной армии?»
У берегов Малой Азии ветер переменил направление и усилился; сгустились, громоздясь друг на друга, мрачные тучи, флотилия попала в шторм. Вспененные водные гривы перекатывались по судам, грозя перевернуть их и поглотить. Эпироты бросились на подмогу морякам: некоторые удерживали весла, с другого борта их, наоборот, приходилось подымать, третьи спасали паруса. Молнии раздирали тучи, освещали бушующие черные воды, среди которых метались, вздымаясь на волны, корабли с борющимися за свою жизнь людьми.
Корабль, на котором плыли эпироты, вел опытный рулевой. Он знал эти воды. Корабль проскочил в залив, миновав торчавший из воды камень. Когда этот жаждущий людской смерти камень оказался позади, и волнение на море понемногу улеглось, усталые путники вздохнули с облегчением и, воздав похвалы богам и кормчему, спустились в (трюм)
Когда корабли приблизились к берегу, прихотливый ветер ослаб. Отряды высадились без злоключений. Но темная ночь, порывы ветра, дождь препятствовали дальнейшему продвижению, и командиры решили устроить привал на берегу и утром двинуться к Элее.
Эпироты с удобством расположились близ скал, развели костры, растянули над головами пологи.
Пирровы соратники, мокрые, но довольные, уселись на лежанках, спать им не хотелось. Трещал огонь костра, сушилась одежда, разогревалась еда.
Воины заговорили о предстоящей кампании в Азии. Дело представлялось легким; эпироты не сомневались в убедительнейшей победе – настолько несокрушимой виделась им армия Деметрия, которая примкнет к еще большим силам Антигона и его союзников.
- Деметрий с отцом легко одолеют врагов; насытит ли слава, добытая в общем деле, наше честолюбие? – раздался вопрос.
- Мы пройдем испытание на Востоке, - отозвался Пирр, - участие в войне диадохов приумножит наш опыт, победа позволит нам избавиться от посягательств Кассандра на нашу родину, Эпир. Никто не будет более препятствовать сплочению страны, мы наберемся сил, обзаведемся союзниками, а затем, о други, обратим взор на Запад – вот где приволье для ратных подвигов: Италия с богатыми греческими городами, которые вечно нуждаются в защитниках от набегов варваров. Дело родича моего, Александра Молосского не завершено, в той войне эпироты отступили. Надо вернуть должок варварам, поставить на место тех из них, которые настолько дерзки, что, я слышал, нисколько не страшатся эллинов. Завоевав Италию, мы приберем к рукам Сицилию, Африку и Карфаген. Как Александр достиг края Ойкумены на востоке и покорил Индию, так и мы доберемся до другого, противоположного, края земли, Геркулесовых столпов, и покорим страны, расположенные близ них. Таким образом, эпироты, главенствуя на Западе, сравнятся в могуществе с македонянами, хозяевами Востока.
- Да, македоняне покорили Восток, но потеряли единство; теперь каждый из Александровых соратников мнит себя хозяином не только своих наделов, но и всей Азии, - изрек Горган. 
- Каждый из близких друзей Александра себя самого считал самым достойным для преемства власти, - откликнулся Тиреон.
- Они были друзьями, но потом, деля наследие, стали заклятыми врагами друг другу. Значит, золото и властолюбие способны вытравить из души человеческой все святое? 
Вопрошание Скирониона осталось безответным. Повисло молчание. И тогда Аттегрион решил взять слово, дабы развеять сумрачную задумчивость друзей.   
- Скажи мне, о повелитель, - обратился он к Пирру, - когда мы покорим все известные страны на Западе и создадим (великую Эпирскую державу), какую сатрапию ты дашь мне в управление?
Этот вопрос, взбалмошно-нелепый и неожиданный , вызвал бурю смеха у воинов. Пирр был человеком негневливым. Обычно, смеясь со всеми над удачной шуткой, обращенной к нему, он озадачивал остряка ответным замечанием, но на этот раз он не сразу нашелся.
- Только не делай моим соседом Горгана! – смеялся Аттегрион. – Он так прожорлив, что обязательно позарится на мое добро!
- Царь даст мне остров Тринакрию, - парировал Горган, - это чудный остров, там пасутся неисчислимые стада светоносного Гелиоса, и это… остров!
Под смех, который порой заглушал шум моря, друзья стали, перебивая друг друга, выбирать себе сатрапии. Пирр благодушно улыбался. Таким образом, Горган утвердился на Сицилии, Аттегрион занял Иберию, Скиронион, Тиреон и Алфей поделили меж собой Африку и Карфаген, Еврипеон забрал себе северное побережье Адриатики – земли венедов, остальным достались италийские земли.  Столицей единой Державы выбрали Тарент. Вот так в шутку был разделен западный мир, который еще предстояло захватить. Когда смех улегся, каждый подумал почти об одном и том же: в любой шутке есть доля истины. Судьба так своенравна, и пути, по которым она направляет в этой жизни людей, так неисповедимы, что вполне казалось возможным представить, как эти легкомысленные мечтания обратятся  впоследствии в навязчивые идеи, требующие осуществления. Пирр понял, какие мысли овладели его друзьями, которые опять молчали в задумчивости.
Ведь сам воздух того времени был пропитан духом разобщенности, вражды, жаждой наживы, тягой ко всему неумеренному. Не было искренности между людьми. Друзья могли клясться во взаимной верности, пить из общей чаши; но при этом они таили под плащами ножи, и каждый старался опередить и нанести удар первым. Для жаждущих власти ничего не стоило погубить близких людей: родителей, братьев, старых друзей.
Эпир также был затронут враждой и пороками, Пирру было горько осознавать это. Настырные, но неискусные вояки, грубые, невежественные козопасы, так говорили об эпиротах, природа словно в насмешку заложила в них одновременно и потешную бесхитростность, и занудную склочность. Что ж, распрямился Пирр, его друзья, как истинные эпироты обделены в изяществе, но, в отличие от большинства сыновей дряхлеющей Эллады, возвеличены первозданными духовными установлениями, они не способны на низость – сын Эакида свято верил в это. Да, они простодушны, но, значит, алчность, ростки которой жительствуют в каждом человеке, не разрастется в них настолько, чтобы умертвить душу; и пусть злоязычным афинянам они кажутся упрямыми, недалекими и твердолобыми – для него, для Пирра, его соратники всегда будут стойкими, собранными и верными.
- Неужели, о други, богатство, могущество, слава и все преходящее в этом мире способно когда-нибудь рассорить нас? – изрек Пирр проникновенно и оглядел лица сподвижников.
Мы выбрали ратный путь не для того только, чтобы , проливая кровь, искать победу и добычу, а для того, чтобы среди тревог и опасностей походов мы острее ощущали цену жизни и цену истинной дружбы! Некогда и Антигон, и Селевк, и Птолемей были боевыми товарищами, делили тяготы походов, бились с врагом плечом к плечу, пировали и пили за богов и вечную дружбу, а что сейчас? Тень Александра стоит за их спинами, а они, забыв былое, дерутся за его наследство! Значит, властолюбие, роскошь и тщеславие погасили, подобно влаге, пламя любви и бескорыстия в их сердцах.
- Друзья верны тебе, о Пирр, - поднялся Аттегрион, тронутый воззванием царя. За ним поднялись все остальные, - мы верны своей дружбе, святые узы братства связывают нас, и клянусь Зевсом, ни обманчивый блеск золота, ни презренная нега, ничто не будет способно разобщить нас – ведь мы служим под началом благороднейшего из царей!
В искренности слов Аттегриона никто не сомневался – они исходили из глубин большого сердца, не ведающего лжи.
- Да здравствует Пирр! Да здравствует Пирр! - вскинули руки эпироты.

Глава 3. У владыки Азии   
Тимандр, высадившись у Элеи, вынужден был разделить свои силы. Зная Пирра, ценя его мастерство и держа в уме наставления Деметрия, он передал царю Эпира двести конников из этолян, триста наемников под началом Филлия, пятьсот молодых ахейцев, триста мегарян и полторы тысячи местных ополченцев из эолийцев. С Пирром, конечно, были его спутники, эпироты, числом около трехсот человек. Всего под началом сына Эакида набралось свыше трех тысяч воинов.
Перед этим отрядом ставилась задача взять под свой надзор дорогу в Лидию. На себя же Тимандр брал освобождение Смирны от Препелая и двинулся на юг.
Пирр, воодушевленный доверием, с пылом принялся за учения. Нужно было сплотить воинов строгим порядком и постоянными телесными упражнениями. Для начала он сломил возмутительное противление наемников, не проявлявших особого рвения в службе. Это было сборище искателей удачи. Кого среди них только не было! И аркадяне, и аргосцы, и критяне, самосцы, родосцы, киренцы, сиракузяне, фракийцы, иллирийцы, спартанцы. Отчаявшиеся обрести покой и счастье на родине, уверовавшие, что мирный труд беззащитен перед грубой силой и нет смысла копить богатство, раз оно может в любой момент перейти к более могущественному, более искушенному в судебных тяжбах или войне, эти люди выбрали ремесло странника, готового воевать за того, кто больше заплатит. Главенствовал над наемниками Филлий из Родоса, человек злоречивый и наглый. Кому он только не служил! Птолемею, Асандру, Антигону, Деметрию. Он воевал с соотечественниками, ему бы ничего не стоило, если довелось, сровнять с землей родной город.
Однако Пирр поставил Филлия и остальных наглецов на место, заставив их взяться за тяжелую работу: возводить частокол вкруг стоянки войска. Наделенный властью, Пирр пригрозил наиболее упрямым не понижением в должности, не лишением жалованья, не кнутом, а смертной казнью, и те приутихли.
Теперь никто не мешал Пирру в ратном труде
Самых сильных и выносливых записали в гоплиты. Им дали круглые щиты – гоплоны, короткие прямые мечи, копья, в полтора раза превышавшие человеческий рост, их облачили в кирасы, коринфские шлемы и поножи. Те из гоплитов, кто долженствовал стоять в переднем и последнем рядах фаланги , наиболее могучие и напористые, не знающие страха и усталости, имели несколько другое одеяние и вооружение: вместо круглых аргивских щитов им выдали прямоугольные с выемкой сбоку карийские щиты, закрывавшие гоплита почти с ног до головы. Эти гоплиты носили железные панцири, копья их были несколько длиннее чем у остальных.
Поскольку людей у Пирра было мало , он остановился на восьми- рядной фаланге фронтом в сто человек. Эти восемьсот человек подверглись самой тщательной муштре. Им необходимо было в мгновение ока выстроиться и также быстро выполнять команды: «Расходись!» и гоплиты образовывали проходы легковооруженным пехотинцам; «Сходись!» и гоплиты смыкали ряды; «Кругом!» - и гоплиты разворачивались, направляя острия копий в обратную сторону. Щиты и копья товарищей надежно оберегали передних гоплитов. Зычноголосые лохаги задавали слаженность действий всей фаланги.
Вооруженные мечами и легкими щитами подвижные аларии защищали фланги гоплитов. Их было двести человек с левого фланга и столько же с правого.
Пелтасты также имели в вооружении легкие щиты – пелты, дротики, мечи и короткие пехотные копья. Они были призваны развить успех фаланги. Когда теснимый фалангой враг оказывался разрознен и приведен в замешательство, гоплиты по команде расходились, образуя проходы для пелтастов, и те бросались на врага, рубили его и обращали в бегство. Если же дело принимало для них дурной оборот, то есть враг не отступал, а, наоборот, одолевал их в сече, они убегали назад и находили спасение за спинами гоплитов, которые в таком случае, сомкнувшись, вновь образовывали непроницаемую ощетинившуюся стену. Пелтастов было пятьсот человек. 
Были в небольшом войске Пирра и лучники с пращниками. Были и гамиппы – быстроногие, вооруженные короткими копьями воины, бежавшие вслед за всадниками и не уступавшие ни в скорости, ни в выносливости лошадям. Таких бойцов набралось около ста, и все они были из молодых ахейцев.
Пирр готовил бойцов и для генерального боя , и для боевых действий вне состава большого войска. Ведь до соединения с отрядами Антигона предстоял опасный путь, были возможны столкновения с превосходящими силами противника, бои на пересеченной местности. Разведчики, и пешие, и конные рыскали вокруг и доставляли Пирру ценные сведения. Помимо разведки, особое внимание уделялось выбору места под стоянку для войска и его укреплению.
Итак, все в войске были включены в неустанную, продуманную деятельность. Воины во время учебных занятий упражнялись в приемах боя, наносили удары копьями и мечами, укрывались щитами, образуя черепаху, бегали кругами, таскали тяжести, испещряли стрелами мишени, метали пращами увесистые камни. Всюду между солдатами сновали наставники, приказывали, подсказывали, поругивали.
Проведя половину месяца в усиленных учениях и заметив, что ополченцам привита начальная выучка, Пирр ускорил шаг по направлению в Лидию.
Юного полководца вдохновляла такая жизнь. Конечно, его окружали советники, зрелые, опытные ратоборцы. Пирр прислушивался к словам Никанора, сына Андроклида, Гиппия, старого своего наставника из иллирийцев, Аттегриона, старшего по возрасту, проницательного, находчивого, не знающего усталости.
Никанор учил продумывать (ходы предстоящего бой) от начала до конца, правильно расставлять воинов, принимая во внимание  особенности местности, предугадывать намерения врага.
Гиппий искусно наладил разведку отряда. Гордые эллины весьма посредственно занимались разведкой, усердие в этом роде деятельности казалось им проявлением чрезмерной осторожности, даже трусости, но иллирийцы, а особенно тавлантии, в отличие от греков придавали большое значение сбору сведений о противнике. Лазутчики Пирра, обученные Гиппием, стали на шаг , а то и на несколько опережать разведчиков врага. Так,  Пирр превзошел Препелая и примкнувших к нему египтян, о которых пойдет речь позже, благодаря умению разведчиков загодя узнавать намерения противника. Некоторые из них, наиболее пронырливые, выдавая себя за вестовых или наемников, будто бы заблудившихся в пути, смело входили в саму стоянку македонян Препелая и там добывали вести. Другие, прячась за придорожными деревьями и каменными глыбами, зорко следили за передвижением противника. Третьи, обладая особенным нюхом, обнаруживали таких же, как они лазутчиков , но лазутчиков врага, и схватив их, внушали им то ли посредством устрашений, то ли посредством уговоров, обманывать своих командиров и вести по ложному пути.
Аттегрион был незаменимым заместителем Пирра. Как никто другой он умел и похвалить , и взыскать. одинаково успешно занимался он строевой подготовкой, устройством быта бойцов, мог и сходить на разведку.   
Пирру везло с помощниками. Он прислушивался к ним, однако не пренебрегал и собственным мнением.
Во время учений он никогда не стоял праздно в стороне, положившись на заместителей, а сам терпеливо обучал воинов. Отдавая должное действующим приемам в тактике боя, он в то же время искал что-то новое, что-то более совершенное в ратной науке и, если эти новшества после проб и (испытаний) приносили плоды и таили в себе несомненные преимущества перед старыми построениями, он с завидным рвением принимался прививать их своим подчиненным. Воины с готовностью выполняли приказы старших. Ими управлял не страх перед наказанием; силой своего убеждения Пирр привил им чувство долга, они уважали начальствующих над собой, видя, что те разделяют с ними тяготы ратного труда. Даже наемники и те, распределенные по разным сотням, не помышляли более о пререканиях. Впрочем, за Филлием и за десятком наиболее строптивых Пирр продолжал пристально надзирать. Он не доверял родосцу место в строю, а назначил снабженцем.
Однажды Филлий столкнулся с Кинеасом
- Этот Пирр ни дать ни взять новый Александр! Гордая осанка, вороной конь, свита! И прихватил с собой историка. Тебя, случаем не Эвмен зовут?
- Я Кинеас! – желчно огрызнулся Кинеас.
- Хорошее имя для любомудра. Но ты из Кардии?
- Что из того?
- Вот еще одно свидетельство тщеславия эпирота: как и Александр, он обзавелся историком- кардийцем.
- Пирр быть может, и похож на Александра, но тебе, Филлий, не быть Каллисфеном, сколько ни старайся. 
- Зачем мне стараться быть Каллисфеном, когда и Филлий умеет поддеть?
- Твоя изощренность в злословии весьма приметна. От человека, предавшего свой очаг, иного ожидать и не приходиться.
- Очаг для меня – моя калита, Кинеас. И чем плотнее она набита, тем сильнее греет меня. Однако, послушай, ведь и ты служишь чужаку, а не родине, злоречив не меньше моего, и всё же смеешь укорять остальных в разных провинностях.
- Нужда заставила меня оставить родину; злоречивым же я кажусь тебе, вероятно , оттого , что я правдив.
- Хм, правдив? Похоже, тебе приходилось иметь дело с софистами, ты умеешь посмотреть на вещи с разных сторон. Послушай, меня порядком утомили эти пышные речи Пирра, ими он, как ему кажется, поднимает в нас воинский дух. А смог бы ты своими речами повергнуть всех в глубочайшее уныние?
- Солнце обходит Землю изо дня в день, Луна и звезды являются на смену светилу в ночном небе, - Кинеас брюзгливо дернул шеей, - вода в реках бежит к морям, чтобы потом обратно вернуться к истокам – так будет всегда; тщетны труды человеческие – ибо все обратится во прах , тщетны поиски славы – ибо забудутся наши имена.
- А вот эти слова , напротив, способны воодушевить: действительно, бытие наше – тщета, значит, столь же пусты эти громкие слова об очаге, великодушии, дружбе. Живи свой век, не забивая голову вздорными установлениями, живи в удовольствие, и в этом будет хоть какой-то смысл нашего существования.
Кинеас колюче оглядел лицо собеседника. Филлий не нравился ему.
- Нет же, Филлий! Я не хочу оставлять тебя в довольстве, не хочу! Ты должен знать, как погряз ты в пороках, в душе твоей должен проснуться трепет перед неотвратимым наказанием за попрание правил, за низость устремлений, за измену!  Как можно осквернить пренебрежением воздух, который наполнил живительной силой лёгкие при рождении, как можно отречься от очага, дарившего тепло, как можно предать богов и землю, каждая пядь которой оплачена кровью предков! любовь и преданность Отечеству есть признаки духовности человека , от звания которого ты, Филлий, желая удовлетворять единственно телесные потребности свои, отказываешься! Ты (гнушаешься) самоё смыслом человеческой жизни, уподобляясь примитивным существам, которые только и живут, чтобы есть, пить и размножаться! Человек сотворен богами для исканий, для того, чтобы найти дорогу к высшему Разуму!
Филлий внимал этим словам со снисходительной ухмылкой, хотя нравоучительство Кинеаса звучало как глумление над ним, и он был задет.
- Двуличием своим ты пожалуй превзойдешь самого отъявленного софиста, напустил же ты туману!
Тут их беседа была оборвана возникшим на стоянке оживлением .
Разведчики обнаружили многочисленных врагов, шедших через ущелья и долины из Ионии на северо-восток.
Воины Пирра, послушные командам, расторопные и собранные, взбодренные ожиданием   предстоящего испытания, выступили наперерез врагам и притаились на высотах , окружавших одно извилистое ущелье, бурые известняковые стены которого то расходились в стороны, то , становясь отвесными, сужались.
Египтяне Килла и македоняне Препелая с наемниками шли скорым шагом, не подозревая о засаде.
Поздним вечером союзники наткнулись на завалы и в растерянности остановились, тревожно озираясь. В сей же час склонов озарились огнями факелов – это выступили враги, готовые к нападению. Воины Пирра занимали гораздо более выгодную позицию – они могли не сближаясь издали обрушить на попавших в западню копья, стрелы и камни. Обильные огни факелов свидетельствовали о многочисленности отряда, расположившегося наверху. 
Пирр предложил врагам сдаться.
Те отвечали угрюмым молчанием.
Эпирот собирался было повторить свое предложение, как чей-то громкий голос в темноте опередил его:
- А что, Птолемей продолжает платить вам по сорок – пятьдесят драхм в месяц? Да и таких денег вы не получите – мертвецам еще никто не платил! Переходите к Антигону – у него чеканного золота целый обоз, каждому хватит по две мины!
Это , конечно, была выходка Филлия. Пирр гневно обернулся в ту сторону, откуда раздался голос наглеца, а лохаги, бывшие рядом с Филлием, поспешили оттеснить его в задние ряды, но произнесенные им слова уже произвели воздействие на умы наемников Килла и Препелая.
После того, как Деметрий, оставив Элладу, вступился за дело отца в Азии, Эолия, Иония и другие страны стали изъявлять прежнюю послушность Антигонидам. Положение диадохов- союзников в прибрежных городах стало ухудшаться : местные ополченцы перебегали к Деметрию, города отказывались снабжать Препелая и Килла съестными припасами, денежное довольствие стало оскудевать. Все чаще, сидя близ ночных костров, наемные воины вполголоса говорили,  как сильны стали отец с сыном, Циклоп и Градоосаждатель, как щедры они и благородны, просты в обращении с подданными и справедливы; затем сетовали на лишения свои и тяготы службы, шепотом обсуждали слухи о жадности и коварстве Лисимаха. Конечно, это не могло не сказаться на боевом настрое тех, кто выбрал ремеслом войну. 
Килл, человек могучего сложения, невозмутимо щурил глаза, оглядываясь, прикидывал, в какую сторону следовало направить удар, чтобы прорвать кольцо окружения с наименьшими потерями. Мысль о сдаче или измене претила Киллу. Сам фараон благорасположен к нему, Египет – его новый дом, там оставлена семья. Воины, что пустили корни в Египетской земле, тесно стояли за спиной полководца– на них можно было положиться. Старый Препелай, ветеран походов Александра, также излучал хладнокровие, и две тысячи македонян, испытанных бойцов, готовились к бою, ничуть не поколебленные обольстительными речами противников. Однако наемники, нанятые на Тенаре и в Киренаике встретили распоряжения командиров нерешительностью и глухим ропотом, и только угрозами их подвигли к действиям.
Бой был скоротечен. Опытные Килл и Препелай направили удар по слабому звену: там стояли пелтасты с множеством зажженных факелов, но враги разгадали хитрость. Они развернулись и стали взбираться по пологому склону наверх. Пока остальные отряды Пирра смогли подтянуться к месту ожесточенной битвы, египтяне и македоняне прорвали оцепление и ушли на северо-запад. Однако из семитысячного войска с Киллом и Препелаем смогли вырваться лишь три тысячи, остальные пали в бою или сдались в плен. Довольствуясь победой, Пирр не стал рисковать конницей, отказался от погони за беглецами.
Эпиротам ( так звались теперь все воины под началом Пирра, несмотря на свое происхождение ) было важнее удержать под надзором дороги, связывающие Лидию с прибрежной Эолией. Пирр расставлял в городах небольшие сторожевые отряды и продолжал идти на восток.
Вражеские наемники, которые во время боя не оказали сопротивления и сложили оружие, ожидали того, что Пирр примет их в свое войско, назначив жалование, однако последний не имел на то полномочий. Поняв, что их обманули, наемники, по своему обычаю, принялись роптать, кричать, выражать свое недовольство. Пирр указал на Филлия : «Вот кто обещал платить вам по две мины!» Филлий пожал плечами: «Надо дождаться встречи с Антигоном, накануне большой битвы он не откажется от умелых вояк». Наемники подняли крик, но Пирр прервал их:
- Я бы не стал на вас полагаться ! Вы перебежчики! Что толку от воинов, которые не блюдут устав, не выполняют обязательства, которые в бою, поведясь на заманчивые посулы, оборачивают оружие против тех, кому обещали служить! Слушайте же меня, бродяги! Вы под стражей будете доставлены Антигону, и пусть царь Азии сам решит, что делать с вами! А до той поры – вы пленники, обязанные беспрекословно мне подчиняться!
Обремененное пленными , войско двинулось дальше и достигло Сард. Местный сатрап Финик, узнав о приближении отрядов, посланных Деметрием, перестал помышлять об измене Антигону и встретил Пирра как друга. Войско было накормлено и напоено.
Эпироты не стали заходить в город, а расположившись рядом, смотрели на его стены со стороны. Сарды! Древний город. Древняя обитель роскоши и богатств. Близ Сард уже явственнее ощущалась Азия. Для эпиротов всё здесь казалось необычным: глинобитные дома, люди в длинных одеяниях, их язык, их обычаи. Лидийцы, говорят, произошли от хеттов, некогда самого могущественного племени Азии. Над Сардами (уступами) возвышался Акрополь. Он был надежно защищен, неприступен. Стены, выложенные из прямоугольных камней, казались продолжением крутых скалистых обрывов. Самой природой холм был создан для оборонения сытой жизни, на плоской ее вершине росли сады и плоносили пашни, для которых из года в год из нижнего города доставлялись почва и удобрения. Множество храмов и дворцов заполняли Акрополь. Холм омывала река Пактол. Она стала известна тем, что на ее берегах тысячелетия назад человек впервые стал черпать золото, плавить его и чеканить монеты.
В первый же день прибытия Пирра к Сардам разведчики принесли весть, что Антигон близок. На следующий день к полудню эпироты приветствовали передовые части союзного войска. Шли ратники Фрасиха, племянника Антигона. Торжественно шествовали слоны. Пирр и спутники его, посланцы гор, впервые зрели этих диковинных животных. С робостью и почтением глядели молоссы, хаоны и иллирийцы на колоссов, спокойных и невозмутимых на марше. На спинах гигантов были установлены башенки, шеи и ноги закрыты металлическими браслетами, а бока, защищенные пластинами, укрыты яркой попоной. Магауды, индийцы-погонщики в чалмах, сидя на шеях слонов, задорно скалили зубы и говорили что-то союзникам на своем певуче-щебечущем наречии. Пирр наравне со многими бойцами вышел на обочину дороги глянуть на слонов. Вид этой грозной махины, страшного, разрушительного орудия в умелых руках, пленил царя на всю жизнь. Слон-вожак показался ему олицетворением божественной силы, победоносным духом войны.
Войско Антигона было велико. Лагерь занял казалось, все пространство близ стен Сард. . Правильными рядами расположились палатки отрядов, расставлены конусами копья, сложены щиты. Все, кроме сторожевых, сняли тяжелые доспехи и отдыхали. Воины ели разогретую на кострах баранину, сыр, лепешки, пили разбавленное вино, неспешно и негромко переговаривались. Кто-то чинил снаряжение, латал поножи или шлем, кто-то точил острия копий или оперял стрелы, кто-то просто сидел, наслаждаясь передышкой. 
По пути во дворец Финика Пирр, сопровождаемый Аттегрионом, Леоннатом и Тиреоном, пересек стоянку Антигонова войска. Хоть владыка Азии и недолюбливал варваров, их все же здесь было немало. Отдельно вкруг костров сидели старые воины. Число их было невелико; бородатые, покрытые шрамами, шумливые, они разговаривали, не обращая ни на кого внимания.
- Агрираспиды! - с почтением изрек Аттегрион, замедляя шаг, - щитоносцы Александра!
- В походах они обошли всю Азию! – добавил Тиреон.
- Вот люди, для которых лишь война – ремесло! – отозвался Пирр . – некогда они пошли вслед за Александром и навсегда остались в Азии. Сколько битв за их спинами, сколько пролитой крови! Говорят, они буйны и плохо управляемы – один лишь Антигон может сладить с ними.
Оторвав взоры от стариков-щитоносцев, друзья двинулись дальше.
Антигон со своими полководцами и сатрапами ждал Пирра в просторном мегароне. Бронзовые светильники на стенах и на столах разгоняли мрак, который таился в углах и под высокими сводами зала. Царь Азии поднялся из-за стола и пошел навстречу юному гостю. Это был высокий старец с сухощавым лицом, а единственный глаз и багровый шрам под повязкой придавали и без того суровому образу царя непроницаемость и непреклонность. Седые волосы ниспадали на могучие плечи, воинское одеяние сидело на царе так же ладно, как и в былые годы. Антигону было уже семьдесят девять лет, но он еще был полон честолюбия, жажды жизни, голос был по-прежнему громок и властен, а рука крепка. Он твердил, что не угаснет сам по себе, а найдет достойную погибель на ратном поле. Пирр с почтением замер. Перед ним был один из титанов, свидетель и вершитель великих событий прошлого. Этот человек знал отца Александра, Филиппа, в числе других отважных он возвышал Македонию. Стрела угодила ему в глаз во время осады Перинфа, а он не покинул строй до конца сражения! Воистину, в жилах таких исполинов клокочет само Солнце! 
Сейчас глаз властителя приветливо теплился. Он покровительственно положил руку на плечо Пирра:
- Здравствуй, Пирр, царь Эпира.
- Здравствуй, Антигон, владыка Азии! – Пирр преклонил голову.
Антигон оглядел своего восемнадцатилетнего друга. Его пленили честные глаза, сжатые в решимости губы, вдохновленное лицо в обрамлении светлых кудрей.
- Как ты молод, Пирр! Молод и полон жизни! Право, я даже завидую тебе. А что, одолжи-ка мне, старику, немного своих юных лет?
Антигон при всей своей внешней суровости не лишен был и толики остроумия. На лицах людей засветились улыбки.
- Моя молодость нужна мне самому, чтобы успеть добыть столько же славы, сколько добыл ты, Антигон! – был ответ.
Антигон в каком-то порыве обратился к своим полководцам, сидевшим за пиршественным стола :
- Клянусь Зевсом-Громовержцем! Этот юноша мне определенно кого-то напоминает!
Старый диадох отступил на шаг; он вновь восторженно и почти благоговейно воззрился на Пирра:
- Словно сам Александр стоит передо мной!  Ты так похож на него, сынок!
Пирр пожал плечами.
- Не лицом, а мечом заслужить хочу я сходства с Александром!
- Слова достойного мужа! – похвалил Антигон. – Пройдем к столу, Пирр. Я хочу представить тебя своим полководцам.
Они прошли к столу.  Аттегрион , Леоннат и Тиреон , послушные дружелюбному кивку Антигона, сели на скамью. 
- Друзья мои, мои верные, храбрые соратники! Перед вами законный царь Эпира, Пирр из рода Эакидов! Кто из вас не слышал о том, что среди молоссов растет даровитый ратоборец? Вот он! Ему было двенадцать лет – слышите, двенадцать! – когда он вернул себе трон в отчизне и отомстил погубителям своего отца. Он умело противостоял Кассандру, он помог сыну моему, Деметрию, избавить Керкиру от засилья спартанцев. Теперь, едва ступив на землю Азии, он смог обратить в бегство не кого-нибудь а самого Килла с Препелаем! И половину вражеского войска смог переманить на свою сторону! – при сих словах Пирр  как мог хранил на лице невозмутимость. – Его родину, Эпир, вновь раздирает междоусобица. Кассандр сеет раздоры в этой стране. Но Пирр забрал с собой всех верных ему людей и пришел сюда, на помощь мне. Ибо здесь решается судьба Эллады и всего мира и здесь и только здесь можно стяжать себе настоящую славу! Пирр похож на Александра, и это не пустые слова – льстить не в моих правилах. Он храбр и дальновиден. Он прирожденный полководец – он без устали упражняет своих воинов в технике боя, строго спрашивает с них, приучая к порядку. Но он и заботится о них – следит, чтобы все были накормлены и одеты. Я верю, Пирр станет в будущем лучшим полководцем своего времени! – тут Антигон снова лукаво улыбнулся. – Если, конечно, доживет до моих лет.
За столом грянул смех.
- Садись, Пирр, - Антигон отечески похлопал юношу по плечу, - садись и возьми чашу.
Сам владыка садиться не торопился. Он забрал могучей рукой кубок.
- Друзья! Близок день, когда мы единым строем выйдем на бой, самый решительный бой! Да, эллины будут биться против эллинов! Империя, созданная Александром, больна и нуждается в кровопускании! – Антигон все больше распалялся. – Нужно пустить дурную кровь – кровь полуварваров, в которых, по сути, не осталось ничего эллинского. Гляньте на них, разве это не так? Лисимах – царь фракийцев, который разве что еще не облачился в штаны и лисью шапку. Он пристрастился к  неразбавленному вину и стал горьким выпивохой. Не иначе это винные пары придали ему смелости, и теперь он стал о себе высокого мнения, раз заявляет, что ему, видите ли, нужна Фригия – якобы вотчина фракийцев! Сидел себе , сидел в сторонке а тут вдруг решил ввязаться в потасовку! Что ж, Лисимах на этот раз угодит в когти такого льва, который вмиг раздерет его в клочья!
А что Селевк? Пышное мидийское платье, тиара, золото и самоцветы с головы до ног – кто признает в этом павлине эллина? В окружении его одни персы и халдеи, и нравом он более лукавый варвар, нежели прямодушный македонянин. Вещая при каждом удобном случае о якобы имевшей место особой расположенности к нему Александра, Селевк делает все, чтобы искоренить в своих пределах память о великом герое. В вавилонском дворце изваяния Александра низвергнуты, и вместо них повсюду в городах Месопотамии устанавливаются статуи нового хозяина. Сам Вавилон, который Александр выбрал столицей мира, ныне безжалостно опустошается. Всех жителей и все ценное, что можно сдвинуть с места, этот самовлюбленный властитель перегоняет в город, названный, разумеется, в его честь – Селевкией. Боги, как он лицемерен и неблагодарен! Он забыл, как я спас его от Эвмена, вверил ему Вавилонию, помогал во всем! Ах, если бы я был прозорлив тогда и сообразил, в кого обратится этот ничтожный червь! Я без раздумий раздавил бы его! Теперь Селевк – ненасытное чудовище, которое поглощает все вокруг! Объявил себя Никатором – любимцем Ники, полагая, что всего добивается благодаря своему царскому величию и умению одерживать победы. Но нет, его направляет не Ника и не Афина - его покровители – Эрида и Химера!
Послушайте, кто дал ему право делать предметом торга земли, завоеванные кровью и потом македонян? Вот уж победитель! Отдал Андрокотту индийские сатрапии в обмен на слонов! Что ж, погонщик – он и есть погонщик! 
А Птолемей?
Этот лжец, кощунник, похититель славы, зачинщик всей этой кутерьмы, в которую по его милости и оказалась ввергнута великая держава!
Он нагло заявляет, что всегда был правой рукой Александра, вероятно оттого, что успевал угождать царю, когда тот стал перенимать у варваров их обычаи и показной блеск. Александр доблестью своей и подвигами заслужил право называться сыном бога. Но Птолемей ( ничем особым не ;отличившийся, - а-ну кто вспомнит что он такое сотворил?) - решил подняться на одну ступень с Александром и стал ни больше ни меньше Фараоном! – этот титул Антигон произнес чуть ли не по слогам, сдобрив тон своей речи острейшим сарказмом. – Бог и владыка всего живого! Варварский народец, которым он управляет, не мыслит своего существования без рабского поклонения перед владыками. Сын Солнца! – старец комично и с наигранной неловкостью изобразил полупоклон, расплескивая вино из чаши. – Как-то раз и меня один льстивый поэт решился назвать сыном Солнца. Но это неправда, клянусь Громовержцем, неправда! Будь я сыном Солнца, я бы не нуждался в ночном горшке!
И вновь за столом раздался смех, на этот раз такой громкий и дружный, что изрядно сотряс стены мегарона.      
Грубоватые замечания владыки всегда приходились по нраву его воинам. И в бою, и на пиру он был щедр на остроты, хотя веселость его могла испариться в единое мгновение и перейти в необузданный гнев. Впрочем, Антигон Циклоп старался быть справедливым.
Переждав, пока веселие и смех, вызванные его замечанием, улягутся, он продолжал:
- Друзья мои, все мы истинные македоняне, которым претит варварская утонченность и которые презирают угодливость. Мы вольное племя и истинные наследники царей. Мы привыкли называть вещи своими именами. И сколько бы ни величали себя изменники царями, фараонами, басилевсами, они как были жалкими червями, так и остались ими. Грязное воронье, которое можно спугнуть одним только криком. Они ополчились против нас, собрались в толпу и грозят нам. Что ж, тем лучше для нас и хуже для них – они предоставляют нам случай разделаться с ними со всеми в одной битве и освобождают от забот гнаться за ними по всем сторонам света. Итак, скоро грянет бой, и справедливые боги подарят нам победу! – я в этом уверен. Друзья, встаньте! Выпьем за нашу победу и за погибель отступников, поправших память Александра Великого!
Владыка Азии совершил возлияние богам из своего золотого кубка и решительно осушил его.
С возгласами «За победу!» мужчины выпили до дна и приступили к пиршеству. Стол был богато накрыт, а рабы продолжали заносить на блюдах яства и кувшины с вином. Антигон сел рядом с Пирром. Он завел с ним дружеский разговор. Собеседники понемногу отпивали прекрасное хиосское вино. Отведывали кушанья.
-  Мои предки правили Элимиотидой, - говорил Антигон, - таким образом, корнями своими я так же как и вы эпирот. Дела Эпира не могут не заботить меня. Можешь быть уверен, Пирр, победа над диадохами позволит мне отрядить в Эпир воинов под твоим началом. Неоптолем, твой братец, вынужден будет или поделиться с тобой властью или совсем уступить ее.
- За спиной Неоптолема стоят упрямые вожди, не желающие расстаться с властью в своих наделах,  - отвечал Пирр , - Кассандр потворствует их скудоумию, пестует Неоптолема как послушного ставленника своего в Эпире.
- Властелин царства мертвых, Аид, уверен, приготовил для Кассандра самое мрачное место в своих владениях, самые изощренные муки ждут погубителя Александрова рода. Македония и сопредельные страны будут бедствовать, пока мы не освободим их, наконец, от власти цареубийцы.
Так Антигон и Пирр осуждали предстоящие дела. Однако кругом нарастал шум застолья.
Вскоре в пиршественном зале появился Гектор, один из телохранителей Деметрия.  Приветив пирующий люд, он запросто прошел к Антигону – тот любил македонскую простоту и обходился без варварского раболепства. Гектор склонился и что-то шепнул на ухо повелителю. Старик выслушал его, но не выказал лицом ни воодушевления, ни беспокойства.
Итак, пирующие восклицали все громче и громче. Иные затягивали песни. Старика это начинало тяготить, ведь Пирр являл себя как хороший собеседник, умеющий не только поддержать разговор, но и выслушать. К тому же, Пирр действительно был очень похож на Александра, светел лицом, златокудр, и старика охватила вдруг тоска по прошедшему. В глазах воинов он был всегда подтянут, суров, невозмутим, но нескончаемые заботы, тревоги и предчувствия снедали его душу. Ему хотелось выговориться. Тут ко времени к Антигону подскочил львенок в золоченом ошейнике и , легонько уцепившись зубами за подол плаща, повлек куда-то.
- А, это ты, Никон, сорванец! – с лаской в голосе пожурил Антигон. – Куда ты зовешь меня? Ах, я знаю куда! Друзья мои, - обратился он со смехом к эпиротам, - он хочет подразнить самку гепарда, нубийскую хищницу, что сидит , все еще не укрощенная, в клетке в одной дальней палате. Друзья, позвольте мне оставить мегарон, здесь становится шумно. Пирр, иди со мной, давай последуем за этим озорником и поговорим в тишине.
Антигон покинул застолье и повел царя эпиротов за собой по прихотливо вьющимся коридорам,
- Какая крепость! – восклицал Антигон, озираясь на ходу и разводя руки. – За многие тысячи лет Акрополь Сард обустроили так, что никакая осада ему не страшна. Лидийцы могли бы сопротивляться всем пришельцам, если бы захотели: и персам, и Александру, и нам с тобой! Но пала твердыня в их душах! а если в сердце человеческом не пылают отвага и стойкость, никакая крепость, никакое оружие не помогут ему избежать поражения.
Владыка Азии убедительно и ярко выражал свои чувства; слова могучего старца о духовной твердыне глубоко запали в душу молодому Пирру.
Факелы освещали путь.
Лев-подросток вился у ног хозяина, и тот совал ему в пасть лакомство. Львы, видимо, были особенно почитаемы в Лидии. Они были рисованы на стенах дворца, во множестве выточены в мраморе, чеканены на золоте.
В одном из небольших залов стояла золотая клетка с  хищницей: у нубийской кошки было стройное и на вид даже хрупкое тело, приспособленное для быстрого бега. Ее песочно-желтую шкуру украшали мелкие черные пятна ; глаза ее были необычайно выразительны, так что хищница поражала людей своей красотой.
Никон с приглушенным рычанием бросился к клетке, но остановился на расстоянии, цапая лапами воздух. Хищница, обнажая страшные клыки, огрызалась, тянула из-за решётки когтистые лапы, стараясь достать пересмешника. Но попытки дикой кошки были тщетны. Львёнок издевательски уклонялся, вякал, рычал, насмехался над пленницей. Потом вдруг хищница замолкла, расширенными глазами недвижно уставилась на дурашливого львенка, принялась пожирать того взглядом. Львенок, озадачившись, остановился, сел, мотнул головой, раздраженно заурчал, затем боязливо потянулся мордой вперед, осторожно потягивая запах дальней родственницы, и та, улучив момент, от души приложилась лапой по загривку затейника. Львенок голосящим клубком покатился по полу, поднялся на ноги и , не переставая причитать, дал дёру.
Пирр с интересом наблюдал за этой сценой – вот каковы забавы анатолийцев! – посмеялся с Антигоном над незадачливым 
Никоном. Антигон отпустил вслед любимцу язвительное замечание, прошел к клетке и бросил хищнице кусок мяса. По знаку властителя миловидные юные лидийки, бывшие тут же, в палате и до этого боязливо жавшиеся к стене, уселись на скамьи и принялись извлекать из струн кифар спокойную размеренную.мелодию.
- Вот страна, которая некогда пала жертвой собственных страстей, которую пресыщенность и изнеженность сделали беззащитной перед соседями,  – изрек Антигон усаживаясь и гостя приглашая присесть, - захватившие Лидию персы стали заставлять местных юношей заниматься не телесными или боевыми упражнениями, а игрой на музыкальных инструментах и шитьем одежды, и постепенно это некогда сильное племя, веками внушавшее ужас соседям, было окончательно растлено. А ведь Азия – это обиталище дичайших народов, это мир, в котором нельзя выжить слабому!
Я исходил Азию вдоль и поперек. Кажется, я запомнил в этой огромной стране все города, горы, реки и ручьи, броды, даже камни на обочинах дорог. Сколько битв! Я потерял им счет.
В начале похода я был оставлен Александром здесь, в Лидии, с поручением завоевать Каппадокию. Конечно, сейчас у всех на слуху битвы при Иссе, Гавгамелах, Гидаспе. Но их, этих побед, могло и не быть, если бы я, Антигон Циклоп, старый товарищ Филиппа, не разгромил в долинах Каппадокии отряды персов, шедшие на соединение с Дарием накануне сражения при Иссе. Скажу без преувеличения, без похвальбы – это были самые сильные воины Персидской державы, и я их сдерживал, загнав в горы, всё то время, пока Александр шел все дальше на восток.
Когда же его поход был завершен, я был отозван в Сузы. Боги! Я был поражен, - Антигон глянул на Пирра, - мой юный друг, я решительно не собираюсь бросать тень на имя Александра – для меня оно останется священным до конца дней моих – но в победителях, отдыхавших в Мидии после войн, я с трудом узнавал македонян! Это было даже не войско , а сонмище праздных, беспечных людей. Никто не занимался упражнениями, не было видно оружия, а вместо него воины держали в руках кубки и черпали вино из бочек. Раздавались звуки флейт, песни, женский смех. Это было потрясением для меня и моих соратников , приехавших вместе со мной из Каппадокии. Конечно, после всех испытаний, вынесенных на востоке, воины в какой-то мере имели право на отдых, но этот самый отдых обратился в разнузданное веселие, погубившее порядок и все устои в войске. В то время воины, служившие под моим началом в Малой Азии, были всегда собранны и готовы к бою, вот почему их, как и меня, удивило увиденное в Сузах. К тому же Мы заметили, что теперь Александр более не вождь македонян , а новый Царь царей. Предупрежденный товарищами о варварских обычаях, заимствованных Александром, я приветствовал его как бога. Да, - задумчиво изрек Антигон, отводя взор куда-то в сторону, - Он был богом, воплощением Диониса, и никто из смертных не мог постигнуть высоты его замыслов. И не смел перечить Ему. Вот и , когда Александр решил устроить свадебные торжества в Сузах, мы все послушно подались на эту случку. 
Грубое просторечие, сорвавшееся с уст Антигона, весьма странно вершило похвальную речь в честь Александра.
На лице Пирра отобразилось легкое замешательство. Неужели имя Александра, вселяющее трепет, может соседствовать со столь низкими словами?
- Друг мой ты смущен, я вижу, - продолжал Антигон, - но иными словами не передать того состояния македонян, впавших в праздность, когда все привыкли к тому, что над ними стоит Он, сын Бога, который один знает, что надо делать для будущего блага. Мы чуть не потеряли человеческий облик.  Свадьба длилась пять дней! – воскликнул Антигон, жмуря глаз и передергиваясь, было заметно, что воспоминания о тех днях были неприятны ему. – Это было верхом роскоши и мотовства. Начиналось чинно, а кончилось кутежами и пьяными утехами – нет никакой охоты описывать их. Я свою персианку-то и забыл давно – отдал ее своему наместнику в Гиркании. Что ж, мы отошли от веселий, и придя в себя, стали готовиться к новым делам.
Все мы пребывали в уверенности, что являемся свидетелями зарождения Империи, какой еще не знала история – Великой македонской державы, которой предначертано тысячелетнее незыблемое могущество, владычество над народами мира. Однако Александр, готовивший нас к новым походам, внезапно оставил нас. Стоило ему уйти, как мы ощутили себя все равно что стадом быков, которое некому больше пасти. Гетайры и раньше не питали друг к другу теплых чувств, а после смерти Александра, сердцами нашими безраздельно завладели недоверие и вражда. Поначалу решили Пердикке доверить верховенство и , уверен, с охотой слушались бы его  - будь он  решительнее, последовательнее, строже к себе и остальным, яви он перед всеми истинную любовь к делу Александра, руководствуйся он искренней заботой о друзьях , не затронь его душу высокомерие и тщеславие ! Но Пердикка оказался ничем не лучше остальных диадохов – забота о личной выгоде завладела им, его двуличие, его неприкрытое стремление присвоить власть насторожило многих из нас.
Мы отдалились друг от друга, и в желании разрешить спор, взялись за оружие! С тех пор и не прекращаются войны за наследие Героя …
Признаюсь, нами всеми овладело безумие: мы вытравили из душ своих веру, любовь и  бескорыстие. Да, нынешняя война – междоусобная бойня, но один я, Антигон, остаюсь верен памяти Александра. Ведь если все его обретения окажутся растащены диадохами, растащены и обращены в прежнюю дикость – пропадет сам смысл великих деяний. Для чего же тогда македоняне, эллины проливали кровь, для чего добывали славу? Чтобы варвар по прошествии лишь нескольких лет после побед Александра вновь восторжествовал? Чтобы на этих землях не осталось ничего эллинского? Если бросить возделанное поле с великолепным урожаем, оно зарастёт бурьяном.
Ты, наверно, слышал обо мне , будто я нетерпим к варварам. Да! я их не особенно жалую! Азию населяют тысячи народов, признающих лишь силу. Варвары склонны переносить рабство, они безропотно подчиняются тирании и иного обращения к себе не воспринимают. Варварам претит свобода, они далеки от знаний, данных нам олимпийцами, им чуждо достоинство, они обожествляют смертных, оскорбляя этим богов, они вероломны, малодушны и жестоки; тяга к удовольствиям и неге лишь преувеличивает в них эти пороки. Однако я не стал бы относить их порочность к свойствам, данным им природой. Ведь и эллины небезгрешны, и они бывают пленены роскошью и негой, и им присущи бывают коварство, жестокость и преклонение перед силой. Я знавал многих персов, которые честностью своей и отвагой превосходили греков.
Так к чему же всё-таки я стремлюсь?
Я хочу сохранить единство земель, собранных некогда Александром. Я хочу устроить государство так, чтобы в нем главенствовали тем не менее эллины, а варварские племена держались в строгости, ох в строгости! Однако при этом следует избегать чрезмерной суровости к ним: страх – не лучшее подспорье в деле укрепления государства. Пусть они забудут распри, послушно платят налоги и постепенно приобщаются к нашим обычаям. Я построю государство, придерживаясь правды. Я почитаю справедливость как высшую добродетель. Если некоторые льстецы, послушные подлой своей сути, и желают причислить меня к богам, то пусть величают меня богом справедливости!
Одна битва! – возвысил голос Антигон, блеснув оком. – Одна решительная победа, и Вселенная падет к нашим ногам! Путь на Вавилон будет открыт. Узнав о поражении диадохов, сатрапы поспешат признать мою власть.
Вдруг Антигон замолчал, сник. Боевой пыл куда-то испарился. Усталость навалилась на него. 
- Войска Селевка и Лисимаха соединились. Теперь они идут на Деметрия. Нам надо спешить, и завтра мы выступаем. Скоро битва, скоро…
Сегодня под утро мне снова приснился Александр. Всегда во снах моих он являлся цветущим пылким юношей, а тут я увидел перед собой больного человека в царском облачении и с диадемой на голове. Он долго сидел молча и вдруг показал на людское море, воздвигавшее огромный погребальный помост для костра. В смятении я заметил, что стою перед ним не один, а рядом с Кассандром, Лисимахом и Селевком. Почему-то Птолемея среди нас не оказалось, возможно, Фоб укрыл его от моего зоркого глаза своим темным крылом. « Великие будут жертвы! – были слова Александра. – И все вы взойдете на этот жертвенный костер!»  Сказал и исчез, и не было ни во взгляде его, ни в словах прежней теплоты и дружелюбия.
Пирр, я никому не рассказывал об этом сне, но полагаю, что он не знаменует ничего хорошего ни для нас, ни для наших врагов. В одном я более чем уверен: много прольется крови, пока образумятся эллины и перестанут враждовать. Мой юный друг, накануне великой сечи я меньше всего хотел бы удручать тебя своими страхами, но я вижу, что есть в тебе сила и ничто не способно смутить тебя. У меня один глаз, но он прослужил мне так долго верой и правдой, что я привык доверять ему! Мой взгляд любого пронзает насквозь. Увидев тебя, я сразу подумал: вот кого мне не хватало в союзниках,- молодого, пылкого, обращенного помыслами в будущее, - таких обычно любит сама Афина, и остальные боги благоволят им. В тебе я вижу характер цельный, воистину царский. Твердостью своей ты, пожалуй, превзойдёшь сына моего Деметрия. Вот его ничто не занимает надолго. Он плохо внемлет советам, неразборчив в связях, не принимает в расчет обстоятельства, словно он бог и может переступать через них. Боюсь, как бы его запальчивость не погубила общее дело. Диадохи уже возле Гераклеи, - лишь бы Деметрий не вступил в бой раньше времени!
Шум пиршества , доносившийся до отдаленной келии, не утихал.

Глава 4. Перед битвой
Следующее утро привело в движение всё войско Антигона. Сразу после большого военного совета на север , к Синадам, скорым маршем выдвинулись наиболее боеспособные полки, в том числе Эпирский. Антигон, уверовав в ратное дарование молодого молосса, возлагал на него большие надежды. Царь Азии передал под начало Пирра некоторые отряды карийцев, доведя общее число воинов Эпирского полка до пяти тысяч. Задачей конных и пеших авангардов было взять под охрану перевалы в Мисийских горах , броды на реках, текших близ Синад. Обстоятельства требовали стремительных действий. Диадохи уже подступали к расположениям  отрядов Деметрия.
Вслед за передовыми частями двинулись к Пропонтиде и остальные: ионийцы, лидийцы, карийцы, воины Коринфского союза, ведомые Тимандром, персы и мидяне Оронтовата, с задорными улыбками шли на последний свой бой агрираспиды. Призывно трубили в скором шаге слоны, чуя приближение большого кровопролития. Всадники в блестящих доспехах и развевающихся плащах проносились мимо марширующих колонн .. В единый кулак собиралась внушительная сила. Но противоборствующая сторона располагала еще большими силами. Македоняне, греки, фракийцы, ополченцы Азии, иллирийцы, галлы в войсках Лисимаха и Плистарха подходили к прибрежным долинам Миссии. Больше всего войска вел Селевк. Трепет внушали слоны – их было около четырех сот. Молодые, резвые самцы их были защищены броней лучше слонов Антигона, целые толпы прислуги и копейщики сопровождали зверей, своим мерным топотом колебавших землю.
Эллины в войске Селевка состояли в основном в пехоте, знатные служили в коннице , другие конные полки – катафрактарии были набраны из парфян, наиболее воинственного и выносливого иранского племени. Не только сами их всадники, но и лошади, рослые, норовистые, были облачены в броню. Страшным оружием конных парфян были махайры – длинные, слегка изогнутые мечи. Эпигонов, воспитанников Александра, вел молодой Антиох, сын Селевка и внук Спитамена. Тянулись отряды мидян , бактрийцев, гиркан, где-то между азиатами шли потрепанные в трудном переходе египтяне Килла. Их было мало, и они были прикреплены к полкам вифинцев и фригийцев.
Пожалуй, только божество с высоты небес могло охватить взором эту ошеломительную картину :
С четырёх сторон света нескончаемые вереницы людей, животных, обозов, кораблей по всем дорогам и тропам , по безмятежной водной глади Пропонтиды тянулись куда-то к одному месту, туда, где предстояло разразиться небывалому прежде в этих краях сражению.
Соперники Антигона немного превосходили того в числе пехотинцев: семьдесят тысяч воинов против шестидесяти пяти. Ненамного уступая в коннице, Селевк и его союзники имели преимущество в слонах и боевых колесницах. Но старого владыку не смущало такое соотношение сил. Стойкость, ярость, напор и еще раз напор – вот чем можно было свести на нет преимущество врага в числе. К Циклопу вернулось проворство: он быстро повел полки к Синадам, рассчитывая при случае с ходу обрушиться на Плистарха, если тот непредусмотрительно расположится в стороне от основного лагеря союзников.
Но опытный Плистарх не допустил оплошностей. Он пристал к стоянке войск Селевка. Ночи озарялись огнями все множащихся костров. В темных просторах рыскали разведчики.
Стороны условились о генеральной битве и выбрали поле на правом берегу реки Ипс.
Стратеги обеих армий пытались разгадать намерения противной стороны.
Встреча отца и сына получилась прохладной. Владыка Азии вновь проявлял недовольство:
- Ты увлекся боями на суше, - порицал Антигон Деметрия, - хотя я говорил тебе стеречь кораблями и Пропонтиду и Понт Эсквинский вплоть до Синопа!
На что Деметрий пожимал плечами, опасаясь вызвать препирательствами гнев отца.
Искуснейшие тактики , располагая довольно подробными сведениями о составе сил диадохов, предположили, что те выстроятся следующим образом.
Слева диадохи выставят лучшую конницу, далее, в сторону центра, построят слонов, середину построения займут тремя рядами колесницы, фаланга и гипасписты, а на правом крыле в бой ринутся всадники из парфян, гирканцев и бактрийцев, следом за которыми двинутся пешие полки из македонян и ополченцев из Вифинии и Пафлагонии. Командовать левым – самым сильным – флангом будут Селевк с Антиохом, центром будет ведать Лисимах, а над правым флангом будет начальствовать Плистарх. Таким образом, диадохи без затей предлагали Антигону самую настоящую рубку. Антигон, придерживавшийся традиций, непременно правому флангу отдавал предпочтение. Он отводил туда лучшую конницу во главе с Деметрием. Центр с фалангой занимал он сам, а налево выдвигал ополченцев под началом Парменида, испытанного своего военачальника. Антигон предвидел равный бой Деметрия с Антиохом, могучую свалку в середине, где только терпение и выносливость бойцов, а также выучка командиров привнесут через какое-то время перевес на чью-либо сторону; слабым звеном оставался левый фланг, и старик опасался за него. Ведь если конные варвары прорвут оборону Парменида и ударят в тыл полкам в центре, это будет означать неминуемое общее поражение.
- Здесь следует не только удержать напор варваров, - настаивал старик, тыча стилусом по контурам намечаемого сражения, - но и , вопреки ожиданиям врагов, перейти в наступление! Да, - продолжал Циклоп, озирая соратников, - первый напор парфян будет страшным – этот народ славится умением опрокидывать противника в неистовой лобовой атаке – добившись смятения во вражьем стане, варвары становятся неудержимы. Однако стоит вынести их навал, стоит навязать им плотную борьбу, как наступательный их пыл заметно спадёт; видя, что им приходится туго, они, уверен, повернут назад. Пешие полки, не самые лучшие в войске диадохов, будут смяты собственной же отступающей конницей, и окончательно одолеть их не составит труда. Поэтому левый фланг я намерен усилить в небольшой убыток центру и резервную конницу отряжу туда же. Помощником Парменида я назначу Пирра – вот увидите, как он умеет и обороняться , и наступать. Рассеяв правый вражеский фланг, надо ударить в бок и тыл их фаланге и всё! – ни слоны, ни конница не помогут диадохам. 
Но тут с отцом заспорил Деметрий. Да, говорил он, левый фланг следует усилить, но не больше чем для сдерживания наступательного напора Плистарха. Резервы же нужно бросить на правый фланг, именно там, в стремительной, мощной атаке будет добыта общая победа, ведь ни для кого не секрет, что Селевк возглавляет врагов, и с его гибелью весь противостоящий строй тут же рассыплется. Пирра он хотел бы видеть рядом с собой, поскольку умение молосса и его ближайших друзей воевать в конном строю могло как нигде пригодиться в жестокой сече, в которой каждый меч будет на счету.
Антигон заорал на сына, говоря тому, что морскому царю, которому ни разу не удавалось громко отличиться на суше, следовало бы прислушаться к словам человека, за спиной которого бессчетное количество походов и побед. Мне восемьдесят лет! – кричал Циклоп. – И , клянусь Зевсом, за столь длинную жизнь я понабрал столько ума, что без вреда для себя роздал бы его взаймы десятерым таким безголовым детинам, как ты!
Ничто, кроме отцовских выволочек, ни отрезвляло так Деметрия, низвергая с величественных высот, которые Полиоркет сам себе избрал местом обитания. Однако Антигон всё же был привязан к сыну, и в глубине души боялся за него.
- Я, конечно, поседел, но не сдурел, - продолжал Антигон, метая на ослушника испепеляющий взгляд, - враги думают, что я не способен их удивить, что я предсказуем, ан нет! – Антигон и в свои восемьдесят сумеет кого хочешь обдурить!
Погремев и успокоившись, царь все же пошел на уступки сыну. Резервную конницу он поделил на две равные части, и одну из них, во главе с Пирром, определил к Деметрию. Что-то подсказывало старику, что Пирр, как некий оберег, отгородит сына его, Деметрия, от удара меча, попадания стрелы, губительного жала, что они оба, потеснив Антиоха, смогут открыть дорогу к победе. Однако в случае, если враг подастся назад, не следует сломя голову бросаться за ним, а надо повернуть в центр, убивать вражеских погонщиков, колоть ноги слонам и своим примером воодушевлять фалангитов, - наставлял Антигон 
На том и порешили.
Пехотинцы из Эпирского полка направлялись на левый фланг. С ними оставались Аттегрион, Горган, Исимавх, Никанор, Алфей как командиры исключительно умелые и любимые воспитанниками своими. Остальные эпироты, друзья Пирра, следовали за своим предводителем на другой фланг, то бишь правый.
Этолийские всадники и всадники из Карии и Киликии составили конный полк на левом фланге, они были призваны развить успех пехотинцев и погнать катафрактариев.
Хоть Пирру и предстояло биться в конном строю на правом фланге, он вместе с другими полемархами продолжал готовить к бою пехоту – так распорядился Антигон. Парфян следовало встретить градом стрел и камней. Затем уцелевших врагов нанижут на копья фалангиты, а прорвавшихся варваров будут стаскивать с коней крюками и добивать пелтасты. Туда, где враг будет одолевать, будут устремляться резервные отряды из новобранцев, а когда всадники врага окончательно дрогнут ( а они дрогнут!) тогда в дело вступит конница и позволит всему левому флангу перейти в контрнаступление.
Итак, бойцы без устали упражнялись.
Однажды вечером близ стоянки эпиротов показались богато одетые наездницы в окружении небольшой свиты. Пирр нахмурился – он не терпел, когда его отвлекали от дела.
Но Аттегрион, приглядевшись, сказал:
- Пирр, это твои сестры.
Удивленный и взволнованный, Пирр на некоторое время оставил упражняющихся и поехал вместе с Аттегрионом навстречу знатным женщинам. Приблизившись, Эакидовы дети спешились и молча подались в объятия друг другу.
Первой заговорила Деидамия:
- Судьба разлучила нас в детстве, о мой брат! Конечно, ты не помнишь нас – в ту роковую для нашей семьи пору ты был несмышленышем. Мы бежали от расправы, рассеялись по свету и вот встретились через много лет!
Они разъяли взаимное объятие. Пирр оглядел сестер. 
Деидамия была похожа на отца, величава , горда. Ее серые глаза пленяли мужчин необыкновенно красивым разрезом и властностью. Троаде передались черты матери, Фтии. Она была высока, стройна, миловидна. В выразительных светло-карих глазах ее таилась загадка. Немногословная , любившая уединение Троада , казалось, не находила слов. Она отошла в сторону. 
Деидамия, испытывая некоторую неловкость за сестру, прильнула к плечу Пирра:
- Ты похож на отца, Пирр. Ты так красив, силен. Эакид гордился бы тобой!
- Ты помнишь детство, Деидамия? Помнишь меня?
- О, ты был тогда совсем маленький. Мать не выпускала тебя из своих объятий – словно предчувствовала разлуку. К сожалению, Эпир – наша родина – не может не зависеть от событий извне. От Македонии всегда веяло тревогой, к тому же при дворе отца жила Олимпиада; грозный ветер междоусобий перевалил через горы , развеял покой нашего дома, жившего пусть и не роскошно, но в достатке.
Однажды в Эпир приехал Александр, сын Александра Великого, вместе с матерью, Роксаной. Мне тогда только исполнилось девять лет. Я росла сорванцом. Я участвовала в шумных играх , ездила на лошадях,  верховодила мальчишками – Аттегрион, наверно, ты помнишь то время?
- О да, высокородная Деидамия! – трепетно ответствовал Аттегрион.
- Роксана восхитила меня: красивая, белоликая, в богатой одежде – жена самого Александра Великого. Она запомнилась мне немногословной и отзывчивой. Сыну её, Александру, было шесть лет. Говорят, и нравом, и лицом своим он был похож на своего отца. Он был любознателен, непоседлив, красив, златокудр, но… какая-то обреченность таилась в его светлых глазах – он очень редко улыбался. 
Нас помолвили, и когда он вместе с матерью своей, Роксаной, и бабушкой, Олимпиадой, покинул Додону, я, как невеста будущего Императора поехала вместе с ним. Сколько испытаний выпало мне с той поры! Олимпиада правила Македонией недолго. Кассандр запер нас в Пидне и долгими месяцами морил голодом. Помню, как мы с Александром, худые и оборванные, охотились на мышей, и каждый вечер смотрели с высокой башни на все стороны света. С запада мы ждали нашего отца, Эакида, с юга к нам спешил Полиперхон, с востока – Эвмен. Но никто из них так и не добрался до города. Отец наш был свергнут заговорщиками и бежал в Этолию, успев забрать с собой Троаду. А ты, Пирр, был спасен в ту пору верными нашему дому людьми, - при этих словах Деидамия вновь с теплотой глянула на Аттегриона, - так нас, детей Эакида, развеяло то лихолетье. Но боги все-таки присматривали за нами – ты, Пирр, был усыновлен Главкием, а для нас спасителем выступил Антигон. Сначала он взял под опеку Троаду, а потом вызволил и меня из Амфиполя, где мне уготовлялась такая же участь, какая настигла Александра и Роксану – они были отравлены Кассандром. С той поры мы с Троадой опекаемы Антигоном.
- И теперь ты – царица, о сестра!
Деидамия печально улыбнулась. Она не могла забыть Александра. Александр искренне любил ее. В Амфиполе их содержали под неусыпным надзором, однако позволяли видеться. Он делился с ней своими замыслами. «Скоро, скоро я взойду на престол! Мы станем властителями всей Вселенной! Я воздвигну в твою честь город, назову его Деидамиадой! О Деидамия! Я продолжу дело отца, буду делать так, как поступал бы он, я буду искоренять зло – его очень много в этом мире. Опорой мне в деяниях моих будешь ты, Деидамия, ты, которая разделяла со мной тяготы и лишения, которая ни разу не укорила судьбу за выпавшие испытания, ты будешь единственной правительницей – клянусь!» Слёзы выступили в глазах прекрасной молоссианки. Сердце ее теперь навсегда сковано холодом, ее душе не испытать более того весеннего  разлива чувств, которые дарил ей он, Александр, сын Александра…
Кем ей приходится Деметрий? Это лишь призрак, далекий, чуждый , вылощенный, и пустой. Антигон? Благодетель, конечно, но страшный человек, двоедушный!
Соленая пелена сошла с глаз Деидамии, прозрачными бусинками скатилась по щекам; она улыбнулась брату:
- Да, я царица! И все же я царица…
Пирр знал, почему сестра его безрадостна. Деметрий, женившись на Деидамии, всего лишь выполнил указание отца своего, который хотел, чтобы в жилах его потомков текла молосская кровь, облагороженная присутствием в ней бессмертного духа Ахиллеса. Однако в доме царя продолжала главенствовать старая Фила, дочерь Антипатра. В женах Деметрия состояла также Эвридика, вдова Офелла, но внимание мужа к ней падало по мере того, как увядала ее некогда вызывающая красота. Помимо жен, Деметрий имел множество гетер и наложниц. Он отличался сладострастностью, и эта слабость никому из царей не приносила такой дурной славы, как ему.  Пирр вдруг испытал острую неприязнь к блистательному союзнику, к человеку, за которого собирался воевать.
- Почему он взял вас с собой? Разве не опасно вам находиться здесь? – спросил он, подавляя в себе и гнев, и жалость.
- Мы с Троадой сами отправились в путь. Жизнь в Афинах среди соперниц стала невыносимой для нас. К тому же, если я вместе с Деметрием вступлю в Вавилон, первой из жён, возможно тогда царь отринет и ворчливую Филу, и несносную Эвридику, избавится от гетер, и одной лишь мне позволит быть рядом с собой. О, ради права быть единственной спутницей могущественного монарха я готова и дальше не обращать внимания на неудобства. Я верю, победа в этой битве преобразит Деметрия – большой успех в деле всегда его воодушевлял и возвышал. Эпир, наша родина, теперь перестанет быть бедной окраиной, он станет могущественным союзником Империи, ты, о брат мой будешь править страной. 
- Молю богов, Деидамия, даровать нам победу!
Царица привлекла Троаду, при обняла  ее, другой руку положила на плечо брата:
- Пусть же боги Олимпа, боги-покровители Эпира, отцы-томуры, бессмертные души предков наших не оставят нас в грядущем испытании, пусть Ника и Афина пребудут с нами, ниспошлют победу в бою! Пусть будущее доставит нам великую радость собраться вместе в додонском дворце отца …  и на празднестве шумном забыть прежние горести! 
Пирр и сестры его некоторое время, занятые тревожными мыслями, стояли молча. Затем появился человек из свиты Деметрия, который призвал Пирра к своему господину на совещание .

***
Итак, заполненные множеством людей просторы долины Ипс были охвачены ожиданием : это ожидание будоражило, тревожило, угнетало… одними из тех немногих, чьи сердца бились ровно, были Горган и Аттегрион. Занятые непрерывным обучением новобранцев , они не ведали беспокойства. Однажды они, усердно обучавшие ближнему бою молодых карийцев, запоздало приступили к поиску приюта. Находились они в небольшом ( городке) Афонии. Ночь обещала быть прохладной, дул ветер с юго-востока, с пологих отрогов гор. Сгущавшиеся сумерки укрыли пыльные улицы.
Запыхавшийся Кинеас нагнал Горгана и Аттегриона .
- Ну, Кинеас, каково тебе управляться щитом и мечом? – был встречен вопросом Кинеас.
- Рука моя , конечно, привычна к свитку и стилусу, но это не значит, что она не способна поднять меч!
- Послушай, ведь тебя никто не принуждает становиться в строй – зачем подвергать жизнь опасности? Нас ждет сеча жестокая.
- Цари занимают в моих описаниях слишком много места. Пусть и про Кинеаса там будет сказано хоть несколько слов!
- Надеешься решить исход боя?
- Прежде самого себя одолеть я желаю, а если доведется врагов погнать – так и будет сказано слогом правдивым.
- Почему не дать волю воображению? Папирус безмолвный воспримет и быль и небылицу.
- Кинея Папирус лишь правду приемлет, - говорил историк, бережно поглаживая суму.
Тут Аттегрион сказал Горгану:
- Остерегись же, о Горган, подсмеивать свиток сведущий, булат нам бренную жизнь в боях охраняет, а свиток нетленную славу в веках сберегает. 
Аттегрион догадывался, что под личиной киника скрывалась отзывчивая натура, - Кинеаса подавляло все низменное в поведении человека. Словно оправдывая свое прозвище, он старался быть придирчивым, склочным и не желал замечать в людях добродетели.    
Разговаривая таким образом , они наткнулись на невзрачный двор на окраине, который, судя по всему не был еще облюбован постояльцами.
Аттегрион отворил калитку и завидел старую женщину, моловшую зерно при свете коптящего факела. Заметив незнакомцев, она не испугалась, а, наоборот, обрадовалась, что боги послали ей дюжих помощников. Гости, утомленные за целый день, вовсе не желали помогать старухе. Отступая от радушия женщины, они попятились назад.
Но Горган , отступая, задавил сонную курицу. Старуха , изменившись в лице, подняла крик.
- Я могу ее ощипать, - нашелся было Горган, но брань продолжалась. Аттегрион готовился уж было ретироваться, оставив Горгана самому выбираться из этого неловкого положения, как на крики старухи выбежали из дома одна за другой три ее дочери. Встревоженные криками матери и видом незнакомцев, они, тем не менее, казались готовыми дать отпор. Аттегрион, плененный видом девушек, тут же переменил свое решение.
- Пожалуй, этот дом будет для тебя тесен, друг мой, - обратился он к Горгану и забрал из его рук курицу, - а этой пичугой займусь я.
Оторопевший Горган молчал, но старуха продолжала наседать. Тогда акарнанин не выдержал и последовал за давно сбежавшим Кинеасом. Историк  растворился в темноте – он боялся старух, и перед молодыми и красивыми девушками неизменно испытывал робость. Аттегрион же юркнул во двор и, присев на корточки, бойко ощипал курицу. Девушки, пришедшие в себя от страха, встали возле него и, видя благодушие и беспечную веселость чужеземца, прониклись к нему доверием и приязнью. Сопровождая ощип болтовней, Аттегрион умудрился уговорить старуху развести огонь в очаге для готовки. Когда та с ворчанием спросила, на кого оставит помол, Аттегрион без раздумий взялся за новое дело. Он стал крутить жернов, а любезные дочери сварливой вдовы ( о том, что эта женщина потеряла кормильца Аттегрион узнал от самой младшей, Аристо, броской и словоохотливой девушки) принялись подносить и подсыпать ему зерно. Брюзга-мать загнала дочерей в дом, а затем заставила Аттегриона убрать муку и отруби. И лишь потом нехотя пригласила на запоздалый ужин. Аттегрион поел с большим удовольствием – ведь при всей своей сварливости старуха готовила вкусно. Только гость собрался завести приличествующую беседу, как хозяйка бесцеремонно прервала его и велела отправляться на ночлег в хлев , где спала корова. Командир безропотно подчинился, поблагодарил за угощение и вышел. В хлеву он лег на солому и долго не мог уснуть, питая смутные надежды повидаться с Аристо. И его грёза сбылась.
Полный месяц, обвитый пеленой легких облаков, забрался на самую середину ночного неба, когда старая хозяйка дома уснула и Аристо выбралась из дому, неся соломенную циновку.
- О незнакомец, не сочти мой поступок за неприличие, - начала она, осторожно прикрывая за собой калитку, - мне неудобно за то, что моя мать так нелюбезно с тобой обошлась.
Аттегрион с улыбкой взял циновку и положил рядом.
-Ее можно понять. Неразумно было бы оставлять незнакомца рядом с цветущими дочерьми.
- Аттегрион, так же тебя зовут? – она присела. – Вы, эпироты, добры с нами. Воины Лисимаха, производя набор, вели себя у нас намного хуже.
- У вас в семье давно нет мужчин?
- Наш отец погиб в стычке с галлами пять лет назад. С тех пор в нашей семье одни женщины. Слава богам, наделившим нашу мать стойким нравом, она кормит нас, добывает хлеб… У Денарии был жених, который тоже погиб. У Эдессы есть поклонник, но он ветрен и ненадежен.
- Свободно ли сердце милой Аристо?
- Никто не успел занять его …
- Значит, либо охотники неискусны были, либо ты умело обходила их сети.
- Да, я сторонилась их, - печально призналась Аристо, - я отвергала признания юношей. Они хороши собой были, недурны, из небедных семей , но я искала и ждала необыкновенной встречи. О затейливая, теперь мне не познать радостей земных!
- Почему ты так говоришь?   
- Чёрный вихрь надвигается на нас. Я смотрю на мать, сестёр, соседей и в мыслях прощаюсь с ними, ибо чувствую, знаю – никому из нас не уцелеть. О! Зачем правителям , сталкивать меж собой людей? Чем повинны мы – мирные обитатели этих земель? Почему война не покинет наши берега?
Аттегриона тронули переживания девушки; он подался вперед и мягко взял руку Аристо.
- Наша победа в бою положит конец страданиям. Страна забудет невзгоды и распри, и безмятежный труд воцарится здесь надолго.
- Аттегрион, я верю тебе, - она доверчиво прильнула к его плечу, и он бережно объял её, - я верю.
- Непобедимые орлы Эпира выступили на стороне правды, - изрёк Аттегрион, излучая уверенность, - это ли не золог удачи общего дела
- Эпир… Далекая сторона. Там люди, верно, ближе к  первозданной природе и ко всему естественному , - она все жалась к плечу Аттегриона
- Эпир – прародина всех людей. Некогда в горах Эпира родители человеческого племени Девкалион и Пирра нашли спасение от великого потопа. Потом когда море отступило, дети их разошлись по разным сторонам и основали поселения свои по всему поднебесному миру. Эпироты явили, таким образом большую, чем остальные народы,  привязанность к родному краю.
-  Расскажи мне еще что-нибудь о своей стране
- Это страна гор, на самых высоких вершинах которых даже летом лежит снег. Снег питает множество ручьев и рек, озера с прозрачнейшей водой, словно чаши зажатые меж отрогов. Верхние долины покрыты изумрудной травой – там приволье для овец и тельцов. На пологих склонах растет лес, возделанная земля низин приносит плоды. близ Додоны – главной из городов Эпира стоит, подпирая кроной небо Великий Дуб. Первые из богов, говорят, заронили желудь, из которого произрос этот отец лесов. Он неимоверно стар, огромен, под вещей его листвой некогда отдыхал сам Геракл. В тени его устраивал привал Персей, одолевший Медузу. Вкруг Дуба и поныне стоят окаменевшие дриады, которые опрометчиво развязали мешок героя, пока тот спал. Проходил мимо Дуба и Одиссей, искал двери в царство Аида. В возрасте юношеском и я как-то раз спускался в извилистый подземный лабиринт, - Аристо тревожно льнула к могучему плечу рассказчика, - я бродил по нему, разглядывал разрисованные стены, какие-то невнятные звуки доносились из мрачных глубин пещеры. Но я подался к выходу только тогда, когда факел мой начал гаснуть.
- Тебе не было страшно?
- Страх неведом сынам Эпира.
- О Аттегрион, - воскликнула Аристо, - Имя твое подобно защитному прочному валу, стерегущему покой, в нем столько силы, доброты и света! Что оно означает на вашем наречии?
- Родители нарекли меня Милоном, но моя бабушка дала мне прозвище Аттегрион, желая уберечь от злых духов, что холодными пронизывающими ветрами гуляют меж отрогов и прельщаясь на светлые имена младенцев, спешат забрать их себе. Увы, Аттегрион – на древнем хаонском наречии означает, плетущийся позади.
Она улыбнулась.
- Значит, наперекор прозвищу своему ты наоборот, идешь впереди? Ведь ты начальствуешь, и в друзьях у тебя сам царь.
- Такова сила оберега, данного мне близким человеком, – я имею в виду прозвище свое
- Бабушка твоя привязана была к  тебе?
- Боги! Дозвольте же как можно дольше говорить о доброй прародительнице моей в настоящем времени!
Аристо спохватилась:
- Прости меня, Аттегрион, за нечуткую поспешность мою!
- Возраст ее весьма почтенен, но выносливости ее позавидуют и молодые. Она проворна и неусидчива по сию пору, а каковой она была лет двадцать назад, когда я был маленьким! Мне не доводилось бездельничать. Иной раз она пускала в ход хворостину , причем делала это заблаговременно, до того, как я успею набедокурить. «Стой озорник Милон, Предвижу провинность твою, разобьешь ты кувшин, наполненный маслом. Следует высечь за это тебя». «Нет таких устремлений во мне, я не трону кувшинов!» - оправдывался я.
На что она : «Ах, негодник, значит, намерен растерять ты ягнят, за это взыщу с тебя вдвое суровей!» И надо было случиться такому, что один барашек таки потерялся! «Ты ведь пригнал, друг мой Милон, того золотистого агнца с завитушкой на лобе, что издали блеет предчуя охапку душистого хмеля? Лучшим он станет в отаре. Ах нет, получай же за леность свою.» Пройдясь же по спине моей розгой, она вещала: « Лучший представился случай спастись от зловредного агнца, дико упрямый был он, метил увести за собою овец в пасти зубастые волков.»
Девушка беззаботно смеялась.
Дальше Аттегрион рассказал Аристо ещё несколько забавных историй, коими изобиловал жизненный путь его. Звонкий смех Арсто служил ему наградой, услаждающей сердце. Но вот она, вновь затронутая смутным беспокойством, освободилась от чуткого объятия эпирота.   
Она поднялась, за ней Аттегрион
- Мне пора идти – мать может хватиться меня. Прощай, Аттегрион.
- Прощай, Аристо.
Тут, послушная порыву окрыленного чувства , Она подалась к нему на миг
- Это тебя я ждала всю жизнь, Аттегрион!
- И ты очаровала меня, Аристо! – воскликнул Аттегрион, протягивая вперед руку . - Мне не забыть этой встречи! Теперь с удвоенным пылом я выйду на бой, чтоб победить, чтоб защитить тебя!
- Мы встретимся, о Аттегрион! – блеснула очами Аристо
И она оставила его, взволнованного, глубоко впечатленного необычным свиданием.

***
Мало кому спалось в ночь перед битвой.
Не спал Аттегрион.
Не спал Горган. Начальник над постоями, с которым ему повезло встретиться, направил его в ветхий домик, где жил один глухой старик. Там же оказался Кинеас. Горел огонек в светильнике, и кардиец писал. Горган не стал отвлекать Кинеаса, улегся, но мысли о курице долго не позволяли ему сомкнуть глаз.
Не спал Пирр. Его ждало первое настоящее испытание на пути . Он стоял, опершись о карийский щит, у костра, думал. Языки пламени  с треском пожирали сухие сучья, взвивались вверх и, рассыпаясь искрами исчезали во тьме. Рядом, улегшись вповалку, дремали друзья: Тиреон, Леоннат, Адамант, Скиронион, Эврипеон… Хотя, если они и спали, то сон их был чуток.  Но точно спал Алфей. Сидел на камне Гиппий. Он перебирал витиеватую парадную узду, натирал бляшки до блеска. Было что-то умиротворяющее в неспешных движениях его рук.
Не спал Антигон. Глаз Циклопа упирался  в огонек светильника, вкруг которого назойливо вились какие-то мелкие мошки. Огонек преобразился в человеческий глаз, пылающий, испытующий. Это Филипп. Моложавый, в расцвете сил, Он явился из дали прошедших лет, выступил из темноты, встал рядом.
 «Боязно тебе, Антигон?» «Нет, царь.» «Тебя ждет твой первый бой! Будь же дерзновенен, мой друг!» «Я готов к бою!»
- Я готов к бою! – изрек вслух Антигон, и продолжил мысленно : «Будь он первым, будь последним – я готов …»
Не спал Деметрий. Теперь, наедине с собой , со своими мыслями, он был простым смертным, которого донимали опасения, он храбрился, взывал к высшим  силам, просил у них покровительства, обещая божеству преобразиться в мыслях и поступках, стать благочестивее. «Даруйте же мне, - Деметрий замолк, задумался и продолжил, - даруйте же нам победу! За этой победой последует другая – самая главная в жизни Победа – победа над самим собой! В боях, не менее жестоких, я сам себя преодолею!» Победа освободит его от пут самовозвеличения, от суетных страстей; да, именно так: он, привыкший чередовать удачи и неудачи, теперь, в случае благоприятного исхода сражения, не бросится, как обычно, пировать и предаваться шествиям, но поступит как муж благоразумный, без промедлений занявшись делами государственной важности. Отец всё же слишком стар, и заботы непосильным грузом давят ему плечи.
Не спал Селевк. Мыслями он обращался в прошедшее, к Александру – к кому же еще? Отгремела битва на Гидаспе, сокрушен дерзкий ражда Пор. «Ты, Селевк, помог мне остаться непобежденным !» - восклицает Александр , обнимает за плечи.
Селевк доволен собой, горд, но сдержан, в его глазах светятся рвение и преданность. Да, смелым, отчаянным порывом он обратил вспять слонов, погнал их топтать индийцев, но он всего лишь исполнил свой долг!
А вот уже Вавилония. Неподвижное густое пекло стелется над озерцом с зеленоватой вязкой водой. Александр с гетайрами исследует древние полу затопленные могильники. Он убегает от тоски, старается занять себя, отогнать мысли о покинувшем его Гефестионе. Кажется, он нисколько не заботится о здоровье – болезнетворные испарения стоячей влаги, в которой словно причудливые зеленые рыбины колышутся водоросли, не настораживают его. Внезапно Сын Зевса спотыкается о покрытый темной плесенью прибрежный камень, и пошатнувшись, еле удерживается на ногах.  Но диадема слетает с его головы, летит в воду, цепляется за лист тростника. Еще миг – и корона может сорваться и пойти на дно. Тут Селевк, опередив остальных друзей , бросается в воду,  подплывает к тростнику, осторожным движением снимает диадему, и, чтобы не намочить ее, надевает на собственную голову. Он выбирается на берег и передает диадему царю. Пытливое любопытство в глазах Александра вскоре тонет в пелене тоски. Он обреченно улыбается. «Хвалю тебя, сын Антиоха» - говорит он упавшим голосом . Позже один халдей ставший очевидцем этого случае, напророчил Селевку владычество над Азией.
Александр! Александр! Я верю, что сейчас ты слышишь меня, ты со мной, - Восклицал Селевк - Я оберегаю твое имя, твои деяния! Я воплощу в жизнь твою мечту объединить Элладу и Восток! Я избавлю мир от кровожадных спесивых  хищников, кичащихся своим происхождением, которые, творя неправедное, прикрываются светлым именем твоим!
Селевк обратил взор на своего сына, Антиоха. Статью, широким разворотом плеч, квадратным лицом, серыми глазами, он пошел в отца. От матери, Апамы, досталась ему смуглота. Горячность , с которой Антиох, впрочем, умел совладать, и неуступчивость передались ему от деда, Спитамена. Антиох оживленно беседует с командирами. Те качают головами, задорно скалят зубы, смеются. Они припасли кое-что для Антигона! Среди командиров есть и эллины, и полукровки – дети македонян и варварок , и сваты- согдийцы, и эпигоны-персы, воспитанники Александра. Стоят гирканцы, парфяне, мидяне. Евтидем Андрагор Евкратид Стасанор Архелай, Брисон, Менид Ариан Оксифр  – вот люди, на которых можно всегда положиться! Чуть в стороне Индиец Лал, элефантарх, ласково щебеча, наряжает слона-вожака, поправляет на лбу великана алую попону, треплет ему уши.
В душе Селевка крепла вера в победу.
В поход выступил костяк его войска, лучшие из лучших. Нет, Антигон! -  изрек про себя Никатор.– ты – не Александр, а я – не Дарий, и завтра не повторятся Гавгамелы! Этих людей тебе не устрашить– они будут биться до последнего!
Не спал Лисимах – старый израненный лев. Наконец, страх, целых полтора года снедавший его душу, оставил его. Рядом с ним Селевк. Рядом Плистарх и Препелай. Государи Фракии, Македонии, Сирии и Египта сплотились, чтобы разделаться с домом Антигонидов. Скоро, скоро Циклоп, глупый ты Полифем, сведу с тобой я счеты, отомщу за все унижения! Однако Лисимах ревниво поглядывал на союзников.
Как подтянуты македоняне Плистарха, как внушительны силы Селевка, как удивительно упорядочены они, как мастеровит небольшой отряд Килла! А что его вояки? Ветераны, собравшие вокруг себя ополченцев, умеющих лишь отбиваться из-за стен, и наемников, готовых в любую минуту податься к врагу.  Один лишь отряд Агафокла, любимого его сына, является образцовым. Вот он стоит близ костра, скрывая волнение, смотрит на пляску огня. Пусть же боги-покровители уберегут тебя от тяжелых ран, сын мой, - мысленно обратился к Агафоклу Лисимах, - пусть подарят нам победу! Пусть победа покончит с бесконечной враждой, подарит долгожданный мир и преуспеяние семье… Лисимах мечтательно улыбнулся, лицо его просветлело.
Мало кому спалось  в эту ночь.

Глава 5.  На берегах Ипса
Рассветный бледный туман таял в лучах поднимавшегося Солнца. Взорам людей с обеих сторон представал захватывающий дух вид. Тысячи закованных в броню воинов безмолвно стояли правильными рядами. Такого большого противостояния многим еще не приходилось видеть. Грозное, тревожное молчание нарушалось изредка трубным ворчанием слонов, беспокойным ржанием коней, неосторожным лязгом железа и шорохом развевающихся на ветру штандартов. Люди молчали и глядели на противоположную сторону. Они мысленно обращались к богам, прося их покровительства во время боя.
Всем не терпелось услышать сигнал к наступлению, ибо ожидание становилось мучительным. 
Деметрий находился на правом краю. Назидательные слова отца звучали в его ушах: «Не будь уж чересчур ретив, гонясь за победой, а то она убежит от тебя, дерись с оглядкой!» Рядом с Деметрием был Пирр. Он выглядел под стать своему предводителю: на голове красовался золоченый шлем с султаном, на плечах – дорогой плащ. Рука сжимала рукоять длинного тяжелого меча – махайры. За спинами его в тесных рядах стояли друзья.
Конному полку Деметрия противостояла конница Антиоха.
Ближе к середине боевых построений стояли слоны. Слоны Селевка в несколько раз превосходили слонов Антигона, были моложе, но уступали в опыте. К тому же, слоновий корпус диадохов был выстроен в глубину, это значило, что преимущество в числе не могло отразиться в начале боя, а при особом умении управлять животными элефантархи Антигона могли и рассчитывать на успех в ходе всего противоборства.
В центре стояли друг против друга фаланги, почти равные в силе
На левом фланге резервная конница Тимофея стояла позади фаланги Парменида, в то время как диадохи, напротив, выдвинули вперед парфянских катафрактариев, за которыми в бой собирались вступать пехотинцы.
Антигон в нарядном боевом облачении обходил передние ряды фаланги. Грозно насупив брови, Циклоп обвел оценивающим взглядом противостоящие ряды; затем повернулся к своим воинам, оглядел их по-отечески строго и ласково и громогласно изрёк:
- Братья мои, мои храбрые воины! Вот и пришло время расставить все по местам, доказать, что мы и только мы являемся истинными наследниками Александра а посему имеем право быть хозяевами мира! Гляньте на этих варваров, которых страх перед нами согнал в нестройную толпу. Все равно что вороны, стервятники и прочие поедатели падали слетелись сразиться со львами! Они вообразили, будто в ратном искусстве смогут что-либо противопоставить нам! Что ж, преподадим им хороший урок! – владыка ходил перед гоплитами , всматриваясь в их лица. - Не давайте им разбегаться в разные стороны, бейте хорошенько, а не то нам придется гнаться за ними по всей Азии!
И тут Циклоп споткнулся о камень. Нога его предательски подогнулась – но, призвав всю прыть и волю, Антигон сумел устоять. Он столько усилий потратил на кратковременную борьбу с дурным предзнаменованием, что сердце его бешено заколотилось. Не подавая виду, он резво взялся за злополучный камень и со словами: «Боги! Благодарю вас за это орудие!» - швырнул его в сторону врага.
- В бой! – воскликнул Антигон.
Его клич потонул в пронзительном реве сигнальных труб. Раздались возгласы идущих в бой воинов.
Конницы Деметрия и Антиоха устремились друг на друга, схлестнулись, смешались. Началась кровавая рубка. Примеру конных полков последовали слоны. И они, яростно трубя, кинулись в бой.
В середине фалангиты Антигона выпустили застрельщиков. Те принялись осыпать медленно наступающую вражескую фалангу градом стрел и камней.
Полк Парменида на левом фланге стоял не шелохнувшись. Его задачей было отразить нападение врага, нанести ему урон, и лишь потом самим переходить в наступление. Старика Парменида не покидало хладнокровие. Он смотрел только вперед – его словно не волновало происходящее в середине поля. Лица гоплитов были полны решимости. Катафрактарии надвигались, прибавляя ходу, правильными рядами. Земля дрожала под копытами рослых, бронированных коней, раздавались устрашающие крики варваров. Лавина эта грозила смести всё на своем пути, вид ее вселял трепет. Но гоплиты лишь крепче сжимали древки копий. 
Парменид дал отмашку, и по парфянам ударили установленные позади пелтастов полевые онагры. Град стрел, пущенных лучниками и камни, брошенные пращниками, полетели вслед за снарядами. Сраженные всадники валились оземь. Падали и кони. Но ударная волна докатилась до рядов обороняющихся. Передние гоплиты принялись вонзать в брюха коней заранее приготовленные колья, в ход пошли копья – ими старались ударить в правый нижний обод щита парфянина, и тогда оружие пронзало варвара насквозь. Но в половине случаев копья либо ломались о крепко обитые щиты и броню доспехов либо удар ими приходился вскользь. Варвары топтали лошадьми фалангитов и жестоко рубили их своими махайрами. Первый напор парфянской конницы был мощен. Однако Парменидов полк не отступал и отбивался яростно. На помощь гоплитам поспешили аларии и пелтасты. Хорошо обученные , они бесстрашно вступили в бой , ловко стаскивая крюками парфян и их добивая кто коротким копьем, кто мечом, а кто дубинкой.
Видя, что враг не бежит, катафрактарии сплотили разреженные свои ряды и двинулись на звено, что связывало полк левой руки и центр Антигоновых построений. Здесь обороняющиеся дрогнули и чуть не обнажили тылы серединной фаланги. Среди отбивающихся от наскоков парфян был Кинеас. Несколько растерянный, с дротиком и легким щитом в руках, он пятился назад. На него несся во весь опор один могучий парфянин в черной пластинчатой броне. Он намеревался взмахом остро отточенной махайры  срубить с историка голову. Кинеасом овладело оцепенение. Дротик выпал из руки. Словно зачарованный видом приближающейся смерти, он не мог и сдвинуться с места. Но тут один ветеран, раненый стрелой в ногу, но продолжавший биться, подобрал обломок копья и подсек ноги вражеской лошади. Та с пронзительным ржанием рухнула, варвар скатился на землю и напоролся на свой же меч. На павшую лошадь наскочили еще трое верховых парфян, упали, подняв клубы пыли. Спешенные, они резво вскочили на ноги. Они обрушили удары мечей на оказавшегося рядом знаменосца, и тот упал. Став свидетелем гибели товарища, Кинеас , наконец, пришел в себя, подхватил штандарт и со всего размаху опустил на голову ближайшего парфянина. Эта прыть историка воодушевила эолийских эфебов, бившихся рядом. Издав возгласы ликования, они воодушевленно бросились на прорвавшихся парфян и многих из них повалили. Тем не менее катафрактарии продолжали наносить ущерб тылам Парменида, и тот, хладнокровно обозревавший свой фланг, дал команду Тимофею вступать в бой. Утомленные парфяне приняли на себя удар почти трех тысяч свежих этолийских; пелопонесских и карийских всадников. Тем временем потрепанная фаланга левого полка , спешно спаивала цепи, перестраивалась; места убитых и тяжело раненых занимали гоплиты из задних рядов. Фалангиты опустили копья, ожидая вторую волну атаки – подступавших пехотинцев Плистарха.
Первое столкновение с фалангой нанесло большое опустошение среди наступавших – приближаясь в скором беге , они расстроили свои ряды. Отхлынув, ополченцы Лисимаха и македоняне бросали в сомкнутые щиты дротики. Переждав эти броски, гоплиты Парменида, выпускали вперед пелтастов, которые набрасывались на врага словно изголодавшиеся львы. Не ожидавшие такой резвости от легковооруженных пехотинцев, воины Плистарха и Лисимаха отступали, пятясь, и были готовы уже пуститься наутек, однако тут к месту сражения подоспели крепкие бойцы египтянина Килла. Они поворотили союзников обратно и усилили натиск на фалангу Парменида. Ведомые самыми отчаянными рубаками, наемники взломали в нескольких местах оборону, чуть не приведя в расстройство всё левое построение Антигона. Оборона держалась теперь на исключительной стойкости командиров, которые заряжали воинов отвагой. Элимиот Исимавх давно отбросил в сторону и щит и копье. В его руках была палица, которой он, подобно Гераклу или Аяксу Теламониду, сокрушал наседавших. Возле Исимавха, умело прикрывая друг друга, орудовали мечами Аттегрион и Горган. Стремительность движений эпиротов, сноровка и неуязвимость наводили ужас на чужаков. Наконец, воины диадохов, потеряв лучших бойцов и командиров, побежали. К этому их побудил также вид приближающихся к месту сражения всадников Тимофея, преследующих остатки грозной парфянской конницы . С торжествующими возгласами полк Парменида перешел в наступление.
Но что происходило на других участках великой сечи?
Деметрий во главе отборной конницы заставил Антиоха отступить. Юный союзник Антигонида, Пирр, не отставал от Деметрия. Он с упоением окунулся в жестокую сечу, и от его меча полегло уже немало врагов. Но, действуя махайрой и разя Антиоховых соратников, Пирр не забывал следить за ходом всего сражения. Вот образовался просвет между слоновьими цепями Селевка! Пора устремляться в центр, как и предписывал Циклоп, чтобы пройдя мимо слонов, занятых боем, пробиться к фалангам! Это принесет победу!
- Нет! – злобно оскалился на ходу Деметрий. – Рано! Вперед управимся с Антиохом! Берите его живым! Обойдем слонов и ударим по Селевку с тыла!
Сиятельный Градоосаждатель вновь не смог превозмочь в себе свое славолюбие – этот изъян его натуры был необорим и  заставлял действовать своего обладателя вопреки здравомыслию. Желание пленить сына Селевка овладело Деметрием и он скакал вперед, глухой к призывам и увещеваниям. Антиох, окрыленный удавшейся уловкой, бросился за заградительные ряды выступивших ему на помощь слонов, а Деметрий, предприняв несколько безуспешных попыток прорваться вслед за беглецом, подался назад, но вражеские всадники – бактрийцы, согдийцы, фракийцы – выступили и навязали ему сражение. Путь к отцу, к фалангам, был отрезан, и Деметрий, проклиная слабость свою, бросил всадников в прорыв. Его конница острым клином стала вдаваться в построения войск Селевка и Лисимаха, однако вражеский заслон держался крепко.
Что же Антигон?       
Он не похож на самого себя. Он нерешителен и подавлен. У него как будто не выходят из головы тревожные знаки. Он боится за Деметрия, не обращает внимания на успех Парменидова левого полка. Вражеская фаланга дважды подступала к нему, и дважды яростные агрираспиды заставляли ее отступить. Между тем в перестрелке сторона Селевка и Лисимаха начинала брать вверх. Меткими попаданиями, вражеские лучники выводили из строя лучших бойцов Антигона. Наконец, Гиппострат не выдержал и воскликнул:
- О Зевс и все боги! Почему ты не приказываешь идти в наступление!
 - Я жду Деметрия! Где же он? Я ударю как только он покажется!
- Фалангитам надоело топтаться на месте и ловить стрелы! Вели же идти в атаку! Надо поддержать Парменида! - негодовал старый Гиппострат. Но камень, искусно пущенный пращой, нашел голову Гиппострата. Он упал. Фаланга диадохов вновь двинулась вперед. Однако  копья были красноречиво задраны вверх, а горластые Селевковы полемархи предлагали наемникам Антигона сдаваться, дабы сохранить жизни. Это произвело воздействие на фалангитов Циклопа. Неблагонадежные средние ряды принялись бросать оружие. А Антигон все озирался , искал глазом сына – Деметрий не показывался. Скоро Антигон оказался и вовсе в безвыходном положении. Одни ветераны сгрудились вокруг него, готовые сражаться до последнего, а остальная фаланга его превратилась в сборище безучастных зрителей. Враги, воодушевившись, обступили со всех сторон Циклопа. И только тогда в нем взыграл прежний неукротимый дух. Он решил дорого отдать свою жизнь. С лютым ожесточением бросился Антигон в гущу сражения, принялся разить врагов длинным прямым мечом; он кричал и рвался к Плистарху, который малодушно следил за боем издали, в окружении своих телохранителей. Доберись Антигон до Кассандрова брата и срази его, он мог бы посеять панику среди врагов и броситься навстречу Тимофею и Пармениду, которые прокладывали к нему дорогу с левого фланга .Но один за другим падали от мечей, дротиков и стрел воины Антигона, а сам он был весь изранен.  Один из приближенных воскликнул в отчаянии:
- Царь, они метят в тебя! - и указал на рослых гиппархов Кассандра, подбегавших с копьями.
- В кого же им еще метить? - с горькой насмешкой возразил Антигон Циклоп. Это были последние слова старого владыки Азии. Одно из копий угодило ему в шею. Он зашатался, встал на одно колено и вытащил копье из раны. Враги заликовали и бросились на горстку защитников Антигона. Вскоре с владыкой Азии было покончено. Он был изрублен на куски. Пали и все его ветераны. Но дорогой ценой достался диадохам этот успех. Они потеряли убитыми и тяжело раненными около семи тысяч человек – и это только в бою с отборными отрядами старого владыки.
После гибели Антигона диадохи принялись распределять силы, чтоб одних вести против Парменида, других – на подмогу тем, кто сражался с Деметрием. Крайне измотанный Парменидов полк отступил на север и занял оборонительный рубеж на пологих склонах одного холма близ реки. Воины , хоть и опустошенные  неожиданным поворотом событий, быстрым разгромом центра и гибелю Антигона, изготовились для обороны. Но и супостат был утомлен. Он не рвался в бой.
На другом конце ратного поля продолжалась сеча конных полков. Но силы, все время нещадной рубки пополнявшиеся за счет ярости и ожесточения, исчерпались. Селевк протрубил сбор. И Деметрий знаком и криками повелел воинам остановиться.
Стороны отошли для передышки. Стирая с лица кровавую испарину, всадники обозревали ратное поле. Груды павших тел, поверженные кони, недвижимые и раненные, бьющие в агонии копытами, серые глыбы сокрушенных слонов. Места, где схватка была наиболее ожесточенной, были обозначены большим числом жертв. Побитые воины обеех сторон лежали вперемешку. Повсюду кровь, боль, стоны среди разбросанных щитов, мечей, копий, густо усеянных стрел. Деметрий обратил пылающий взгляд на середину. Где отец? И что с ним? Сердце Полиоркета сжалось. Там торжествовал враг. Селевковы и Лисимаховы отряды перестраивались на том месте, где прежде стояла несокрушимой стеной Антигонова фаланга
Поняв, что отца, Антигона Циклопа, владыки Азии, более нет в живых, Деметрий глухо застонал. В глазах его запылала ненависть. Возжаждав немедленной мести, он приказал готовиться к новой атаке. Он готов был идти на верную смерть – превосходство врагов в числе было очевидно – но , жертвуя собой, он готов был и тысячи людей увлечь собой в подземелье мертвых.
- Образумься, Деметрий! – подал голос Тимандр. – Силы неравны. Завязав бой, мы непременно окажемся в окружении, и тогда нам не добиться ничего, кроме собственной бессмысленной гибели!
- Бессмысленной?! Остерегись, Тимандр, перечить мне! Нам следует отбить у врагов тело моего отца!  - но тут голос Деметрия сорвался. Его взгляд , скользя по лицам сподвижников, не находил на них прежнего воодушевления. 
- Парменид все еще отбивается, - продолжал твердо Тимандр, - он ждет нас. Обойдем вражьи построения и соединимся с Парменидом , пока не поздно!
- Подумай о семьях, оставленных в Синадах!
- Подумай о кораблях, с нашей гибелью они все перейдут к врагу! - раздались отрезвляющие голоса, в которых слышалось здравомыслие, но не страх. 
- С нашей гибелью падет весь дом Антигонидов! – изрек суровый старец Асклениадор. – Ты жив, Деметрий, цел костяк твоей конницы! Антигон повержен, его уж не поднять, но пусть утешением тебе послужит то, что на своем фланге ты победил – враги отступили! Тимандр прав, двинемся же к Пармениду и вместе отойдем к Синадам!
Деметрий молчал. Чувство вины пришло на смену отхлынувшему негодованию. Дорого же обошлась всему делу его самонадеянность, его ошибка, допущенная в начале боя! Теперь он ищет полного разгрома, он собирается жертвовать жизнями последних верных друзей. Он растеряет все: славу, войско, флот, семью! Мысль о Деидамии и матери, сыне Антигоне, ожидающим своей участи, положила конец его мучительным сомнениям.
Конница двинулась в обход поля, благо враг, не изъявляя желания вступать в бой, не чинил препятствий. 
Пирр следовал за Деметрием с непроницаемым лицом. Волнение боя не оставляло его, но уверенности в победе уже не было. Друзья эпирота были – хвала богам! – целы. Но Пирр с тревогой поглядывал в сторону полка левой руки и замечал, что приостановленный бой готов разразиться с новой силой. Пирр был готов беспрекословно выполнять приказания Деметрия, но внутренне он не мог не порицать своего покровителя за горячность и зыбкость нрава.
Остатки пешего войска встретили конницу Деметрия ликующими возгласами . Эпироты с радостью заметили Аттегриона среди уцелевших. Показались Горган, слегка раненый в ногу, и Исимавх, весь покрытый ушибами и кровавыми разводами – впрочем, элимиот привык не обращать внимания на царапины. Не было Никанора – вероятно, он пал в бою. Эпироты не успели поговорить – к уцелевшим отрядам обратился царь.
Деметрий переборол себя: теперь он выглядел собранным  и решительным. Сомнения не слышно было в его голосе. Царь огласил свое решение: он с этерией, тремястами всадниками, уходит в Синады, чтобы организовать там спешную погрузку на корабли и отплытие.
Остальным он велел отправляться, держась вместе, берегом на запад, в Троаду. Возглавлять отход долженствовал Пирр – ему Деметрий, казалось, теперь особенно доверял.
Диадохи неспешно надвигались. Остатки Антигонова войска прибавили шагу, сторонясь боя. Воины бросили все громоздкое оружие, оставили на милость врага тяжело раненых. Приближающиеся сумерки позволили Пирру оторваться от преследования.
Деметрий же в Синадах выставил на стены последние резервы.
Дидохи, отойдя наконец от восторгов, вызванных победой над фалангой Антигона и изничтожением неистового старца, столько лет грозившего им, двинулись на Синады. Селевк, который, конечно, главенствовал среди союзных правителей, не хотел довольствоваться достигнутым – он желал непременно и Деметрия либо умертвить, либо захватить и этим положить конец войне. Бесконечными вереницами факельных огней полки Селевка, Лисимаха и Плистарха подошли к стенам города и бросились на приступ. Синады не обладали мощными стенами – сопротивление гарнизона было сломлено быстро. Однако Деметрий успел ускользнуть из рук диадохов.  Антигонид мужественно прикрывал гавань, откуда отплывали корабли. Отбиваясь от набежавших со всех сторон врагов, он в числе последних поднялся на борт галеры и отчалил. Победители отказались от преследования. Их армии были обескровлены. Много людей потеряли они и на обширном поле, и на улицах объятых пламенем Синад. Из союзников более всех пострадал Плистарх. В отрядах, приведенных и им, и Препелаем из Македонии уцелело едва две трети воинов. Войско Лисимаха к концу сражения недосчиталось в своем строю четверти состава. И Селевк не избег ощутимых потерь. Печальная участь постигла катафрактариев – их уцелело меньше половины.
Впрочем, людские потери мало омрачали радость диадохов. Они добились своего: враг был повержен, а главный их предводитель умерщвлен, его армия уничтожена . Много Антигоновых воинов полегло на поле боя, многие сдались в плен. Лишь четырем тысячам конницы, пяти тысячам пехотинцев некогда большого войска да сотне кораблей с людьми на борту удалось уйти прочь. 

***
Корабли Деметрия спешили к Геллеспонту. Беглецы боялись преследования и вражеских заслонов в узком проливе. Деметрий увозил семью , уцелевших после побоища друзей и деньги отца в Эфес. Туда же, в Карию, по суше уводил воинов и Пирр. Из трехсот спутников, явившихся с ним в Азию из Эпира и Иллирии, не всем удалось уцелеть; из ближайшего окружения Пирр потерял Никанора. Пирр был очень огорчен потерей соратника. Да, Никанора постиг удел, уготованный для всех людей. Но смерть прерывает жизнь всегда вероломно. Пирр винил себя за то, что вечно собираясь и откладывая, так и не успел оказать Никанору, своему наставнику, должных милостей. Надо воздавать человеку, пока тот жив и в состоянии оценить дар. Из остальных друзей многие были ранены, но не столь тяжко, чтобы выбыть из строя. Тело самого Пирра ныло от ударов, ушибов и ран – но благодаря доспехам и шлему на удары мечом, ни уколы копьем, ни попадания стрел, пришедшиеся на него в вихре сражения – ничто не нанесло юному царю серьезного повреждения.
Близ Пергама воины расположились на короткую передышку, чтобы еще до предрассветной зари выдвинуться дальше. Поскольку враг не преследовал, Пирр разрешил отдохнуть, набраться сил. В ночи запылали костры. Солдаты готовили еду, сушились у огня. Многие, сморенные усталостью, вповалку лежали прямо на земле. Пирр не мог уснуть. Снова и снова его мысли возвращались к отгремевшему побоищу. Жестокое поражение при Ипсе похоронило мечту, которой жил скиталец в последнее время, мечту о славе, великих свершениях, восстановлении Империи Александра и торжественном возвращении на эпирский престол. Пятьдесят его попутчиков , эпиротов и иллирийцев, нашли лишь смерть в Азии и остались лежать на поле боя не погребенными. Теперь побежденные уповали на добрую волю победителей и соблюдении ими установлений, согласно которым с телами павших воинов, и своих, и чужих, следовало обращаться с почтением и не лишать достойного предания земле. Досада за поражение, тревога за будущее не оставляли в покое молодого ратоборца, но за себя, за своих соотечественников и воинов, которых он готовил к бою, можно было быть довольным. Он, Пирр, вместе со своим гетайрами, сражался образцово, содействовал успеху Деметрия. Его полк, названный Эпирским, смог отличиться на левом фланге. Он был горд за друзей. Они сидели рядом. Разговаривали вполголоса. Молодых воинов не угнетала печаль. Большое испытание, через которое они с честью прошли, все еще будоражило сердца. Они чувствовали себя победителями.

Глава 6.
Итак, уверенные в том, что с могуществом Антигонидов покончено раз и навсегда, что дележу Александрова наследия теперь никто не в силах препятствовать, диадохи не стали преследовать по пятам жалкие остатки разбитого войска. Общая победа, давшаяся так нелегко, отнюдь не способствовала установлению дружбы и доброго согласия между союзниками, которых сближал лишь страх перед могуществом и непримиримой яростью Антигона. Земля Фригии еще не впитала обильно пролитую кровь, как победители приступили к расчленению державы Антигона, словно перед ними был некий огромный пирог. Каждый из диадохов считал собственный вклад в общее дело самым весомым и требовал соответствующей доли при разделе. Но как это всегда бывает, наиболее сильные потеснили слабых, не считаясь с доводами, просьбами и проклятиями последних. Полководец Птолемея Килл, посчитав свое дальнейшее присутствие на берегах Малой Азии излишним и даже опасным, поспешил погрузить на корабли своих воинов и взять направление на остров Родос, дружественный Египетскому царству. Гонцы доставили Птолемею, правителю Египта, неутешительные вести о намерениях царей Сирии и Фракии. Фараон рассчитывал на то, что приберет к рукам хотя бы южную часть Келесирии. Теперь он понял, что его за столь незначительное участие в общем деле, проявившееся отправкой на поле боя небольшого отряда, решили обделить. Неистовствовал и Плистарх, которому тоже ничего не хотели давать в Малой Азии, поскольку Селевк (негласно захвативший верховенство среди диадохов) и Лисимах считали, что, приняв участие в битве при Сеинадах и понеся большие потери, Плистарх этим самым уберег владения своего брата, Кассандра, от вторжения врагов и неминуемого разорения. Плистарх негодовал, восклицая, что пожертвовал жизнями своих солдат не для того, чтобы ненасытный Селевк один воспользовался плодами победы. Эти слова заставили задуматься Лисимаха, который, испугавшись алчных устремлений Селевка, вскоре заступился за Плистарха. Себе царь Фракии застолбил Фригию с древней Троадой и Пергамом. Плистарху же после некоторой заминки милостиво передали Киликию. Недальновидный Плистарх тут же угомонился, наивно полагая, будто берет во владение Киликию на многие тысячи лет для себя и своего потомства. На деле же, хитроумные Селевк и Лисимах лишь на время передавали неосмотрительному Плистарху эту богатую приморскую страну, чтобы потом, когда избавятся от докучливости Деметрия, поделить и Киликию между собой. 
Деметрий тем временем укрепился в Эфесе. Этот богатый город остался верен ему. Гарнизоны в других городах Карии также не нарушили клятвы и стали сильной опорой Антигонова наследника. За короткое время силы Деметрия утроились, а воинственный пыл зажегся с новой силой. Ведь он все еще владел могучим флотом, городами в Малой Азии, Кипром, Финикией и предводительствовал над Грецией.
Диадохи, рассчитывавшие на то, что от Деметрия после такого сокрушительного поражения немедленно отпадут все его владения, опешили от неукротимой прыти своего противника. Сколько же еще надо отдать человеческих жизней, пролить крови, чтобы окончательно избавиться от Деметрия? 
Из диадохов один Селевк обладал достаточными силами для дальнейшей борьбы с Деметрием. Царь Сирии, не дожидаясь Лисимаха, подтянул свои войска к берегам Карии и расположился под Эфесом. Его стоянка устрашала своими размерами, правильностью рядов, многочисленностью воинов, проводивших дни в строевых упражнениях; и учениях. Отдельно расположились сто боевых слонов, и вид этих чудовищ, их облачение, их трубный рёв не могли не внушать страх. Однако диадох не торопился вступать в бой. Стены Эфеса были высоки и прочны, а его защитники, несмотря ни на что, полны решимости дать отпор врагам. Через три дня после появления под стенами города, Селевк Никатор решился на переговоры с Деметрием. Со своей пышной свитой он заехал в город, где Деметрий принял его во дворце. Высокорослый, статный, в богатом одеянии, Селевк излучал царское величие; роскошь и блеск, окружавшие властителя, тем не менее, не развратили его, превратив в деспота. Это был рассудительный правитель. Во дворце Селевк и Деметрий, каждый лишь в окружении небольшой охраны и свиты, уединились в пиршественном зале. Перед началом переговоров Селевк, соблюдя должный церемониал, дал знак внести амфору с прахом Антигона. Двое темнокожих слуг неслышными тенями появились в мегароне, бережно поставили у ног царя Сирии нарядно расписанный сосуд и удалились. Диадох взял амфору и собственноручно передал ее Деметрию. Тот признательно принял урну и установил ее на возвышении алтаря. Благородный жест соперника снял напряжение Антигонида. Деметрий и Селевк сели .      
- Я всегда почитал твоего отца, Деметрий. Это был истинный воин, последний орёл из окружения Филиппа, - начал Никатор. Казалось, он сочувствовал сопернику, но глаза его смотрели испытующе, - будет преувеличением, если я скажу, что мы были с ним близкими друзьями, нет – мы были боевыми товарищами. Ветераны, знававшие Филиппа, были суровы, просты в быту, яростны в сражениях. К нам, молодым в ту пору, они относились по-отечески строго, порицали наши слабости, страсть к роскоши, от обилия которой кружилась голова. Но в бою они готовы были за нас умереть. Твой отец подавал нам примеры отчаянной храбрости в начале нашего похода. 
Деметрий старался быть бесстрастным, но лицо его выдавало волнение.
- Мой отец хотел сохранить Империю, созданную Александром, под началом которого воевали, добывая себе золото и славу все вы, желающие теперь расчленить созданное им на свои уделы. Отец по-настоящему был верен Александру и сложил голову, чтя память о нем и борясь за то, чтобы созданное им не было обращено во прах!      
- Сохранить Империю? Клянусь богами, ее можно было бы сохранить, если каждый из тех, кому после смерти Александра достались наделы, довольствовался бы дарованным ему! Друзья, боевые товарищи, которые в походах бились плечом к плечу, могли бы благоразумно соседствовать друг с другом, хозяйствовать в своих волостях, сообща выступать против врагов и тем самым укреплять могущество единой Империи. Но разве есть пределы необузданным страстям? Разве человек может довольствоваться тем, что имеет? Разве может разум противостоять алчности и ревности? Ничтожным кажется приобретенное, и неумеренность толкает бывших друзей к вражде. Мало кто явил единодушие в те дни, все пеклись только о преувеличении своей добычи. И Антигон, твой отец, заботился отнюдь не о сохранении Империи и верности царскому двору, а о своей выгоде! Он всегда твердил, что был верным сподвижником Филиппа, но когда начался весь этот разброд, взял сторону Антипатрова дома. Он повел борьбу с Эвменом, захватил почти всю Азию; ты же , Деметрий, овладел Грецией. Ваши успехи вскружили вам головы, и ведь именно вы первыми примерили царский венок, объявили себя царями, и сейчас ты, Деметрий, сетуя о распаде державы, жалеешь лишь о том, что вам с отцом не досталась власть во всех пределах, завоеванных Александром.
- По праву старейшего и вернейшего из соратников Александра мой отец Антигон хотел возглавить единое государство, государство македонян и греков, главенствующее над всей Ойкуменой. Он был единственный, кто хотел воплотить в жизнь мечту Александра, кто мог уберечь наследие Героя от развала. Ты же, Селевк, и остальные диадохи увлечены лишь тем, что растаскиваете это самое наследие на куски, создаете свои полуварварские царства, в которых со временем не останется ничего эллинского!
- Твой отец , Деметрий, всегда был воителем, жаждущим битв, - голос Селевка (звучал с неизменным выражением превосходства, - он создавал государство единственно силой меча. Он хотел собрать воедино всех эллинов, веками живших разрозненно, он облагал тяжелой данью города, притеснял инородцев, держал их в страхе. Он не обладал чутьем мудрого правителя, способного видеть, в чем истинное благо для страны. 
Деметрий задержал взгляд на золотой диадеме искуснейшей работы на голове Никатора. Значок, венчавший диадему, изображал двуглавого орла, державшего в когтях якорь, сноп колосьев и меч. Холодные синие глаза диадоха смотрели по-прежнему испытующе, проникая, казалось, в самую глубину мыслей собеседника. Чуть заметная горбинка на крупном носу, тяжелая нижняя челюсть, плотно сжатые губы – все это придавало Никатору сходство с хищной птицей. Из правой руки он не выпускал затейливо украшенную разноцветными камнями золотую трость – царский жезл, эту палку венчала фигурка Ники. Наружность диадоха выдавала личность непреклонную, настойчивую, вдумчивую. Деметрия кольнула досада, он видел, что Никатор держит себя с ним свысока, не на равных. Выражение лица диадоха говорило о том, что он как бы снисходит до земных забот, вне своей воли участвует в междоусобице, которой волен положить конец. Сквозь пелену ушедших лет Деметрию вспомнилось вавилонское детство: марево, вьющееся от горячего песка палестры, тела мальчиков, сцепившихся в борьбе. Внезапно за пределами школы раздаются жуткие крики и пронзительный трубный рев. Всполошенные и напуганные, мальчишки забираются на крыши портиков. Их глазам предстает ужасное зрелище: слоны, нагоняя фалангитов, топчут их, поражают бивнями и хоботами. Часом ранее и слоны, и фалангиты проходили мимо палестры парадным маршем, а теперь… мальчики не могли понять, что произошло, они видели только, что слоны, управляемые македонянами, давили македонян. Вопли, стоны, разъяренные слоны в красной предзакатной пелене, запах крови, ударивший в нос – дети стали свидетелями первой междоусобной расправы. Им словно преподали урок – вот что вас всех ждет в будущем! Вражда, обман, предательство…
- Значит, отказывая моему отцу, - да что там одному ему! – отказывая всем остальным в мудрости, ты одного себя видишь способным управлять государством? Не Антигон ли передал тебе бразды правления в Вавилоне как верному своему наместнику и научил тебя властвовать? О, напрасно же ты мнишь себя богоравным, Антиохид! – воскликнул уязвленный Деметрий.– Своим нынешним положением обязан ты слепой воле варварских богов, халдейской ворожбе! Не благородство, не мужество и не мудрость, а коварство и ложь привели тебя к престолу, которое ты занимаешь не по праву! 
Селевк холодно улыбнулся.
- Вероятно, этот престол должен был принадлежать твоему отцу, который благородно нарушал клятвенные обещания, мужественно уклонялся от боя и с неподражаемой мудростью обращал цветущие земли в выжженную пустыню? Или ты, сиятельный Градоосаждатель Деметрий, осквернивший распутством Парфенон, унизивший своим насильственным покровительством всю Грецию, достоин того, чтобы стать наследником Александра? Ты выставляешь себя защитником и продолжателем его идей, но, заклинаю тебя, Деметрий, довольно прикрываться этим прославленным, священным именем при каждом удобном случае, не тревожь покой Героя, не бери на себя смелость утверждать, будто знаешь, о чем он мечтал. Освободись от пут своего величия. Александр, которому ты так подражаешь, никогда никого не обвинял не разобравшись. Он был справедлив, как бог, и тебе не сравниться с ним, Антигонид! Это говорю тебе я, Селевк, сын Антиоха, которому покровители мои, Ника и Аполлон, ниспослали великое счастье не только воочию видеть Героя, но и с детства быть его другом, мужать вместе с ним, воевать, пировать и свершать подвиг, который который на века останется в памяти народов! 
Ты дерзко обвинил меня в коварстве и лжи. Неужели только это и, как ты говоришь, халдейская ворожба позволили мне за двадцать лет создать огромную державу? Неужели лишь волей варварских богов я одержал сотни побед на востоке, севере и на западе? Ты сомневаешься в моей мудрости, но в отличие от дома Антигонидов, я не столько войной, а сколько мирным строительством укрепляю свою страну. Во мне народы видят избавителя от смуты, постоянных тревог и бед, вот почему мне удалось, Деметрий, превзойдя твоего отца, завладеть землями западнее Евфрата, Мидией, Сирией и Малой Азией за исключением той прибрежной полосы, за которую ты теперь так отчаянно и безнадежно, - диадох сделал ударение на последнем слове, - держишься.
- Ты пришел диктовать условия мира, Никатор?
- Да, Деметрий, я пришел диктовать условия мира на правах победителя.
- Вы, диадохи, конечно, победили, но победили в одной битве. Клянусь скипетром Кронида, это еще не значит, что я готов признать свое поражение в войне! Сил у меня не убавилось, их предостаточно для того, чтобы дать вам сотню таких боев, как на Ипсе. Я не выхваляюсь, не пускаю пыль в глаза. Коринфский Союз выставит флот в двести триер, новый набор в малоазийских и греческих городах пополнил ряды моего войска. За меня Кипр и Финикия. Со мной мой блистательный союзник Пирр. Ты медлишь с новой битвой, и хочешь подать это как великодушие по отношению ко мне.  Неспроста ты бережешь свои силы. Твои восточные рубежи вовсе не так спокойны, как ты хочешь внушить всем и тебе не хотелось бы класть здесь, под стенами Эфеса, свое лучшее воинство, которое пригодится в Бактрии и Согдиане. Твои слоны , не спорю, выглядят устрашающе, но только не для меня и моих воинов. Скорее, ими можно напугать Лисимаха и Плистарха, ведь теперь ваш союз, я знаю, шаток как колосс на глиняной ноге.
Надменная улыбка тронула уста Никатора.
- Я никогда не сомневался в твоем полководческом таланте, Деметрий. Ты, конечно, осведомляешься о делах противников. Но на этот раз ты говоришь наугад. Наш союз все еще прочен. Мы хотим довести начатое до конца. И Лисимах, и Птолемей, и Кассандр с Плистархом– все жаждут скорейшей расправы над тобой, а я один сдерживаю их порыв стремлением решить спор без крови, без тех варварских жестокостей, какие обычно обращает озлобленный победитель на упрямого врага. Итак, Деметрий, ты готов выслушать меня?
- Отчего же не выслушать? Выслушаю с превеликим любопытством.
Посуровев, Селевк внимательно заглянул в насмешливые глаза Деметрия, в глубине которых таились боль и отчаяние.
- Не пристало тебе, царь, задираться подобно несмышленому юнцу. Мы все желаем мира, устали от войн. Пора узаконить окончательный раздел наследия великого Александра. Из всей когорты гетайров, кого Пердикка по завещанию Александра наделил сатрапиями,  осталось только пятеро. Пусть же эти пять царей правят в своих пределах, не покушаясь на владения друг друга. 
И Селевк озвучил условия мира.
Итак, Деметрию не оставалось места в Малой Азии. Он должен был довольствоваться Аттикой, Беотией, югом Фессалии, Пелопонессом кроме Спарты и Мессении, Эвбеей и кое-какими островами в Эгейском море; в Финикии диадохи согласны были оставить за ним лишь Тир. Также и пергамское золото должно было быть передано победителям как дань. Все азиатское наследие Александра делилось между Селевком, Лисимахом, Птолемеем и Кассандром, причем первому доставалось больше всех. Его держава, Сирийское царство, размещалась на обширнейших просторах, почти в тех пределах, какими владели ранее персидские цари. Египет закреплялся за Птолемеем. Палестина делилась поровну между ним и Селевком, но это был лакомый кусок, из-за которого раздоры между соседями становились неизбежны. Кроме этого, фараон брал под свой контроль Кипр, города Тарс и Галикарнас в Малой Азии, включал в области своего влияния Крит, Родос и Спарту. Лисимах, владевший Фракией, становился счастливым обладателем фригийского побережья Малой Азии. В Македонии утверждали власть Кассандра, которого с трудом уговорили поделить Грецию с Деметрием. Сын Антипатра был бы рад вовсе покончить с домом Антигонидов. Брату его, Плистарху, давали во владение Киликию, но как было сказано выше, это было обычной уловкой могущественных Селевка и Лисимаха, которые лишь на время откладывали присоединение частей Киликии к своим владениям.   
Деметрий выслушал волю победителей с деланным сарказмом, но душа его трепетала от гнева, обиды и страха перед будущим. Обращалась в ничто мечта его отца, Антигона! Вместо владычества над всей Ойкуменой, он, Деметрий, должен довольствоваться жалкой подачкой диадохов!
- Ты недоволен, Деметрий? – голос Никатора звучал все так же надменно.
- Я буду бороться с вами до последнего своего воина. Все, что сейчас ты огласил, Селевк, – не больше чем дерзкие притязания, самообман, преждевременное торжество!   
- Так ты все же желаешь крови? Тебе мало бойни на Ипсе?
- Нам неведомы прихоти богов, порою они бывают милостивы к тем , к кому еще недавно были глухи и враждебны.
- О безрассудный! У великодушия есть пределы! Образумься и смирись! – в глазах Никатора сверкал гнев. – Иначе я не стану больше медлить, сдерживая союзников, и навсегда покончу с гнездом Антигона, с этим источником бесконечных войн! Клянусь богами, я обращу в пепел твое царство, изведу твой род, даже если ради этого придется пожертвовать лучшими своими воинами!
Деметрий вспыхнул:
- Я готов принять бой!
- Прощай, Деметрий, - Селевк поднялся. Усилием воли он подавил гнев. – Даю тебе три дня на размышление. Надеюсь, у тебя хватит благоразумия пойти мне навстречу, принять условия мира и стать мне союзником и другом, вместо того, чтобы из-за упрямства навлекать на свою голову новые, еще более тяжкие бедствия!

***
 Деметрий продолжал сидеть в пиршественном зале, подавленный, рассеянно слушал  советников, которые, видя его уныние, решили покинуть царя с тем, чтобы возобновить беседу завтрашним утром. Они поднялись из-за стола и оставили зал. Деметрий же остался, погруженный в свои безрадостные думы. Новой большой схватки с Селевком и другими диадохами он, конечно, страшился. Но признавать свое поражение и униженно подчиняться спесивой воле врагов было для него горше войны и смерти.
Он прошел к амфоре с прахом отца; меч владыки Азии с побитым лезвием, шлем со следами ударов, пурпурный плащ, почерневший от крови, разодранный, лежали тут же. Деметрий преклонил голову, присел на одно колено и не сумел сдержать слез. Деидамия неслышно подошла к супругу и положила руку ему на плечо. Деметрий чутко отозвался на прикосновение царицы и мягко привлек ее руку к своим губам.
- Они изрубили его на куски, Деидамия, моего отца, владыку Азии, Сына Солнца.
- Твой отец погиб славной смертью мужа, на поле брани, Деметрий, - отозвалась царица.
- Во мне горит ярость, меня гложет нестерпимая обида. Я не смог пробиться к телу отца, отогнать врагов. Они учинили свирепую резню, наглумились над телами павших. Лишь через следующий день после битвы Селевк счёл нужным разыскать тело моего отца и предать его сожжению. Теперь они вручили мне прах великого царя как… жалостливое подношение, как великую милость!
- Будь силен, Деметрий, - она увлекла супруга к скамье, - такова воля победителей. Достоинство мужа в том, чтобы не терять головы от побед и стойко переносить поражения. Ты сделал все, что мог. Но силы были не равны, не равны они и сейчас…
Деметрий упрямо мотнул головой, смахнул слезинки, глянул на Деидамию.
- Они предлагают мне мир, Деидамия. Но этот мир сродни самой тяжкой и самой унизительной неволе! Меня изгоняют из Азии, которая некогда почти вся подчинялась моему отцу, и милостиво сохраняют за мной главенство в Коринфском Союзе. Это призрачный союз, я не надеюсь на греков. О, я знаю этих людей. Они никогда не подадут руки побежденному, никогда не вспомнят тех благ, какие я им принес! И тогда в моих руках останется один только Коринф, в котором враги обложат меня со всех сторон и покончат со всеми нами, развеют на ветру былое могущество и былую славу Антигонидов. О нет, я не позволю заклать себя, как жертвенного быка, на алтаре чужой победы. Я буду бороться с ними до конца!
- Прошу тебя, Деметрий, не горячись, обуздай свою гордую душу, обдумай предложение Селевка, ведь он – самый могучий из диадохов и, надо полагать, справедливый и милосердный, не  хочет более проливать кровь, а хочет быть другом твоим. Не лучше ли уступить сейчас, чтобы затем обрести большее? Твой отец Антигон говорил, что государь должен сочетать в себе черты и отважного льва, и осторожного лиса, так почему бы не последовать его советам? Терпи, Деметрий, выжидай; союз диадохов непрочен – в этом залог твоих будущих побед. Верь, справедливые боги воздадут тебе за стойкость и мудрость и предоставят право быть победителем!

***
Погорячившись, побряцав оружием, стороны все же не стали вступать в бой. Селевк понимал, что штурм укреплений Эфеса обойдется ему дорого, к тому же его союзники не проявляли никаких намерений воевать далее с Деметрием. Свой боевой пыл они обратили на других. Лисимах занялся усмирением бунта местного населения в Сеинадах. Преследуя тех, кто в разгар битвы на Ипсе повернул оружие против его фракийцев, истребляя их и изгоняя их семьи, Лисимах выказал себя очень мстительным и злобным правителем. Также он предательски истребил две тысячи галлов, чьи семьи оказались в заложниках у Деметрия, совершившего дерзкую вылазку под Милетом. Таким образом он устранил зревшую измену в рядах своего войска и заодно изрядно выгадал на денежных выплатах. Затем фракийский царь предложил Плистарху сообща напасть на Пафлагонию и этим самым преувеличить добычу в малой Азии. Тот согласился, и два диадоха двинули свои войска на север.
Деметрий не желал признавать себя побежденным , но от тайных соглашений с Селевком отрекаться не стал. Он признал владычество Антиохида в Азии взамен на обещания последнего оставить за ним города Карии с Эфесом и Финикию. Признательный за то, что Деметрий перестал упрямиться и пошел на кое-какие уступки, Селевк заверил сына Антигона в том, что его отныне не связывают никакие соглашения с другими диадохами, и хлопотать за интересы бывших союзников он больше не намерен.
Деметрий понял, что могущественный сирийский царь развязывает ему руки. Оставив в Эфесе сильный и надежный гарнизон, он поспешил с войском в Аттику. Тревожные ожидания изгнанника сбылись. Подле Кикладских островов его встретили афинские послы с просьбой не приближаться к городу, ибо народ постановил не принимать никого из царей. Деметрий пришел в ярость, но пойти против воли афинян не мог. В Афины он отправил послов со сдержанными укорами и требованием вернуть его суда. Получив корабли, он поплыл к Истму и там убедился, что дела идут из рук вон плохо – города в Пелопонессе один за другим изгоняли его гарнизоны и вступали в переговоры с Кассандром и Птолемеем. Лишь Мегара и Коринф оставались под его властью. Видя, что в Элладе ему придется ограничиться обороной, Деметрий решил поручить ее Пирру, назначив его представителем в Коринфском союзе. Сам он с флотом и новой наемной армией отправился на север Эгейского моря, чтобы разорять земли врага, старые и новые владения Лисимаха. Его отряды появились близ стен Лисимахии, Херсонеса, Византия, Лампсака, близ разоренных Синад. 
Фракийский царь был занят тем временем бесславной войной с Пафлагонией, которая закончилась его поражением. Узнав о том, что ненавистный Деметрий вторгся во Фракию и подступил уже к ее столице, Лисимах ринулся через проливы в Европу. Но Деметрий, довольствовавшись своим разбойничьим набегом и опустошением городских окрестностей, не стал вступать в открытый бой с фракийским басилевсом. Изрядно досадив Лисимаху, изведя его наскоками и отступлениями, Антигонид оставил северные берега.
Деметрий замечал, что Селевк с нескрываемым удовлетворением следит за тем, как бедствует Лисимах. Тогда, чтобы еще больше расположить к себе могущественного диадоха и заодно укрепиться в восточном Средиземноморье, неугомонный Деметрий переправился с флотом на юг, напал на Киликию и без боя занял ее. Незадачливый Плистарх обратился за помощью к брату, Кассандру, но тот как раз был занят войной за Керкиру. Это была неудачная вылазка македонского царя. Сиракузский тиран Агафокл пришел на помощь островитянам и разгромил македонян. Удача сопутствовала Деметрию. Желая сполна воспользоваться благорасположением небесных покровителей, он бросил вызов Птолемею и вторгся в Палестину. Приведенный в замешательство невероятной дерзостью недавнего отщепенца, Фараон отступил. Назревала новая большая война. Теперь Деметрий мог рассчитывать на союзничество Селевка. Но тот предпочел стать посредником в переговорах. Опасаясь войны, Птолемей согласился уступить Деметрию Палестину и признать его власть над Киликией. Это соглашение было закреплено женитьбой победителя на дочери Фараона, Птолемаиде. И вновь Деметрий торжествовал. Вновь пришло время пиршеств, увеселений и утонченного отдохновения. Близ Родоса Деметрий принял на борту своего двенадцати-палубного корабля Селевка. На этот раз встреча получилась поистине царской, свободной от подозрений и взаимных обвинений.   
Сирийский царь попросил руки дочери Деметрия, Стратоники, и счастливый отец незамедлительно дал на это согласие. Огромный корабль, сверкающий золотом, наполненный музыкой флейт и кифар, плыл посреди безмятежного синего моря; как в уголке Элизия люди предавались на нем развлечениям.

***
Во дворе эфесского дворца девушки играли в мяч. Деидамия задержала взгляд на одной из них. Она оживлена, раскрепощена, увлечена игрой, она задорно передает подругам мяч. Большие, светлые, трепетные глаза, чувственные уста, совершенные линии лица, невероятно красивого отлива каштановые волосы и величавая посадка головы; кроткий нрав, пытливый ум, благородная кровь – ее родная сестра Троада.
- Троада! – позвала Деидамия.
- Ты зовешь меня, Деидамия?
- Да. Пройдем в мои покои, нам надо поговорить.
Из спальни царицы открывался обзор на нижний город и море. Лучи заходящего Солнца цеплялись за листву деревьев, рассыпались багровыми блестками в брызгах фонтанов. Троада прошла к окну, села на подушки. Возбуждение игры оставило ее, всем своим видом – спокойным вниманием на лице, сложенными на коленях руками, грациозным полуоборотом головы – изъявляла готовность выслушать. Деидамия села рядом и заговорила о Селевке, о его царственном желании породниться с домом Антигонидов и Эакидов. Троада, словно ожидавшая такого поворота событий, спокойно слушала, улыбалась уголками губ, а Деидамия, сев рядом, доверительно подавшись к ней, все говорила и говорила. Она рассказывала о далеких временах, о роде Антиохов, о выдвижении и возвеличении Селевка, о столице нового государства, Антиохии, городе, основанном Никатором.
- Он заложил новый город, который красотой своей не будет уступать ни Вавилону, ни Александрии, ни Афинам. Царский дворец уже возведен. Рассказывают, что он дивно красив, утопает в зелени лавровых рощ и живописных деревьев, которые плодоносят круглый год. Дворец окружен каналами с расписными ладьями. На высоком берегу Оранты, которая питает землю и всё живое обильной влагой, стоит статуя Тихе.  Это… - рысьи глаза Деидамии мечтательно прикрылись, - это Элизейские сады, блистательные чертоги, в которых тебя будут окружать роскошь, слава и поклонение. 
- Это ведь Антигон заложил город, вернее, крепость на Оранте, - спокойно поправила Троада, - в семидесяти с лишним стадиях от Антигонии, в которой мы жили.
- Теперь и Антигония – не Антигония, а Селевкия, - улыбнулась Деидамия, -увы летопись безжалостна к побежденным. Да, это Антигон построил крепость для защиты столицы, а Селевк, новый хозяин, за короткие сроки переделал ее под дворец. И этот дворец даст начало новому большому городу. от Александра Селевк перенял пристрастие к строительству городов в стране. Богатые города – залог будущего процветания потомков. 
Троада молчала.
В глазах царицы сиял восторг:
- Право, я завидую тебе Троада. Ты станешь …ты станешь царицей, спутницей самого могущественного из диадохов, - и ты достойна этого! Слух о тебе, о твоей красоте, сравнимой с красотой Афродиты, о твоем совершенстве прошел по всей Азии! Селевк пленен тобой – ради тебя он готов на большие уступки Деметрию. Мой муж вернет себе утраченное в Азии, а потом станет хозяином Македонии и Фракии, вернет трон в Эпире нашему брату, Пирру. Станет ли Селевк помогать Кассандру и Лисимаху? Едва ли. Он уже повздорил с ними. Но, сестра, тебе ни к чему утомлять себя мыслями о государственных делах. Ты будешь богиней, далекой от земных забот…
Троада внимательно разглядывала узоры легкого покрывала, золотые кольца на перстах.
- Чтобы одолеть Антигона и Деметрия, Селевк положил на алтарь войны жизни тысяч своих воинов, - сказала Троада, - и теперь он готов отступиться от части того, что было добыто большой кровью, из-за … меня?
- Удел мужчин воевать, добывать себе славу и величие. Все, что они делают, они делают ради нас, женщин. Порой для мужчины любимая женщина значимее всего остального мира, для него она – все, ради чего он живет. Троада, ты рождена быть великой царицей, рождена повелевать властителями.
Тонкие брови Троады недоверчиво поднялись, и глаза девушки пытливо обратились к Деидамии.
- А как же Апамея, любимейшая из жён Селевка? Женщина, в честь которой он и воздвиг дворец в Антиохии, построил города по всей своей империи? Он ее больше не любит?
Деидамия снисходительно улыбнулась.
- Ты не должна думать о других жёнах Селевка. Уверена, ты станешь самой яркой звездой…
- В его гареме.
Деидамия засмеялась.
- Троада, ты меня удивляешь! А ты, оказывается, можешь быть едкой! Я всегда считала тебя послушной и скромной, но сегодня ты кажешься совсем другой. Ты, конечно же, возбуждена и обеспокоена.
-Да, Деидамия, - согласилась Троада. Легкая улыбка продолжала светиться на ее губах, - всегда, когда наступает что-то значительное в жизни, человек меняется. Но… я слышала, он сватался к Стратонике.
Царица терпеливо усмехнулась:
- Селевк трепетно заботлив о своих детях. Стратонику он, - Деидамия замолкла, подбирая слова, - он решил передать своему сыну, Антиоху, но… Троада, тебя ничто не должно беспокоить. Проникнись мыслью, что великий государь, неувядающий герой просит твоей руки, грезит иметь тебя боготворимой спутницей своей, посвятить тебе все великие начинания в своей стране. Не забывай, о милая сестра моя, что в твоих руках счастье всего нашего рода, быть может судьба далекой нашей родины, бедного Эпира, - желтые кошачьи огни в глазах царицы загорались то тревожно, то умиротворительно, - помни, что и сейчас мы всего лишь изгнанницы, наша жизнь всегда была полна тревог, страха, испытаний и жестокостей. Я прихожусь супругой Деметрию, царю Греции, но не ведаю счастья, - Деидамия печально опустила глаза, - в детстве я мечтала стать владычицей мира, но стала разменной монетой в игре сильных мира сего. На мне женился не Деметрий, а его царский титул. Он далёк от меня, нелюбим и чужд мне, но я покорна своей доле. А тебя, Троада, ждет другое. Селевк умеет ценить своих жён. Породнившись с ним, мы, Эакиды, возвеличимся, станем сильнее.
- О да! – воскликнула Троада голосом, в котором прозвучала горечь, насторожившая Деидамию. – Да, я знаю, я должна думать о благе своего рода.
- Но, - тут девушка выпрямила спину, глянула на сестру со жгучим укором, – но
почему я должна как безгласная вещь быть передана Селевку? Почему мы, Деидамия,  соглашаемся быть заложницами происков царей? Почему мы должны расплачиваться за их неудачи своим счастьем? - страстно вопрошала Троада, бледная и взволнованная .
- Что же для тебя счастье? Жизнь с простолюдином? – в голосе Деидамии зазвенело отчужденность.
- Неужели иная течет в царях кровь, чем у подданных его? И разве счастье лучезарнее царицы, чем счастье пастушки, непритворно и нежно любимой?
- Пойми, Троада, люди не могут обойтись без вождей, которые призваны заботиться о своем племени, избегая тирании, отрекаясь от отдохновений и удобств, находиться в постоянных трудах и исканиях доброго пути для государства . Только самые благородные могут нести столь тяжкую ношу. Тем самым они, правители, - если они, конечно, действуют в интересах народа, отличны от простолюдинов, по духу они ближе к бессмертным богам. Ты рождена в семье царей Пирридов, потомков Ахилессовых, по матери ты потомок знатного фессалийского рода из Фтиотиды. Ты должна бережнее относиться к тому, что передалось тебе от предков наших
- Значит, я не вольна распоряжаться своей жизнью по своему усмотрению? Вот каково всесилие царей!
- Всесилие царей – стоять выше своих прихотей. Ты воспылала страстью к Гектору, который однажды спас тебя, укротив одичавшую лошадь. Но неужели ты думаешь, что он, этот самый Гектор, лишен недостатков, что он сможет дать тебе больше радости, чем Селевк? К тому же, он обесчестил имя свое бегством с поля боя.
- Он был тяжело ранен, выполняя приказ Деметрия связаться с уцелевшими полками. Он до конца исполнял долг, а его имя поспешили заклеймить позором! – возразила Троада. – Такова благодарность правителей!
- Так он успел известить тебя о себе? – настороженно спросила Деидамия. – Значит, Гектор, упрямый  в дерзости своей, собирается…похитить тебя?
Троада хватилась, упрекая себя за несдержанность, столь несвойственную ей.
- Ты опасаешься напрасно, о сестра! Я … ничего не знаю о Гекторе! Я предположила, что он был ранен, сказала это наперекор тем огульным обвинениям, которые Деметрий предъявляет теперь к кому угодно, только не к себе. А ведь это он, бездарный, повинен за поражение при Ипсе!
В глазах Деидамии вспыхнул гнев, но она взяла себя в руки, примирительно улыбнулась. Царица обеспокоилась состоянием сестры – Троада, обычно кроткая, теперь казалась способной на необдуманные шаги. Это немыслимо – потерять голову из-за любви к простому воину. Что за вздор!
- Я понимаю тебя: ты взволнована. Тебя ждет разлука с близкими, ждет новая жизнь, которая поначалу, быть может, будет тяготить тебя, но которую ты вскоре не только примешь, но и полюбишь всей душой!
Троада обреченно отвернулась. Всё решили за нее!

Глава 7. Перемирие
Морской залив, окруженный всхолмленной сушей, лениво катил серые холодные волны на мокрый каменистый берег. Невдалеке на одиноком холме  виднелась побуревшая от времени, заросшая травой кладка стен древнего Тиринфа. Теперь на холме ютилось маленькое селение пастухов и рыбаков. Житье их было скудное и безрадостное . Бесконечные войны обрекали этих людей, жалких потомков некогда могучего ахейского племени, на вечную нищету. Чужаки отбирали еду, угоняли скот, держали в страхе и покорности.
Пока Деметрий возвращал себе в восточных походах былое величие, Пирр терпеливо охранял остатки его владений в Элладе. С севера на сторожевые посты Пирра напирал Кассандр, с юга беспокоили спартанцы, которым помогали птолемеевские наемники. Но Пирр не отсиживался в обороне. Воспользовавшись ослаблением Кассандра после керкирской войны, он нанес македонянам несколько чувствительных ударов, после которых те предпочли укрыться за стенами Фив. Пирр прошел мимо Платеи и соединился у Дельф с отрядами союзных этолийцев. Гордая Этолия давно боролась за свою независимость с могущественной Македонией и не уступала ей. Когда до Пирра дошли вести о выступлении спартанцев против гарнизона Микен, он переправился через Коринфский залив на этолийских судах, стремительно ударил в тыл врагов и преследовал их по пятам до Тиринфа. От полного разгрома спартанцев и египтян спасла разбушевавшаяся непогода. Утомленное и голодное войско Пирра расположилось лагерем близ холма, на котором стоял некогда «крепкостенный» город Тиринф; в описываемую эпоху это был уже не город, а маленькое поселение, пребывающее в опустошении и упадке после разгрома, учиненного полтора столетия назад аргосцами.
Деметрий отвоевывал на востоке утраченные владения, а Пирр не менее успешно оберегал вверенное ему в Элладе. Более того, пополнив войско союзниками из Этолии, эпиротами, которые покидали родину и шли к нему, Пирр намеревался завоевать Спарту и привести в повиновение весь Пелопонесс. Далее можно было победоносно вернуться в Эпир и угрожать границам Македонии.  Деметрий, был уверен Пирр, будет доволен успехами своего союзника, без раздумий поддержит его и увлечет в обещанный поход по следам Александра. Но его ждало разочарование.   
Деметрий послал гонцов к Пирру, и те прибыли к нему, пережидавшему дожди в лагере под Тиринфом. Гонцы Деметрия нашли Пирра в просторной пещере под нависшей базальтовой глыбой. Посередине этого пристанища ограждавшего от бушующих дождей был разведен костер. Снаружи мелькали молнии и раскатисто гремел гром. При каждой вспышке молнии на мгновение освещалась внутренность пещеры, и ясно видны были сподвижники Пирра, тесно прижавшиеся друг к другу. Вошедший гиппарх, придав голосу торжественность, объявил, что между Деметрием и диадохами объявлено перемирие. Он передал свиток Пирру. Горган подбросил в костер охапку сучьев. Сырые ветки неохотно, треща и дымя, занялись огнем. 
Пирр, разгладив свиток, начал читать послание, и сразу сомнение охватило его. Мир? Зачем его заключать, когда и Кассандр ослаб после ударов Агафокла и неудач в Беотии, когда и Лисимах, брошенный союзниками на произвол судьбы, готов отказаться от приобретений в Азии для того, чтобы сохранить за собой хотя бы Фракию, когда и Птолемей, кажется, трепещет и не верит более в свои силы? Пирр недоверчиво оглядел лицо посланца, подозревая измену, но тот предъявил все тайные знаки, какими опознавались друзья. Юный царь угрюмо вернулся к письму. Словно и не покровителя это было послание, а требование врага. Надменные строки повелевали: распустить отряды из эпиротов – они должны возвращаться домой и присягать Неоптолему. Им, непобежденным, выдавалось незначительное жалование, но трофеи, добытые на войне, надлежало отдать в казну коринфян. Также и этолийцев следовало поскорее выпроводить обратно. Самого Пирра обязывали отправляться с ближайшим окружением в Александрию, к Птолемею Сотеру, на кораблях Атенея, с которым еще недавно эпироты скрещивали мечи в боях. Командование над войсками Деметрия в Элладе передавалось коринфянину Поликрату. Честолюбие и упрямство призывали отвергнуть эти требования, от кого бы они ни исходили, от друга или врага, и продолжить бой, положившись на волю богов! Но нет…
Арес, неистовый небесный воитель, похоже, все свое благоволение извёл на удачливейшего из полководцев, Александра Великого… бойцы утомлены переходами, недоеданием, бесконечными стычками с врагом, непогодой. Чем подвигнуть их на геройство, чтобы продолжить поход и одолеть сильного врага, когда и союзник, похоже, от него отвернулся? Пирр сомневался недолго. Разум и долг решительно взяли верх над предположениями и обидами. Да будет мир! Мир! Пусть и зыбкий, он принесет избавление от тягот войны, смертей, невосполнимых потерь. Покой и безмятежное хозяйствование вернутся на разоренную землю. 
Пирр распорядился, несмотря на льющий дождь и грохочущее небо, построить войско. Среди воинов уже прошел слух о конце войны, и они, взбудораженные, радостные, безропотно встали на построение, мокли, дрожали больше от нетерпения услышать Пирра, нежели от холодящего осеннего ветра. Заглушая шум дождя и перекрикивая гром, царь обратился к воинам с проникновенной речью, благодарил их за храбрость и доблесть, за победы, одержанные над врагом, за безграничную преданность. Он объявил, что волею богов достигнуто перемирие, что враг, опасаясь более противостоять  столь грозной силе, первым предложил мир, отказываться от которого все же было бы неразумно. Он подъехал к соотечественникам. « Не побежденными, а победителями вернетесь вы домой, стяжав славу Эпиру. Там, на родине, вы дождитесь меня, и мы вновь дадим знать о себе всему миру!» – воскликнул Пирр. Молоссы и хаоны, долопы и феспроты шумно ответили царю, восклицая: «Слава Пирру!»
Пирр обратился к коринфянам и этолийцам, объезжая их передние ряды, подбадривая и хваля союзников « Вовек не оставил бы я вас, друзья мои, и, располагая столь храбрыми мужами, воителями, освободил бы всю Грецию, но царь Деметрий счел нужным смилостивиться над Кассандром и спартанцами, и я подчиняюсь его воле. В вас я обрел друзей и с горечью в сердце говорю вам прощайте!»  И вновь в ответ послышалось восторженное: « Слава Пирру!» Озаряемый молниями, громкоголосый, не по годам зрелый речами своими, воздевающий вверх руки, Пирр смотрелся впечатляюще. И простые воины, и полководцы, сподвижники царя, ликовали от мысли, что ими правил такой человек.
Воинство Пирра разошлось по лагерю. Горели костры под навесами, жарилось мясо, не смолкали разговоры. Приближенные Пирра допоздна задержались в его временной ставке, в пещере. Обсуждалось, кому плыть с царем в Египет, кому возвращаться в Эпир, кому оставаться на службе у Деметрия. Большинство друзей Пирра предпочли сопровождать его. Домой, в Эпир, возвращался Алфей. Полторы тысячи эпиротов уходили с ним. Гиппий отправлялся к Главкию. Элимиот Исимавх по просьбе Поликрата оставался в Коринфе. 
Возле одного из костров сидел Кинеас. Взбодренные горячей едой воины слушали рассказчика, который не скупясь на преувеличения, восхвалял подвиги писца, наделял его мифической силой: «И вот наш Кинеас взмахнул штандартом и разом уложил полсотни парфян!» Слушатели добродушно смеялись. Герой был на удивление невозмутим – не огрызался. Он писал что-то, пока Пирр не позвал его.
Вождь молоссов сказал Кинеасу: 
- Отправляйся со мной в Египет, Кинеас. Птолемей, говорят, благоволит к ученым мужам и служителям муз, щедр с ними. Он приблизит тебя к себе, и в царском дворце, не обремененный житейскими заботами, ты целиком предашься своим занятиям.
- Но это благоволение могущественного, боюсь, лишит меня свободы и приучит к губительному иждивенчеству. Нет, уж лучше буду я довольствоваться куском хлеба и глотком воды, ночевать под открытым небом, чем прельстившись на роскошь и обилие в чужом доме, изменять самому себе. Я вольный человек, я сопутствовал тебе, потому что привязан к тебе всем сердцем за доброту твою, за великие помыслы, но сейчас я должен оставить тебя. 
- Куда же ты намерен идти, Кинеас?
- В Афины, царь. Афины – сердце Эллады, как мне, мнящему себя мыслителем, не побывать в прославленном городе, средоточии философской мысли, - ответил Кинеас.
- Ты волен поступать так, как считаешь нужным, друг мой Кинеас. Позволь же вознаградить тебя за твою усердную службу мне. Эти папирусные свитки, плоды твоих трудов, станут свидетельством славных ратных дел, изложенных правдиво и весьма увлекательно.
- Эти деньги лишат меня возможности быть настоящим философом.
- Настоящий философ не должен знать нужды, - развеял сомнения друга Пирр.
- Ты умеешь убеждать, царь, - улыбнулся Кинеас,  - И что-то мне подсказывает, что мы с тобой еще увидимся.
- Да соблаговолят этому боги Олимпа!
Когда Кинеас удалился, к Пирру подошел Аттегрион. Многие не мыслили дружеский круг без этого неугомонного весельчака. Аттегрион принимал участие в северном походе против Лисимаха и прибыл в лагерь Пирра с посланниками Антигонида.
- Приветствую тебя, Пирр, царь Эпира, друг народа! 
- Привет и тебе, Аттегрион! Надеюсь, ты не откажешься от поездки в Египет?
- О нет, как же мне отказаться от возможности побывать в этой волшебной стране? Я еду с тобой, Пирр!
Пирр подвинулся, освобождая место Аттегриону.
- Ну как? Славно вы потрепали этого старика Лисимаха?
- Да! Одно время Фракиец помышлял и вовсе оставить Фригию, - Аттегрион тянул озябшие руки к огню, - народ там терпит небывалые лишения. Пятнадцать лет правления Антигона люди вспоминают как благословенные времена, которые теперь канули в небытие. Лисимах облагает их немыслимыми налогами, а чуть что – напускает своих диких фракийцев.
Пирр досадливо вертел в руках прутик.
- Право, мне туманны соображения Деметрия.
Если бы он еще немного налег на Лисимаха, царство фракийцев развалилось бы. Лисимах не нашел бы поддержки не только во Фригии, но и на Херсонесе. Варвары, строптивые по сути своей, неблагонадежные, тоже не заступились бы за Лисимаха. Деметрий, будь он настроен довести начатое до конца, легко бы избавился от одного из своих соперников. А вместо этого он ринулся в Киликию, затеял перебранку с Плистархом, из-за чего вынужден был оправдываться перед Кассандром, а потом и Птолемею бросил вызов. Но в итоге и Лисимах, и Кассандр с Плистархом, и Птолемей не понесли существенных потерь и быстро обрели утраченное.
И здесь , в Греции, Деметрий решил позволить врагам прийти в себя – это после всех успехов, когда спартанец трепещет за свой очаг и не верит в избавление от неминуемого поражения. Это чрезмерное благодушие! Деметрий мечется меж берегов, он подобен зверолову, который обложив было одно стадо оленей, бросается ловить другое, и пока он пытается таким образом застичь оба стада, олени убегают прочь.
- Возможно, он мнит себя дровосеком, который сначала делает подпил на нескольких деревьях, а потом роняет на них последний ствол так, что все они падают целым ворохом.
Пирр пожал плечами
- Ты не ходил в Киликию и Палестину, Аттегрион?
- Нет, после фракийского похода я служил в гарнизоне Эфеса.
- Есть новости, кроме тех, что Деметрий помирился с диадохами?
Аттегрион огляделся. Чужих ушей поблизости не было – люди были заняты делом.
- Выслушай без гнева меня, услышанное мною не очень обрадует тебя.
- Говори же! – нетерпеливо подался несколько обеспокоенный Пирр.
- К твоей сестре Троаде сватался сам Селевк… - Аттегрион тер щетину на подбородке и косил глазами по сторонам.
- И что?
- А Троада сбежала с одним Деметриевым гетайром. Его, кажется, Гектор зовут.   
- Сбежала? – удивился Пирр. – И куда же? Ее настигли?
- Они побежали в сторону Пафлагонии, этот Гектор оттуда родом.
Аттегрион принялся делиться подробностями случившегося. Селевк был пленен красотой Троады, увидев ее на пиру, устроенном на корабле Деметрия. Все шло к женитьбе, Троада, казалось, смирилась со своей участью. Но в ночь перед поездкой в Антиохию она попыталась покончить с собой, спрыгнув в море со скалы. Ее остановили в шаге от пропасти, закрыли в покоях и еще какое-то время уговаривали согласиться на предложение Селевка. Однако упрямица отказывалась. Тогда ее в наказание за неподатливость и пренебрежение, выказанное могущественному Селевку, выдали замуж за лидийского сатрапа Финика и отправили под стражей в Сарды. По пути ее освободил этот самый Гектор, они помчались в сторону Пафлагонии, но их настигла погоня. Троаду отбили у Гектора и как пленницу отправили к Селевку. Ведь сирийский царь прислал самых ловких своих людей, чтобы те доставили ему Троаду – настолько он полюбил её.
Пирр молчал, изумленный, затем проговорил:
- Я мало знал свою сестру Троаду. Быть может, в детстве она качала колыбель, усыпляя меня, пробовала петь песни матери, но во взрослой жизни мы виделись всего один раз. Она загадочна, непонятна, не такая как Деидамия. Подумать только – царевна, знатная особа – и сбежала. Волей богов она родилась в благородной семье Эаков, и одно только это освобождало ее от собственных прихотей. Она должна думать не о себе, но о благе семьи, рода и страны. Возможно, и за этот ее немыслимый поступок на меня осерчал мой зять Деметрий. Что же Деидамия? Я не сомневаюсь, что она тяжело переживает себялюбивое упрямство сестры. А Деметрий? Он теперь немилостив будет к Деидамии! а все из-за того, что Троада не смогла побороть в себе страсть!
- Любви покорны все, - возразил Аттегрион, - и простолюдины, и люди высокородные, и сами боги!
- Неужели, Аттегрион думы о любви преуменьшили в тебе жажду ратной славы?
Аттегрион печально выдохнул. 
- Мое сердце терзает печаль по одной девушке, ее имя Аристо. В Афонии я нашел ночлег в ее доме. В ночь накануне битвы я долго разговаривал с ней, я обещал защитить её и … не сдержал своего слова. Афония была разорена Лисимахом, сожжена дотла. Я искал Аристо и не нашел. Теперь она является ко мне во снах моих, но в глазах у нее нет укора, мы вновь разговариваем с ней, доверительно, задушевно, как близкие, давно знакомые, дорогие друг другу люди. Каждый раз перед уходом она говорит мне, что когда-нибудь я найду её! Но в каком из миров?
Пирр задумался. Он осуждает других за бессилие пред страстями,  Сейчас, целиком занятый ратным трудом, походами, боями, стычками, он стал склонен считать любовь слабостью. Он – как истинный наследник Ахиллеса добывает себе славу, лучшие полководцы пророчат ему блистательное будущее. Но для чего она нужна, слава? И что она есть такое? Он вспомнил зовущий взгляд Биркенны, ее голос, ее смех, ее признание, выраженное в чувственном танце. В ушах зазвучали плавные, дивные переливы музыки.
Так что же способно даровать бессмертие? Слава? Или миг любовного упоения? Противоречивые мысли владели Пирром. Не скоро подумал о  том, что рядом сидит Аттегрион, непривычно безрадостный, ожидающий хоть каких-нибудь слов утешения. Пирр сказал:
- Ты найдешь ее, Аттегрион, непременно в мире живых.

 Глава 8. К берегам Египта
Промозглая зима подбиралась к берегам Пелопоннеса, когда флотилия Птолемея отправилась в обратный путь, в Александрию. По правому борту белели скалистые берега Арголиды, смутно отражаясь в бледных водах Эгейского моря. Тучи чаек реяли над рыбачьими лодками. Люди этого измученного раздорами края угрюмо провожали глазами караван судов, словно завидуя тем, кто плывет в теплый, богатый Египет. За Родосом ветра стихли. Гребцы налегли на весла. Морская влага здесь обрела насыщенный синий цвет.
Атеней выделил для знатного пленника и его неизменных спутников отдельный корабль, который возглавил флотилию. С трех сторон неотступно вспенивали воды триеры, сопровождая заложников.  Атеней находился на самом большом корабле с четырьмя рядами весел; он шёл позади, и зорко следил за пленниками. Он сторонился Пирра, ни разу не перекинувшись с ним словом, и чувствовал досаду: опытный полководец, знававший яркие победы и помнивший Александра, он не смог одолеть юного противника. Теперь враг стал пленником, но не благодаря ему, Атенею, а лишь потому, что было достигнуто соглашение о мире. Пирр и не чувствовал себя побежденным. Вольготно расхаживался он по палубе и шутил с друзьями. Да, война оказалась проигранной, но он, Пирр, одержал ряд блистательных побед и будь у него больше войска и стойче союзники, он бы непременно добился больших успехов. Но не беда, пусть он заложник, зато он окажется в Александрии! Александрия Египетская! Она завораживает с тех давних пор, когда он впервые услышал о ней – венец городов, сиятельная столица, мир, где ужились Эллада и Восток, где тысячи языков наполняют улицы, где невиданная роскошь ослепляет посетителя, взору которого впервые открывается великолепный порт. Не только Пирр, но и все его друзья были охвачены воодушевлением. Оставить бедную родину, ее скудные, каменистые поля, покинуть смутную Элладу и оказаться в волшебном мире Александрии! Царь Птолемей, говорят, мудр, покровительствует наукам. Именно он позаботился о том, чтобы создать жилище для царственного тела Александра - мавзолей. Узреть тело того, кто потряс весь мир – еще одна причина, по которой возможности побывать в Александрии следует радоваться, а не наоборот. Пирр отгонял дурные мысли о плене, застенках, мучениях. Он надеялся на человеколюбие Птолемея      
Племянник Атенея, Крисипп, в отличие от своего родственника оказался незлопамятен и благодушен. Он плыл на корабле с Пирром, сошёлся с ним и его гетайрами, непринужденно общался со вчерашними неприятелями, рассказывая им об Александрии. Возможно, он выполнял указания Атенея, но так или иначе он крутился среди эпиротов, стараясь произвести на них впечатление своей александрийской развитостью. Поначалу Пирр тяготился обществом назойливого Крисиппа, но потом его увлекли складные рассказы о Египте. Расспросы эпиротов о людях с собачьими головами, о золотом песке, приносимом на улицы Александрии волшебным ветром, о деревах, произрастающих и плодоносящих за один день, вызвали у Крисиппа веселый смех. Он ответил с загадочной уклончивостью, сказав, что Египет скоро сам предстанет глазам гостей, и тогда можно будет убедиться либо в существовании упомянутых чудес, либо в обратном. 
- Я слышал, Египет – большая страна с многочисленным населением. Как же эллинам удалось привести эту страну в послушание? – спросил Пирр, движимый желанием узнать больше об устройстве страны. 
- Наш царь мудр и дальновиден, он единственный из диадохов продолжатель дела Александрова; не силой меча, а умелым правлением и хозяйствованием, уважением к обычаям египтян снискал он славу и сейчас почитается ими как живой бог. Но с друзьями – а это, запомни, Пирр, в Египте – титул – он прост, обходится без воздаяния варварских почестей, не требует, чтобы перед ним простирались в проскинезе; как первый среди равных, он часто принимает друзей, советуется с ними, пирует и щедро одаривает их. Во дворце он обходится без охраны, потому что не боится предательского удара в спину.
- Египетские боги приняли Птолемея?
- Шесть лет назад верховные жрецы Египта объявили Птолемея Фараоном, сыном Амона-Ра, сыном Солнца. Однако это было всего лишь церемониальным государственным действом, потому как Лагид пользовался  благорасположением богов Египта  с самого начала своего правления.
- В чем же это проявилось?       
- Ставленник Пердикки Клеонем правил в Египте жестоко. Притеснял египтян, взимал с них немыслимо огромную дань, открыто и грубо выказывал презрение к их богам. Как некогда Камбис, он  намеревался разорить храмы. Птолемей, прибыв из Вавилона, сверг Клеонема и за причиненные народу Египта бедствия и унижения приговорил его к смерти. И тогда «над Египтом вновь воссияло Солнце». Птолемей объявил себя преемником Александра и доставил нетленное тело властителя в Египет. Небеса в тот день подали благой знак. Статуя Амона в Карнаке, говорили, засияла так, будто свет исходил от него самого, храм без какого бы то ни было жреческого участия, наполнился торжественным гимном. В другой раз боги помогли Птолемею отразить нашествие врагов. Пердикка намеревался завладеть Египтом и пытался перейти через Нил. Тогда сам Себек наполнил берега водой и натравил на тонущих врагов священных крокодилов. Прошло еще несколько лет, и Амон рассеял в море близ Александрии флот Антигона, потопил многие его корабли; он дал знать врагам Птолемея, что не допустит того, чтобы их нога ступала на землю Египта.
Итак, Птолемей смог внушить египтянам, что эллинское правление в их стране установилось по благоволению египетских же богов, что он сам – перевоплощение всех прежних фараонов.
Крисипп продолжал упоенно славословить птолемеев двор. Если хотя бы десятая часть сказанного о Птолемее окажется правдой, думал Пирр, заложникам не стоит опасаться тирании и враждебного к себе отношения.   
Египтянин заговорил об обитателях дворца, о первых друзьях, о друзьях, о вельможах, жёнах. Жен у Птолемея четыре, но любит он, похоже, только одну из них, Беренику.
- Я слышал, Береника – сестра Птолемею? – спросил Пирр, опершись о мачту.
- Да, - ответил Крисипп и улыбнулся, видя Пирра несколько опешившим, - таковы уж традиции Египта. Фараон – божественный владыка, без которого, как без Солнца, невозможна жизнь на земле. А посему и супруга его должна быть царских кровей, кровей, в которых лучится само Солнце.
Кровосмесительные царственные браки были не в диковинку для эпиротов, но Пирр и его друзья были более привязаны к клановым представлениям об обновлении крови в брачных узах. Пирр недоверчиво оглядел лицо Крисиппа, а тот продолжал рассказывать. Умело заинтересовав собеседника, александриец выдал затем правду. Береника не приходится родной сестрой Птолемею. Да, она дальняя родственница, из македонского рода Лагов (Зайцев). В Македонии она не смогла ужиться с надменной Олимпиадой и, составив компанию Эвридике, дочери Антипатра и сестре Кассандра, отправилась в Египет. В Египте они обе стали женами Птолемея. Всех своих жен Птолемей именует сестрами, поддерживая таким образом традиции покоренной страны. Кроме того, все ближайшее окружение фараона – а это в большинстве своем эллины – признается родней правителю. Туземцев царь допускает к управлению страной, но только в качестве исполнительных и послушных чиновников. Они должны знать греческий язык и греческое письмо. Вся эта армия чиновников умело ведет хозяйство страны, пополняет царские закрома, а торговля зерном и папирусом приносит царскому двору огромные барыши.
Пирр нетерпеливо прервал рассказчика и попросил вернуться к разговору о Беренике. Тот, нисколько не дивясь просьбе Пирра, поведал о царской жене подробнее. Пирр и раньше слышал о Беренике, правда,  это были скудные сведения, но и благодаря им представление об этой женщине у него сложилось притягательное. Теперь он с большим вниманием ловил каждое слово о ней, и фигура Береники вознеслась в его воображении до божественных высот.
Итак, она обладает редкой красотой и проницательным умом, она любимица царя, который покоренный мудростью спутницы, всегда прислушивается к ее советам. У нее тонкая и возвышенная натура, она покровительствует ученым, философам, поэтам и сама пишет стихотворения гекзаметром . У нее есть дочь, которую зовут Антигона. Впечатленный услышанным, Пирр мечтал теперь о встрече с Береникою.
Попутный ветер, наполнявший паруса и поднимавший легкую рябь на темно-синих  просторах моря, опять стихал, и гребцам приходилось усерднее налегать на весла.
Ряды весел, послушные монотонной ритмичной команде, отбивавшейся молотком надсмотрщика, пенили воды и ускоряли ход корабля. Гребцы на всех ярусах то наклонялись вперед, то откидывались назад, чуть ли не падая на спину. К вечеру вновь поднялись редкие порывы северного ветра, вздули ненадолго паруса на судах. Гребцы закрепили весла в узлах и жадно накинулись на похлебку. Когда наступила ночь, и на кормах и носах кораблей зажглись фонари, гребцы гребли по очереди. Сначала работали на нижнем ярусе, затем – на среднем, а потом – на верхнем. Молоток надсмотрщика затих, а вместо него теперь звучала кифара. Одна за другой на ночном небе зажигались яркие звезды – множась и копясь на Млечном Пути, они словно липли к реям и рангоутам.
Легкие порывы ветра приносили горячее дыхание Египта. Тихо плескала вода за бортом. Пирр пробрался на нос корабля, уселся на свернутых канатах и задрал голову высь. Некое предощущение торжества холодило грудь, и сердце от этого билось чаще. Взор его был обращен к ночным светилам, ярким, но далеким, притягательным, но недосягаемым. Это глаза Биркенны! Светло-карие, задорные.
В воображении Пирра возник волнительный образ иллирийки, ее влекущие движения, улыбка уст, прощальный взгляд.
Но что это? Почему дивные глаза Биркенны поменяли цвет? Теперь не золотисто-карие, а синие глаза глядят на него с высоты. 
- Биркенна, ты всё дразнишь меня! – прошептал, засыпая, Пирр. – Любишь и убегаешь. Но ты будешь моей, будешь!
Откуда-то с высоты мягко спустился на своих прозрачных крыльях Морфей, подобрался к Пирру, утяжелил веки и увлек в свое царство. Эпирот возлег и окунулся в красочные сны.
Флотилия достигла александрийского берега через одиннадцать дней после того, как из виду скрылись скалы Родоса. Был вечер. Золотая колесница Солнца неспешно катила на запад, к Геркулесовым столпам. Справа от бортов к светилу протянулась, пробегая по ультрамариновой воде, чуть колеблющаяся золоченая дорожка. Кормчий протянул руку вперед – показалась  объятая дымкой оранжево-песочная с зелеными вкраплениями полоска земли. Все эпироты высыпали на палубу и сгрудились на носу. И не только они были рады, завидев сушу. Оживились птолемеевские наемники, многие из которых, страдая морской болезнью, не покидали кают; гребцы, предвкушая долгожданный отдых, заработали веселее. Вот гривы пенистых волн, вздымаемых свежим ветром, схлынули вниз, и восторженным людям предстал величественный берег. Александрия слепила своим блеском. Роскошные виллы, крепостная стена, раскидистые пальмы над простыми рыбацкими хижинами – все сливалось в одну восхитительную картину, которая не могла не волновать впервые оказавшихся у этих берегов эпиротов.   

Глава 9. Александрия
Невольные путешественники грезили попасть в город-сад, где бы их встретили радушно и окружили достатком. Они надеялись на благодушие Птолемея. Поначалу так оно и казалось. В день прибытия эпиротов встретили на берегу царские администраторы. Они переговорили с Пирром, объявив, что эпиротам придется переночевать на корабле, так как во дворце еще не определились, где их разместить. С некоторым разочарованием Пирр и его сотоварищи вернулись на борт триеры. Но вскоре на лодке были доставлены продукты,  вино в избытке, и заложники заметно повеселели, рассчитывая, что завтра их непременно заселят во дворце.
Когда на завтра их повели в сторону блистательной царской резиденции, эпироты не смели верить, что их самые дерзкие ожидания могут сбыться. Пирр же, в отличие от остальных, почувствовал подвох. Почему Птолемей не соизволит лично встретиться с ним? Почему их ведут в плотном каре из угрюмых ливийских наемников? Где Крисипп, который обещал все устроить? Самые худшие ожидания угнетали теперь Пирра, но он не подавал виду, а когда их провели мимо дворца и направили в сторону казарм, он скорее обрадовался, чем разочаровался. Его спутники, конечно, пребывали в полном недоумении.
Их разместили в унылом кирпичном помещении, пустовавшем до них, по всей видимости, давно. Наружный периметр казарменного двора оцепила стража. И хоть рядом были царская гавань и один из шумных городских базаров, эпироты осмыслили, что оказались в настоящем заточении. Фараон давал понять, что не намерен церемониться с заложниками.
Правда, им оставили мечи и продолжали сносно кормить, но в город не пускали. Так, в неведении о своем будущем, эпироты пробыли в казарме три дня, и за эти три дня мрачные темно-бурые стены казематов успели смертельно наскучить. Но потом к ним явился Крисипп. Все с радостью встретили Крисиппа, видя его благосклонность к ним. Этот знатный александриец не скрывал желания помочь своим новым друзьям. В то же время он исполнял поручение дворца. Отныне связь с Птолемеем будет поддерживаться через него. Крисипп сообщил Пирру, что Фараон до тех пор не приблизит к себе эпиротов, пока те не отрекутся от союза с Деметрием и присягнут на верность ему, Птолемею Сотеру. Ни для кого не было секретом, что Деметрий, несмотря на заключение мира, готовится и готовится весьма усердно к новой войне. Крисипп снизил голос и уже шепотом поведал о том, что Птолемей все еще раздумывает над советами приближенных. Одни из них предлагают фараону приблизить эпиротов к себе, так как Пирр обладает несомненным полководческим даром, другие, напротив, советуют создать для пленников нечеловеческие условия и принудить тех к бунту, чтобы использовать этот повод для расправы. Потом Крисипп успокоительно заверил, что Птолемей склонен прислушаться к мнению первых, нежели вторых.
С Пирром были самые близкие его друзья. Аттегрион – без него Пирр был бы как без руки, настолько он ценил своего друга.
Были Леоннат и Тиреон, Адамант, Скиронион, Алфей, Горган, Эврипеон, еще один Леоннат, из Амбракии, могучий тимфеец Алким, нескладный и на первый взгляд неуклюжий амбракиот Олимпик, особенно сведущий в грамоте. Кроме эпиротов были эллины из других стран, фессалийцы Никомах и Офрион, и примкнувшие к Пирру во время войны в Греции этолийцы Милих и Преней, критянин Панкаст. Пирра сопровождали ахейцы Орест и Александр, эолийцы Сканф и Магнет, карийцы Мемнон и Леф – все они обучались ратному мастерству у эпирского царя , и во время битвы при Ипсе командовали сотнями. Это были люди деятельные, прямодушные, смелые, преданные своему вожаку, готовые следовать за ним хоть на край света. 
но и они приуныли, заключенные под стражу. Пирр принялся бодрить соратников.
Все к лучшему: воинам пристало закалять дух и тело, а не нежиться в чертогах, говорил он. И дабы отвлечься от губительного бездействия, эпироты стали проводить дни в телесных упражнениях, пробежках по тесному плацу и прочих занятиях, что не позволяли человеку предаваться унынию. И пищу им стали выдавать под стать скудную. Видя, что заложники не выказывают никакого недовольства, не ропщут, а, напротив, изнуряют себя воинской подготовкой, во дворце решили привлечь их к делу , от которого была бы польза всем. Эпироты не чурались физического труда. В Александрии шли работы по сооружению дамбы к Фаросу. Была зима, время обработки плодородных земель в долине Нила. Рабочих рук не хватало, и потому двадцать с лишним работяг пришлись кстати. Жить они стали на берегу, по вечерам им позволяли выходить в город без стражи, но трудились они, не давая себе поблажек. «Нет ничего более рабского, чем нега, и нет ничего более царственного, чем труд! Так, кажется, говаривал Александр Великий?» - приободрял товарищей Пирр. Крисипп продолжал навещать эпиротов. По прошествии некоторого времени он принес долгожданную весть: фараон изъявил желание принять Пирра и его друзей. Крисипп доверительно сообщил, что Птолемей пребывает в хорошем расположении духа. Земля, вспоенная летом священным Нилом, в эту зиму дала невиданный урожай. Пшеницей, ячменем, тюками льна и папируса были завалены все склады. Было заложено множество новых зданий, и среди прочих строек была замышлена стройка грандиозного маяка на Фаросе. Что касалось дел международных, то раздоры, все еще не утихавшие на многострадальных берегах Дориды, Ионии и Малой Азии, по большому счету, не представляли угроз интересам Египта. При таких благоприятных условиях эпироты были призваны фараоном.
Стена, отделявшая резиденцию Птолемеев от остального города, забиралась даже в голубую влагу Фаросской бухты. Две высокие башни сторожили водный путь во дворец, и между ними были обычно протянуты большие цепи. Теперь вход был открыт, ладья эпиротов в веренице других украшенных судов проникла в обиталище царей.
Эпироты озирались, любуясь окружавшим их великолепием. Прямые линии каналов с чистейшей водой, храмы с сияющими куполами, гордые стелы с надписями, портики, расположенные на мостах и близ храмов, золоченые скульптуры, террасы с растениями, которые не только росли, послушные замыслам садовников, ровно, красиво, но и плодоносили так, словно являли собой лиственную мозаику, зеркальный мрамор, по которому ступали люди – всё вокруг было исполнено с неподражаемым совершенством.
Ладья мягко ткнулась носом о пристань. Эпироты сошли на облицованный берег, продолжая оглядываться, восхищено округляя глаза. На берегу стоял, встречая гостей бронзоволицый Нектанеб, потомок фараонов. На знатность Нектанеба указывал маленький золотой скарабей, цеплявшийся за складки головного платка. Египтянин встречал гостей, выражая почтение к ним и храня собственное достоинство. Одет он был без вычурности, но изысканно. Впрочем, все александрийцы, будь то египтяне или эллины, чрезвычайно внимательные к внешнему виду, наряжались с особенным изяществом. Рядом с Нектанебом стояли необыкновенно красивые египтянки. Они украсили эпиротов гирляндами из белых душистых цветов, и Нектанеб повел гостей за собой, мимо террас и сфинксов по ступеням вверх, к мосту с надстройками,  пройдя который, люди оказались у подножья холма. На холме располагались чертоги, внутреннее убранство которых было еще краше, чем все то великолепие, что располагалось под открытым небом.
В тронном зале Пирра встретил Птолемей. На голове властителя поверх белого платка с золотыми полосами красовался венок. На фараоне были хитон, охваченный поясом, иподиматы на ногах  – властитель избегал пышности, обладая умеренностью во всём, был приятен в общении и начисто лишен спеси. Птолемею шел шестьдесят первый год, но старость еще не властвовала над ним – правитель, хоть и несколько пополневший , был подтянут; великие замыслы придавали ему силы и отвращали увядание.
Пирр поприветствовал властителя и соблюдая должный церемониал, оказал знаки почтения жёнам фараона.  Поскольку прием эпиротов совпал с торжествами в ознаменование закладки маяка, Птолемей собрал вместе все своих жен и ближайших наложниц. Перед Пирром стояла афинянка Таис, царица Мемфиса, зачинщица памятного персепольского бесчинства, в ее глазах все еще горел лукавый блеск; тепло улыбалась миловидная Антипатрова дочь Эвридика. Но вот Пирр поймал взгляд Береники и на миг позабыл обо всем на свете – он утонул в ласковой сини ее очей, трепеща, оглядывал черты ее лица. Разве не богиня стоит перед ним? Разве может смертная женщина обладать такой удивительной белизны нежной кожей? Разве не уста это Афродиты, безупречно очерченные, питающиеся лишь амброзией? Разве не олимпийки это тонкий нос с волнительными узкими ноздрями, верно, привыкшими вдыхать лишь свежий воздух заоблачных вершин? А светлые волосы с золотистым отливом, изящный взмах искусно подведенных  бровей, волшебные небесно-синие глаза, большие, выразительные, проницательные – разве могли быть даны простой смертной? неужто богини, обычно завистливые, могли наделить столь несравненной красотой жительницу поднебесья, пусть и царицу? Теперь эти очи , быть может, взиравшие на самого Зевса, обращены на него, Пирра, в них светятся любопытство и дружелюбие. Эпирот с усилием придал лицу надлежащий  вид, невозмутимый и вежливый, и отошел к своим спутникам.
Пирр поглядывал на Беренику и чувствовал, как прежде лелеемый образ Биркенны постепенно тает и удаляется, уступая место в его сердце этой величественной особе, один взгляд которой заставляет встрепенуться и ждать приказаний.   
В пиршественном зале в честь гостей было дано представление с музыкой и танцами. Эпироты, удивляясь разнообразию и изыску яств, не отказывали себе ни в вине, ни в еде. Возможно, они воздавали себе должное за три месяца воздержаний и почти рабьих трудов.

***
Замыслы Птолемея были воистину грандиозны, и он жаждал исполнить их или хотя бы успеть положить им начало.
Желая обустроить так, чтобы династия, основанная им, процветала, а в будущем еще более крепла, Птолемей искал пути превращения Египта в лучшее из царств. Он окружал себя умнейшими советниками. Он приглашал в Александрию ученых мужей со всех краев Ойкумены. Философы, математики, естествоиспытатели, географы, филологи, врачи, прельщенные  обещаньями Птолемея, сразу по прибытии в Египет заселялись во дворце – им было отведено отдельное здание, которое в будущем превратится в храм науки – Мусейон; им назначалось полное государственное обеспечение и жалование. Взамен служители наук обязывались прилежно и плодотворно заниматься своими изысканиями, могшими принести пользу двору и человечеству.
Разумеется, среди прочих наук, Птолемей обращал особое внимание к учению ратному.
Страна не могла обойтись без военной силы и обороны. В Александрии было несколько военных школ, в которых занимались стратегией и тактикой ведения войн, изучали боевой опыт народов, доводили до совершенства боевые построения, неустанно упражняли командиров.
Пирр со спутниками своими был зачислен в одну из таких школ, но прежде приближенные фараона добились от эпиротов признания ими Птолемея своим повелителем. Пирр сомневался недолго – он понял, что Деметрию безразлична его судьба. К тому же, весть о том, что Антигонид удалил от себя Деидамию и поселил ее в одном из глухих киликийских городков, что было равнозначно ссылке, окончательно искоренило прежнюю привязанность Пирра к Деметрию. Эпироты присягнули на верность Птолемею, и они перестали быть заложниками.
Школа, куда были зачислены посланцы Эпира, являла собою отдельный полис с большим огороженным двором, с залами, жилыми помещениями, библиотекой, банями. Опытные гимнасиархи умело наполняли повседневную жизнь в школе состязаниями, телесными и строевыми упражнениями, занятиями по военной подготовке и другим наукам, прежде знанию языка. Ведь состав обучаемых был чрезвычайно пёстр. Киренцы, греки из местных, приезжие греки из разных полисов и областей Эллады, македоняне, египтяне, иудеи и кельты – все они обязаны были владеть аттическим наречием, взятым в стране за образец. Имнасиархи пресекали рознь и деление по крови – ибо разобщенность среди воинов худшим образом могла отразится на боеспособности армии, справедливо считали командиры.
Эпироты растворились в разноплеменной сотне. Пирр обзавелся новыми друзьями. Среди них был, например, израильтянин Килл. Да-да , тот самый Килл, что воевал против эпиротов при Ипсе. Теперь он стал другом. Этот Килл был помешан на совершенствовании своего боевого мастерства и целыми днями упражнялся с мечом и другим оружием . Иногда он обходился без оружия и готов был, казалось, голыми руками обезвредить целый вражеский отряд – настолько он был проворен, быстр и силён. На лице его всегда отображалось спокойствие, даже отрешенность Но под этой маской могли таиться и радость, и гнев, и задумчивость. Иногда он мог выдать шутку, достаточно-таки скабрезную и сам же улыбнуться ей.
Также Пирр подружился с сиракузянином Омбрионом, баллистиарием, занимавшимся метательными орудиями. Омбрион старался сделать так, чтобы его баллисты били дальше, сильнее и точнее. Видя эти орудия в деле во время испытаний, воины ошеломленно качали головами:
- Не зря говорят, что баллисты положат конец воинской доблести!
Однажды в отсутствие Омбриона эпироты осматривали одну из его машин. Омбрион доставил её во двор гимназия с загородного стрельбища. Он работал над рычагами и плечами орудия.
Но, осматривая изобретение Сиракузянина, эпироты допустили досадную оплошность. Кто-то из них неловким движением задел спусковой механизм, и метательное орудие с шумом извергло из себя каменное ядро, которое – о Аполлон Спаситель! – полетело в сторону царского парка. Объятые боязнью, Пирр, Аттегрион, Леоннат, Алким и Никомах побежали за ядром, будто в их силах было поймать снаряд и отвести ущерб, который он мог причинить. Ядро задело верхушку зубца на стене и упало в парк.
Прибежав, Пирр с замиранием принялся вскарабкиваться на каменную стену, которая отделяла двор школы от дворцового парка, изобиловавшего беседками и фонтанами. Он зацепился за выемку на вершине, подтянулся, забрался наверх, присел там и обернул к товарищам несколько обеспокоенное лицо.
- Ну что там? – нетерпеливо спросили его.
- Похоже, мы попали в слоненка!
Эти слова заставили и остальных заполошно  забраться на стену.
Внизу , на траве, поджав под себя ноги, лежал слоненок. Гладкокожий, толстоногий, большеголовый, с длинными ушами, детёныш был размерами с двухгодовалого бычка. Он беспокойно обмахивал себя хоботком по серым бокам и издавал приглушенные стоны. В небольших глазках слоненка отражалась боль. Круглый камень лежал в стороне, на траве, но непохоже было, что он мог послужить причиной страданий слоненка. Не говоря лишних слов, незадачливые проказники спустились вниз и, воровато оглядываясь, взялись за ядро. Напрягая силы, кряхтя, они убрали камень из парка, с превеликим трудом (подняли) его наверх и скинули его со стены вниз на другую сторону. От зубца ядро откололо лишь несколько камней, так что теперь никто не мог и догадаться, что царский парк вследствие возмутительной неосторожности эпиротов послужил мишенью для грозной баллисты . Можно было, воздавая похвалы богам, не допустившим тяжких последствий промашки, уходить. Но тут Пирр, несмотря на предостережения товарищей, спустился обратно в парк и подошел к маленькому страдальцу. Слоненок вздрогнул при его приближении, попытался подняться, но тут же болезненно улегся, обратно, шумно выдохнув. Пирр участливо спросил.
 « Что с тобой, малыш?» - и положил руку на брюшко слоненка. Тот, словно принимая чуткую заботу человека, лежал спокойно, но не переставал постанывать. Пирр настолько увлекся утешением слоненка, что едва услышал топот и оклик товарищей, тревожно возвестивших о появлении всадников. Однако Пирр был невозмутим. Он продолжал гладить живот слоненка, когда к нему подъехали трое верховых. Он поднял глаза и улыбнулся, но тут же на его лице мелькнуло смятение. Перед ним была сама Береника! Он поднялся, почтительно поклонился и, распрямившись, посмотрел на царицу открыто, доверительно и безропотно. На Беренике было воздушное одеяние из нежной молочно-белой ткани, голова была обвязана златотканым платком, а тонкая шея -  охвачена затейливым украшением из белого золота. Белизну лица и прозрачную синеву глаз оттеняли крашеные волосы. Сидела Береника на смирной лошади с легкостью опытной наездницы. В ее взгляде светилась теплота.      
- Это возмутительно! – возгласил один из спутников Береники, плешивый и худой, с хмурым темным лицом сановник. – Воин! Ты проник без разрешения в царский парк, куда…
Но царица величественным жестом прервала в самом начале слугу, взявшегося было строго отчитать Пирра.
- Этот бедный ребенок потерял мать, - начала она, кивая на слоненка, - а от коровьего молока у него болит живот.
Пирр стоял, очарованный голосом Береники. Лишь бы она не смолкала! Это голос жительницы Олимпа! Звучный, вибрирующий, свободно льющийся из груди, завораживающий.
- О царица, осмелюсь спросить, в царском парке водятся  слоны ?
Береника рассмеялась, двое ее слуг также не сдержали улыбок.
- Ты ведь Пирр, да? Мне так нравится твоя юношеская простота, - она улыбнулась и продолжала, - перед тобой, к сожалению, единственный оставшийся в нашем парке слон. Его зовут Никон. Он сын Аякса, могучего сподвижника Селевка. В одной из битв Аякс был ранен и отправлен сюда, в Египет. Здесь он обзавелся подругой, слонихой Кумра из Пунта. Увы, Аякс недавно умер от старости и ран, и Кумра на днях последовала за ним, оставив детеныша – Никона…
- Сердце Никона переполнено тоской, но можно ли его вылечить? – спросил Пирр.
- Он отказывается от пищи, - сказал спутник Береники.
Пирр попросил разрешения склониться к слоненку, и Береника кивнула головой.
- Что если добавить в молоко коровы настой плодов, которыми любят лакомиться слоны? – Пирр вновь приложил руку к животу слоненка.
Береника и ее спутники переглянулись. Плешивый сановник язвительно осклабился:
- Видимо, незваный гость считает себя чрезвычайно находчивым, раз находит нужным давать советы царскому лекарю. Довожу до твоего сведения, о юнец, что вышеуказанный тобой способ лечения был применен наряду со многими другими, но ничто не возымело действия. Более того, было изготовлено чучело слонихи, а к чучелу приспособлена соска, чтобы слоненок питался в привычной ему обстановке, но как видишь, и это не помогло. Он ушел из питомника сюда. Он лег здесь умирать. Он больше не поднимется. Надо бы распорядиться заколоть и разделать его, пока он не издох.
Пирр обратился к Никону:
Ты скучаешь по матери, она ждет тебя на элизийских пастбищах своих, но еще не скоро ты встретишься с ней!
При этих словах, слоненок, в глазах которого засветилось некоторое оживление, напрягся и поднялся на задние ноги, а потом, приложив усилие, подсобляемый Пирром, встал, стараясь держаться прямо, на все четыре ноги. Он тяжело выдохнул, шевельнул ушами и закивал головой, словно благодаря человека за помощь.
Береника повернулась к лекарю.
- Вылечи слоненка, Фотин, и не ищи себе оправданий. Иначе я отправлю тебя в конюшню. Вели немедленно увести его отсюда. И еще, Фотин, почему бы на самом деле не добавить в молоко пюре смоквы, которой так любила питаться слониха? Действуй, Фотин!
Плешивый Фотин поклонился царице, искоса глянул на Пирра и ускакал вместе с прислужником.
Береника обернулась к Пирру:
- Слоненок почувствовал твою заботу, Пирр, и словно ожил.
Подтверждая слова богоравной Береники, Никон, переставший плакать, мягко коснулся хоботом лица Пирра.
- Добрые слова способны излечить лучше снадобий, - изрек Пирр, теребя Никона за ухо, глянул на Беренику и вдруг оробел.
Он трепетал при мысли о том, что они беседуют наедине. О товарищах своих, исправно таившихся за каменной кладкой стены, но при этом ловивших каждое слово их разговора, Пирр и позабыл.
Белокожая, синеглазая, знатная македонка Береника броско смотрелась в обличии египетской царицы. Проницательный ум светился в глазах владычицы; Береника, казалось, угадывала все мысли Пирра.
- Царица, от рождения я обладаю способностью исцелять прикосновением правой ладони. Я могу принести больному облегчение.
- Подойди, Пирр. Подай мне руку.
Пирр млея коснулся к кончикам холодных пальцев царицы
- У тебя горячая рука, Пирр.
- Могу ли я рассчитывать увидеть ваше сиятельство среди зрителей на агоне?
- Я там непременно буду. А сейчас перелезай обратно через стену, мой юный друг. Тебя уже заждались.

Глава 10. В переулках Ракотиды
 Стадион тысячеголосо гудел. Завершился трехдневный агон. Народ, поднявшись с сидений, шумно рукоплескал победителям, ожидавшим награждения. Среди атлетов, удостоенных внимания богов и потому оказавшихся самыми сильными, был и Пирр. Момент, когда его увенчали пальмовым венком на глазах тысяч зрителей и атлетов, для него самого выглядел более великим, чем даже тот, когда под его натиском дрогнули и обратились в бегство враги на берегах Ипса.
Гимназические агоны устраивались в городе каждую весну, и на них определялись самые сильные и ловкие воины. В дивной Александрии, где причудливо сплеталось эллинское и варварское, где человека пришлого ошеломляла  эта невиданная доселе свобода нравов, ошеломляла, а потом захватывала с головой, и игры проводились в духе поражающей новизны. Они включали в себя неизменную борьбу, пентатлон, скачки и гоплитодром. И, конечно, главной особенностью этих игр в блаженной Александрии было то, что в качестве зрительниц туда стали допускаться женщины, правда только знатные и из числа жриц. По накалу борьбы и зрительскому интересу Александрийские игры не уступили бы Истмийским и даже Олимпийским. Если в Греции полисы оспаривали меж собой первенство, то здесь в силе, быстроте и ловкости состязались ратники из разных полков.
Эпироты явили себя людьми крепкими, они и скакали, и бегали с щитами в гоплитодроме, и боролись. Тиреон первым прискакал на своем быстром как ветер Астиаге, Аттегрион взял верх в боях на палках, а Пирр победил в борьбе Килла. Он обнаружил высочайшее мастерство, ведь никто до него не мог одолеть Килла. ему и не верилось, что он смог повалить наземь этого атлета. Но он чувствовал на себе взгляд царицы, одно присутствие которой воодушевляло, окрыляло, облагораживало. Весь ход поединка: обоюдный взрывной натиск в начале, нырок, захват за ногу, победа – пронесся как один миг. 
И вот толпа шумит, приветствует его, ликует при виде того, как он благородно подает руку поверженному и помогает тому встать. Друзья обнимают его, а он оглядывает поверх голов людское море и, наконец, находит глазами царицу. Все смешалось перед взорами: расписанные яркими красками холщовые козырьки, переполненные трибуны, лес взметенных рук, - он видел только ее величественное лицо и исполненный почитания божественный взгляд. Рядом с Ней – легкоодеждная девушка в накидке с безмятежной улыбкой на устах. Антигона? Красавица! - Пирр выворачивал шею, - но с матерью ей не сравниться, нет, не сравниться… 
Ночь быстро опустилась на улицы Александрии. Повсеместно воцарялось безудержное веселье. Горели костры, при свете которых молодые жрицы устраивали пляски и пели. Воинов на один день освободили от служебных занятий, и они могли проводить это время по своему усмотрению. Пожалуй, ни разу с момента прибытия в этот благодатный край, эпироты не видели Александрию такой возбужденной, волнующей, жаждущей необузданных гуляний. Им, молодым, полным силы, хотелось с головой окунуться в эти празднования. Тем более, ходили слухи о предстоящей военной кампании, в которой эпироты должны будут принять участие.
Объятые весельем, опьяненные предоставленной свободой, они растворились в разноязыкой людской гуще. Случайная взбудораженная толпа увлекла атлетов в лабиринт улочек и переулков Ракотиды, западной окраины Александрии. Они искали таверну и нашли её. 
Внимание друзей было обращено к Тиреону и Аттегриону, победителям игр. Фессалиец со свойственной ему скромностью своему Астиагу жаловал. похвалы; Аттегрион же, благорасположенно  восприняв слова одобрения, принялся рассказывать, как ему удалось победить в палочных боях. Итак, выносливость, выдержка, смекалка помогли ему одолеть соперника.
- Недурственная забава у египтян – дерясь на палках, можно и к мечу привыкнуть.
- А вот если бы вместо палок были настоящие мечи!
- Тогда это перестало бы быть игрой, Алким!
- Я слышал от ветеранов, что среди италийских варваров есть такие, что временами забавляются, заставляя рабов биться меж собой насмерть. Проигравшие становятся жертвами их богов, - сказал Скиронион. 
- На то они и варвары, Скиронион!
Рядом с эпиротами зашумели. Какой-то сборщик податей повздорил с грузчиками. Женщины, распивавшие с мужчинами пиво, равнодушно цедили из кружек. Горган потребовал тишины. Туземцы злобно обернулись. Тут появился услужливый хозяин, который, предвидя погром, пожелал его не допускать и набросился на спорщиков, крича на них по-египетски. Он прогнал туземцев, бесцеремонно тыча им в спины дощечкой, а затем выпроводил и бесстыдниц.
Зазвенели сребреники:
- Лучшего вина, хозяин, и лучшей снеди к нему!
Когда принесли сосуд с критскым вином и разнообразной едой, вернулись к разговорам об играх. Все находили египетские состязания необыкновенными.
- Мне всё больше начинает нравиться Египет! – изрёк Аттегрион. – Чудесная страна! Какая новизна нравов!
- И какое обилие во всём! – добавил Горган, отрываясь от соуса.
- Здесь устроили настоящий Элизий на Земле!
- Мы в Александрии! – молвил Адамант. – А настоящий Египет, говорят, начинается за Канопским рукавом. 
- Да, Египет – это не Александрия, Египет – это Нил, - изрек Скиронион, - Нил!  Волшебная река, кормилица волшебной страны! Скоро мы узрим одно из чудес, друзья. Посреди жаркого лета, под палящими лучами Солнца эта река сначала мелеет, чуть ли не обнажает дно, а потом вдруг наполняется водой!
- Это происходит не вдруг, как ты сказал, Скиронион, не само по себе, а по священной воле Фараона, которому послушно всё в этой стране, - по выражению лица Аттегриона было непонятно, говорит ли он всерьез или позволяет себе подшучивать над величием Сына Солнца.
- Так не предстоит ли нам путешествие по этой дивной реке? – спросил Горган. – Поговаривают, что Фараон передумал отправлять нас в Киренаику, и, значит, нам уготовано только одно поле для испытания на верность и воинское мастерство – Эфиопия!
- Получается, мы своими глазами увидим все эти чудесные оазисы среди песков, пышные долины и богатые гробницы царей? А, пройдя все пороги, доберемся до истоков Нила, где стоят чертоги самого Гелиоса и где богиня Эос роняет обильные слезы?
Это был вопрос Олимпика. Он был младше своих товарищей, которые имели обыкновение благодушно подтрунивать над ним за его простосердечие.
- Непременно мы узрим все эти примечательности, Олимпик, - отвечал Аттегрион, - но нам посчастливиться также ощутить на себе укусы насекомых, ползающих, летающих и плавающих, паразитов, пьющих кровь, нам повезет увидеть речных коней, в широкую пасть которых может запросто поместиться фелюга, зубастых зухосов, которые, говорят, охотясь на людей способны пробить днища кораблей! И, наконец, на порогах нас будут ожидать троглодиты, питающиеся человечиной! Это и впрямь увлекательное будет путешествие!
- Клянусь палицей Геракла, Олимпик привьет этим троглодитам благонравие! – воскликнул Горган, и все засмеялись.
- Однако, вам не кажется, друзья, что, если вместо Киренаики нам Эфиопию выберут для ратных испытаний, то этим самым нам будет оказано меньшее доверие? – подал голос Алким. - Насколько мне известно, киренцы – народ непослушный и воинственный, много лет противящийся власти Египта, чего не скажешь об эфиопах.
- Не следует недооценивать эфиопов. Некогда они владели Египтом, и земли за порогами, говорят, обширны и неизведанны, так что их страна может таить в себе большие силы, - возразил Аттегрион.
- Я бы предпочел идти на Кирену и иметь дело с эллинами, чем, поднимаясь верх по Нилу, углубляться в неведомую варварскую страну, - задумчиво проговорил Тиреон.
- Да! В Эфиопии больше чем с врагом и их варварскими уловками нам придется бороться с немыслимой жарой и болезнями! – согласился с Тиреоном Одамант.   
- Но не упустите из виду, что в Эфиопии столько золота, что им можно вымостить все улицы Александрии! – Горган неспеша отпивал вино
- Золота здесь и без того много!
- Хм, но здесь оно дешевле серебра!
- Не удивительно – это Египет!
С улицы раздался гул голосов. В кабак ввалились смуглолицые египтяне, среди которых были недавние спорщики. Они заказали неизменное пиво, уселись за соседний столик и принялись тараторить, косясь на эпиротов. Это были те из египтян, что перебрались в Александрию из деревень на Ниле. В городе они работали на стройках.  Конечно, им приходилось подчиняться управляющим из греков, они понимали и говорили по-гречески, но все же относились к грекам не совсем дружелюбно. Например, они никогда не позволили бы себе сесть рядом с эллином или питаться одной с ним пищей. Посуда, использованная эллином, считалась оскверненной, и пользоваться ею было нельзя. Заносчивая отчужденность этой деревенщины выводила эпиротов из себя. Для народа, облагодетельствованного человеколюбием эллинов, было бы пристойнее вести себя смиренно и учтиво! «Уж не милее ли были для вас персы?!» - поддел аборигенов Горган, не выдержав косых взглядов и тарабарщины. Этот выкрик послужил сигналом к неизбежной свалке. Египтяне накинулись на греков. Завязался кулачный бой, поднялся грохот опрокидываемых столов, скамей и бьющейся посуды , посыпались проклятия и ругань на разных языках. Хозяин заведения со своими сыновьями и племянниками принялся выталкивать вон незадачливых задир. Ведь он старался услужить щедрым грекам. Под конец свалки в таверну забежали Леоннат и Эврипеон.
- Мы опоздали? – спросил Леоннат, подставив ногу какому-то кривоносому египтянину, который вывалился на улицу и растянулся в пыли.
- И вновь упустили всё самое интересное! – Эврипеон задорно поддел другого бедолагу и тот, ища опору, ухватился за дверь, сорвал ее с петель и вместе с ней оказался на улице.
- Не беда, - улыбнулся Скиронион, - в ночной Александрии нас ждет еще много приключений!
- У меня кулаки все еще чешутся! – гремел Горган.
- Приостынь , друг мой Горган, - изрек громко Аттегрион, - друзья! усмирите в себе желание пустить в ход кулаки. Мы воины, не к лицу нам устраивать потасовки с александрийскими забулдыгами.
- К тому же, - заметил Тиреон обыденным тоном, - среди нас нет Пирра, не пора ли приступить нам к поискам его?
- Как? Нет Пирра, а битый час мы сидим трапезничая, и не замечаем , что среди нас нет нашего царя! – и эпироты все как один бросились на улицу – хозяин едва успел подставить руку под серебряные.

***
Луна, необыкновенно большая в южных широтах, полная, нависшая над городом, заливала фосфорическим светом пустынный переулок, куда забрёл Пирр. Каким-то образом он оказался в одиночестве, либо отстав от друзей, либо опередив их. Тени, мелькнувшие в подворотне, заставили эпирота притаиться и взяться за рукоятку короткого меча. Пирр знал, что в Александрии, как и в любом другом крупном городе, возможна встреча с разбойниками, а посему он счел нужным быть настороже. И вот послышались крики и шум борьбы. Пирр обнажив меч, бросился за угол. Двое: рослый эфиоп в набедренной повязке и тщедушный калечный эллин в лохмотьях выкручивали руки девушке в богатом одеянии. Она не давалась и звала на помощь . Неожиданное появление Пирра заставило бродяг отказаться от своих преступных намерений, с первого взгляда они поняли что перед ними стоит искушенный боец, которому нет смысла противостоять. Грабители растворились во тьме, исчезли, но Пирр не убирал в ножны меч. Девушка, поправляя на себе хитон, бросилась к спасителю, благодаря его. Ее произношение и внешний вид, несколько отличный от обличья египтянок, выдавали в ней уроженку Междуречья.
- Великие боги послали тебя, незнакомец, на помощь мне!
- Но как же они допустили, чтобы ты, судя по всему, жрица, оказалась в этих глухих переулках без сопровождения? – Пирр, легонько придерживая спутницу за локоть, уводил ее в сторону более оживленных улиц.
- Ты прав, о спаситель мой, я жрица из Вавилонии. Я была на играх а после их окончания отстала от шествия. Я заговорилась с соотечественником моим, Алтасаром, а когда заметила, что подруги ушли без меня, побежала вдогонку за ними и, конечно, заблудилась. Ведь в город я до сего дня не выходила. Прошу тебя, незнакомец, не оставляй меня. Здесь, кажется, в каждом углу таится угроза. 
- Я не оставлю тебя и провожу до ворот дворца. Но как ты войдешь туда ночью?
- Начальник стражи и караульные знают меня, да и подруги должны, наконец, хватиться. Благодарю тебя за заботу, о спаситель, рядом с тобой я чувствую себя словно под охраной всей царской стражи!
Глаза вавилонянки мерцали, отражая свет луны. На груди ее звенело ожерелье из серебряных монет. Белоснежный хитон был охвачен по тонкой талии затейливо орнаментированной опояской.
- Нам стоит познакомиться – ты через слово вставляешь – о спаситель! – так ведь можно и возгордиться! – шутливо заметил эпирот. – И потом : негоже мне зариться на достояние Фараона. Это он единственный Спаситель.   
Вавилонянка засмеялась – страх понемногу оставлял ее.
- Меня зовут Нин.
- А я – Пирр!
Нин засмеялась еще звонче.
- Только что ты производил впечатление человека скромного, а теперь выдаешь себя за Пирра, победителя игр!
Эпирот улыбнулся.
- В темных переулках Александрийских окраин и жрица может заплутать, и  олимпионик
- Как? Ты действительно Пирр, царь Эпира?
Пирр кивнул головой. Он продолжал зорко поглядывать по сторонам. Но улицы постепенно становились более широкими, более освещенными, людными, и Пирр, наконец вложил меч в ножны. Люди веселились, пели. Время от времени встречные приветствовали Пирра и Нин, но те, отвечая улыбками, учтиво отказывались от приглашений присоединиться к увеселениям и продолжали путь.   
В глазах Нин сияли лукавые огоньки.
- Сам царь, герой войн, победитель игр, охраняет простую жрицу Нин! Воистину, дивная ночь!
- Да, дивная! Я удостоился такой хвалебной речи, какая не посвящалась пожалуй никому из диадохов! Нин, мне лестны твои слова, но… поскольку ты жрица и , скорее всего, прорицательница, я бы хотел, чтобы ты заглянула в мое будущее.
- О, мой герой, Я еще не обладаю всем тем мастерством, которое необходимо для прорицаний. Я не смогу заглянуть за завесу, за которой скрыта твоя судьба, а говорить наугад, нарушая жреческие установления, я не осмелюсь.
Некоторое время они шли молча. Впрочем, гомон и музыка, смех и восклицания, царившие на ночной Большой улице, заглушили бы любой разговор. Но вот они пересекли улицу. Близились дворцовые укрепления. 
- Ты, Пирр, наверняка обращался раньше к предсказателям? – спросила Нин. – Как же тебе, царю Эпира, не воспользоваться было оракулом родной Додоны?
- Я обращался к Великому Дубу. Это было на третий год после моего возвращения в Эпир из Иллирии. Стояла осень. Я мысленно спросил, смогу ли я возвеличить свое Отечество, и выбрал один жёлудь из нескольких предложенных мне. На мою радость, Он оказался здоровым, цельным, но томур долго вертел его в руке, рассматривал, одновременно прислушиваясь к говору листвы Дуба. Предсказание оказалось благоприятным, правда жрец обронил туманные слова о том, что мне стоило бы опасаться старух.
Нин замедлила шаг, слушая Пирра.
- Что бы могло означать это иносказание? – вопрошал Пирр. – Старуха – это бедность, забвение?
- Возможно, - глянув на спутника, ответила Нин, - в таком случае, не расставайся с богатством и славой, Пирр.
Наконец, спутники приблизились к стенам дворца. Чуть поодаль от стены стоял двухэтажный дом с пекарней , и к удивлению Пирра, Нин направилась туда.
- Да, так и есть – пекарня, всё как говорила Клеотида… Значит, мы правильно идем.
Пирр хранил молчание, следуя за Нин ; недоумение не оставляло его
Нин обернулась к нему:
- Пирр, видишь вон то высокое здание за стеной?
- Да, Нин.
- Там мое жилище, которое я делю с другими жрицами.
- Однако мы идем в другую сторону, к пекарне.
- Не удивляйся , Пирр, не успеет Луна сойти с купола храма Диониса, - Нин кивком головы указала на ночное светило, - как я окажусь уже в своей келье.
- Разве у тебя есть крылья, чтобы так быстро добраться до пристанища своего?
 Они остановились.
- Пирр, за короткое время я успела привязаться к тебе, и потому буду правдива с тобой. Из этой пекарни во дворец ведет подземный ход.
- Осторожнее, Нин! Не делись доверенным тебе с мало знакомым тебе человеком!
- Чутье подсказывает мне, что тебе можно доверять.
Они молчали, словно не желая расставаться друг с другом. Тут Нин, повинуясь некоему внутреннему порыву, подалась к Пирру.
- Ты ждешь от меня предсказаний, и я всё же не могу отказать тебе. Скромные познания мои, надеюсь, позволят мне озарить хоть на миг твой путь.
- Я могу пройти с тобой?
- Скажу страже, что ты мой сопровождающий! – решительно изрекла Нин. -  Охрана сейчас небдительна, караульные порой спят на посту.
- Это нарушение устава! Будь я начальником стражи, я бы с них строго взыскал!
- Уверена в этом, - засмеялась Нин, - но стражникам, похоже, повезло, что над ними не стоит Пирр!
Они подошли к неприметной двери, Пирр постучал. Как и ожидала Нин, сонный привратник, узнав жрицу и поворчав, пропустил ее вместе со спутником. Он не удосужился даже глянуть на Пирра, а торопливо прикрыл толстую дверь на цепь и, сев на какую-то чурку и опершись спиной о стену, уснул – видимо, ему не терпелось досмотреть какой-то приятный сон. Пирр укоризненно покачал головой, глядя на такого небрежного караульного, но Нин потянула его за руку. Они спустились в подвал пекарни. Там их встретили подруги Нин – похоже, они увидели ее из окна кельи и поспешили навстречу. Одну, гречанку, звали Клеотида, другую, египтянку, – Перечет. Жрицы радостно приветствовали друг друга. Нин представила подругам Пирра и красочно описала историю своего спасения. Девушки с благодарностью воззрились на пришельца. Общество мужчин им было запрещено, а потому к восхищению героем примешивалось чувство страха. Нин объяснила им, зачем она запустила к себе Пирра. Троица жриц торопливо ступила в затейливый лабиринт подземных переходов и направилась к лестнице, ведущей наверх. Пирр тоже прибавил шагу и не отставал. Девушки вполголоса лепетали о чем-то. Светильники на каменных сводах чадили, освещая дорогу, местами звонко капала сверху вода; откуда-то сквозь толщу сводов доносились приглушенные голоса – словно где-то невдалеке, в подземных залах распевали торжественные хоры. Это был загадочный мир. Наконец, жрицы и их спутник достигли витой лестницы, по которой поднялись до вершины башни, где и располагалось скромное жилище этих непорочных девушек. Они отважились на нарушение правил, приведя к себе мужчину, а посему облегченно вздохнули, замкнув за собой дверь.
Царица Береника, желая содействовать супругу в деле укрепления государства, искала пути к созданию нового культа, общего для всех народов Египта, с общими духовными нормами, обрядами и служением. Жрецы из храмов Египта, Междуречья и Эллады, служители разных верований, богословы съезжались в Александрию и селились в одном из уголков дворца. Им предстояло найти одну дорогу к Божеству, упорядочить представления о высших силах, о добре и зле, о человеке и его предназначении. К тому же, из непорочных жриц создаваемого культа Береника готовилась выбрать невесту для сына своего, Птолемея, которого она желала видеть законным преемником власти в Египте. Этим она сблизила бы народы и уберегла бы династию от кровосмесительных браков и постепенного вырождения.
Девушки раздули огонь в светильниках. Комната наполнилась необычно ярким мерцающим  светом. Перечет и Клеотида помогали Нин. Вавилонянка повелела Пирру отстегнуть ножны с мечом, отложить их и сесть на ковер. Затем она прошла за занавеску, потом вернулась с расшитой золотыми нитями повязкой на голове. Произнося заклинания на родном языке, она окурила жилище дымящимся ладаном, затем, передав чашу с ладаном Перечет и Клеотиде, она опутилась на колени на край камышовой циновки. Ясным проницательным взглядом заглянула она в глаза Пирра и положила мягкие руки свои на раскрытые ладони эпирота, прикрыла глаза, помолчала.
- Ты полон жизненной силы, о Пирр, она бурлит в тебе ! – произнесла через некоторое время Нин, не открывая глаз. - Ты объят желанием затмить собой всех прежних героев. В походах и боях добыв победы, ты и отчий край возвеличить желаешь, и в пределах, тобой завоеванных, установить благодатный мир, покой, созидательный труд, изобилие. Правда, тебе досталось наследство, несоразмерное твоим желаниям. Александру сам Зевс, и само Время содействовали, тебе же придется рассчитывать на собственные силы. Но дерзай же, Пирр! Следуй за своей мечтой! Будь верен порывам честного сердца твоего, не измени покровительнице богине своей, и тогда подвиги твои и победы навсегда останутся в памяти народов как великие свершения, потомки будут славить твое имя, ставя его в один ряд с именами Ахиллеса, Диониса и Геракла.
- О Нин! – воскликнул Пирр. – Ты всколыхнула пламень мечты моей, который улегся было, приутих от череды неудач, ты укрепила во мне веру в счастливую судьбу!
Эпирот попытался было привстать, но она простерла к нему руку – он неловко качнулся в сторону и присел обратно.
- Сиди, Пирр. Кружится голова? – ее глаза излучали загадочный свет
- Да.
- Возьми мой оберег, Пирр, - она протянула ему фигурку из пальмового дерева, - он оградит тебя от злой воли недругов и завистников. Храни его в чехле и знай, что, если он потемнеет, то следует быть очень осторожным…
Вавилонянка продолжала говорить, от ее нежного щебетания приятная истома разливалась по телу Пирра. Сон легкой дымкой затягивал сознание…

Глава 11. Вверх по Нилу 
С террасы дворца Птолемеев было видно море. Еще недавно его сапфировую безмятежную гладь ласкал добрый взгляд прекраснокудрой Эос. Теперь богиня зари уступила место золотой колеснице Солнца, которая взбиралась все выше в небо. Привычная жара овладевала поднебесьем.
Стража пропустила Пирра во внутренний открытый двор. Середину этого широкого двора занимал бассейн с плавающими в нем рыбками. Благоухали цветы в вазах, над тумбами широко развели в стороны свои листья ухоженные , в один рост, приземистые финиковые пальмы, образуя прохладную тень под собой; в этой благодатной тени можно было укрыться от палящих лучей Солнца. Людей во дворе в этот ранний час оказалось много. Они стояли отдельными группками и негромко переговаривались.
Первыми , кто привлек внимание Пирра, были Береника и Антигона. Они стояли, беседуя, близ фонтана и при появлении эпирота, повернули к нему лица . Обличье царицы производило свое обычное чародейное воздействие. Прическу Береники завершала изящная золотая корона, имевшая вид коршуна с распростертыми крыльями. Пирр перевел глаза на Антигону. Светлокожая, с небольшой грудью, длинноногая, юная македонка безупречно вписывалась в каноны красоты по-египетски. Широкие синие глаза были обведены темной краской. Завитые волосы девушки были убраны в сетку из серебристых нитей. Мать и дочь тепло улыбнулись гостю, который приветствовал их с неподражаемой  учтивостью. 
Птолемей стоял в одиночестве невдалеке от мужчин, занятых неспешной, но важной беседой. Среди них были боевые командиры, приближенные царя, его советники, родственники. Пирр узнал Акротата, угрюмо раздумывавшего над каждым словом, неунывного и не знающего суеты Панталеона, советника Манефона ,флотоводцев Тимофея и Фидона. Нектанеб, наследник фараонов, названый брат Птолемея, увлеченно рассказывал что-то Магасу, приходившемуся пасынком правителю.
Пирр поприветствовал мужей, проходя мимо них, и подошел к Птолемею. Фараон был одет просто. На нем была короткая белоснежная туника, золоченый пояс, кудри на львиной голове охватывала шелковая лента. 
Птолемей дружелюбно оглядел Пирра и кивнул в ответ на приветствие вскинутой рукой. После обычных для приятельской встречи расспросов Птолемей надолго взял слово. Слуга налил в хрустальные чаши вина и отошел.
- Из всех соратников Деметрия ты , Пирр, представлялся мне самым сильным а посему самым опасным. Ты громко отличился при Ипсе, ты прилежно охранял владения Деметрия в Греции, доставляя немало хлопот и Кассандру, и мне. Порывы твоего сердца, молодого, пламенного, возвеличенного мечтой о славе, Деметрий умело направлял в угоду своему неуёмному честолюбию. Ты прибыл сюда, в Египет, заложником, другом врага, который вновь силён, который готовит мне напасти и диктует свою волю, угрожая войной. Он вынудил меня пойти ему на уступки, а взамен отправил сюда тебя. Но , пожалуй, это был опрометчивый для него шаг. Не врагом, но другом стал ты мне. Ты полюбился мне, моей семье, многим людям в этом дворце. Ты воздержан, учтив и отважен. Ты сын мой, и пожалуй, даже к родным сыновьям своим я не испытываю такой любви, как к тебе. Будь , к примеру, я не правителем Египта, а отцом простого македонского семейства, добывающего себе пропитание в охотах и набегах на соседей, я больше всего гордился бы тобой. В тебе есть то, что на старости лет может наполнить отцовское сердце гранитной верой в благочестивое и безбедное будущее рода
- Отец мой, я признателен тебе за добрые слова обо мне. Бывший покровителем мне и соратником Деметрий решил сделать из меня предмет обмена и залога, он воодушевился от побед во Фракии, Киликии и Палестине и перестал нуждаться во мне. Что ж, на то его воля, воля покровителя. Я безропотно подчинился ей, хоть мне и тяжело было отказаться от борьбы, хоть я представлял Египет тюрьмой мне и моим друзьям . Но здесь, в Александрии нас окружили теплотой и вниманием,  меня пленила волшебная страна, меня удивило то, что забота о благосостоянии страны занимает правителя больше, чем честолюбивые устремления завоевать мир и себе одному добыть все наследство Александра.
Слова Пирра, как всегда искренние, польстили Птолемею. Он улыбнулся, но словно вспомнив о чем-то, задумчиво отвел глаза в сторону. Воспоминания об ушедших днях молодости, о временах великого свершения вызвали в нем легкую грусть.
- После Граника и Исса, после боев в Азии, после изнурительных осад Тира и Газы Египет показался нам местом отдохновения . Эта страна встретила Александра смиренно, без вражды. Она словно ждала своего героя и охотно , без принуждения , признала его сыном Амона и законным правителем. Именно здесь , в Египте, Александр впервые осмыслил свое истинное предназначение: свершаемый поход перестал быть для него простым набегом за добычей, борьбой за трон Азии – он проникся великой мыслью объединить народы, и за этой мыслью поспевали лишь немногие из нас , его спутников и боевых товарищей. Мы шли за ним, а он вёл нас все дальше и дальше. За каждым новым горизонтом перед нами распростирались все новые земли, и не было края Ойкумене. 
Пыл его неукротимого сердца, влекомого великими замыслами, не смог растопить холод сомнения в душах друзей, - тут Птолемей сокрушенно выдохнул, - побежденная  Азия околдовала нас, вовлекла в мир роскоши , и мы заботились лишь о сохранении захваченных богатств. Когда воины начинают печься каждый о своем благе, войско теряет единство. Изможденный  Александр оставил нас, вознесся на Олимп, и тогда мы , друзья его и соратники, вдруг посмотрели друг га друга иными глазами – в них не светился прежний задор, не искрилось дружелюбие, которым мы упивались во время тягот долгого похода – теперь это были настороженные глаза хищников, потерявших вожака и готовых добывать себе власть и как можно большую добычу , не считаясь ни с чем. Никто после Александра не мог объединить нас – ни сын его, ни брат Арридей, ни мать Олимпиада – потому-то держава Героя и распалась подобно тому , как обрушается кровля недостроенного жилища.
Помню как горячо спорили за обладание Вавилоном – этот город представлялся многим пупом земли , средоточием мира, местом тысячелетней резиденции царя царей. Когда же я изъявил желание стать соправителем Египта , диадохи сочли это проявлением небывалой скромности и не медля удовлетворили мою просьбу. Они не знали, что эта страна обворожила меня с первого взгляда, что я грезил о возвращении сюда все дни, как завершился поход в Азии. Здесь у меня оставалось много друзей, в египтянах я увидел людей, превозносящих труд и еще более превозносящих царей, если те оберегают этот самый труд. Я решил: пусть не во всем мире, пусть на одном только из его уголков, можно взяться за воплощение мечты Александра и построить царство изобилия, согласия и мирных трудов.
Слуга вновь подлил вина в чашу и устранился неслышной тенью. Птолемей продолжал:
- Конечно, этот народ пока чужд нам , эллинам, далек от нас. Пройдет не одна сотня лет, прежде чем чувство общности возобладает в людях над зовом крови, приверженностью к обычаям своего только племени. Египтяне изнемогли от войн, жестокостей и унижений. Теперь им даровано спокойствие, ничто не мешает феллахам работать на земле, вражьи копыта не мнут их нивы, никто не отбирает у них последнее и не принуждает к рабьим трудам, не попирает их веру. Боги благоволят моему царствованию – даритель жизни Нил исправно орошает великую Дельту, и земледелец который год подряд не сетует ни на избыток воды, ни на ее недостаток.
Теперь следует обеспечить надежную защиту страны. Мои соперники давно стремятся отобрать у меня Египет. Никто из диадохов, ни Кассандр, ни Лисимах, ни Селевк, ни тем более Деметрий – не готов отказаться от восстановления границ Александровой державы. Больше хлопот доставляет Деметрий, этот владыка морей. Казалось, под Газой я преподал хороший урок этому выскочке и навсегда отбил желание иметь дело со мной, но он вернул должок в саламинской битве кораблей. Признаюсь, мне и моим полководцам тогда помешала недооценка врага. Он силён, и в войне понимает толк. Однако что побуждает его к походам, боям, метаниям от одного берега к другому? Лишь тяга к непомерной славе, желание затмить блеском даже самого Александра. Истинному владыке приличествовало бы иметь и мирские цели, заботиться о подданных, заниматься строительством. В борьбу диадохов он вовлечен как в некую игру; не здравый рассудок направляет им, а капризы баловня богов. Но небеса не могут долго благоволить легкомыслию. Придет час, и Деметрий уйдет в бесславии , не выстроив убежища внутри своей души, забытый миром и богами…
Пирр соглашался с Птолемеем. То были слова прозорливого мужа, а не досадливое сетование на сильного и опасного врага.
 -Деметрий не умеет быть верным и постоянным , - продолжал Птолемей, - хотя союз с Селевком был бы ему чрезвычайно выгоден, он умудрился вновь поссориться с царем Сирии. Однако это не может не радовать меня. И я вздохнул с облегчением узнав о размолвке соседей.
Птолемей посмотрел на Пирра , на этот раз с заботливым сопереживанием.
- Ты слышал о Деидамии ? Деметрий отдалил от себя твою сестру. Он поселил ее в одном из городков Кипра, где она угасла в цвете лет своих, обреченная на недостойное для царицы существование . 
Грусть отразилась на лице изгнанника при этой новости, но потом она сменилась негодованием .   
Густые брови Пирра сошлись над переносицей, сузившиеся глаза , в которых запылал гнев,  придали лицу молодого эпирота гранитную суровость, изобличавшую натуру сильную и непреклонную
Пирр вспомнил хвастливые речи бывшего патрона, высокомерное послание в Тиринф, надменные повелительные строки.
- Я давно опасался , что Деидамия может стать жертвой порочных склонностей Деметрия, - сказал Пирр, -  в душе своей он питал необъяснимую вражду к семье Эакидов. Деидамия была навязана ему стариком Антигоном, она стала лишь одним из знаков царской власти , она не интересовала его ни до, ни после женитьбы. Мне жалко сестру – некогда она готовилась выйти замуж за сына Александра Великого, готовилась стать спутницей владыки мира, но стала игрушкой в руках венценосного озорника. Деметрий не похож на своего отца. Я сохранил об Антигоне Одноглазом добрую память. Он был искренен в привязанности и доброжелательстве к верным своим соратникам. Он привержен был справедливости. В ответ я бескорыстно, преданно бился за дом Антигонидов в Азии и в Греции, я был соратником Деметрию, но он, в отличие от отца своего, лишен прямодушия и цельности натуры. Холод недоверия разделял нас, он хотел видеть во мне всего лишь послушного исполнителя своих желаний. В Пелопонессе я по своей воле перешел от обороны к наступлению и добился успехов, но… это вызвало у Деметрия скорее раздражение и опаску, нежели отраду за верного соратника . И , наконец, он обозлился на Деидамию за Троаду, посмевшую отказаться от предложения Селевка и тем самым лишившую его доверия сирийского царя.
- Пороки обуревают душой Деметрия, - отозвался Птолемей, - но в желании покарать его за преступления мы не можем уповать лишь на справедливый суд небес. Бессмысленно ожидать того, что он перестанет нарушать мир на берегах Серединного моря. Рано или поздно между царями и Деметрием начнется новая большая война. И на этот раз ты, Пирр, будешь не на его стороне, - фараон пламенно  заглянул в глаза собеседника, - могу я довериться тебе?
- Да, отец мой. Я считаю себя свободным от каких-либо обязательств перед Деметрием, - выпрямился Пирр.
- я нуждаюсь в твоем воинском мастерстве .  Египет окружен врагами, повсюду мне оказывают противодействие. На севере Спарта и Родос хранят верность в дружбе, но они и  города в Малой Азии находятся в тесном вражьем окружении. Моим кораблям перекрыт доступ к Византию и Синопу. На востоке силен Деметрий, сейчас, несмотря на свою непостоянность и неосновательность, он действительно силен как никогда, а посему следует избегать открытого с ним столкновения.  К тому же, мне непонятно, как поведет себя Селевк. С одной стороны, он явно побаивается Деметрия, но, с другой, избегает союзничества с Египтом, а это позволило бы нам совместными усилиями изгнать, наконец, Антигонида из Финикии и Кипра.
Я могу смело направить свои отряды на запад , на Кирену, где местные греки вновь взбунтовались и зовут на помощь Деметрия. Следует опередить его, иначе он, расставив повсюду войска, будет грозить Египту и с севера, и востока, и с запада. Есть еще одна сторона света, которую мы не должны обделить своим вниманием – это юг, Эфиопия. Могущество тамошнего царя Аманибакхи растет. Он безжалостно расправился с законными наследниками трона - он установил в Эфиопии жестокую тиранию. Он уже тревожит набегами Элефантину. Этот царь, Аманибакхи, намерен возродить былое величие Египта; по его словам, египтяне и эфиопы люди общего корня, а посему справедливой в Египте была бы власть кушита, нежели эллина. Говорят, Аманибакхи хочет провести в Фивах некий магический обряд, грозящий страшными последствиями для всего мира. Нам, эллинам, это может показаться потешным и не достойным внимания, но если верить жрецам Амона, намерения Аманибакхи действительно таят тяжкие бедствия для людей. В его окружении есть сильные чудодеи, а если вспомнить, как эти самые чудодеи-маги во времена Камбиза одних персов развеяли в прах, заманив в пески пустыни, а на других наслали безумие, после чего те набросились друг на друга и занялись людоедством – пропадает всякое желание не принимать в расчет угрозу с юга. А потому нам следует поставить надежный заслон у первого порога, а при случае – и завладеть вторым порогом – говорят, второй порог более удобен для защиты, а область между порогами – Арминна – богата золотоносными рудниками. Уж если Аманибакхи вспомнил о давних правах Эфиопии на Египет, то и я, правитель Египта – могу предъявить ответные притязания на Эфиопию, как на вечную данницу Египта . Со стародавних  времен Эфиопия возлагала к ногам фараонов золото и драгоценные камни, страусиные перья и слоновую кость, благовония и черное дерево. Скот и выносливые рабы пригонялись с юга.
Что ж, я бы не отказался восстановить былое. Но , пожалуй, не стоит обращать в рабство эту страну. Мы ограничимся Арминной, а на трон Эфиопии посадим друга Египта из числа наследных соискателей на власть. Не сомневаюсь в нашей победе. Нас , эллинов, не запугать чудо- действами и черными заклинаниями; в открытом бою нам мало кто может противостоять. Поход на юг возглавит Панталеон, а ты, Пирр, будешь правой рукой ему в этом деле и заменишь его при случае – он все-таки не молод. Итак, Пирр, ты готов выполнить мое поручение?
- Я готов исполнять твою волю , отец. Твое доверие окрыляет меня. Я рад испытать себя в новом деле. Я рад приносить пользу стране, меня приютившей.
В глазах Птолемея теплилась отеческая привязанность.
- Сын мой, подобно Героям из древних сказаний, ты одухотворен мечтой, ты жаждешь подвигов. Вот что я надумал, Пирр, такого воителя как ты, должна ждать из похода благоверная.
 Пирр, не ожидавший такого поворота событий , не нашелся, что и сказать, и молчал в удивлении .
- Почему бы тебе не жениться перед тем, как идти на юг? Посмотри на нее…
У Пирра перехватило дыхание. Ему вдруг показалось, что Птолемей предлагает ему в жены Беренику. Он встретился с взглядом царицы и вновь замер в благоговейном трепете
- Она давно питает к тебе нежные чувства, Пирр. Ты покорил ее своим обаянием. Она трепетна как лань, скромна, преданна, она из таких девушек, которые выбрав мужчину, забывают о существовании других, ее удел - стать благочестивой хранительницей очага, доброй, заботливой матерью, надежной опорой мужу.
Пирр, наконец, понял, о ком идет речь, и, тая смущение, перевел взгляд на Антигону. Большие выразительные глаза девушки излучали признание.
- В моем дворце многие нашли прибежище, - продолжал между тем Птолемей, - в полисах Греции и в царствах не утихают раздоры, и молодые люди из побежденных партий бегут кто в Антиохию, а кто – таких большинство – в Александрию. И среди всех этих юношей ты, Пирр, производишь на мою семью самое благоприятное впечатление, мы замечаем, что доброта, отвага, прилежность есть твои природные черты, ни словом, ни делом ты не порочишь свою отчизну, Эпир, и уже по тебе, по товарищам твоим, столь же воздержанным и благовоспитанным, судят о нравах в ваших краях – значит, воистину Эпир – прародина отважных дорийцев – хранит верность древним праведным обычаям.
- Я сочту за  большую честь – породниться с царственным двором Птолемеев, - с готовностью отвечал, придя в себя от неожиданности , Пирр, хоть его и не оставляло волнение.
Тут внимание людей привлекли два мальчика лет десяти и восьми , - оба Птолемеи, оба наследники, только один из них, младший, был сыном Береники , а другой, старший, по прозвищу Перун , был сыном Эвридики. Они появились во дворе со стороны . Перун подставил подножку братцу, и тот, еле устояв на ногах , воскликнул:
- Перун, это подлость! Мы ведь не в палестре и закончили игру!
- Ты должен быть готов к бою всегда!
- Да уж, с тобой надо всегда держать ухо востро!
- Так берегись же! – и Перун толкнул Неженку в бассейн.
Слуги переполошено бросились за младшим Птолемеем, Береника обеспокоенно подалась к бассейну, Магас и учитель принялись отчитывать Перуна, на что тот отвечал сердитым бурчанием, Птолемей-отец, качнув головой, принялся сетовать на необузданный нрав сына, говоря: «В нем сидит демон» . Одна Антигона среди всеобщего шума не сводила глаз с Пирра.
 
***
Наступило лето. Фараон, проведя обряды, царственно разрешил Нилу разлиться. И великий кормилец, послушный указанию Сына Солнца, устремил потоки воды на черную иссушенную землю, заливая всю долину реки.
Птолемей счел нужным приблизить Пирра к себе, связать его узами родства. И вскоре после разлива Нила Пирр женился на Антигоне. Это была дочь Береники, которую та родила до брака с Птолемеем от одного знатного македонянина по имени Филипп. Похожа она была на мать, но только в движениях ее отсутствовала живость, присущая Беренике – словно какая-то болезненность сковывала ее.
Девушка не переносила жары, ее молочно-белая кожа страдала от палящих лучей солнца; во время процессий или обычных прогулок служанки держали над нею зонты и махали на нее опахалами. Живостью Антигона не отличалась, избегала увеселений, посвящая свободное время чтению и игре на лютне. Она умела поддержать разговор, предпочитала слушать, но в иные минуты была способна на страстные откровения. Пирра она приняла всем сердцем, он стал для нее царем ее мыслей, идолом, богом. Пирр, поначалу не помышлявший о женитьбе и Антигоне, затем преисполнился самыми нежными чувствами к избраннице .Ее хрупкий образ вызывал желание защитить ее, оградить от невзгод мира.
После богато обставленных церемоний Пирр с супругой поселился в одном из домов на берегу Мареотиды. Это было красочное предместье Канопа, утопающее в зелени садов, сверкающее белизной построек, овеваемое свежим дыханием озера.
Сразу по прибытии в Канопу
Новобрачные посетили храм Деметры. Пирр следовал за Антигоной и любовался ею: тонкая ткань туники, затянутая узлом на груди, оставляла открытым правое плечо, подчеркивала изящество девичьего тела. Серебряные браслеты бережно охватывали предплечья дочери Птолемея – других украшений она не носила. В святилище Антигона обратилась к богине с просьбой покровительствовать новоявленной  семье. 
Пирр понял, что из всех богинь Антигона более чтит хлебодарную Деметру. «Да будем мы всегда верны в своей привязанности Богине, и да пребудет семья наша в милости у хранительницы!» - шептала Антигона.
День выдался ослепительно солнечным
Знатная чета молча сошла по ступеням храма к берегу озера. Антигона ступила на белесый мелкий песок берега, наслаждаясь легким ветром, ласковым шорохом воды.
Широкая синяя гладь Мареотиды расстилалась перед нею, манила к себе. Пирр, резвясь, забрался в воду, отвязал одну рыбачью лодку и подтолкнул к берегу. Он подошел к Антигоне, обнял ее, осторожно приподнял и перенес на суденышко. Служанки испуганно сгрудились на берегу, озадаченные тем, что Пирр не пустил к госпоже на лодку ни одну из них. Антигона уселась на утлое сиденье на носу и запустила руку в теплую воду. Пирр греб, легко раскачиваясь телом. Две водяные птицы, маленькие, желтые, остроклювые, с белым оперением на крылышках затеяли игру над их головами, вились, зависали в воздухе, обращенные друг к другу, разлетались в стороны, чтобы потом вновь продолжать забаву. Пирр греб и говорил простые слова, но слова эти словно открывали для Антигоны богатство вселенной. На берегу быстро снарядили барку , украшенную флагами. Двенадцать дюжих гребцов скоро нагнали лодку, после чего барка остановилась на некотором расстоянии от уединившихся новобрачных. Антигоне вдруг стало легко, жизнелюбие мужа било через край и передавалось ей. Она засмеялась над преследователями, почтительно державшимися позади. Она зачерпывала рукой воду за бортом, наслаждаясь ее яркими оттенками, теплыми переливами и журчанием. Пирр выгреб далеко. Он оставил весла и взялся за руки жены. С борта барки на них смотрели почтительно и восхищенно.
С самого утра Александрия изнывала от жаркого дуновения с горячих песков великой пустыни. Несносное пекло разлилось по улицам, и только здесь, на озере, царила прохлада. Но после полудня со стороны моря в ярко-синем небе появилось крохотное облачко. Ветер переменил направление. На барке засуетились. Облако росло и надвигалось на Александрию. Дожди в Египте бывают очень редко, но они налетают внезапно, извергая из туч потоки воды. Поэтому люди на барке встревожились за своих господ. Ветер усилился, подул резкими порывами, покрыл неровной рябью поверхность озера. Пирр как раз рассказывал Антигоне о морском чудище, Персее и Андромеде. Тут порыв ветра закачал лодку, тучи угрожающе охватили полнеба. Антигона встревоженно оглянулась, и Пирр взялся за весла. Барка также поспешила к ним. Не успели молодожены перебраться на барку, как хлынул дождь. Промокшие, но взбудораженные, люди укрылись под навесом. И только гребцы работали веслами, невозмутимо мокли и вели барку к берегу.

***
Вечером Антигона после омовения теплой душистой водой прошла в опочивальню, где ее ждал Пирр. Все опасались, что царица, нежная здоровьем, простудится, попав под дождь. Пирр укрыл ее теплее и поднял  как пушинку . Бережно прижав к груди, перенес на ложе.
- О , как я признательна богам за то, что они свели нас вместе, Пирр! Хвала Мойрагету, сведшему наши пути! Хвала Тихе, ниспославшей великое счастье стать твоею спутницей, о мой Пирр! – призналась Антигона, размыкая объятие и ложась                              
- И я, Антигона, безмерно рад быть с тобой!
- До тебя, Пирр, ни один из мужчин не удостоился моего внимания. Я не понимала , в чем заключается назначение самовлюбленных юношей или грубых , невежественных вояк в моей судьбе. Ты  единственный, кто возжег во мне пламень жизни. До тебя герои жили лишь в моем воображении.
- Чьего соперничества стоит опасаться мне , владычица моя? – улыбнулся Пирр, возлегая рядом с Антигоной. – Ты грезила о Тесее, Ясоне, Персее?
- Я сотни раз перечитывала сказания о героях, сотни раз становилась свидетельницей их ярких побед и горьких падений. Они отважны, самоотверженны, находчивы , но и им могут быть присущи черствость, неблагодарность и даже коварство. После многих лет счастливой семейной жизни Ясон изменил Медее, Персей остыл к Андромеде, оставил ее, Тесей бросил свою спасительницу Ариадну на Наксосе, пока она безмятежно спала. Почему даже герои могут быть так невнимательны к любящим их  сердцам?
Жених привстал.
- Они несовершенны. Хоть и потомки богов, они все же смертны , и , как всяким смертным, им свойственны недостатки, - Пирр отвел взгляд от трепетных глаз Антигоны, любознательно мерцавших под длинными ресницами, и поспешил продолжить рассказ о героях, - Тесей , к примеру, оставил Ариадну, потому что не мог противостоять богу Дионису, влюбившемуся в девушку. Ты знаешь, что Ариадна стала женой Диониса ?
- Да. Но герой уступил ее безропотно, без борьбы, без сожаления!..
- Потом , - продолжал завораживающим голосом искусного рассказчика Пирр, - потом Дионис отправился в поход в Индию, и там, в далекой стране, женился на местной княжне, забыв об Ариадне…
 Она не удержалась от восклицания полушепотом: «Вот и боги склонны к изменам!»
- И тогда Ариадна стала возлюбленной Персея.
- Об этом я слышу впервые! – удивилась, взбадриваясь, Антигона и приподнялась на локтях.
- Зевс и Гера даровали ей бессмертие, вечно юная и прекрасная, но обманутая и покинутая, она влюбилась в Персея, героя, напоминавшего ей Тесея. Персей решился ради Ариадны на войну с самим Дионисом, и тот после недолгой борьбы уступил ему свою жену. Жить бы Персею и Ариадне в любви и согласии много лет, но однажды Ариадна , мучимая любопытством,  решила узреть снаряжение героя, и со щита на нее глянула голова медузы Горгоны!
Страх отразился в глазах Антигоны, внимательно слушавшей Пирра.
- Ариадна обратилась в камень, в прекрасную, но безжизненную статую. До сих пор эта статуя стоит в Аргосе близ храма Диониса. Печаль Персея была безмерна. Никто не мог облегчить его страдания , ведь даже богам не под силу обратить назад колдовство медузы Горгоны. Он обратился с просьбой к покровительнице своей, Афине Палладе, прервать его муки, и богиня, полная сострадания, вознесла безутешного Персея к звездам, поместила рядом с прежней возлюбленной Андромедой. Однако  внимательный глаз заметит, что звездный Персей, хоть и близок к Андромеде, но все же смотрит в противоположную сторону, туда, где блещет на ночном небе Нить Ариадны…
Слезинки навернулись на глаза Антигоны, она утерла их, улыбнулась:
- О Пирр, какой же ты умелый рассказчик и… выдумщик! Право,  тебе под силу выигрывать не только на гимназических агонах , но и в состязаниях сказителей-рапсодов! Я готова слушать тебя и слушать!
 Бронзовый светильник испускал ровный , теплый свет. Пирр оглядел Антигону. Прекрасная девушка , возвышенная, благонравная, она желала быть единственной путеводной звездой его жизни. В ее глазах читался вопрос: будет ли он хранить ей верность всегда? Пирр смутился: его еще не покинула тайная страсть, влечение к божественной красоте Беренике, в мыслях своих он дерзновенно мечтал о близости с царицей. Но эти устремления пусты, вздорны, опасны! – одёрнул он сам себя. -  Перед ним его законная жена, любящая его всем сердцем, преданная , не уступающая в красоте ни одной девушке мира, молодая,
Пирр ласково мял ее пальцы:
Словно приход лучезарной весны, что зиму прогоняет,
Так же меж дев озаряет весь мир Антигона!
Пышный хлебов урожай – украшенье полей плодородных,
Слава Египта – звездоокая дщерь Великого Дома!
- начал торжественно декламировать Пирр, а Антигона в восхищении затаила дыхание.
Нет никого, кто б наполнил таким рукодельем корзины.
И не снимает никто из натянутых нитей основы
Ткани плотнее, челнок пропустив по сложным узорам,
Как Антигона, в очах у которой все чары таятся.
Лучше никто не споет, ударяя искусно по струнам,
Ни Артемиде хвалу, ни Афине с могучею грудью.
Стала, прелестная дева, теперь ты женой и хозяйкой;
Мы на ристалище вновь, в цветущие пышно долины
Вместе пойдем и венки заплетать ароматные будем,
Пусть наградит нас Богиня, что путь озаряет, звонкими чадами
Пусть же Киприда дарует нам счастье взаимной любви
А Кронид, наш Кронид –повелитель
Из роду в род благородный навеки нам даст процветанье!

***
Итак, Египетское царство стояло перед необходимостью укрепить свои рубежи.
На севере Египет имел надежные точки опоры на Родосе, Крите и в Спарте, владел малоазийскими городами Синоп и Галикарнас, но остров Кипр, этот лакомый кусок, являлся твердыней Деметрия.
На востоке Птолемею противостоял все тот же Деметрий, владевший Финикией. Условная граница между землями, отведенными Египту и Сирии в Палестине вызывала множество недоразумений, порой дело доходило до пограничных стычек. Фараон боялся союза Деметрия и Селевка, и потому он вынужден был отвести свои силы и соорудить укрепления в Синае .      
В этих направлениях Птолемеев двор пока не намеревался переходить в наступление – Деметрий был снова силён, и с ним приходилось считаться. Куда следовало надвигаться без промедления , так это на запад –беспокойную Кирену, где наместники вновь присвоили власть( туда отправили Магаса) , и на юг. Советники смогли убедить Птолемея, что южная сторона таит в себе угрозу, не меньшую, чем та, которая, к примеру, исходит от Деметрия. Страна, располагавшаяся за первым нильским порогом, именовалась Нубия или Куш. Греки называли ее Эфиопией.
Могущество нубийского царя Аманибакхи крепло. Он гордо величал себя помимо всего прочего владыкой Верхнего и Нижнего Египта и не признавал власть Птолемея. Он объединял разрозненные племена под свою суровую длань. От стен Мероэ его власть распространилась по всей Нубии, от Кабуши на юге и до Арминны на севере. Аманибакхи укрепил древнюю столицу страны Напату, подчинил своей воле свободолюбивых маравов и эджаев и тревожил уже пределы Египта. Намерения нубийского владыки были очевидны: он собирался повторить победоносный поход своего предшественника Пианхи, завладевшего некогда всем Египтом, а посему постепенно наращивал свои силы близ первого порога.
Поход против Аманибакхи  дали возглавить старому полководцу Панталеону, прошедшему вместе с Александром Великим всю Азию от Граника до вод великой реки Инд.
Это был испытанный боец, мудрый наставник , но не тиран. Бывало старый вояка, увидев, как замешкался какой-нибудь новичок, в спешке забывший закрепить как следует наголенник, беззлобно журил того, говоря, что вот он, Панталеон, подождет, а варвары – вряд ли. Он был строг, но строг по-отечески. Он вдохновлял воинов не грубым окриком , а собственным примером, дельным советом, шуткой или колким замечанием. Эпир был родиной его матери, а посему к Пирру и его спутникам Панталеон проникся особой теплотой, называл их в шутку «дядьями», ценил в них простоту, отвагу и отзывчивость. Эпироты отвечали Панталеону взаимным благорасположением. Пирр благодарил судьбу за возможность совершенствовать ратное мастерство под началом Панталеона …
Войско, выступавшее в поход на юг, было разнородным, в нем служили греки, македоняне, египтяне, иудеи, ливийцы и даже галлы, бежавшие от Лисимаха к Птолемею, и подразделения были сформированы таким образом, чтобы в них были представители разных народностей, которым приближенные фараона старались прививать единство и дружбу.
В войске никто не изнывал от безделья. Вовсю кипела работа. Воины  смолили днища судов, заменяли паруса, поднимали на борта катапульты и другое оружие, доспехи с шлемами, провизию. А потом сотни парусных кораблей, барок, плотов, барж, буксируемых лодками, длинной бесконечной вереницей потянулись по Канопскому рукаву на юг; когда последние суда только покидали александрийскую гавань, головные достигли богатого Навкратиса.
У Гизы взорам воинов предстали загадочные творения египтян – пирамиды.  Эллины, впервые оказавшиеся в этих местах, подались к правым бортам. Из каменистой земли вырастали и вздымались над головами величественные памятники человеческой гордыни. Застывшая геометрия, безмолвная вечность, свидетели времен, когда еще живы были титаны… Спутники Панталеона, народ любознательный, просили причалить к берегу. Сам Панталеон был не прочь подойти поближе к пирамидам, а то и зайти в одну из них, прикоснуться к древним камням. Солнце зависло на вершине одной из пирамид, рассеивая лучи, золотя сооружение. Но старый военачальник переборол соблазны и не поддался на уговоры, флотилия продолжала путь.
Олимпик, назначенный хронистом, не отрывал глаз от пирамид:   
- Неужели это всего лишь гробницы властных себялюбцев? Неужели для нужд одних только правителей воздвигались эти строения? Как человеческие руки могли обработать эти камни, сдвинуть их с места и подогнать друг к другу? Не иначе это творения полубогов-титанов, это Великий храм, черпающий для земли силы небес…
Панталеон не замедлил отозваться:
- Титаны эти, поди, порядком надорвали здесь себе жилы. Построили пирамиды и поспешили дать деру!
Это замечание вызвало дружный громкий смех кругом.
Панталеон приохотился добродушно подсмеивать Олимпика. Когда Олимпик выдавал вслух что-нибудь этакое, воины замирали в предвкушении колкого отзыва командира и набирали в легкие побольше воздуха. 
В самом начале похода, когда корабли покидали Канопскую речную гавань Александрии, отправляясь на юг, Олимпик воскликнул:
- Великая сила! Сколько кораблей, сколько войска! Мы повторим походы фараонов древности!
Панталеону эти речи показались чрезмерно возвышенными. Он поспешил поддеть спутника:
- И всё это делается для того, чтобы Олимпик написал недурственную историйку!
Стоявшие вблизи люди тогда чуть не надорвались от смеха. Даже гребцы, которым смех противопоказан, и те не скоро налегли на весла как подобало, а потому надсмотрщику пришлось щелкнуть плетью.

***
Величаво нес свои воды Нил. Его влага даровала жизнь, которая узкой полосой тянулась по обеим сторонам голубой артерии. Радовала глаз зелень садов, проступали квадраты насыпей на полях, залитых водой, у берегов гнездились людные поселки. Рыбачьи легкие суда бороздили по водам. Египтяне почитали труд и слыли очень работоспособным народом. Эллины были этому свидетелями на всем своем пути на юг. Неустанные труженики проводили разметки на полях, собирали виноград, качали журавлями воду, месили глину, обжигали кирпичи и строили дома вельможам; женщины работали наравне с мужчинами. И детей не оставляли без дела – они пасли коров, сушили навоз и собирали сучья для очага. Пирр не переставал удивляться дальновидности Птолемея, застолбившего за собой Египет, этот благодатный край, населенный послушным и трудолюбивым народом.
Большую остановку Панталеон сделал в плодородной излучине Дендера. Здесь согласно предписанию царского двора кладовые грузовых барок стали наполнять провизией для войска.
Знатный вельможа пригласил Панталеона и его приближенных к себе в дом. Вельможу звали Хенамхерис. У него были греческие корни, и языком своих предков он владел в совершенстве. Богатство усадьбы и его обустройство долженствовали поражать воображение гостей, но друзья Птолемея, привыкшие к великолепию александрийских дворцов, выражали весьма сдержанный восторг. Блеск золота скорее утомлял, чем радовал.         
Хенамхерис устроил богатую пирушку. Египтяне умели радоваться жизни. Гостей увешали гирляндами цветов, умастили благовониями, которые необыкновенно освежали дыхание. Были поданы разнообразные кушанья и напитки. Слуги играли на арфах, дудели в трубы. Неизменные танцы девушек стали украшением праздника. Хенамхерис и Панталеон сидели на креслах близ пруда, выложенного их белого мрамора и наполненного чистейшей водой. Хозяин поместья, истосковавшийся по собеседнику-эллину, говорил без умолку. Он многое слышал о Нубии. Царь Аманибакхи  – колдун, вещал вельможа. Подданные трепещут перед ним. Он подавляет их одним своим грозным видом. Он высок и крепок телом. Злобный, он не знает пощады к провинившимся и непокорным, всюду сея страх перед своим именем. Аманибакхи , говорят, неуязвим – не раз в стычках с восставшими он получал раны, но потом вновь совершенно невредимым являлся перед людьми, так что враги отчаялись бороться с ним. Жрецы царя проводят тайные обряды, в которых тот черпает силы и которыми подавляет всякое противодействие своей воле. Аманибакхи не гнушается использовать в качестве подношений богам людей. Опорой его жестокой власти является племя мероитов. Аманибакхи мечтает достичь такого могущества, при котором можно было бы победить Египет, захватить его и стать там фараоном. «Молюсь за победу нашего оружия, взываю к богам, прошу их отвести страшную угрозу нашествия нубийцев!» - с заметной дрожью в голосе изрек вельможа.
Приближался вечер. Хенамхерис предложил гостям переночевать у него. Панталеон отказался от ночлега. Тогда хозяева подали полководцу ларец из слоновой кости с золотом и драгоценными камнями, и тот принял дары для нужд похода. Жене Хенамхериса, красивой молодой египтянке, приглянулся Пирр. Она подарила зятю Птолемея кошку. Та сразу запрыгнула гостю на плечи и, прикрыв глаза, замурлыкала. Пирр был добр к животным. В ответ он преподнес щедрой хозяйке одно незатейливое украшение, которое, тем не менее, было дорого ему памятью об Эпире.
Распрощавшись с гостеприимной четой, воины поднялись на борт головного корабля.
Предстояло плыть, качаясь на волнах, слушать болтовню друзей, делить с ними скромный ужин – что ж, такова доля воителя, которого «тяготы  дальних походов и битв должны манить…» Ночью богиня Нут рассыпала щедрой рукой звезды на небе, плескали весла, корабли скользили по теплой влаге Нила; проплывали мимо темные рощи, берега оглашались криками животных, плюхались, ныряя, невидимые существа.
Временами Панталеон предавался воспоминаниям, и тогда перед мысленным взором внимательного слушателя представали узкие горные тропы Лидии, дымящиеся развалины Галикарнаса и Тира, ночная равнина под Гавгамелами , покрытая бесчисленными кострами, разоренные сёла прекрасных равнин Бактрии, вздувшиеся воды Гидаспа и горячие пески Гедросии на обратном пути армии победителей…
- Я причастен к великому свершению всех времен и народов, я помню Александра, но до сих пор его происхождение и его природа остаются загадкой для моего ума, - в задумчивости говорил старик, - сейчас, на закате дней моих, я уверен, - не жажда завоеваний, не честолюбие гнали его вперед, он был увлекаем волей богов, желавших положить конец вражде, вернуть народы в единую дружную семью. Но Герой рано – слишком  рано – оставил бренную землю, и бесконечная череда предательств и убийств погубила Мечту, которой он служил. Я воздаю похвалы небесам за то, что делёж Александрова наследства не разжёг во мне губительное честолюбие, что с первых дней разлада среди бывших друзей я без колебаний и раздумий взял сторону Птолемея. Небесная воля указала Птолемею стать продолжателем дела Александра . Египет давно стал домом мне, всем нам , и мы защищаем мир своего дома на дальних подступах к нему.
Пирр и его друзья любили слушать Панталеона.
Чем южнее, тем более дикими становились берега Нила. Вплотную к воде подступали темные густые леса. Тучи птиц проносились над головами. Среди водорослей скользило множество крокодилов, а бегемоты, беспечно разевая рты, покачивались в мутноватых струях. Иногда лев подстерегал у водопоя добычу, иной раз показывались невиданные доселе кошки. Пантера отдыхала на ветвях дерева. Никому из находившихся на кораблях и в голову не приходило, конечно, доставлять ей беспокойство. Египтяне чтили кошек и всех кошачьих и, вообще, считали зазорным поднимать руку на зверя, если этого не требовала нужда.
У Сиены флотилия остановилась у первого порога. Воды Нила, ленивого и величаво спокойного на равнине, разбивались здесь об огромные камни. Великую реку сужали каменные теснины, и вода, пробивая себе путь, пенилась, крутилась, ревела. Порог был объят стеной водяной пыли. Это была южная окраина Египта, Врата Юга , как говорили египтяне.
Далее, за порогом, брала начало таинственная Нубия. Задолго до Птолемеев, с незапамятных времен Нормера и Хуфу, Фараоны раз за разом проходили эту преграду, поднимаясь верх по Нилу, приводили в послушание людей с обожженной кожей – эфиопов, угоняли их в рабство, заставляли платить дань. Они строили по берегам Нила крепости, воздвигали в завоеванной стране храмы и стелы, знаменуя свое величие. Племена Нубии долго боролись за свою свободу, восставали, отбрасывая египтян восвояси, пока под давлением упрямых захватчиков не свыклись со своим зависимым положением. Побежденные переняли у победителей традиции и обычаи. Но потом пришло время, когда нубийцы, превзойдя своих вечных обидчиков в силе и сплоченности, смогли нанести ответный удар. Они прошли порог в направлении, обратном многовековым походам северян, и завладели Египтом.
Поднаторев в войнах, Нубия со времен Тахарки научилась давать достойный отпор всем тем, кто пытался подчинить ее своей воле. Первый порог стал неодолимой преградой для Асархаддона, Камбиз погубил в излучине нубийской Донголы лучшее свое войско. Ассирийцы и персы навсегда покинули Египет, страна стала вотчиной Птолемеев, от которых эфиопы ожидали ничего хорошего для себя.
Замысловатый ток могучих вод Нила, рассеченный исполинскими камнями порога образовывал два острова. Нижний назывался Элефантиной , а верхний – Фила. Искони Элефантина являлась южным пунктом собственно Египта, здесь располагался сильный гарнизон. Противоположная Фила была затронута междоусобицей, раздиравшей Нубию. Местные племена жили обособленно и сопротивлялись воле царей Напаты, поскольку не видели особенной выгоды в послушании им ; добыча золота и торговля с соседними странами и без того удовлетворяли князьков.
Но посланники Аманибакхи завладели островом и отогнали упрямцев от берегов Нила в засушливые равнины к востоку. 
Разведка доложила Панталеону, что нубийский гарнизон острова Фила спешно ретировался при приближении большого войска Фараона. Этому обстоятельству Панталеон не стал придавать особого значения, сочтя поспешное отступление противника проявлением скорее осторожности или хитроумного замысла, нежели малодушия. Египтяне исследовали древний канал Ха Кау Ра  и нашли его приведенным в пригодность: берега были укреплены, а дно расчищено. Эти приготовления явственно свидетельствовали о намерениях нубийского владыки Аманибакхи перейти границу и приступить к завоеванию Египта. Можно было предположить, что войска Птолемея на один шаг опередили подход основных сил нубийцев.
Суда двинулись по каналу. Многим воинам пришлось, сойдя на берег, впрягаться в лямки и тащить корабли. Наградой за столь тяжелый труд был отдых на острове Фила. После небольшой передышки войско фараона продолжило свой путь. Нил вновь обрел спокойствие. Города один за другим признавали власть Египта, так что воины Фараона поверили, что покорят Нубию без особых затруднений. Уверенность в легкой победе еще более возросла, когда некоторые вожди кочевых племен примкнули к войску, изъявляя желание сражаться против Аманибакхи . 
За одним из поворотов реки взорам явились колоссы Рамсеса, высеченные древними строителями в скале. Корабли бросили якоря, воины высадились на берег и во множестве сгрудились у ног каменных исполинов. Храм являлся символом господства Фараонов над замиренной окраиной. Колоссы смотрели вдаль с таким же загадочным всезнанием и той же величественной отстраненностью , что и Сфинкс в Гизе. Но туловище одного колосса было разрушено землетрясением. Невредимыми стояли статуи матери, жены и дочерей Рамсеса Великого. Местами сохранилась яркая раскраска. Рельефы изображали властелина, повергающего врагов, сцены сражений , вереницы пленных .
Безжизненное молчание царило в запущенном святилище , людей обволакивала густеющая тьма, отсвет факельных огней плясал на рисунках и загадочных знаках, оставленных руками людей, живших многие столетия назад. С каждым шагом пришельцы углублялись в это царство вечной ночи, промозглое, сырое, словно соседствовавшее с владениями Аида…

Жрецы Амона, бывшие при войске Панталеона, принялись приводить большой зал в приличествующий вид . Они вынесли, вымели мусор, вытерли пыль, раскурили благовония. Затем у входа в храм воинство отстояло молебен, на котором жрецы испрашивали  поспешествования божества в победе над Аманибакхи , в возвращении трона Нубии законному владельцу и установлении долгожданного мира на берегах Нила.   
Чуть в стороне от главного храма, в склонах соседнего холма находился храм богини Хатхор. Это святилище также было охраняемо колоссами: шестью статуями, две из которых изображали Хатхор, богиню любви и чувственности. На скальный камень были перенесены черты жены Рамсеса, прекрасной Нефертари. С небольшого парома, укрытого навесом, расписными статуями любовалась дева-воительница, которая подобно Арете решила разделить с возлюбленным трудности далёкого похода. Этой амазонкой была Исаврия, спутница Олимпика. Олимпик выкупил ее из рабства. Пирр щедро отблагодарил товарища за сочиненное Антигоне стихотворное признание, и Олимпик потратил деньги на выкуп Исаврии. Девушка решилась последовать за своим спасителем, который раздобыл для нее воинскую амуницию, легкие кожаные доспехи, простой шлем, поножи. Она не покидала паром, плыла вместе с лекарями, которые принимали ее за юнца из вельможной семьи. Врачеватели были слишком увлечены составлением новых снадобий, чтобы обращать пристальное внимание на свою спутницу, Исаврия готовила им обеды и старалась не попадаться на глаза посторонних людей, особенно избегая встреч с командирами.
Но вскоре после отплытия от крепости Рамсеса Пирру, которому было поручено начальствование над одним из отрядов египетского войска, пришлось вызвать к себе Аттегриона.
- Оказывается, наш дружище Олимпик взял с собой в поход женщину!
- Значит, он проворен не только в стихосложении, но и в умении обольщать женщин! – улыбнулся Аттегрион, - возможно, он привязан к ней всем сердцем и взял ее с собой не для ублажения плоти а для того, чтобы она дарила ему вдохновение, столь ему необходимое.
- Женщине не место в строю мужчин. Если допускать любодеяния во время похода, если позволять кому бы то ни было брать с собой женщин, порядок в войске быстро сойдет на нет, воины перестанут быть воинами, армия разложится. Теперь скажи, кто будет подчиняться командиру, который не пресекает подобных нарушений устава, попустительствует слабости, позволяет одному то, что запрещается остальным?
- Его женщина изобличена перед всеми?
- Пока еще не все знают, но думаю понадобиться немного времени, чтобы о вольностях Олимпика заговорили во всем войске.
Явился Олимпик, вызванный Пирром для разбирательств.
- Она со мной потому что я дал ей слово не оставлять ее одну и удаляться от нее больше, чем на расстояние дневного перехода! – принялся оправдываться хронист. - Не заставляй меня, о Пирр, становиться клятвопреступником. Позволь мне быть опорой для бедной девушки, которую война лишила семьи и у которой в этом мире нет больше близких людей, кроме меня. Мы все воины, мой повелитель, но и в пылу сражений, и посреди тягот ратного труда должны исполнять свой долг перед добром.
- Хорошо, - искренность Олимпика смягчила Пирра, - я дозволяю продолжать ей нести службу. Но пусть ее присутствие в нашем отряде  не будет заметным ни для кого, и пусть боги уберегут нас от того, Олимпик, чтобы старику Панталеону стали ведомы послабления, которые ты себе позволяешь. Однако, Олимпик, возможно любовь твоя к избраннице безгранична, однако это не может оправдать то, что ты содеял.
Олимпик смутился и отвёл взгляд.
- На ноге Хатхор ты нацарапал имя своей возлюбленной!
- Наилучший способ увековечить свои чувства, Олимпик! – воскликнул Аттегрион и обратился к Пирру. – Как же зовут её?
- Не будь же, Аттегрион, так снисходительно благодушен к проступку Олимпика! Он совершил кощунство! – сурово изрек Пирр, оборачиваясь к провинившемуся. – свидетелем этого святотатственного баловства стал Эдху. Именно он пожаловался мне. Я попросил Эдху утаить увиденное им, не говорить никому о случившемся. Эдху согласился, но со всей своей обычной мрачностью предупредил, что богиня может разгневаться и оставить нас без своего покровительства, и тогда нас может ожидать либо поражение, либо очень нелегкая победа. Что ты скажешь на это, Олимпик?
Олимпик молчал. Он не находил слов для оправдания.
Вскоре после этого разговора Олимпика можно было видеть усердно гребущим на одном из головных буксиров и громко декламирующим хвалебные гимны в честь Хатхор.

***
Войско Птолемея продолжало свой путь на юг. Близилась крепость Миргисса. Пришельцам никто не сопротивлялся. Многие из воинов, изнывавшие от желания пустить в дело мечи, считали уже, что обойдутся без помощи местных союзников и пройдут все известные пороги Нила. Они найдут истоки великой реки, а вытекала она, как многие думали, из Южного Океана. Область между первым и вторым порогами называлась Арминна. Храмы, пирамиды, изображения богов, устройство городов Нубии – все указывало на родство этой страны с Египтом. Простые воины с удивлением узнавали, что царь Аманибакхи самоуверенно именует себя «Властителем Верхнего и Нижнего Египта». Самозванец, колдун и тиран – вот как стали называть Аманибакхи посланцы Птолемея.
Хоть Нубия и напоминала отдаленно Египет, это был другой, таинственный, непонятный для пришельцев-эллинов мир, где время остановило свой бег, и то, что в Египте давно кануло в лету, здесь в Нубии, продолжало существовать: простой народ был дик, невежествен и совершенно бесправен, а неограниченность царской власти сопрягалась с невиданной, пещерной жестокостью: человеческая жизнь здесь нисколько не ценилась. Освящая возведенные гробницы, жрецы непременно приносили в жертву пленников и рабов. 
 Аманибакхи избегал столкновения и отступал. Панталеон хмурился, он подозревал, что нубийцы завлекают его войско в ловушку либо ожидают подхода крупных сил из столицы, Напаты. Египтяне завладели Бухеном, Миргиссой, Аксутом, но эти некогда неприступные твердыни в ходе бесконечных войн были разрушены и покинуты. Земли близ крепостей были обеднены, жители Арминны отдавали предпочтение скотоводству. При приближении египтян, нубийцы уходили на восток, угоняя с собой всю живность. Съестные припасы египетского войска таяли, а покоряемая страна не желала кормить пришельцев.
Пройдя третий порог, Панталеон оказался в  Донголе. Это был утопающий в зелени край. К востоку, откуда к Нилу текли маловодные реки, простирались пастбища. Но с запада к пышной кромке Нила подступали рыжие раскаленные пески и камни пустыни. Чувствовалось ее горячее смертоносное дыхание, которое грозило со временем опалить щедрую зелень дерев и иссушить плодородные пашни. Конечной целью Панталеона стали города-спутники Керма и Арго. Нубийцы говорили, что эти города богаты и очень удачно расположены. Итак, следовало завладеть Кермой и Арго, сделать из них южные форпосты Египта, а если Аманибакхи станет препятствовать этому и все-таки решится дать бой, разгромить его и пленить или прогнать прочь, раз и навсегда отбив у него желание именоваться властителем Египта. 
Флотилия приближалась к густо заросшим островам Саи. Нил протекал здесь несколькими рукавами. Следуя верному чутью и опасаясь уловок противника, Панталеон приказал высаживаться на правый берег и разбивать лагерь на развалинах древнего городка.
Осторожность Панталеона не нашла понимания у тех, кому не терпелось, наконец, ринуться в бой и проливать кровь. Особенно горячились наемники Евмеда
Панталеон терпеливо объяснял необузданным воякам, что следует сначала укрепить лагерь, затем тщательно разведать берега близ островов и за ними; обнаружив же крупные силы врага, надо не набрасываться на него, а , наоборот, притворными маневрами побудить нубийцев самим перейти в наступление и атаковать укрепления египтян. «Даже самый дремучий профан в военном искусстве и тот устроит на этих островах засаду, - заверял Панталеон, - не следует подставлять шею удаву, он не преминет этим воспользоваться.» Но строптивцы продолжали настаивать на своем, они жаждали боя, говоря, что не подобает эллинам опасаться варваров, что надобно решительным и неудержимым ударом опрокинуть врага, вселить в него трепет перед неотвратимой карающей силой. Панталеон хмуро прислушался к гулу голосов, раздавшихся в поддержку Евдема. Бескровный поход вверх по Нилу, безделье и отсутствие добычи не лучшим образом повлияли на порядок среди некоторых отрядов. Поведение Евдема давно настораживало Панталеона. Не совсем прилежный и послушный в начале похода, этот афинянин стал откровенно дерзким в Нубии.
Евдем возглавлял людей, набранных Птолемеем на Пелопонессе . Это был отчаянный народ, которых добыча вся уходила на расточительную жизнь во время передышек между войнами. Кутежи и излишества заменили им память о родном очаге, губили добродетели в их душах. Евдем не терпел варваров, не понимал, почему надо быть обходительными с ними. Рабов следует держать в жестком повиновении, считал он, а тех, кто отказывается признавать власть эллинов – истреблять поголовно. Панталеон тяготился злобным афинянином, считая, что такие, как Эвдем, представляют большую опасность для войска, чем враги.
Поразмыслив, Панталеон позволил Евдему и его наемникам занять острова Саи. Будет превосходно, рассудил Панталеон, если Евдем завладеет островами, но будет еще лучше, если нубийцы зададут ему там хорошую трёпку. Все же он отправил вслед за запальчивым Евдемом отряды Пирра и Панкаста.
Нубийцы позволили Евдему высадиться на главный остров и занять поселок. Трепещущие старейшины встретили пришельцев с корзинами рыбы и прочей снеди. Евдем от досады снес одному старику голову, и тут нубийские стрелки, притаившиеся в ближних чащах, обрушили град стрел на наемников. Неожиданность нападения произвела панику среди бравых воителей, не сумев сомкнуть ряды, они бросились к кораблям.
Нубийцы, размахивая копьями, с воинственными криками побежали вслед за ними. Кто-то из настигаемых беглецов пробовал , остановившись в отчаянии, отбиться, и тогда на него набрасывались по три – по четыре преследователя и укладывали наземь ударами копий и мечей. Кто-то из наемников добегал до кораблей, но тогда его настигала длинная, искусно оперенная нубийская стрела.  От поголовного избиения наемников спасли подоспевшие отряды Пирра и Панкаста. Египетские стрелки принялись обстреливать берега, а с бортов двух больших кораблей по густым зарослям островов Саи ударили катапульты. Изготовленные сицилийскими мастерами, эти метательные орудия обладали невиданным доселе поражающим действием. Пять машин било горизонтально камнями или горшками с зажигательной смесью, три остальные бросали под углом россыпь коротких, искусно оперенных железных дротиков. Так что с неба на головы нубийских воинов обрушился густой смертоносный дождь . Пирр тем временем, высадившись на сушу с гоплитами, лучниками и пращниками, отвлек на себя нубийцев, стоявших на правом берегу. Нубийцы послали тучу стрел, но обученные воины Пирра укрылись щитами. Когда же нубийцы бросились в рукопашную, эпироты и александрийцы, сохраняя строй, отбились длинными копьями. Второй навал обернулся для нубийцев еще большими потерями, а когда один из египетских кораблей направился к берегу с явным намерением пустить в ход катапульты, варвары поспешили отойти.   
Хоть эта первая стычка ни к чему значительному и не привела, она взбодрила  обе враждующие стороны. Нубийцы считали, что одержали победу, поскольку враг бежал, оставив на поле боя две сотни убитых. Нубийцы также полонили пятьдесят вражеских воинов.
Но и Панталеон извлек пользу из скоротечного, жестокого боя . Эта стычка остудила горячие головы, отрезвила чрезмерное воодушевление командиров. Смутьян Евдем, нашедший на островах свою погибель, послужил хорошим примером того, насколько опасно пренебрежение к врагу и как губительна опрометчивость на войне. Панталеон имел теперь совершенно ясное представление о том, что нубийцы способны противопоставить ратному мастерству египтян – преимущество в числе,  яростный навал, искусную стрельбу из луков (наконечники многих нубийских стрел были обмазаны ядом. Даже попав в руку или ногу, такая стрела вызывала смерть. Отравой служила слизь какой-то лягушки; попав в кровь, она через короткое время вызывала паралич мышц сердца. Хоть в войске Панталеона были искусные египетские врачеватели, которые разбирались в ядах, умели готовить противоядия и выхаживать пострадавших, спасти всех раненых отравленными стрелами не удалось) Опытный командир полагал, что окрыленные первым видимым успехом полководцы Аманибакхи непременно перейдут в наступление.
Египтяне принялись воздвигать валы вокруг лагеря. Оборонительные линии образовали трапецию. Основанием этого четырёхугольника, обращенным на запад, стал берег Нила. Часть кораблей вытащили на берег. Разбили палатки. Воины укрепляли защитные валы, восстанавливая стены древнего города, ставили катапульты, готовили каменные ядра и горшки с зажигательной смесью, точили копья, мечи и дротики, ковали, перековывали, разгружали с кораблей провизию, разжигали костры. Все было упорядочено, хоть состав войска Панталеона был довольно пёстр. В нем было около пяти тысяч эллинов, две тысячи израильтян и сирийцев, столько же собственно египтян, три тысячи союзных нубийцев. Также Панталеон уповал на подход других дружественных племен: вават и марава.
Предположения Панталеона относительно дальнейших действий Аманибакхи сбылись. На следующий день после битвы на Саи с востока и юга стали стекаться вражеские отряды. Варваров было много, но метательные орудия египтян вынуждали их держаться от лагеря на приличном расстоянии. Судя по всему, нубийцы ожидали подхода еще больших сил. 
В полдень из стоянки нубийской армии выступила внушительная делегация. Это были переговорщики, которых сопровождало несколько отрядов телохранителей. Вельможи и вожди племен ехали на колесницах, за ними трусцой поспевали воины. В одной стадии от укрепления египтян колесницы встали, и знатные нубийцы степенно сошли с них. Воины, послушные приказам командиров, неподвижно застыли в каре. Панталеон бесстрашно выдвинулся навстречу нубийским переговорщикам. Рядом с ним была горстка друзей: флотоводцы Фидон и Потидей, командиры отрядов Пирр, Панкаст, Мелеагр, Танагр, переводчики, хронист Олимпик. Позади них замерли гиппархи , держа оружие наготове.
Враги остановились в нескольких шагах друг от друга – на таком расстоянии, какое требовали правила для идущих на переговоры. Эллины  оглядели варваров.
Кушиты или как их еще называли – курриты – составляли костяк войск Аманибакхи.
Это были люди с медно-красным цветом кожи, внешне мало чем отличавшиеся от египтян. Их лица были изборождены шрамами и татуировками, которые придавали им свирепый вид. Некоторые из них были рослы и хорошо вооружены. Их тела были укрыты легкими льняными доспехами . Одни из воинов держали в руках обоюдоострые копья с деревянными ручками, другие  - луки со стрелами и кривые ножи, которыми, как было известно эллинам, кушиты владели в совершенстве, метая их или орудуя ими в ближнем бою.
Если блеммии и красные нобатеи были похожи на кушитов, то нилоты-алоа являли собою несколько иной тип. Это были чернокожие, высокорослые, атлетически сложенные люди.  Они носили яркие тоги или обходились лишь набедренными повязками ; у многих тела были наполовину окрашены в белый цвет. Вооружены они были луками и стрелами, легкими плетеными щитами, ножами для ближнего боя и короткими копьями.
Конечно, и по вооружению , и по боевой экипировке, нубийцы уступали египтянам; да и в тактике боя им было не сравниться с разнообразием александрийской военной школы. Но нубийцы (особенно нилоты и мероиты) были известны своим упорством и беспримерным бесстрашием. К тому же, они явно превосходили числом. Панталеон обвел взглядом их стройные ряды, непроницаемые лица, копья, ножи, и понял, что одолеть этих врагов будет нелегко. Полководец кожей чувствовал напряжение среди своих воинов.
Показать врагу опасение, тревогу – это значило бы явить перед ним слабость духа, чего ни в коем случае нельзя допускать… Между тем главный переговорщик нубийцев сверлил глазами предводителя египтян , оценивающе смотрел на его окружение. Тут на выручку пришел Олимпик. Будучи хронистом в войске, он обязан был повсюду следовать за полководцем. Окинув взором варваров, он не смог удержаться от восклицания:
- Похоже, они хотят нам что-то заявить!
Панталеон недоверчиво покосился на Олимпика и , досадуя на его наивность, громко изрек:
- Друг мой Олимпик, я нисколько не удивлюсь, если окажется, что их привело сюда желание послушать твои гекзаметры!
Не успел этот выговор Панталеона развеяться в напряженной звонкой тишине , установившейся на поле, как грянул дружный смех. Веселье вдруг охватило, быстро нарастая, все египетское войско. Даже те, кто не понимал, что послужило причиной смеха, принимались заразительно хохотать. Панталеон, удивленный столь неожиданным откликом воинов на его замечание, тоже не смог сдержать улыбкий. Напряжение как рукой сняло. Панталеон мысленно благодарил недотепу Олимпика. Однако нубийцы, похоже, обладавшие совершеннейшей невозмутимостью, продолжали молчать. Молчал и главный переговорщик, похожий на истукана. Но как бы то ни было, смех среди египтян не лучшим образом повлиял на боевой пыл нубийцев, а их предводитель, с лица которого не сходило выражение напыщенного достоинства, наверняка, жалел про себя, что слишком уж затянул со вступлением, добившись этим совершенно противоположного, чем им задумывалось, последствия. Наконец, гигант, стоявший за спиной главного вельможи, трижды качнул штандартом, увенчанным пальмовыми листьями. Истовость его телодвижений послужила причиной нового взрыва смеха, но Панталеон, намереваясь оборвать затянувшееся веселие, вскинул руку:
- Тихо!
Его команда волнами разошлась среди воинов. Все сразу затихли.
Вельможа Аманибакхи заговорил на египетском языке.
Его пространная речь началась с оглашения пышного титула нубийского владыки. Затем он сказал, что «живущий вечно, рожденный священной праматерью Мут» великий фараон находит недостойным для себя лично вступать в переговоры с посланцем «северной стороны» и будет говорить с ним, «слугой самозванца и царя тьмы» устами своего советника Максума. Итак, властитель Нубии гневно порицал пришельцев за коварное вторжение в его страну, называя их воинами темных сил, демонами и пожирателями падали. Он устрашал Панталеона, заявляя, что против захватчиков ополчилась вся Нубия, что сотни тысяч объятых яростью воителей обложат со всех сторон жалкие силы чужеземцев, что на подмогу владыке Нубии спешит наместник Мероэ Тухулка с огромным флотом и бесчисленной армией. Он угрожал расправой. Перебежчикам из нубийцев он обещал самые жестокие кары и поголовное истребление. «Безродные псы, поджав хвосты, вы заливаетесь визгливым лаем у ног своего нового хозяина, - знайте же, что как сорняки удаляются из цветника, так и ваши роды будут искоренены за предательство!» - злобно верещал старик. Вдосталь погрозив, вельможа принялся вразумлять Панталеона. «Великий и сильный, Сын Солнца Аманибакхи  готов проявить милосердие и отпустить пришельцев восвояси. Уйди, чужак, за порог! – кричал Максум. - Покинь пределы нашей страны, уйди, унося с собой свое оружие и значки! Уйди, чужак, за порог, уйди, уйди, уйди! – повторил старик. – Сиятельный дает тебе на размышление три дня. Если ты отвергнешь это предложение, гнев нашего владыки обрушится на тебя без пощады! В Нубии ты найдешь бесславную гибель, а твои воины пойдут на корм крокодилам и стервятникам!»
Ответная речь Панталеона зазвучала не менее витиевато : Птолемей – да будет он жив тысячу тысяч лет – царь Верхнего и Нижнего Египта, владыка Обеих Земель, Хозяин влаги Нила, Наследник Ра, Сиятельный Сын Солнца, владыка венцов, властитель Фив, Мемфиса, Пелусии, Тинита, Канопы и прочая и прочая распростер свою спасительную длань над Нубией, которая как заблудшее дитя должна возвратиться под опеку Египта. Он намерен положить конец кровавым усобицам, раздирающим Нубию и приносящим жестокие бедствия его – Фараона – детям. Он намерен вернуть в страну благоденствие. Пусть же правитель Нубии покорится Фараону, отрекшись от титула царя, пусть вернет пленных и выплатит дань, пусть не препятствует размещению в Нубии египетских гарнизонов и пустит царских писцов в страну. Аманибакхи не устоять перед могуществом Египта. « Мы , верные воины Фараона, пришли сюда исполнять необратимую волю властителя и мы исполним ее несмотря ни на какое противодействие! – твердо заверил Панталеон. - Так пусть же Аманибакхи откажеться от бессмысленного сопротивления! Иначе он обречет себя, свое племя на изгнание и гибель, а свою страну – на разрушение и запустение!»
Злоба мелькнула в черных глазах вельможи. Он провел рукой впереди себя:
- Три дня, чужеземец!
- И я вам даю три дня! – был ответ Панталеона.
Вельможи и вожди забрались на свои колесницы и покатили прочь. Воины удалились в строевом марше.
Требования Аманибакхи показались Панталеону и его друзьям невероятно дерзкими, впрочем, и ответные требования египтян не должны были прийтись по душе правителю Нубии. Поэтому ни о каком перемирии не могло быть и речи. Три дня необходимы Аманибакхи лишь для того, чтобы собраться силами. ( многие сомневались)
Следующий после переговоров день оказался тревожным для египтян. Силы нубийцев продолжали стекаться, и египетский лагерь оказался в плотном окружении. Только выход к Нилу и боевые корабли , надежно стерегшие берег, позволяли Панталеону не ощущать себя в ловушке.

По прошествии же трех дней нубийцы предприняли штурм. Впереди пеших отрядов неслось несколько богато украшенных колесниц. Конечно, колесницами нельзя было одолеть стены, но ими можно было увлечь воинов в безоглядное наступление. Рядом с возничими стояли лучшие из нубийских бойцов – люди могучего сложения, высокорослые, бесстрашные.
Но катапульты, обслуживаемые опытными баллистиариями, позволили египтянам рассеять построения нападавших. Ядра, горшки с зажигательной смесью и железные дротики опустошали ряды нубийцев, лучники и пращники довершали дело, издали поражая упрямцев. Достаточно было поразить стрелой или камнем возницу, чтобы колесница становилась неуправляемой, кони нередко поворачивали назад и вносили смятение в ряды наступавших. Попадание же в колесницу ядром или горшком, начиненным яростным пламенем, производило совершенно ошеломляющее действие, устрашая всех тех, кто был рядом. Тем не менее, нескольким сотням свирепых нубийских бойцов удалось добраться до укрепительных валов и вступить в ближний бой с обороняющимися. Озлобленные потерями, нубийцы бились как одержимые.
Благодаря искусной окраске нилоты напоминали человеческие остовы. Сражающиеся скелеты! Это не могло не вызывать страха. 
Завладев одним участком вала, они решились на отход только после того, как египтяне, укрывшись прямоугольными тяжелыми щитами и ощетинившись копьями, двинулись на них непробиваемой стеной.
Воинов фараона поразила дальность полета нубийских стрел. В пылу жаркого боя одной такой стрелой был ранен в руку Панталеон. Стрела оказалась отравленной. Ее немедленно извлекли и обработали рану. Ранение усугубило и без того болезненное состояние старого полководца. Годы брали свое, прежняя выносливость оставляла старика, и ему нелегко приходилось переносить тяготы долгого похода, жару и укусы надоедливых мошек , тучами поднимавшихся сразу за закатом  Солнца. Но Панталеон держался стойко, живил себя вином и к утру следующего дня, когда к египтянам вновь явились нубийские переговорщики, был на вид здоров и бодр. 
Максум провозгласил :
- Милосердный царь, всемогущий Сын Солнца, справедливый, богоравный, «живущий вечно, рожденный священной праматерью Мут» великий фараон призывает вас посланников северной стороны, биться честно, не скрываясь , подобно трусливым гиенам за валами и не отстреливаясь из своих машин, изобретений ваших темных и лукавых богов. Выйдите в поле, сразитесь с нами лицом к лицу! Главенствующий над врагами нашими, пришедшими из-за порога разорить наши земли, ты стар и немощен, ты объят жаром недуга, ты слабо держишь в руках своих жезл и меч, ты не сможешь биться на равных с Сыном Солнца, могучим владыкой Нубии. Праведный Лев вызывает на бой самого сильного из ваших воинов, пусть он сразится с царем один на один и пусть Амон , - переговорщик воздел руки кверху,  - разрешит спор по своей божественной воле. Победит ваш воин – закатится Солнце Нубии, на землю опустится вечный мрак и быть вам тогда, пришельцам, хозяевами наших земель. Победит наш воин – вы уйдете за порог!
 - Мы придерживаемся своих правил войны , вы воюете по своим и, к примеру, используя отравленные стрелы , не видите в этом ничего зазорного, - ответствовал Панталеон, - да, мы выйдем в поле и покажем вам, как умеем драться, но сейчас мы держим оборону, а перейдем в наступление тогда, когда сочтем нужным. Вот что, вельможный советник Максум, я не стану выставлять воина для битвы один на один. Каждый мой боец отважен и силен, и никому из них нет нужды доказывать свое ратное мастерство в единоборстве с вождем нубийцев.  Я не могу идти с вами ни на какие соглашения, кроме тех, какие я озвучил ранее. Мы не уйдем за порог, пока не добьемся своего. а посему я вновь взываю к вам: отвратите беду, не усугубляйте горечь неотвратимого поражения. Прекратив бесполезное сопротивление и изъявив верность фараону сейчас, вы сохраните многое, чем владели и владеете до сих пор.
- Издревле владыки стремились сохранить жизни воинам и разрешали спор в честном поединке. Но, похоже, вы, сыны темного севера, отступили от многих свято чтимых правил. Праведный же властитель наш, Аманибакхи , не ведает коварства. Мы не будем нападать на вас ночью, мы не будем обманом завлекать вас в ловушку – мы продолжим наступать до тех пор, пока у вас не переведутся стрелы и ядра, пока страх перед неминучей карой за дерзкий вызов не обуяет всеми вами. Вы будете сметены с нашей земли, изгнаны из Нубии, а затем и верхний и нижний Египет избавятся от вашего безбожного правления. Сын Солнца Аманибакхи воссядет на золотом троне в Фивах, и тогда возродится былое величие детища Нила – великого Египта! И да будет так!
- Египет благоденствует при Птолемее Спасителе – да будет он жить тысячу тысяч лет! Это царство мирного труда, согласия, изобилия. Твой повелитель Аманибакхи  вверг Нубию в пучину раздоров, он жертвует людьми, он не ценит их жизни, его черное сердце жаждет крови и бед … Он готов и Египет низвергнуть во тьму . Я понял тщетность попыток образумить вашего вождя, и , - Панталеон возвысил голос, - отныне я отказываюсь вести переговоры. Если ты, Максум или кто-либо другой, посланный Аманибакхи  еще раз явится к стенам нашего лагеря и разверзнет черные уста свои, то , клянусь молниями Зевса, я прикажу стрелять!
Максум, злобно сверкнув очами, удалился.
После переговоров Панталеон почувствовал себя хуже. Кружилась голова, слабость подкашивала члены, старик поспешил к своей палатке. Только снадобье, изготовленное одним лекарем, теперь поддерживало в нем силы. Однако он понимал, что на этот раз он сможет справиться с недугом и скоро жизнь покинет его.
И все же Панталеон силился выглядеть бодрым. Он позвал к себе Пирра и без обиняков перешел к делу. Он тяжело дышал и говорил отрывисто
- Пирр, я передаю тебе командование. Я держусь из последних сил и предвижу, что сегодняшнего дня мне не пережить. Я должен успеть представить тебя как своего преемника, полководца, кому предстоит довести начатое до конца. Ты как никто другой способен, по-моему справиться с обязанностями главнокомандующего. Поход по Нилу еще раз показал, насколько ты привержен ратному труду, собран, исполнителен, отважен и находчив. 
Положение, в котором оказалось наше войско, не назвать безысходным, но и к разряду легких его отнюдь не причислишь. Мы недооценили врага. Он оказался достаточно таки силен. Однако вчерашний бой всё же явил наше превосходство. Следует укротить их необузданное желание смести нас яростным напором, одолеть их упрямство, твердостью своей сломить в них боевой дух. Пирр, будь же решителен и прозорлив, умей направить силу подчиненных тебе – а они все люди мастеровитые – в нужное русло. Трудности, с которыми нам пришлось здесь столкнуться, могут породить сомнение даже в самых стойких сердцах – ведь враг числом превосходящий нас, обложил нашу стоянку на суше и выказывает решимость, желание биться с нами до победного конца. Однако поверь старику Панталеону – в этом противостоянии одолеет тот, кто окажется крепче духом. Больше ни о чем не стоит, по-моему, тревожиться – воевать мы умеем, да так, что нипочем будут любые наскоки варваров, какими бы иступленными они ни казались.
Выдержи с честью это испытание, Пирр – ты не первый раз берешь на себя большую ответственность. Оправдай доверие Птолемея, сынок, - и тогда для него ты станешь ближайшим из друзей, который будет рад покровительствовать тебе и оказывать всяческую помощь в будущем. Он как никто другой ценит верность и щедр с отличившимися.
Пирр, конечно, без колебаний принял предложение Панталеона, и на утреннем совещании старик сложил с себя обязанности командующего, передал эпироту знаки власти. Старый вояка с торжеством в голосе заявил, что теперь выйдет на бой как простой воин и примет смерть как подобает, не от коварной отравы, снедающей тело, а от меча. Суровые ратники приветствовали это решение Панталеона дружным одобрительным кличем. 
К полудню нубийцы вновь бросились на приступ и вновь были отброшены с большими потерями для себя. Но,  как и днем ранее, эфиопы вновь смогли пробиться к валам и завязать рукопашный бой. Смельчаков, оказавшихся впереди, было мало, они были отрезаны от основных сил эфиопов, боязливо топтавшихся позади, и поэтому оборонявшиеся вновь взяли верх. Панталеон пал в этом скоротечном бою. Тяжких ран он не получил, посему полагали, что у старика просто не выдержало сердце.

***     в Нубии
Вокруг пылающих плошек светильника вились мотыльки и мушки, порой самозабвенно кидаясь на огоньки и тут же неминуемо в них исчезая.
В большой палатке главнокомандующего были Фидон и его воспитанник Потидей, командиры отрядов Балакр, сменивший Евдема , Панкаст , Танагр, Мелеагр, сидели Аттегрион, Крисипп, Килл, главный у баллистиариев сицилиец Омбрион, невозмутимый и склонный к изобретательству, Эдху, Олимпик, не расстававшийся со стилусом, присутствовали также вожди-нубийцы, среди которых ведун Ахилла обладал весьма примечательной внешностью: это был  сухой, костлявый человек с пронизывающими светлыми глазами и лысой головой. Говорили, что ему уже далеко за семьдесят, но старик был необыкновенно бодр и подвижен.
Эллины тревожились. Хоть они и не давали знать об этом, но беспокойство витало в воздухе. Теперь ими управлял не опытный Панталеон, а молодой эпирот, который, как считали многие, несмотря на свое дарование, мог и не справиться с возложенными на него обязательствами.   
- Однако, эти нубийцы неустрашимый народ, пожалуй, в упорстве своем они потягались бы со скифами! – воскликнул македонянин Панкаст.   
- Не иначе здесь замешано колдовство, - загремел Танагр, - они шли вперед невзирая на град дротиков, стрел и ядер!
- Одного из них нам с трудом удалось остановить! – подал голос Балакр. - Мы имели дело с демоном, не чувствующим боли и не знающим страха. И пока его наконец не прикончили , он успел уложить с десяток моих головорезов, побывавших ранее в таких переделках, из которых сам Танат  не смог бы выбраться!
- Похоже, смерть возведена нубийцами в высшее божество, потому-то они ее не боятся, а напротив, ищут ее на поле боя, - изрек задумчиво Килл, стачивая зазубрину на лезвии своего меча.
- А я своими глазами видел аркадянина Мессембриона! – подхватил Мелеагр. – Почерневший , обмотанный тряпьем, с потухшими глазами, он был среди нубийцев! Он бросил в меня копье, а когда я увернулся, крикнул, назвал его по имени, он дал деру!
- Ведь нам говорили, что царь Нубии – колдун!
- Нубия! Дикая страна! Здесь каждый второй - колдун! 
Потом раздались осторожные голоса:
- Не лучше ли нам покинуть этот берег до подхода мероитов? Отступив, мы бы заняли крепкую оборону в Дакке , и там , в окружении дружественных племен, усиленные гарнизонами, дали бы бой Аманибакхи.
- Действительно, мы уступаем им в числе, а если затянем с отступлением, окажемся в окружении, корабли мероитов запрут нас здесь. 
Напомнили о боеприпасах, подходящих к концу, о нехватке провизии и снадобий.
 Пирр , сидевший на месте Панталеона, с мрачнеющим лицом представлял себе прием в Александрии. Фараон воздает по заслугам полководцам, оправдавшим его чаяния, добившимся побед; он треплет по голове Магаса, который усмирил Кирену, хвалит Акротата, помогшего спартанцам, отмечает Сатира, отстоявшего Синоп. Но вот подходит очередь Пирра явиться перед очами государя. В толпе пробегает злорадный шепоток: «Это Пирр, подававший надежды, но не оправдавший их. Он бежал от нубийцев, убоялся заклинаний их колдунов. Что же теперь можно доверить ему? Пожалуй, охрану покоев дворцовых наложниц!»
Фараон с укором и досадой отворачивается, не говоря ничего, Береника потерянно отводит глаза… Нет прежнего благорасположения, нет… Что же Антигона? Она пристыжена, она не поднимает взора
Пирр тряхнул головой, сбрасывая тягостное видение . Он оглядел соратников. Большинством его друзей , похоже, владело сомнение в успехе предприятия, озадаченными выглядели и вожди-нубийцы, среди которых один Ахилл казался бодрым.
 - Ухищрения нам ни к чему, друзья мои! – твердым, вселяющим уверенность голосом начал Пирр. - Если мы ринемся к своим кораблям, враги воспрянут духом и накинутся на нас со всех сторон.  Тогда ни наши валы, ни катапульты, ни мечи не отразят это великое множество варваров. Вы и без меня знаете, что даже трус становится неудержимо смелым, видя, как враг поворачивается к нему спиной и спешит спасти свою жизнь. К тому же, Арминна окажется уже не столь дружественной , если мы, как побитые псы, примчимся туда, ища защиту от врагов. Нет, стоит нам только дать знать о своих опасениях, стоит дрогнуть и сделать хоть полшага назад – и мы погибнем! Все эти кочевые племена: вават , ирерчет, сети , на которых мы рассчитываем – кружат над берегом как стервятники, выжидают, готовятся напасть на того, кто окажется слабым.
Только стойкость, неустрашимость и напор спасут нас. Да, варваров много, и они продолжают прибывать. Но являют ли они собою единое сильное войско, скрепленное общей верой и преданностью своему владыке? За годы своего правления  Аманибакхи так запугал нубийцев, что только страх и черная ворожба стали среди них единственной побудительной силой. Мы видели в городах Нубии следы жестоких расправ и жертвоприношений людьми. Тирания, о какой мы раньше и не слыхали, держит Нубию в слепой покорности Аманибакхи.   
Ратники молча соглашались с вожаком. Действительно, неограниченное ничем владычество нубийского царя зиждилось на страхе. В войске ходило немало слухов о правителе Напаты. Чего стоило только то, как однажды Аманибакхи объявил в стране траур по опочившему… царскому коту! Целый год в столице Нубии никто не смел ни засмеяться, ни улыбнуться, и даже появляться с беззаботным лицом было опасно. Люди царя на месте казнили посмевших нарушить запрет.
- В этой стране царствует страх, - продолжал Пирр, - и если власть страха распространится и на нас, и мы бросимся наутек из Нубии, варвары окончательно уверуют в могущество и неуязвимость Аманибакхи . Тогда и сам Аманибакхи возомнит о себе настолько, что, отринув последние сомнения, нападет на Египет. Нам, эллинам, властителям Ойкумены, не пристало бояться варваров. Надо неколебимостью своей вселить в нубийцев трепет и навсегда отбить у них желание противостоять нам.
- Они несут большие потери, - отметил Фидон, которому пришлась по душе твердость Пирра, - это не может не сказаться на их боевом настрое. Нилоты действительно кажутся обуянными силой заклинаний, но кушиты, блеммии и остальные идут в бой явно под принуждением. Они должны возмутиться бессмысленными потерями. 
- Признаться, многие из нас не ожидали, что Аманибакхи окажет такое противодействие. Кто же он такой? Как он наследовал власть? – спросил Панкаст. Ответа не было. Последовала череда взволнованных реплик :
- Аманибакхи, Аманибакхи ! Только и разговоров о его силе и колдовстве! Но мы ни разу не видели его! Что же это за царь, если он прячется за спины воинов?
- Создается впечатление, что никакого Аманибакхи не существует! 
- Сдается мне, что свое явление он обставит с большой помпезностью и этим постарается нагнать на нас еще больше страха. Он словно дает знать, что раз его заместители доставляют нам столько хлопот, то он сам непременно нас одолеет.
- Аманибакхи – человек с вынутым сердцем, - подал голос Ахилл. Все обратили взоры на нубийского вождя. Облик Ахилла, как было сказано выше, был весьма приметен. Он был обладателем необычных для нубийца голубых глаз. Леопардовая шкура и обереги были предметами зависти его новых союзников. Ахилл был исполнен спокойствия, достоинства и внутренней силы. Голос его звучал обыденно. Он продолжал :
- Это бездушное тело, которое исполняет чужую волю.
- Выходит, царем Нубии кто-то управляет? – спросил Пирр.
- В царском дворце Напаты обитает сильный маг, один из вельможей царя – он и есть истинный властитель Нубии; этот маг управляет двойниками, людьми страшного обличья, высокими и сильными, которых нубийцы и принимают за царя. Пока один из этих бездушных великанов бывает на людях, правит ими, другие в это время обитают в затаенных темных покоях и ждут свой черед. Потому-то Амани Бакхии  и прослыл бессмертным. Если погибнет один Амани Бакхии, ему на смену немедленно явится другой. 
- Вот оно как! – воскликнул Пирр, подавшись вперед. Холодок пробежался по его телу.  – А не тот ли это вельможа, с которым Панталеону довелось вести переговоры? Не Максум ли и есть тайный правитель? Признаться, взглядом своим он гвоздил нас по очереди; я чувствовал, как внутренние мои силы покидают меня, словно извлекаемые чьей-то невидимой рукой. Хвала богам Олимпа, хвала затейнику Гермесу, который  вложил в уста Панталеона и Олимпика спасительные слова! смех отогнал от нас дурные чары! но что за тайные устремления увлекают мага на север? Откуда мог появиться такой человек?
- Никто не знает его настоящего имени, никто не знает, сколько ему лет . Но это на самом деле могущественный маг, который хочет провести в Фивах обряд отверзания врат загробного мира.
- То есть, этот маг хочет впустить в наш мир обитателей Аида? Зачем? – раздался чей-то вопрос.
- С помощью могущественных владык прошлого он хочет властвовать всем поднебесным миром и властвовать тысячелетиями, - ответил Ахилл.
- Друзья, пожалуй, нам ни к чему постигать подробности этих черных мистерий,– вновь раздался отрезвляющий голос Пирра. - Кто бы ни был этот маг – выживший из ума старик или расчетливый правитель, он действительно обладает властью, он угрожает Египту, а значит, его надо остановить.
Однако суеверный трепет все еще владел душами людей , и только Омбрион был как всегда невозмутим. Сицилиец молча крутил в руках самострел, который хотел довести до совершенства.
Пирр оглядел друзей:
- Да, нубийцы бесстрашны в бою, безжалостны к врагам, немилосердны к пленным – истязая их, заставляют воевать против своих. Но отвага нубийцев и ярость их произрастают из страха. Они одурманены заклинаниями, они суеверны, и, похоже, мы тоже начинаем подпадать под власть их суеверий. 
- Вот что надо сделать, - подал голос неунывный Аттегрион, - раз нубийцы подкрепляют свой дух обрядами и заклинаниями, то и нам следовало бы обратиться к богам и местным духам.
Вождь Ахилла , с которым Аттегрион давно был накоротке, при этих словах приятеля одобрительно кивнул .
Предложение Аттегриона задобрить богов и духов могло свидетельствовать о нем как о человеке чрезвычайно набожном, но следующие его слова тут же развеяли это представление. Эпирот сказал:
- Изваяния Амона и Маат бездействуют, ожидая подношений. Воздадим же им , наконец, должное. Посвященные в таинства жрецы , как я давно заметил, менее остальных подвержены суевериям. Так пусть они с присущей им лукавостью проведут обряды и ободрят воинов какими-нибудь добрыми знаками. Если понадобится, им можно поспособствовать…
- Каким же это образом? – поинтересовались у Аттегриона.
- Я слышал, что нубийский владыка повсюду берет с собой как залог удачи священного Овна. По мне это обычный, правда, ухоженный, упитанный, с подкрашенными рогами, белый барашек, которого … можно выкрасть .
- Выкрасть Овна? – раздались удивленные голоса.
- Да, да, выкрасть, - отвечал Аттегрион , - то-то будет грозный знак для нубийцев, если окажется, что священный Овен Амона сбежал к египтянам! Уж тогда дух врага будет действительно сломлен. 
- В любых других обстоятельствах твое предложение показалось бы скорее забавным, но, как я полагаю, не сейчас, - улыбка засияла на лице Крисиппа, - а что? Вот удар по самому уязвимому месту врага. Нужда требует от нас воздействовать на нубийцев любыми способами. 
- Но как ты думаешь осуществить свой замысел, Аттегрион? – нетерпеливо спросил Танагр.
- Набрать с десяток самых ловких человек, я знаю таких – они даже в Преисподнюю сойдут не моргнув – и с маравами- проводниками отправить в лагерь нубийцев. Нубийцы, как вы знаете, не столь усердны в несении караула, так что подобраться к клеткам с животными не составит особого труда. Варвары не ожидают от нас вылазок, они полагают, что мы помышляем о бегстве.
- Хитростью своей ты потягался бы с самим Одиссеем, Аттегрион! – отозвался Крисипп.   
Другие лишь пожимали  плечами:
- Увести из-под носа Аманибакхи священного Овна – думаю, это дело не из легких, - сомневался Пирр
- По-моему , Аттегрион, ты погорячился!  - пробурчал Фидон. – Вместо того, чтобы готовить действительно что-нибудь  дельное, мы будем возиться с Овном! Клянусь трезубцем Ахелоя, это даже не смешно!
- Друзья, мой план осуществим! И мысль о похищении мне подал вчера один марав-разведчик. К слову, не все нубийцы столь суеверны. Овен содержится на пригорке, близ которого пролегает вади – высохшее русло маленькой речки, и по этой ложбине можно скрытно добраться до наших передовых постов. Темная ночь , наша дерзость и беспечность нубийцев будут способствовать осуществлению моего замысла.
- Ты подал благоразумную мысль о служении в честь Амона и местных богов, Аттегрион, - изрек Пирр, - действительно следует с первыми лучами Солнца устроить подношения богам, чтоб они укрепив твердость воинов, споспешествовали нашей победе. Но пристало ли прибегать к хитрости, похищать Овна… друзья, как вы считаете?
 Тут заговорил египтянин Эдху:
- Мое мнение таково: нам противостоит грозная сила, ни разу после Пианхи Нубия не набирала такой мощи, с какой сейчас она стремится подчинить себе Египет. Враг силен и неуступчив, враг полон решимости втоптать нас в землю, и перед нами стоит задача во что бы то ни стало одолеть, разгромить грозного Аманибакхи и обеспечить мир южным пределам Египта. Однако даже ради достижения столь нужной нам победы не стоит идти на святотатство , поскольку похитив Овна, мы нанесем оскорбление богам, и, значит , навредим себе.   
- Эдху прав! – воскликнул Олимпик. – Не надлежит нам навлекать на себя гнев и чужих и своих богов! Давайте воздержимся от обмана!
- Это не обман, Олимпик, это обычная воинская уловка, - ответил Аттегрион, - сама Афина окажет нам покровительство, ведь , сломив дух врага и принудив его к скорой сдаче, мы сохраним много человеческих жизней.
Пирр и командиры задумались. Аттегрион умел быть убедительным.
Эдху обратился к Ахиллу.
Фигура ведуна внушала доверие , спокойствием, уверенностью, проницательностью старик Ахилл возымел особенную власть над людьми , собравшимися в палатке. Он заверил:
- У Аманибакхи остались силы лишь еще для одного броска. В сердца вражеских воинов закрались страх и неуверенность. Достаточно будет встретить их с праведной крепостью духа, и в открытом бою мы добудем победу!
Эти простые слова положили конец сомнениям и весьма взбодрили соратников Пирра.
- Что ж, решено! – изрек , поднявшись с места, предводитель. - Нам пора отозваться на настойчивые просьбы нубийцев и сразиться с ними в чистом поле! Завтра после подношений Амону мы примем их вызов и выйдем за валы для решительной схватки!
Заметив блеск в глазах друзей, Пирр обратился к Ахиллу:
- Досточтимый Ахилла, все мы, здесь собравшиеся, с радостью обнаружили в тебе силу, способную одолеть черную магию врагов. Прежде чем идти к солдатам и поднимать в них боевой дух, готовить к молениям и битве, командиры хотели бы сами зарядиться особой внутренней силой, которой ты мог бы поделиться с нами .
Командиры знали, что Ахилл может заговорить их от смертоносных ран. Ими двигало желание и уберечься, и в полной мере удостовериться в колдовской силе вождя .
Ахилл отозвался на просьбу.
Он воскурил траву, которую всегда брал с собой в мешочке , повелел всем сесть , положив рядом мечи. Затем он взял у каждого по вещице, прошел и сел возле выхода. Прикрыв глаза, воздев руки, покачиваясь всем телом, он заговорил:
- Переступи, Хозяин , наш порог. Войди , Хозяин, в наши обереги, защити от меча, копья, стрелы, ножа, от ядра и дубины, защити от острия, защити от лезвия, защити от обуха , убереги от губительной силы огня и воды. Трижды тремя путями, трижды тремя дорогами отведи от нас погибель. Не осилить моего заклятья никому… Забери, Хозяин, вражью силу.
Ахилл поднял руки к груди, обратил ладони к соратникам . глаза его были всё так же прикрыты
- Здесь есть меч! – воскликнул ведун. - Он выкован искусным мастером из…добротного железа, в него вложена сила добрых заклинаний, он не обагрялся невинной кровью, но находил применение лишь на полях сражений…
При этих словах многие застыли в сомнении. Немногие могли поручиться за безгреховность своего оружия. Именное оружие царя эпиротов и его сподвижников осталось в Александрии, а для похода на юг им были выданы мечи из оружейных складов.
- Дух Хозяина войдет в сталь праведного меча , и это оружие сокрушит Аманибакхи, а с ним и его черную силу ! – провозгласил , распрямившись Ахилл. Глаза его горели.
Велика сила внушения! Командиры расходились, уверенные в победе. 

***
На следующее утро, лишь только Солнце отделилось от горизонта, отслужены были пышные церемонии в честь Амона и богов Нубии, свершены воскурения , молебствия и ритуальная пробежка полководца. Обычному полководцу разрешалось исполнять такой обряд, если он являл собой лик фараона, исполнял волю сына Солнца в той земле, в какую был направлен Им. Когда статуи божества стали устанавливать на берегу, жрецы запели:
Хвала тебе, хвала тебе , Амон-Ра!
 Мы превозносим твой дух,
 Мы почитаем твой образ,
 Ты лучезарный, многоликий, многоцветный,
 Сердца не насытятся любовью к тебе.
 Предвечный, сотворивший небо и создавший землю,
 Создавший моря и горы,
 Творец вселенной,—
 Ты озарил землю во тьме,
 Засияв в хаосе…
В противоположной стороне нубийцы тоже провели богослужения, но особой рьяности у них не наблюдалось, а соперничать с египтянами в красоте и пышности обрядов нубийские жрецы, как ни старались, не могли. К тому же во время служений у нубийцев произошел один случай, потешный для одной стороны и суливший бедствия для другой. Жрецы Аманибакхи вывели из загона Овна, того самого, который еще недавно служил предметом хитроумных устремлений египетских лазутчиков . Как только перед Овном открылась дверца клетки, священным животным овладело какое-то помрачение – он вдруг со всей прытью, на какую был способен, помчался в сторону стоянки египтян. Быть может, его пленили песнопения египетских жрецов и сладкий, по-особому пряный, щекочущий нос запах воскурений, доносившийся с берега, или на бегство его побудила обида, которую он таил на своих надзирателей, украдкой поколачивавших его, но так или иначе Овен неудержимо несся вперед. Воины в замешательстве расступались перед священным животным, не смея препятствовать ему. Конечно, этот случай вселил в души суеверных нубийцев неимоверный страх, они подавленно молчали и растеряно смотрели вслед удирающему Овну, в то время как египтяне с ликованием приветствовали перебежчика.   
Через некоторое время верховный жрец и начальник стражи с подчиненными лежали ниц у ног Аманибакхи со стенаниями и мольбами о пощаде. Царь оглядывал их сверху холодным потрошащим взглядом. Ярость, сдавливая дыхание, поднималась с глубин его темной души, ширилась в груди, застилала глаза. Царь обернулся к жрецам. Те тоже были объяты суеверным страхом. Максума била мелкая дрожь, он стоял, закрыв глаза, губы его беззвучно шевелились.
Внутри Аманибакхи клокотал гнев, какая-то неподвластная сила принуждала его схватить оружие и со всей силы обрушить его на пресмыкающихся у его ног слуг. Царь шумно вдыхал воздух широко раздувшимися ноздрями – желание пустить кровь всё настойчивее овладевало им, но он сделал неимоверное усилие над собой и воздержался от наказаний. Он приказал подняться провинившимся и громким голосом призвал подданных к спокойствию. Аманибакхи принялся изобличать врагов:
- Они ликуют, думая, что их кощунственные заклинания возымели действие, но это не так! – в глазах Аманибакхи пылал огонь. – Разве вы не обратили внимание, что священный Овен Амона бежал вперед, воинственно наклонив рога? Этим он указал нам дорогу к победе! Так последуем же за ним и сметём чужеземцев с нашей земли!
Выдержка царя благотворно повлияла на трепещущих от страха нубийцев, пылкие, убедительные слова вернули им присутствие духа. Воины издали воинственный клич и с песнями принялись строиться в боевые порядки. Под пение труб и размеренный бой барабанов стоявшие впереди принялись исполнять боевой танец. Слаженными движениями они изображали, как будут повергать врага: вот они рубят сплеча, вот колют, вот вспарывают ножами тела, вот отрезают руки для подсчета. Обряд постепенно вводил их в исступление. Противоположная сторона, храня молчание, выбралась из-за валов и слаженными движениями образовала стену из щитов и копий.
Максум, перестав шептать, поглядывал на царя, который был поглощен подготовкой к бою. Какое-то тревожное удивление читалось во взгляде главного советника .
Итак, решающая битва грянула.
Отряды Аманибакхи с криком обрушились на фалангу египтян. В то же самое время корабли мероитского флотоводца Тухулки, прибывшие накануне ночью, двинулись на боевые порядки кораблей Фидона и Потидея.
Битва в центре поля завязалась ожесточеннейшая. Сам Аманибакхи шел в середине, окруженный отборными бойцами. Это был атлетически сложенный гигант. Золотая корона с двумя кобрами и камнем уджет, оком Гора, украшала его голову, леопардовая шкура была накинута поверх блестящих доспехов;  мощная фигура нубийского владыки не могла не внушать опасение. Невероятный шум объял все поле брани: звон сталкивающихся щитов, лязг железа, крики торжества и стоны раненых. По прошествии некоторого времени слабая выучка нубийских ополченцев, занимавших фланги войска Аманибакхи, дала о себе знать – здесь египтяне одолевали и постепенно охватывали врагов в кольцо окружения. Но на острие нубийского удара был сам Аманибакхи со своими неистовыми нилотами. Словно посланцы Аида, эти сражающиеся скелеты сеяли вокруг себя смерть. Они грозили рассечь фалангу и этим самым повернуть ход сражения в свою пользу... От рук Аманибакхи полег союзный египтянам вождь Орсилл , Горган, бросившийся на выручку Орсиллу, получил глубокую рану на бедре и, издав тяжкий стон упал у ног могучего владыки Нубии. Не обращая более внимания на Горгана , Аманибакхи бросился на Панкаста, который хладнокровно укладывал противостоявших нилотов точными ударами копья. Царь стремительно подскочил к Панкасту и прежде, чем тот успел что-либо предпринять, обрушил на него удар топором. Македонянин выставил щит, и топор, скользнув по нему, ударил по ноге. Панкаст издал стон и упал, а гигант несколькими ударами добил его. Воинов, бросившихся на выручку к командиру, Аманибакхи вывел из строя несколькими молниеносными выпадами: одному он отсек руку, другому вспорол живот, третьего оглушил обухом. Остальные в страхе отпрянули. Неуязвимость, необычайное мастерство гиганта и урон , им наносимый, заставляли держаться на почтительном от него расстоянии. Кругом не стихало ликование нубийцев.
Казалось, смертоносные жала фаланги были неспособны остановить Аманибакхи. Он бросался прямо на острия копий, ломал их ударами топора. Он искал встречу с неприятельским предводителем и жаждал решить исход всего боя еще несколькими сокрушительными ударами. В невероятной сутолоке боя Пирр несколько раз терял из виду царя нубийцев, он отражал наскоки царских телохранителей, озирался, находил глазами  Аманибакхи и с решительным лицом продвигался навстречу ему.
Наконец вожаки вышли друг на друга. Сжимая в руках копьё, Пирр настороженно следил за наигранно застывшим Аманибакхи. Тот медленно обернулся к нему. Вид нубийского царя повергал в ужас – выпученные глаза, звериный оскал, застывшая размалеванная маска вместо лица, по локоть окровавленные руки, ужасающее орудие, словно некое демоническое существо – топор. Воины с обеих сторон в середине схватки встали, подались чуть назад, высвобождая место для поединка предводителей. Неимоверное напряжение владело ими – они испытывали и боязнь, и надежду, дрожали от усталости и ожидания и держали оружие наготове. Вот Пирр метнул копье и тут же извлек из ножен меч. Аманибакхи отбил копье, с рыком ринулся на Пирра и принялся рассекать воздух топором, однако эпирот без видимого усилия  увёртывался от ударов, легкими шагами устранялся от дикого напора великана, стараясь не споткнуться о тела, изредка отвечал точными выпадами. От его уколов на ногах Аманибакхи уже красовалось несколько легких ран, и тот, забыв про всякую осторожность и не дорожа остатками сил, принялся с еще большим остервенением набрасываться на Пирра. Тут эпирот, наконец, запнулся о чью-то ногу, замешкался, и Аманибакхи с победным возгласом обрушил удар на врага. Казалось, Пирру не спастись, но он каким-то невероятным образом уклонился, изловчился и быстрым движением нанес ответный удар мечом. Аманибакхи отшатнулся, но острие полоснуло его по шее. Царь обхватил шею руками, протяжно застонал и , судорожно ловя раскрытым ртом воздух, рухнул на руки подоспевшего окружения. Великолепная корона с драгоценным камнем – всевидящим оком бога – низверглась с головы владыки и, покатившись, легла у ног победителя.
Восторженные возгласы египтян и выдох ужаса, крики отчаяния среди нубийцев слились воедино. Пирр, придя в себя от усталости и удивления, радостно воздел руки, крикнул, но тут острая боль пронзила сначала плечо, а потом обездвижила все тело, глаза заволоклись кровавым туманом, и молосс чуть не потерял сознание – Аманибакхи задел-таки топором предплечье . Друзья бросились на выручку. Гоплиты выставили щиты, и герой очутился в безопасности. С Пирра сняли шлем, стерли с лица кровь и пот, перевязали рану и подвели коня. Кругом не утихали воинственные возгласы. Египтяне приумножили натиск на дрогнувших нубийцев. Пирр , превозмогая себя, огляделся.   
Бои шли и на водной глади Нила.   
В ответ на обстрел своих кораблей из катапульт мероиты яростно продвигались вперед, старясь подобраться к судам египтян и брать их на абордаж . Это было отчаянным шагом поскольку и в рукопашном бою воины Фидона и Потидея не уступали мероитам. В самый разгар боя, от которого забурлили воды Нила, каменное ядро, удачно пущенное из одной египетской катапульты, пробило оба борта главного корабля мероитов. Вторая пробоина образовалось ниже ватерлинии, и туда неудержимо хлынула вода. Громоздкое перегруженное судно так быстро пошло ко дну, что флотоводец Тухулка не успел скинуть с себя тяжелые доспехи, которые не только тянули в пресную глубь Нила, но и сковывали движения. К тому же , всех, кто оказывался за бортом и барахтался в воде, подстерегала  другая грозная опасность: крокодилы, которых чутье во множестве привело на место кровавой схватки, набрасывались и топили людей, пытавшихся уцепиться за что-либо, выбраться или отплыть к берегу. Гибель Тухулки обезглавила мероитов. Какое-то время они сопротивлялись, но не слыша сигнальных труб и громоподобный голос храброго Тухулки, не видя более флагманского большого корабля, на месте которого крутилась воронка и правили пир крокодилы, пали духом. Боевые порядки мероитских судов пришли в полное расстройство. Фидон, не сомневаясь уже в своей победе, не стал преследовать врагов на Ниле, а поспешил направить воинов на подмогу сухопутным отрядам Пирра. 
Гибель Аманибакхи послужила решающим моментом битвы. Фланги нубийцев были окончательно смяты. Обескураженные гибелью вожака, нилоты тоже были втянуты в отступление, вылившееся вскоре в повальное бегство. Битва превращалась в преследование и избиение. Египтяне на плечах бегущих ворвались в лагерь нубийцев. 
Казалось, победа близка, но у подножия холма , на вершине которого стояли великолепные царские шатры , сопротивление нубийцев вдруг вспыхнуло с новой силой, они оборотились к преследователям и опрокинули их. Тогда египтяне упорядочили строй и вновь принялись теснить врага.
Пирру , подъехавшему на коне к месту, где кипела самая ожесточенная схватка, указали на высокого воина в царском облачении. Окруженный с трех сторон, он отбивался на каменных ступенях старого храма. Из-под шлема по лицу стекала кровь. Он стоял, прислонившись к стене, и тяжело дышал. Но топор, обагренный кровью, держал врагов на почтительном расстоянии. Рядом с этим воином почти никого не было. Его соратники лежали, поверженные на ступенях и у подножия холма. Со стороны вершины холма один отряд нилотов пробовал пробиться к царю на подмогу, но египтяне сдерживали его. Гоплиты, окружившие Аманибакхи, пребывали в замешательстве. Неужели владыка Нубии на самом деле неуязвим? Как он мог прийти в себя от удара, нанесенного Пирром? Конечно, колдуна можно было испещрить стрелами и проверить, бессмертен он или нет. Но прозвучала команда захватить Аманибакхи живым. 
Воины ринулись исполнять приказ. Они набросились на сопротивляющегося со всех сторон. Но тот принялся размахивать своим нещадным  топором, и Аттегрион, желая спасти жизни воинов, вызвался один обезвредить бессмертного владыку Нубии. Прыткий и изворотливый, он так же как и Пирр, стал изводить уловками гиганта, что тот возопил от злобы. Взмах! – и Аттегрион вильнул в сторону, взмах! – и Аттегрион подпрыгнул, спасая ноги, взмах и удар! – и Аттегрион распластался на земле и кувыркнулся, а топор гиганта с размаху вонзился в дерево и застрял там. Тут обезоруженному Аманибакхи скрутили руки.  Плененного царя привели к Пирру. Аманибакхи встал; гордый, непреклонный, он мрачно смотрел в глаза победителя. Пирр сурово обратился к нему:
- Кем бы ты ни был, человеком или злым духом, ты в моей власти! Клянусь богами Нила, тебе не осталось ничего иного как признать свое поражение и призвать воинов к сдаче!
Находившийся рядом Эдху перевел слова Пирра .      
Злоба , насмешка и горечь зазвучали в утробном голосе побежденного :
- Радуйся , чужеземец , упивайся моментом своего торжества, ибо он быстротечен!  Завтра твоя победа обернется для тебя страшным поражением! Да, ты одолел меня, но нубийцы не повержены: они наберутся сил и вернут себе родину, и никто: ни ты, ни самозванец, пославший тебя – никогда не приведет их в послушание! А меня ты можешь убить. Смерть для меня – шаг к новой жизни. Я воскресну и буду править своей страной вечно!
Пирр угрюмо слушал пленника. Гиппархи сурово молчали. Один из них занес было меч, чтобы поразить дерзкого, но Пирр остановил его.
- Лишим его возможности каждый раз перерождаться. Свяжите его крепко и возьмите под стражу, а наперед заткните-ка ему рот кляпом – он верещит словно бесноватая пророчица сибилла , которой вовремя не подали монету. 
После пленения Аманибакхи последние очаги сопротивления были подавлены, и стоянка нубийцев была взята.
Часть нубийцев сдалась в плен, часть устремилась в бегство. Египтяне рыскали в поисках черного мага Максума, но того нигде не было видно – скорее всего, он бежал с другими приближенными Аманибакхи.
В руки победителей попала большая добыча: наложницы царя, золото, драгоценные камни, слоновые и бивни и многое другое.
Победа египтян была полной. Силы нубийцев были обезглавлены , сокрушены и рассеяны. За все дни боев египтяне потеряли убитыми, ранеными и пленными свыше полутора тысяч человек, нубийцев полегло вдвое, а то и втрое больше, а в плен их попало около семи тысяч. Победители явили себя людьми великодушными, они обращались с пленными человечно, нубийцы не были порабощены. Это было редким явлением для того времени, когда оказавшегося в плену воина ожидало в лучшем случае тяжелое, унизительное рабство, в худшем – пытки и смерть. Даже Александр Великий, в свое время удивлявший ожесточенные сердца беспримерным великодушием, не гнушался истреблять плененных врагов, если те становились обузой в походе. Египтяне исполняли волю фараона избегать жестокостей, и добрым отношением к нубийцам завоевать их расположение.

***
На следующий день после победной битвы, командиры держали совет насчет дальнейших действий войска в Нубии. Задачу усмирения страны можно было считать выполненной, но надлежало установить в Нубии такую власть, чтобы она более не представляла собой угрозу Египту. 
Аманибакхи после пленения впал в исступление, пытался вырваться из пут, избавиться от кляпа, корчился и бился , пока не потерял сознание. Но , проведя в беспамятстве всего один день, он очнулся другим человеком. С ним произошла разительная перемена. Он предстал добродушным, тяжелодумным увальнем, который ничего не помнил и понемногу приходил в себя после тяжелого колдовского сна. С непритворным удивлением он оглядывал свое сановное окружение, воздававшее , как прежде, положенные  ему почести. Он внимательно слушал собеседника, долго раздумывал над ответом и говорил без утаек как наивный недоросль. Когда Аманибакхи принесли его корону, он с испугом на лице принялся отмахиваться от нее, как от вместилища каких-то нечистых сил. Ему изготовили простую диадему, которую он с готовностью возложил на свою голову. Скоро он опять стал принимать почет к себе как должное.
Подтверждались слова Ахилла о том, что подчиненная посторонним силам душа Аманибакхи исполняла чужую волю. Посланники Птолемея гадали, что делать с этим человеком. Одни предлагали отпустить его на все четыре стороны, другие говорили, что, если раньше  Аманибакхи был игрушкой в руках черного мага, то теперь под неусыпным оком египетского стратега он станет не менее прилежным исполнителем воли Фараона в землях Нубии. «Кто согласится променять жизнь царя, пусть и навязанную чужой властью, на жизнь пастуха? - вопрошал Фидон. – Да и где мы найдем человека, которому подчинялась бы вся Нубия?»
« А вдруг он снова подпадет под влияние Максума или других черных магов?» - возражали Фидону.
« Как же он подпадет под влияние Максума или других колдунов, если теперь он будет под пристальным присмотром Стратега?» - спросил Пирр.
Стратегом в Нубии назначили Фидона.
План укрепить второй порог как границу Египта, посадить на трон Нубии верного союзника Египта и этим завершить поход был одобрен всеми командирами. 
Итак, Аманибакхи отводилась новая роль. Некогда желавший подчинить Египет, он становился слугой этой державы, «младшим братом Фараона»; ему следовало разворачиваться и идти обратно в Напату, и если понадобиться, брать ее с боем.
Бесстрашный Фидон с тысячью египтян двинулся вглубь Нубии с преобразившимся Аманибакхи, который присягнул на верность Птолемею.
Конечно, большинство оставшихся в живых участников похода отказалось от предложений идти дальше, к Напате. Необычная влажность, удушливая жара, надоедливые насекомые, болезни, раны, тяжелые труды, боязнь засад и нападений измотали людей. Они с радостью встретили решение Пирра возвращаться в Египет. Корабли развернулись и, приняв на борта усталое, но довольное воинство, поплыли по течению обратно.
За Фидоном последовали любители наживы, взбудораженные слухами о сокровищах нубийских царей, отчаянные искатели приключений, которые ненавидели покой и, непрестанно подвергая жизнь опасностям, находили в этом неизъяснимое удовольствие. Были среди спутников Фидона и люди любознательные: географы, историки, врачи – те, кто несмотря ни на что жаждет совершать открытия. Они многих уговаривали продолжать путь, твердя, что стоит пройти еще немного – и тайна великой реки будет раскрыта. Либо они достигнут сказочного истока Нила и собственными  глазами узрят обиталище богов либо доберутся по водной артерии до загадочного, будоражащего воображение, Южного океана! Особо усердствовал в уговорах один леонтинец, соотечественник Омбриона Лох. Ему мерещилось уже, как за южными склонами эфиопских гор река чудесным образом устремится вспять, потечет к океану, посреди широких вод которого затеряны тысячи островов. И один из этих островов – загадочная Панхайя, куда искал дорогу сам Александр. Лох непременно желал быть первооткрывателем новых земель. Рядом с ним были ученые мужи, чью страсть к познаниям ничто не могло пересилить.
Половине этих смельчаков не суждено было вернуться домой. Взятие Напаты дорого обошлось Фидону. Но цели он достиг: власть верного Египту Аманибакхи была укреплена, маг Максум был пойман и казнён.
Пирр тем временем вел победоносное войско в Египет. Обратный путь вопреки ожиданиям выдался не таким уж легким. Воины трудились не покладая рук. Часто приходилось чинить корабли, добывать, когда миром, а когда и с боем, пропитание, воевать с некоторыми местными племенами. Груз неубывающих забот не позволял Пирру довольствоваться собой. А ведь было чему радоваться. Сменив Панталеона, он блестяще справился с поручением фараона и убедительной победой над нубийцами укрепил южные пределы Египта, надолго отбил желание у кого бы то ни было из соседствовавших с великой державой сопротивляться ей. В личной схватке он одолел Аманибакхи! – при мысли об этом у Пирра непременно начинала ныть едва зажившая рана на руке, он хмурился, так как не мог понять до конца, с кем же все-таки имел дело на поле боя, но без сомнения, это был искуснейший воин. Боль оставляла его, и Пирр мыслями перебирался в Александрию, к своей любимой Антигоне, которая ждет его… 
Из близких друзей Пирра никто не погиб. Горган оправился от удара, нанесенного Аманибакхи, но стал заметно прихрамывать. Все остальные друзья и командиры избегли в жестоком бою серьезных ранений и находились в строю. Среди всех прочих Аттегрион пользовался особенным почетом у воинов. Его имя было на слуху. Еще бы, в бою он один на один играючи взял верх над самим Аманибакхи! – хотя мысли об этой победе ничуть не воодушевляли самого героя, а необъяснимым образом погружали его в тяжелые размышления. Поэтому он старался забыть о схватке с Аманибакхи. Зато с заметным благодушием воспринимал Аттегрион гулявшую среди солдат задорную байку о нубийском Овне, которого он каким-то образом смог переманить в свой лагерь. Всеобщее внимание, почет, бесконечные похвалы льстили Аттегриону, внутренне он довольствовался собой, но иногда посреди мысленного торжества и ожидания какого-то подарка Судьбы им неожиданно овладевала тоска. Ему как трофей достался один из браслетов нубийского царя. Но он поспешил от него избавиться и незаметно выкинул за борт. Также он предостерегал Олимпика, которому в награду досталось ожерелье одного из колдунов, передавать его в подарок Исаврии.
Участие в походе женщины было известно теперь всем в войске, но никто не смел заниматься привычным в подобных случаях зубоскальством, поскольку и Олимпик смелостью на поле боя заслужил уважение бойцов, и сама Исаврия пользовалась признательностью своим стремлением принести пользу общему делу, помогая лекарям ухаживать за ранеными и больными, многие из которых поднимались на ноги во многом благодаря участию этой доброй девушки.
Олимпик остался глух к словам Аттегриона. Он подарил Исаврии ожерелье, и только после того, когда девушка тяжело заболела , он наконец внял советам друга и произнося молитвы, избавился от злополучного ожерелья близ Абу Симбела. После этого Исаврия поправилась
   
Глава13. Киней в Афинах
Раздвинув ветки миртового куста, Кинеас и учитель вышли на усыпанную гравием дорожку. Она вела к неприметной калитке, за которой зеленел и благоухал Сад. Ласковое летнее Солнце, задернутое легкой белесой пеленой воздушной влаги, зависло над головами; в застывшем полуденном воздухе струилось умиротворение. Каждый камешек излучал тепло, нежная зелень трав и листов тянулась к благодатному бархатному свету; обилие цветов разных оттенков радовало глаз. К морю уступами спускался склон горы; внизу темнели рыбацкие хижины. Волны безмятежно  подмывали гальку и песок на берегу, набегали на скалы. Всё кругом было объято беспредельной благостью, и невидимый безмятежный дух, хозяин этих мест, шептал в ухо Кинеасу: «Друг, тебе здесь будет хорошо, здесь обитает Удовольствие.»
Они прошли и сели на низкую каменную скамью. Кинеас посмотрел в сторону. Невдалеке женщины образовали тесный полукруг перед Менандром, беззаботно опершимся спиной о ствол дерева, праздным, говорливым и  находчивым в своих выдумках. Вот видно ясное лицо Леонтион, которая снисходительна и в то же время как будто недоверчива к вечно юному повесе Менандру. Вот молодая карийка Персида, звонко смеющаяся, ловящая каждое слово рассказчика. Ее оттеняет молодой куст сирени. Очаровательное лицо с тонким носом, свободно рассыпавшиеся черные кудри, влажные миндалевидные глаза, красивый рот. На бледном лице Эретейон горят волнующим блеском зеленоватые глаза. Прекрасные волосы расположившейся спиной к Кинеасу Фемисты, словно каштановый водопад, струятся по ее спине. Рыжекудрая Гедейя, лежа на животе, болтает ножками. Одна краше другой…
Один вид этих прелестных, утонченных созданий привёл в легкое замешательство Кинеаса. Он понимал, что завидует Менандру, его раскованности, его непринужденной легкости в общении с женщинами. Кинеас отвернулся, мысли сбились в его голове, и это не осталось незамеченным Учителем. Он добродушно улыбался в длинную окладистую бороду, а в прищуре глаз светилась дружелюбная ирония.   
- Право, меня переполняет желчь, когда я вижу этого напыщенного Менандра, - признался Кинеас,  - он умеет завладевать умами женщин, являться перед ними этаким полубогом, которому все достается легко. Меня это злит , и я желаю, чтобы он осекся на полуслове, чтобы язык его закоснел и женщины, смеясь над его докучливостью, отвергли его. Скажи же, Учитель, в чем природа гневливости?
-   Друг мой Киней, желчь присуща любому организму. Известно, что желчь нужна для того, чтобы переварить пищу, и при правильном устройстве организма она, расходуясь лишь на пищеварение, не копится в теле и не причиняет человеку вреда. Как же понять, что такое правильное устройство организма? Это такое устройство, при котором разум главенствует над телом и над всеми телесными побуждениями. Благоразумие призвано очищать наши мысли от различной скверны, к какой относится, например, зависть, обуявшая тобою, мой друг, в настоящее время. Запомни же , хорошие люди не заслуживают зависти, а дурные, чем счастливее бывают, тем более вредят себе. Зависть губительна и для души, и для тела.  Если мысль человека мелочна, направлена на бесконечное, суетное сравнение себя с другими людьми, если человек восторгается при случае, когда близкий его оказывается более ущербен, чем он сам, тогда поры, по которым перемещается желчь, перекрываются, и губительная жидкость оседает в печени, вызывая дурное душевное расположение. Человек становится обидчивым, неудача собственная, равно как и удача другого, угнетает его, и он все свои помыслы направляет на то, чтобы казаться в глазах окружающих достойным почестей. Если же человек спокоен, полон сознания своей достаточности, довольствуется тем, что у него есть, ему не страшны ни людские суждения о нем, ни грозные наскоки врага. Мужество не исходит от желчи, как ошибочно считают некоторые, оно закалено разумом. Только разум и исходящее от него мужество могут укротить страсти, а к ним, безусловно, относится и вожделение плоти к любовным наслаждениям.
- Значит ли это, что я должен, как прежде, подавлять в себе влечение, заложенное самой природой – это естественное желание близости с женщиной?
- Когда ты не нарушаешь законов, не колеблешь добрых обычаев, не огорчаешь никого из близких людей, не вредишь плоти, не расточаешь необходимого, можно не препятствовать своим желаниям. Однако любовные отношения часто служат помехой разуму и добродетели. Ведь женщины вызывают в человеке встряску и волнения, которые возмущают тело и лишают его устойчивости. Растревоженные атомы могут покинуть тело либо сместиться, что весьма чревато для душевного расположения.
- Признаться, я ожидал услышать здесь порицания за то, что сторонился и сторонюсь женщин. Я слышал изречения мудрецов, утверждавших, что любовь, взаимопритяжение полов – это главная движущая сила жизни, природы, - Киней развел руками, - всего мироздания.
- По-моему, некоторые склонны уделять отношениям полов слишком большое внимание. Да, природа позаботилась о продолжении рода всяческих видов живых организмов. Но только среди людей можно наблюдать страсть к плотским утехам , ни имеющим никакого отношения к задачам природы. А все, несообразное с природой, вредит человеку.
- Но, учитель, я имел в виду Агапе – любовь чистую, искреннюю и бескорыстную.
- О бескорыстная любовь, игра воображения вечно юных философов! – с благодушной иронией воскликнул Садослов. – Они называют это желание – любить и быть любимым – естественнейшим и необходимейшим, они наивно полагают, что каким-то чудесным образом оно подарит им бессмертие, которое само по сути одно из нелепых заблуждений человеческих. Только незрелый юнец, опьяненный Эротом, может упоительно вещать о любви, добровольно доставлять себе страдания и других заставлять страдать. Когда ты кого-то безответно любишь, ты нарушаешь свой внутренний мир, Вселенную, которая обитает в твоей душе и которая также необъятна как ночное небо над нашими головами, усыпанное мириадами звёзд. Когда ты просьбами или заслугами, способными, на твой взгляд, вызвать одобрение и восхищение, вынуждаешь кого-либо влюбляться в тебя, ты вторгаешься в чужой мир, нарушаешь равновесие Вселенной в чужой душе. И даже в тех редких случаях, когда любовь оказывается взаимной, не происходит и не может произойти слияния двух миров, двух Вселенных. Упоение первых дней такой любви объясняется не тем, что души мужчины и женщины слились воедино , а тем, что это ликует в них всё то же вожделение плоти, которое люди склонны облагородить и представить в надуманном образе Агапе.
Киней задумчиво молчал.
Учитель ласково глядел на послушника . Морщины на его высоком лбу, прищур добрых глаз, непременная улыбка струили умиротворение и благоволение. Казалось, этого человека ничто на свете не могло вывести из душевного равновесия, озлобить, ко всему живому и даже неживому он был проникнут безграничным добросердечием. До сих пор люди не упускали случая поддеть Кинеаса его прозвищем, которое означало «собачник», а Учитель с самого знакомства с учеником нарек его более благозвучным именем Киней, значившим «цельный». «Не позволяй никому унижать твое достоинство и не бесстыдствуй, стань выше низкого желания впечатлить чем-то людей; тем более ныне в Афинах мало кого можно удивить нищенским посохом и дырявым плащом,» - посоветовал Садослов ученику в первой же беседе с ним.
Киней молчал. С какой убедительной простотой Учитель положил конец его душевным метаниям, страстному желанию кому-то понравиться, стать идолом для женщин, которые обожали бы его только за то, что он существует. Он ищет признания.
А для чего? Ради того, что, оказывается, и не существует вовсе? Итак, любви, какой он вожделел, любви и возвышенной, и бескорыстной, и в то же время страстной, нет. Киней распрямил спину. Значит, нет места псевдо обязанностям, нет угрозы свободе; близких по духу людей - не важно, какого они пола, возраста, положения в обществе – может связывать лишь дружба и жажда к познаниям. 
- Но мне интересно обратиться к истокам твоей озлобленности к людям и нетерпимости к женщинам, к которым , однако, как теперь выясняется, ты никогда не переставал тяготеть, - полюбопытствовал Учитель, выведя собеседника из состояния глубокой задумчивости.
- Учитель, робость моя и отчужденность проистекают из детства. Вырос я в нужде. При всем моем предрасположении к словесности, родители не имели средств на мое обучение. После смерти матери отец едва сводил концы с концами и, отчаявшись, вынужден был отдать меня в подмастерья одному горшечнику. К тому времени эрос уж пробуждал во мне самое утреннее из чувств, я всей душой влекся к нежному созданию по имени Дельфа.
Но мне не довелось испытать прелести невинных любовных переживаний юности. Моей долей стало горькое рабство. Теперь я должен был месить глину, ворошить пылающие угли, не задавая лишних вопросов. Тело мое было заключено в оковы, но душа, разлученная от радостей любви, жаждала свободы. Я понимал, что только терпение и познания позволят мне покинуть чадные стены мастерской, этот жестокий мир окриков, брани и побоев. Чтобы существование мое не стало совсем беспросветным, я стал осваивать грамматику, благо один мастер по имени Хирон познакомил меня с буквами.  Этот Хирон был чрезвычайно искусен в обжиге сосудов и их росписи, имел какие-то свои секреты производства. Будучи вольноотпущенником – свободу ему даровали ранее, - он тем не менее терпел тиранию горшечника, продолжал приносить ему прибыль, довольствуясь при этом жалкими грошами и весьма скудной кормёжкой. С хозяином он был кроток, со мной – добр. По прошествии некоторого времени я перенял секреты обжига и научился росписи. Я оставил грубую работу. Мне даже стали платить жалованье, и я уже представлял себя свободным, избавленным от проклятого кабального договора. Наивный, я мечтал о Дельфе, создании семьи, о своей собственной мастерской. Но судьба, видимо, не желая видеть меня самодовольным обывателем, распорядилась иначе. Дельфа, предмет моих грез, досталась Горшечнику. Она стала женой этого грубого, ничтожного человека, счастье которого заключалось в обладании как можно большим количеством вещей. Мне довелось несколько раз видеть ее, и я каждый раз дивился ее преображению. Замужество за подлым Горшечником  наихудшим образом отразилось и на ее внешности, и в характере. Ведь будучи невинной девой, она уподоблялась в моем воображении с юной Афродитой, столь же красивой и кроткой. Теперь это была полнеющая ворчунья (Горшечник не мил был ей) с холодными, безразличными глазами, так же , как и ее супруг, ставящая превыше всего  обилие в деньгах. А скоро произошел случай, заставивший меня окончательно возненавидеть род людской.
Горшечное ремесло перестало приносить прежнюю прибыль. Людям было не до искусно расписанных кувшинов, их нужды стала удовлетворять самая непритязательная, грубая, но дешевая посуда. Горшечник подумывал отойти от своих занятий. Брат Горшечника, обосновавшийся в Антигонии, звал его к себе. Вместе с Дельфой – я так думаю – они решили нанять корабль, отплыть на нем в Сирию и заняться там торговлей. И когда им не хватило денег для этого дела, они закрыли мастерскую и распродали рабов, в ней работавших. Нас с Хироном они, согласно договору, обязаны были отпустить. Хирон был вольнонаемником, а мне для откупа не хватало самого малого. Эти деньги за меня внес мой друг Хирон. Но Горшечник подло обманул нас. Взяв деньги, он тем не менее, передал нас с Хироном в руки какого-то македонянина. Тот заковал нас в цепи, разлучил. Хирона отправили в каменоломню, а меня, отказывавшегося несмотря на побои выполнять приказы новых хозяев, увезли в Пеллу, потом в Эги, а после и вовсе в страну диких элимов. Оттуда мне удалось сбежать, и я попал в Молоссию. Всюду я был свидетелем низости рода людского, алчного, жестокого, вероломного, в котором каждый жаждет возвыситься, растоптав ближнего; женщины же стали представляться существами из Аида, коварными и приносящими несчастья. Я нашел свое призвание во всеотрицании.
Киней закончил свой рассказ, и тут слушательницы Менандра дружно засмеялись над очередной находкой своего кумира. До слуха донеслось: «… и вот Хрисий продает свою дуду этому простодушному сластолюбцу…» Киней помолчал, нашел в себе силы прислушаться, улыбнулся, и улыбка у него получилась естественная. 
Учитель же был все так же благодушно невозмутим.
- Друг мой Киней, рассказ твой печален. Увы, жизнь наша полна невзгод, несправедливостей, а в последнее время стяжательство, тщеславие , взаимная вражда все больше вносят разлад в людское общество. Не думаю, что в ближайшем будущем в Элладе произойдут перемены к лучшему. Напротив, после стольких неудачных попыток освободиться от власти македонян, после стольких унижений и бедствий последнего времени всё меньше остается мужей, способных восстановить хотя бы какую-то долю утраченного благополучия. Обстоятельства, и притом не самые благоприятные, будут вечными спутниками человечества. Но надо стать выше этих самых обстоятельств. Надо победить в себе самом низкие страшные чувства. Надо призвать разум и достигнуть мудрости, чтобы не придавать внешним обстоятельством столь весомого значения; сейчас, когда ты свободен, ничто не должно мешать тебе любить людей и быть к ним снисходительным. Ты поймешь, насколько надуманно твое отчуждение, бесцельно воздержание, насколько бесполезно и, более того, вредно твое ожесточение. Будь, Киней, благорасположенным к людям, но в то же время неколебимо пресекай любые – какими бы они ни казались незначительными – посягательства на твою свободу… 
Учитель продолжал говорить…
Благодарный Киней молча постигал новое понимание мира. Этот мир – его, Кинея, внутренний мир, неповторимый, единожды дарованный высшим разумом. Именно в этом мире каждый день на небосклон восходит животворящее светило, в этом мире зеленеют оливковые рощи и дельфины резвятся в соленой глади моря, этот мир наполнен звуками, лицами людей, далекими и как будто никак не относящимися к нему событиями, этот мир живописен познанным и таинствен непознанным… А рядом сосуществуют мириады подобных миров. Надо наслаждаться каждым мигом своей жизни и не отягощать ее вздорными страстями.
Киней посмотрел на слушательниц Менандра и на этот раз, к своему удовлетворению, не испытал ничего недружелюбного к праздному сочинителю блаженствующему в окружении прекрасных гетер.
- Боюсь показаться тебе назойливым Учитель, но эти утонченные создания настолько взбередили мою душу, измученную поисками любви, что вопросы о загадках женской природы не оставляют меня в покое.
Садослов понимающе улыбнулся:
- Некоторые люди утверждают – и, видимо, не без оснований – чьто думы о женщинах способны развеять губительную меланхолию. Что ж, таково установление мудрой природы, определившей, чтобы разные начала испытывали притяжение друг к другу. Я не советчик в делах соблазнения, но, если ты, Киней, желаешь завоевать расположение женщины, могу посоветовать одно: будь самим собой, будь искренен с женщиной, и если она не отягощена предрассудками, не скована ложными установлениями, а значит, если она свободна, она не станет пренебрегать тобою, ведь ты человек возвеличенной души.   
Скоро в Сад явились Метродор, Гермархий, Пифокл и Эримах. За ними следовал приземистый, лысый земледелец Итал с двумя своими помощниками-фракийцами. Каждый из мужчин нес по небольшой корзине. У кого-то были груши, виноград и сливы, у кого-то – дичь, сыр, вареные яйца. Сам Итал нес изрядный кувшин с вином – землевладельцы Аттики не гнушались при случае потаскать тяжести, тем более с таким приятным содержимым. Эти «роскошества» были приобретены на деньги Менандра. Так комедиограф решил несколько скрасить быт своего старого друга Садослова и его послушников. 
Хоть Менандр был знатного происхождения, богат, необычайно везуч, вхож в дома влиятельных людей и правителей , он продолжал ценить дружбу с Эпикуром, являвшим собой полную противоположность ему. Пути друзей разошлись после эфебии, но любимца судьбы Менандра тянуло к домоседу Эпикуру, внимательному ко всем тем, кто приходил к нему. Менандр сочинял комедии. Он умел замечать в окружающей действительности нечто забавное и подавал его так, чтобы не только рассмешить, но и направить на праведный путь.  Он вывел на подмостки нечто совершенно новое – самую жизнь, и затмил соперников, одни из которых утомляли зрителя скучными, однообразными, легко предсказуемыми сюжетами, а другие ни на что иное не были способны, как смешить людей грубыми сальными шутками. «Не стоит ходить в театр, если там не дается что-либо из Менандра», - говорили в Афинах. Таковым было признание его таланта. Все давалось Менандру легко, он был успешен и никогда не знал нужды.
А посему со своей стороны он считал нужным быть щедрым с людьми.  Вот и на этот раз он без сожаления потратил деньги на угощение друзьям.
Собравшиеся в Саду люди не скрывали своей радости. Пропитание в Афинах становилось все дороже и недоступнее с каждым днем. Монета, будь она бронзовая, серебряная или даже золотая, необратимо обесценивалась. Люди ложились спать на голодный желудок, тревожась за завтрашний день.
Все уселись в широкий круг. Итал и один из фракийцев осторожно перелили вино в кратер и размешали его с водой. Вскоре круг единомышленников стал обходить плоский килик со сладким напитком. Люди отпивали с удовольствием , хотя, памятуя о приличии и наставлениях Учителя соблюдать умеренность , не позволяли себе сделать более чем один глоток из общей чаши. Менандр вышел на середину.

 - Друзья мои , мы собрались сегодня под прохладной сенью дерев этого чудного Сада,  хозяин которого указует нам всем, жаждущим мудрости и взаимопонимания мужчинам и женщинам, свободным и подневольным, прекрасный, открытый и прямой путь к счастливой жизни, жизни без страданий, груз которых люди зачастую добровольно взваливают на себя и живут согбенными, вместо того, чтобы жить с прямой спиной и гордо расправленными плечами! – голос Менандра звучал торжественно. -  Если бы каждый человек в этой бушующей Ойкумене проникся мировоззрением моего друга, спасителя душ Эпикура, вечный мир, гармония, торжество прекрасного надолго установились бы среди людей. Но, как это часто бывает, подлинная любовь скрепляет лишь близких по духу людей. Поэтому, я поднимаю этот кубок за наших единомышленников и за то, чтобы число их неуклонно росло во всех известных нам пределах!
Менандр отпил и передал чашу Эпикуру, тот прикоснулся сухими губами к ободу чаши и пустил направо по кругу.
Сноровистые дюжие фракийцы и не менее расторопный Итал принялись расставлять еду на маленьких столиках. Люди охотно потянулись к блюдам, воздавая похвалы щедрости Менандра.
- О, не хвалите меня, друзья мои, каждый из вас, располагая деньгами, не пожалел бы их и потратил на то, чтобы нашим добрым беседам поспособствовала столь незатейливая трапеза.
- О-го-го, «незатейливая»! – воскликнул один фракиец, отведывая мясо птицы, приправленное соусом, хлеб и сыр. – Клянусь Громовержцем, я был бы счастлив, если каждый день мне докучала хотя бы самая малая часть содержимого одной такой корзины!
- Артак, не всегда мы будем в этой жизни обладать многим, так что научись довольствоваться тем, что доставляет тебе случай, - заметил Учитель.
- То-то и оно, сейчас ты пируешь, а завтра, глядишь, не добудешь и похлебки из ячменных отрубей. Драхмы в руках простого человека перестают быть деньгами и становятся бесполезными металлическими кружочками. Увы, золото не выпьешь и не съешь, так что надо поторопиться использовать свои сбережения и купить на них хотя бы кобылу, чтобы развозить на ней воду, и этим зарабатывать на жизнь, - озабоченно изрек Итал. Этот Итал был наполовину беотийцем, и беотийское начало в нем, судя по всему, преобладало, поскольку он был мужиковат и неуклюж. Поняв, что его мысли вслух пришлись некстати, Итал смущенно поглядел по сторонам и кивнул головой Менандру, смотревшему на него со снисходительной улыбкой.   
- Это будет лучшим вложением денег, друг Итал, - опередила Менандра Эретейон, - ведь, похоже, мир скоро вернется к натуральному обмену.
- Не самая худшая участь! – воскликнул молодой самосец Эримах. – Ведь если не будет денег, этого олицетворения жадности, люди перестанут изнурять себя ненужными желаниями и довольствовались бы естественным и необходимым. А это стало бы залогом того, чтобы в мире установилось взаимное соглашение о непричинении вреда ближнему.
- Дозволь поправить тебя, друг мой Эримах, - отозвался Учитель.- не отсутствие денег в обществе приведет людей к мудрости, но совершенствование каждого из нас, каждого человека на земле в добродетели, в умении жить, не причиняя другим несправедливости и зла, в конечном итоге, приведет к появлению подобного соглашения. Но, друзья мои, -наставник оглядел круг собравшихся, - похоже, мы уже готовы погрузиться в философические беседы, однако я прошу вас воздержаться от них не только во время обеда, но и после, поскольку нам следовало бы наградить большим вниманием друга Менандра, столь редкого гостя в нашем Саду.
Люди охотно послушались Учителя. Все отдались трапезе, после завершения которой всеобщее внимание  было обращено к Менандру. Неистощимый на выдумки комедиограф рассказал друзьям несколько занимательнейших историй, которые он намеревался поставить на сцене. Слушатели смеялись от души.
Незаметно пролетело время. Солнце спустилось к горизонту, и подступили сумерки. Ночь разливалась теплая, темная, звездная – самое удобное время для содержательных ( дружеских) бесед. Мягко разбавленное вино, все еще плескавшееся в круговых чашах, не пьянило, а напротив, бодрило людей.
Менандр поднял кубок за Садослова:
- За Эпикура и за истинную Свободу! За равенство всех людей!
- Да, за равенство! – подхватил фракиец Дакк. Глубоко взволнованный, он поднялся и продолжал. – Друзья мои! Братья и сестры! За долгие годы неволи я почти смирился со своей горькой долей. Я поверил, что боги сотворили людей неравными, что от человека в этом мире ничего не зависит, и раз ему уготована участь стать рабом – он им станет. Я поверил в господство силы и погрузился во тьму страха и покорности. Но вот меня коснулся спасительный луч , исходящий из этого Сада; жгучая мысль овладела мною: неужели моя мать, священное имя которой я шепчу в счастливых моих снах, родила меня, лелеяла и растила лишь для того, чтобы по чьему-то неправедному установлению я влачил столь жалкое существование? Я смело воспротивился этой безжалостной воле, я вновь ощутил себя Человеком, над которым не могут быть властны ни злая воля судьбы, ни кнут, ни жестокие уставы!
Прекрасно сложенная и высокая красавица-гетера Леонтион подняла чашу и в свою очередь провозгласила:
- Здесь и только здесь , в этом чудном Саду, обитают свобода, равенство и любовь. Это оазис добра посреди бушующего мира злых страстей. Пусть же учение, исходящее из этого Сада, как можно скорее озарит своим спасительным светом всех людей на земле!
- О, я живу и вас призываю, друзья мои, жить как можно незаметнее, - отозвался Учитель,- я ликую, когда мое скромное обиталище посещают близкие мне по духу люди и награждают меня своим дружеским общением. Но я вовсе не стремлюсь к более широкой известности и славе и, тем более, далек от мысли навязывать свое мировоззрение кому бы то ни было. Как люди благоразумные, мы должны признать, что при всем разнообразии человеческих характеров, над которыми довлеют и необоримые внутренние страсти, и неблагоприятные внешние условия, не стоит и мечтать ( по крайней мере, в обозримом будущем) о каком-либо совершенном общественном строе. Но даже если такой строй когда-либо и установится, то и он будет ограничивать свободу воли и выбора отдельно взятого человека.
- значит ли это, что человек может обойтись без общества, и  без какого-либо ущерба для себя оградиться от него ? – был вопрос Кинея.
- Внутренний мир человека всегда представлялся мне более привлекательным, чем то, что принято называть «общественной жизнью». Меня коробит от лицемерных речей демагогов, призывающих служить на благо общества, общества, которого на самом деле давно не существует. Нынешние государственные мужи пользуются безграничным невежеством толпы ради собственной выгоды. Они призывают чинить дороги, разбирать жалобы и наблюдать за порядком на рынках, они требуют безропотно отдавать налоги, отдавать жизни на полях сражений. Спрашивается, для чего? Для того, чтобы одни жили, не отказывая себе ни в чем, в роскоши, ставили золотые статуи в своих поместьях и не знали опасностей, а другие, пребывая в трудах и нескончаемых лишениях, рискуя жизнями во время войн, были обречены на прозябание в вечной нищете? Друзья, давайте освободимся от условностей, что навязывают нам власть предержащие, угодливая им толпа и помешанные на своем бессмысленном самоистязании те, что собираются возле Пёстрого портика. Живите по собственному разумению и не для какого-нибудь высшего служения, надуманного по своей сути, а для себя, для этой единожды данной нам жизни, лелейте свое счастье.   
- Что же такое счастье, Учитель? 
- Счастье – это спокойная совесть и отстранение от зла, это нежелание невозможного, безмятежность, которой ничто не в силах угрожать – ни лишения, ни боль, ни даже сама смерть. Счастье внутри нас, друзья мои, а не во вне. Наивны те, кто в поисках счастья гонится за приобретениями, ощущениями, уповая при этом на счастливый случай и богов.
- Неужели боги безразличны к судьбам людей? – вопросил фракиец Артак. - Неужели человек не дитя богов, которые потому-то и заботятся о нем, что создали его, вылепили тело, вдохнули в него душу? 
- Прошу вас, о други, избавьтесь от этих наивных представлений, и чем раньше вы поймете, что человек выделился из природы, стал ее венцом, обретя разум, не по чьему-либо определению а в следствие многолетнего своего приспособления к окружающей среде, развития и борьбы , тем раньше достигнете вы зрелости и перестанете уповать на неких небожителей в человеческом обличье, которые якобы, подобно строгим и в то же время любящим родителям, имеют обыкновение следить за людьми с высоты заоблачных горных вершин. Вера в некую высшую волю, божественное предусмотрение – это удел слабых друзья мои. Чем невежественнее человек, тем больше он надеется на заступничество каких-то высших сил. Чтобы выторговать себе блага, он пытается договориться с богами, что в высшей степени неразумно. Однако я не исключаю, что божества существуют, но это , скорее, не Зевс , в гневе метающий молнии, не Гефест, чьи удары молотом могут вызывать землетрясения, не Деметра, от чьей воли зависит урожай, а невидимые, растворенные в эфире междумирий существа, которые беззаботны и которые безучастны к земным делам.      
- Но как же душа человеческая? Разве не боги зажигают эту искру в только зародившемся человеческом теле, а потом, когда она гаснет, развеивают дым от нее в бесконечных просторах Вселенной, чтобы через некоторое время атомы души, вновь соединившись, обрели себе новую оболочку на земле? – в голосе молодого Эримаха слышались нотки отчаяния. 
Учитель поразмыслил, оглядел небо и продолжил:
- Многие мыслители твердят, что душа человеческая – это нечто такое, что связывает недолговечное и столь несовершенное земное существование с вечностью и бесконечностью Вселенной, что это, в сущности, часть этой Вселенной, заключенная в каждом из нас. Некоторые верят в переселение душ и даже якобы помнят прежнее свое существование в обличье собаки или жука, - тут Садослов улыбнулся, - но все это не более чем вздор, спасительный, заманчивый самообман. Душа – это часть человеческого существа, и атомы души образуются из атомов плоти. Душа неразрывно связана с телом, и мне не представляется возможным ее самостоятельное, внетелесное существование. Так что не следует утешать себя выдумками о предбудущих существованиях, но следует прожить разумно и радостно отпущенный нам срок, которого хватит, чтобы пройти весь круг доступных для человека наслаждений.
Поблизости  жизнерадостно затрещал сверчок, пара птис бесшумно пронеслась над головами людей, плескала волна – звуки ночи навевали умиротворение и благось.
Учитель прервал затянувшееся молчание :
- Человека пугает сама мысль о том, что он всего лишь пылинка в огромном беспредельном мироздании, что жизнь его преходяща и каждый, будь он нищ и немощен либо богат и могуществен в конечном счете уйдет в небытие. А посему люди притязают на бессмертие, которое не существует в том виде, в котором они хотели бы продолжить свою земную жизнь. Есть другое бессмертие, - голос мудреца зазвучал торжественно, - это бессмертие заключено в продолжении рода людского, в вечном существовании разума, в неуничтожимости материи.
Киней понуро повесил голову. О как же ты суров, Учитель! Отринуть веру в бессмертие души, в счастливую возможность бесконечных перевоплощений! Примириться с тем, что жизнь одна , а после нее – пустота… Киней посмотрел ввысь. В чёрном ночном небе, в непостижимых глубинах космоса, сияли, мерцая, мириады далеких светил. Млечный Путь походил на россыпь самоцветов. Вот рядом с Полярной звездой засияла другая звезда, сорвалась и, полетев вниз, тут же испарилась в ослепительном миге короткого лёта. С вышины повеяло прохладой. Ученики сидели тесным полукругом, и им было тепло от ощущения общности. На лужайке Сада установилось молчание. Космос вещал людям о своих неразгаданных тайнах, и их мысли обращались к загадочному, нескончаемому  круговороту миров в надземных высях.
   
                                                                   ***
В голубом небе лишь на горизонте тонкие, легкие перья белых облаков вились над серой гладью моря. Спасительная утренняя прохлада отступала перед разливающимся пеклом. На опаленных лучами Солнца склонах поблекла  и заволоклась рыжеватым налетом зелень. Дома и улицы города дрожали в струящемся мареве. Близ Агоры, на дорожке , ведущей с Колона, остановились двое. Один, худой, смуглый, с густой черной щетиной на лице и шее, в одной только набедренной повязке на теле и дорожной шапочке с небольшими полями на голове , другой – седой и сухопарый человек в годах, одетый в посеревшую тунику. Не отягощенный грузом ослик отгонял хвостом назойливых мух и щипал чахлую сухую траву. Тот, что был моложе, оглядел небо и посетовал:
- Тучи опять обходят нас стороной. Ни единой капли дождя с месяца мунихиона!   
- Еще несколько дней такого пекла, и урожая нам не видать, - горестно вздохнул седобородый, утирая тощей рукой пот со лба, - мы не восполним даже того, что посеяли.    
 - Словно хромоногий Гефест решил приоткрыть двери своей кузни и напустить жару в Афины !
- Это нам воздается от богов за наши грехи, Андрионик. Забыто древнее благочестие. Когда-то это был город свободных людей, которые по духу и нравам были равны богам. Раньше в чести был воин и труженик, а теперь – мошенник-повар , сколотивший состояние на продаже объедков с богатого стола! В нынешние времена пороки людские отягощают эту землю. Мы стали жертвовать богам так, словно торгуемся с ними. Даже к священным Панафинеям, и к тем стали относиться с пренебрежением! Посмотри, остались считанные дни до праздника, а ни простолюдины, ни градоправители не готовятся к ним.
- Зато прошлый раз народ изрядно повеселился на шествиях в честь Деметрия! – осклабился Андрионик. 
- Да! Эти  шествия заменили Панафинеи! Как низко пали афиняне! Народ, чьей воле некогда подчинялась вся Эллада, забыл свое прежнее величие. Теперь всякий благодетель, обладающий силой и богатством, может рассчитывать на то, чтобы его здесь приравняли к сонму богов! А ведь какие задорные песенки пелись тогда в честь Деметрия! – продолжал горестно улыбаться седобородый. – Не забыл, Андрионик?
- Как же их забыть, Дейомах! Пели вокруг все хором, да так громко, что эти строки надолго засели в моей памяти: 
Что нам бездушные из камня изваянья?
От них как проку не было, так нет;
Нам смертного милее притязанья
Избавить нас от суеты и бед!
- Да, люди словно соревновались в воздаянии почестей Деметрию и его отцу! Вспомни, сами Афины хотели переименовать в Деметриаду!
- Надо отдать должное Деметрию : при нем жилось неплохо, - Андрионик снял шапку и досадливо повертел ею, обмахиваясь, - хлеба хватало всем. А что нам дало и дает наше народовластие? Одни лишь обещания! Обещают кормить, снизить цены, наладить жизнь, а что на самом деле?
- Все наши пороки от безбожия, - назидательно изрек Дейомах, - и жадность, и раболепие, и дармоедство, - тут он бросил косой взгляд на недовольную мину собеседника, - берут начало от того, что человек начинает сомневаться в богах. Помяни мое слово, Андрионик, если мы не вернемся к былому благочестию, Афины погрузятся в пучину еще более страшных бед.
Наставительность седобородого, похоже, начала утомлять охламона Андрионика. Он молчал, думая о чем-то своем, быть может, дразня в своих мыслях Дейомаха : «Заладил одно и то же: благочестие, благочестие! Благочестием сыт не будешь!»
Но тут, предотвращая возможную словесную склоку между приятелями, показались двое, поднимавшиеся на Агору.   
- А вот кстати и безбожники из Эпикурова сада! – усмехнулся Андрионик 
- Вот кто избрал себе долю жить легко и без забот несмотря ни на что и кому нет дела ни до засухи , ни до всего прочего! – покачал головой Дейомах.
К ним приближались женщина и мужчина. В облике женщины легко угадывалась гетера. Легкая розовая накидка поверх ионического хитона, кожаные сандалии с позолоченными ремешками, темные волосы, собранные на затылке и уложенные с помощью голубых лент и золотой тесьмы. В зеленых глазах искрится чародейственный задор. Это была Эретейон. За ней поспевал Киней.
- Итак, вся наша жизнь подчинена стремлению жить приятно, и тяга к удовольствиям заложена в нас самой природой, с которой не следует вступать в противоборство, - говорила Эретейон.
- Но не попадут ли наши души в зависимость от плоти, коли мы будем потакать ее устремлениям, а устремления у плоти одни –  к безмерным наслаждениям, - винные пары еще не улетучились из головы Кинея, - милая Эретейон…
- Да восторжествует равенство во всем, Киней! Душа наша неотделима от плоти. Как путник во время странствий заботится о своем коне, так и душа должна заботиться о теле, своей обители.
- Ага, я уже где-то слышал подобную мудрость о коне. Весьма поучительно. И все же…
Она приостановилась и с улыбкой оглядела его.
- …Скажи мне, милая Эретейон, - продолжал Киней, удивляясь той внутренней легкости, какой у него раньше не было при общении с женщинами, - почему Учитель при всей своей терпимости так безжалостно насмешлив к тем, кто воспевает любовь?
- Из всех человеческих изъянов он более всего нетерпим к двуличию. Что движет людьми, когда ими обуревает так называемая любовь? Родительскую привязанность людей к своим чадам не будем принимать в расчет. Так вот, человек вещает всем о том, что он возвышенно кого-то любит, а на самом деле, за этой любовью скрыто другое: приобретение, тщеславие и в подавляющем большинстве случаев – просто зов плоти. Получается, что он лжет, лжет себе и всему миру. Не так ли, Киней?
- Пожалуй, что так, - согласился Киней, оберегаясь от пронзительных глаз спутницы – в это время у него в голове как раз сидела досадной занозой одна вольная мысль. 
Дейомах и Андрионик не сводили глаз с беззаботной пары. Тут Андрионик посмотрел в сторону Агоры и увидел трех человек, чье появление чрезвычайно воодушевило его.
- Скорее Дионис отвратится от вина и Пан, бог лесов и рощ, откажется от преследования Сиринги, чем не оправдаются мои ожидания стать зрителем самого занимательного действа за последние месяцы! – Бездельник потер руки . - Гляди, Дейомах, навстречу этим эпикурейцам вышел Зенон с учениками!
Противники уже заметили друг друга. Обе стороны замолкли. Но если лица Эретейон и Кинея были светлы и на вид благодушны, то на вечно мрачное лицо Зенона спустилась еще более темная туча, густые брови сдвинулись к переносице, глаза сузились. Его спутники заметно насторожились. Зенон поправил складку льняного гиматия на плече. Это был высокий, худощавый, нескладный человек с лицом, которое , казалось, никогда не озарялось улыбкий. Следовавший за ним Прокл выглядел щеголевато. Туника его сияла белизной, русая бородка была со вкусом подстрижена.  во взгляде его сквозила надменность. Третьим был Лох, этот непоседливый искатель сказочной Панхайи, к тридцати годам успевший побывать в разных уголках Ойкумены. Недавно он приплыл из Александрии и сразу же пристал к последователям Стои. Об Эпикуре и его учении он знал уже достаточно много от Зенона, и по выражению лиц товарищей сразу понял, кто идет навстречу.         
Когда расстояние между соперниками сократилось до нескольких шагов, они замедлили ход, а Эретейон и вовсе остановилась.
- Хвала божественному предначертанию олимпийцев! – воскликнула она. – Сегодня нам, Киней, выпало счастье встретиться с самим наставником расписной Стои! 
Зенон сурово ответил
- Тебе, женщина, быть может, вольно бесстыдно кривляться, но то божественное предначертание, которое для тебя, конечно, есть пустой звук и предмет для насмешек, а для меня великая истина, убережёт меня от пререканий с послушницей эпикурова развратного гнезда. Посторонитесь, я и так потратил на вас времени больше чем вы того заслуживаете!
Глаза Эретейон гневно вспыхнули:
- Как напыщен слог, как суровы речи! А все из-за того, что однажды прихотью своей несчастливой судьбы ты утопил отцовский корабль с ценным грузом и тем самым лишился доступа к удовольствиям. Однако это не дает тебе права другим мешать наслаждаться жизнью!
Продолживший было свой путь Зенон остановился на полушаге. Он был чрезвычайно невосприимчив к суждениям окружающих, но слова гетеры задели его за живое; ведь он верил, что навсегда вычеркнул из памяти тот несчастный случай, обернувшийся горькими бедами для его родителей.
Как-то незаметно к месту словесного поединка подтянулись зеваки. Уже не одни Дейомах
С Андриоником стояли рядом, а человек семь – восемь выросли на обочине. Некоторые из них для удобства присели на камни. Даже ослик, до этого безмятежно щипавший траву, удивленно уставился на спорящих. Не желая при свидетелях уступать гетере преимущество последнего слова, финикиец решился на полемику.
- То давнишнее мое разорение стало мне знаком свыше, и в отличие от вас, терзающихся о погребенных на дне море кутежах и плясках, я и тогда не жалел о случившемся, и сейчас нисколько не жалею!
- О погубитель отца своего! Это Кратет дал тебе опору и утешение, это из учения киников произросло твое учение! Вину за это кораблекрушение ты переложил на богов, а потом проникся убеждением, что раз тебе в счастье отказано, то и вообще среди людей его быть не должно. Ты лишаешь Человека свободы и выбора, рок и несуразный космический долг стали твоей молитвой!
- Только вы, бесстыдные эпикуровы последователи, отрицаете судьбу, долг и вселенский разум! Вы отвергли многоимённого, всесильного Зевса, который один есть властитель природы, без воли которого ничто на земле не свершается. Вы расчленили весь этот единый мир, пронизанный огненной пневмой, на бессчетное количество самостоятельных миров, обреченных на гибель. Вы смеетесь, слыша, что телесами нашими управляет бессмертное дыхание единого, всепроникающего Логоса!..
Пожалуй, и на сходках близ Пестрого портика голос Зенона не звучал так внушительно -  речь его была полна возвышенных оборотов и сурового изобличения, но с лица Эретейон не сходила едкая насмешка. Тогда Зенон вспылил и заговорил с такой простотой, с какой его без труда понял бы и какой-нибудь уборщик на рынке:
- Да чему только учит вас этот недоучка, болтун, лицемер и сластолюбец, который и своего-то ничего не создал, а надергал лоскутов от киренаиков да Демокрита, этого лжемудреца! Вот и получается, что вы демокритовы червяки и есть, произросшие из земли без всякого творца и без всякого разумного основания, лелеющие свое бездейственное счастье, предающиеся негам, чревоугодию и распутству!
- Куда делось твое хваленое хладнокровие, финикиец? Или превосходство нашего Учителя настолько очевидно, что выводит тебя из столь светлого образа мудреца и заставляет изрыгать эти базарные поношения и глупейшие обвинения? Что ты называешь негой? Стремление жить согласно установлениям Природы, жить счастливо и с пользой для себя? Что для тебя чревоугодие? Один праздник посреди длинных верениц будней, когда лишь кусок ячменной лепешки и горстка черных бобов составляют обед? А свобода от ложных запретов и дружеское общение воспринимаются тобой как распутство?
Казалось, ответная прочувствованная речь Эретейон вернула Зенону спокойствие. Он гордо распрямился:
- Женщина … род твоей деятельности, на который указует твой пышущий и вызывающий вид – чего, кстати, нельзя соблюсти, питаясь бобами и лепешками –, видимо, лишил тебя способности различать черное и белое. Это не могло не стать благодатной почвой для эпикуровых бредней . Вас , вскормленников греховного сада объединяет одно: низкое начало преобладает в вас, и потому удовлетворение плотских потребностей составляет предмет всех ваших помыслов и речей. Вы себялюбивы, самодовольны, бездеятельны, ваше лжеучение опасно для народа, как опасна опухоль для организма, от него надо оберегать молодые умы. В нас же заключена опора для страны и общества, мы деятельны и послушны божеству… 
- Египетская лоза, не кажется ли тебе, что не эпикурово, а твое учение ложно, поскольку одни положения в нем противоречат другим? О какой же ты вещаешь деятельности, если сам утверждаешь, что от человека в этом мире ничего не зависит, что все происходящее на земле заранее предписано божеством?
- Вам с вашим примитивным мышлением не постичь высоты Логоса, - изрек Зенон, повел плечом и кивнул друзьям, - неразумное сегодня встало на пути у разумного, но каждый остался при своих, у одних разума не прибавилось, у других его не убавилось.
- Опять напыщенные слова и туманные обороты! Скажи просто: по воле небесной тебя сегодня вывели на чистую воду. Достойно жалости твое сумбурное учение, корень которого есть обида и злоба на весь белый свет! – Эретейон кидала эти слова в спину уходящему Зенону. Его последователи, Прокл и Лох, за все время словесной баталии не проронили ни слова, как и Киней, который с молчаливым восхищением наблюдал за тем, как пылко и убедительно отстаивала Эретейон взгляды Учителя.
Зеваки в большинстве своем были на стороне гетеры – она выглядела более убедительной – и принялись громко выражать свое одобрение победе эпикурейки . один Дейомах, хмурясь, пошел прочь, погоняя ослика.
Вдруг поднялся ветер. Бледная тучка, висевшая над горизонтом, стала расползаться по небу, ширясь и темнея. Наполненная свежим дыханием воздушная волна предвосхитила грозу. Люди видя что на этот раз долгожданный дождь не обойдет Афины стороной, принялись на радостях отплясывать кто как может. Промокнуть они не боялись. А Киней и Эретейон продолжили свой путь на Агору.

***
Звездная ночь безмолвно простиралась над Афинами. Пестрый портик пустовал. Был он мрачен и сер при свете месяца. Только двое сидели на скамье в ожидании Зенона и его слушателей. Город давно спал и затих, не слышно было даже лая собак - час был достаточно поздним, чтобы подозревать либо об отмене собрания либо его переносе на другое время. Однако эти двое – а это были Киней и Лох – похоже нисколько не тяготились ожиданием и сумрачностью места, где они находились, и увлеченно меж собой беседовали.   
- Эретейон взяла верх над Зеноном, не так ли? – спросил Киней.
- Да, она весьма красноречива и бойка, преуспела в ораторстве своем, а финикиец основателен и не столь расторопен, потому и кажется, что он уступил в этой перепалке. Но , Киней, то, что Зенон отказался от спора с Эретейон, ни в коей мере не должно стать показателем превосходства эпикурова учения. О нет! Когда я только услышал о том, что в Афинах есть человек, объявивший себя мудрым и утверждающий, что все наши действия надо оценивать с точки зрения наслаждения, я безмерно этому удивился. А то, что эти самые наслаждения можно сберечь договором о непричинении вреда ближнему еще больше удивило меня и рассмешило. Как же можно будет заключить такой договор о ненападении, к примеру, с людьми , которых злые помыслы толкают на преступления? Или как договориться с варварами, чей промысел единственно составляют грабежи и убийства? Так и вижу я этого мудреца, призывающего всех к бездеятельности и пустому созерцанию, к довольству собой, даже если приходилось бы гнить в трущобах и питаться тем, что пошлет случай. Не повезет – так ублаготворяться похлебкой, повезет – так и роскошествовать винцом с сыром и оливами.
- Друг мой Лох, уж больно поверхностно ты толкуешь учение Неоклида. На своих сходках стоики не устают обвинять его во всех мыслимых и немыслимых грехах. Вся желчь  нравоучений Зенона извергается на Садослова. А между тем, я подозреваю, что наставник расписной Стои понимает, что учение Эпикура, во многом согласуясь с его воззрениями , ничуть им не уступает ни по глубине постижения мира, ни по благочестию проповедований , только у него не хватает духа признаться в этом. 
Да, с первого взгляда может показаться, что учение Эпикура ничем не отличимо от учения киренаиков, прославляющих наслаждение, но стоит вникнуть в самую суть его мировоззрения , как целительный свет – свет добра и свободы озаряет человека, и он видит перед собой подлинного  мудреца с чистотой помыслов, умеренного в желаниях своих, доброжелательного и человеколюбивого. Он славит благоразумие, мужество, справедливость, радость бытия и , наконец, свободу. Каждая человеческая душа возвеличена им до бесконечности Ойкумены! Пусть это будет душа , помещенная в убогую оболочку нищего калеки, который всю свою жизнь побирается на городском базаре, или душа, обитающая в теле властелина, цара, который свершает подвиги, покоряет страны, владеет несметными богатствами и в собственном и в чужом сознании возносится до божественных высот.
- Не спорю, Эпикур стремится возвеличить человека , даровать ему свободу, но причиной сего является себялюбие: свобода, которую он не устает восхвалять, сродни болезнетворному самомнению. Сторонник такой свободы будет жить так , как ему хочется, отвергая долг перед общиной. Эпикур проповедует уход в себя, отрешенность, погружение исключительно в свой мир, куда лишь дружба с единомышленниками и тяга к знаниям могут привнести что-то новое. Но такое состояние не позволит человеку стать истинно свободным. Ужель свобода без счастья – это свобода? А счастье, настоящее человеческое счастье, может быть даровано только в общественной жизни. Люди рождены для людей , дабы они могли быть полезны друг другу. Разве могут ограничить свободу отдельно взятого человека в справедливом обществе, в построении которого должен принять участие каждый на этой земле?   
- Жизни сотен, тысяч людей не хватит, чтобы построить справедливое общество. Это обман, заманчивый, но невыполнимый. Это все равно что стараться подчинить строгому порядку рост деревьев в лесу, чтобы они все были одинаковый высоты и толщины. Так зачем же бросаться переделывать окружающий мир, если надо содержать в порядке и добром согласии мир собственный?
- Скажи мне, друг мой Киней, много ли найдется людей, думающих так же, как ты, и так же, как ты, лишенных злобы, вражды и стяжательства, ищущих путей самосовершенствования? Ответ на этот вопрос очевиден – таковых единицы среди тысячей. Оглянись вокруг – разве ты не видишь, в какую пучину грехов опускается мир, как ослеплены люди, как неверие и порочность множатся среди них? – и блеснув глазами, Лох продекламировал, -
Жалкие! Вечно гоняясь за призраком блага летучим,
Общего в Боге закона не видят они и не слышат,
Следуя коему, жизнь они в счастье могли бы устроить.
Нет! В безрассудстве своем они к злу ослепленно стремятся,
Те ради славы пустой проявляя усердье не в меру,
Те неудачливый путь направляя к наживе позорной,
Те к растлевающей неге и к тела греховной усладе,
Зло принимая за благо, без устали мечутся люди
И добывают плоды нежеланные лживой надежды.
Киней внимательно слушал Лоха. Тот, выразительно прочитав известные в кругу стоиков строки, продолжал:
- Этот мир стоит на краю пропасти. Меня не покидает ощущение, что пока мы здесь, в полисах Эллады, занятые мелочными страстями, добываем себе блага, где-то на просторах неизведанных земель зарождается великая сила, жаждущая вихрем пройтись по окультуренным весям, обратить в пепел и пыль то, что возводилось, копилось, оберегалось годами и столетиями. Тогда никому не уцелеть: ни царям, ни торгашам, ни жалким обывателям, ни мыслителям, подобным нам. Сколько бы ни пришлось оберегать свой мирок, к чему взывает Эпикур, и он окажется растоптанным ногой дикого пришельца. А посему не ограждаться надо от мира , а исправлять его – это дело всеобщего
спасения. 
- И как же ты, Лох, думаешь исправить мир?
- Я хочу посвятить всю свою жизнь борьбе за создание общества справедливости и гармонии. Я хочу бороться за добро, если даже ради этого придется совершать зло. Я верю, что обрету себе единомышленников, готовых так же, как я, расстаться со всем суетным и неразумным в своей жизни и включиться в борьбу. На каком-нибудь уголке земли мы создадим общину, в которой будем жить по разумным законам. О, задумок у меня много и чтобы изложить их не хватит целого дня. Скажу тебе только, что в такой общине люди будут жить, трудиться, умирать ради высокого имени Человека, во имя торжества Логоса и Гармонии! Ложь, зависть и страх будут удалены из душ!
Лохаг излучал вдохновение, но Киней сдержанно молчал.
- Ты слышал о благословенном острове Панхайя, цветущем посреди вод Южного океана? – спросил Лох. - Так вот, я был близок к нему, когда поднимался верх по Нилу с отрядами Пирра, которого потом сменил Фидон. Оставалось совсем немного до берегов Южного океана, как утомившиеся вояки взбунтовались и не пожелали идти дальше. Эх, доберись мы только мы дотуда, до Панхайи! Мы бы остались жить там навечно!
- Почему ты оставил службу под началом Пирра, почему покинул Египет?
- Мне кажется, Пирр попал в вечную кабалу фараону, тот без конца будет использовать его воинское мастерство и, как Эврисфей, донимать все новыми заданиями. Но, если милостью богов Пирр вернет себе трон в Эпире, я, пожалуй, вновь примкну к нему – вот человек, которого можно увлечь мечтой. 
- И я, Лох, готов содействовать ему в его начинаниях и свершениях. Я знаю его давно. У него доброе сердце, и, пожалуй, он единственный из правителей, кто готов заботиться о поданных не ради упрочнения своего трона, а из врожденного человеколюбия. Конечно, жестокий мир, в котором нам всем приходится жить, заставляет его быть суровым и собранным , облекаться в броню, но за этой оболочкой продолжает теплиться огонек доброты и человечности.
- Ты готов содействовать ему? Но разве учение Эпикура, согласно которому следует отстраняться от жизни общины, а от всякого рода правителей надо держаться как можно дальше, позволит тебе пойти на это?
- Я не пойду наперекор себе и своим убеждениям. Эпикур помогает людям по-новому взглянуть на мироздание, ценить свободу, но он не взыскивает ни с кого, ни к чему не обязывает, так что я никому и ничему не изменю, если попробую помочь Пирру стать истинно справедливым правителем.
- Говорят, ты бился за него на Ипсе и лично сражал врагов. Но ты не похваляешься доблестью своей, как стали бы делать многие. Ты, напротив взываешь к миру, хотя, наверно, понимаешь, что миролюбие и самосовершенствование должны оберегаться силой, силой и сплоченностью людей.
- Неужели мы станем с тобой единомышленниками? – улыбнулся Киней. Лох ответил не сразу:   
- Пожалуй, ты был прав, заметив, что учения Эпикура и Зенона в чем-то сходны. Оба они в конечном итоге взывают к добру, для них обоих Человек – конечное звено в цепи мировой причинности. Различны пути, по которым они ведут людей к благу
- И поэтому никогда не случится такого, чтобы оба мудреца сели бы рядом и поговорили, как мы с тобой, дружески, имея цель прийти к общему.
- Спор между ними будет длиться  годами, столетиями, вечно, пока живут и будут жить на земле люди. 
Собеседники затихли , словно вслушиваясь в вечность, витающую над ночным городом.

Глава14.  Божественная Береника
Удача вновь улыбалась Птолемею. Угрозы с запада, и с юга были устранены. Ливия была присоединена к Египту, Нубия приведена в послушание. Держава укрепилась также в городах Эллады и Малой Азии. Неплохо шли дела и на востоке. Селевк все больше тяготился соседством с Деметрием Антигонидом. Он с тревогой следил за тем, как морской царь наращивает силы во всех своих владениях и готовит удар. Селевк имел все основания полагать, что Деметрий нанесет удар по Сирии; близость подвластных Деметрию городов Финикии к Антиохии делала его столицу, столь любовно возводимую, весьма уязвимой при неожиданном нападении. Опасаясь Деметрия, Селевк счел нужным вновь свести близкую дружбу с Птолемеем.   
 
Тем временем воители Птолемея победителями возвращались в Александрию. Улицы города украсились разноцветными флагами. Полководцы ехали на золоченых колесницах, воины шли парадным строем перед ликующими толпами людей. Сиятельный Фараон устроил богатые пиры. И дворцовая знать, и послы, и охочее до праздников простонародье – все в едином порыве окунулись в атмосферу неуемного веселья . Воины, вернувшиеся из походов, безоглядно бросились в этот омут.
Пирр после пышных дворцовых приемов уединился с семьей в Канопе. Теперь ему нужны были лишь его желанная Антигона и маленький сын Птолемей. В просторном парке, прилегавшем к их дому, обитал слон. Это был Никон. Он заметно вырос. Сложение выдавало в нем будущего исполина, он обещал перерасти отца своего, неукротимого Аякса. Каждый раз при виде Пирра он трубно ревел и бежал к нему. Земля дрожала под могучими ногами бойца. Антигона невольно сжималась от страха при виде несущегося на них Никона, преисполненного признательности к людям и прыти, а маленький Птолемей, которого Пирр держал на руках, ничуть не боялся. Оказавшись рядом с людьми, слон признательно брал хоботом спелые плоды. Пирр дружески похлопывал по плечу друга, приговаривая: « Ну здравствуй, Никон», а тот, охотно прислушиваясь к человеческой речи, шевелил перепончатыми ушами и покачивал большой головой. Дружелюбие светилось в его маленьких глазках. Насладившись обществом двуногих друзей, Никон неспешно уходил в тенистые рощи. За ним присматривали слуги, некоторые из которых объезжали его.
Пирр блаженствовал, отдыхал в кругу семьи. Антигона была прекрасной собеседницей; не раз они, отдав малыша под присмотр нянек, садились на лодку и катались на водах Мареотиды.
Во дворе Птолемея зрели новые планы, намечались походы, в которых мог бы принять участие Пирр. Птолемей и Селевк готовили совместный удар по владениям Деметрия, изгнав которого они намеревались устроить окончательный раздел Палестины и Финикии.
Пирр был готов исполнять волю Фараона, но через полтора месяца после возвращения из Нубии он заболел. Сказались переутомления похода и простуда, которую надул ставший коварным для него дневной бриз.   
Больной быстро впал в беспамятство, его окружили врачи. Все близкие пребывали в унынии и опасались за жизнь Пирра, поскольку положение его становилось тяжелым. Его глаза заволоклись мутью и стали безумны, от лица несло жаром. Пирр неразборчиво бормотал, звал кого-то по имени, метался. В сознании, охваченном болезнью, хаотично проносились сотни образов, мелькали лица: женщин, друзей, врагов. Иногда перед Пирром сидел, ухмыляясь, Танат, готовясь его увести в подземное царство. Пирр жарко спорил с посланником Аида, убеждая, что тот явился за ним слишком рано. Но Танат не уходил. За его спиной возникали зловещие тени мрачной старухи, и Пирр стонал от ужаса, приводя в отчаяние всех ухаживавших за ним.
Придворные жрецы принесли жертвоприношения богам. Антигона горячо вымаливала у алтарей выздоровление Пирру. А Береника , совладав со смятением, обратилась к нубийским колдунам, гостившим в Александрии. Узнав, что самый сильный из колдунов, Ахилла, уже отплыл на родину, она отправила за ним гонцов, и те нагнали его у Мемфиса. Ведун немедленно пустился обратно. Оказавшись в Александрии, в доме занемогшего друга, он провел обряды, отвел от Пирра духов смерти , которые, по всей видимости, послушные чьим-то злым заклинаниям, пристали к нему еще в Нубии и, внедрившись в тело, ждали своего часа. Вскоре, к великой радости всех родных, близких друзей, простых воинов, служивших под его началом, Пирр пришел в себя. Он вернулся в лоно семьи, и за несколько дней окончательно окреп. Он был полон благодарности всем, кто его выходил. Он тепло расстался с Ахиллой, который торопился домой.
 - Не измени же своему доброму сердцу, - обронил, уходя, Ахилла загадочные слова, ослабевший Пирр кивнул головой:
- Прощай, друг Ахилла!

***
Береника часто навещала Пирра. 
Однажды вечером Пирр и его царственная родственница вышли в сад. Сначала они молчали. Затем она изрекла:
- Слава олимпийским богам, о Пирр, ты жив, ты жив!
- О моя сиятельная повелительница, - пылко ответствовал Пирр, - своим избавлением я во многом обязан тебе!
Он смело взялся за ее руку. Она вспыхнула, но не стала разнимать это признательное пожатие.
Они шли, скрытые пышной листвой дерев, и непринужденно беседовали обо всем. Пирр блаженно вдыхал вечерний воздух, его все еще как будто знобило, но это происходило оттого, что рядом с ним была Береника.
- Удивительная, волшебная страна – Египет! – восклицал Пирр. – Я рад, что волею богов оказался здесь. Вот край земли, где под умелым правлением эллинов установилось царство изобилия и покоя.
- И все же ты не забываешь о родном Эпире?   
- Я не могу оставить отчий трон, свой народ, который ждет меня. Как бы ни были дивны александрийские чертоги, меня тянет к просторам отечества. Я хочу превратить свой Эпир в такой же цветущий сад, как Египет.
Она глянула на него:
- У такого воителя как ты, не может не быть великих замыслов, для которых Эпир оказался бы слишком тесен.
Он посмотрел в ее проницательные глаза: близость царицы его необыкновенно воодушевляла.
- Войны , лишения , опасности закаляют мужчину. Герои-воители воспеваются в сказаниях, побуждая своих потомков повторять их ратные подвиги. Во мне бурлит кровь предка моего, Ахиллеса, борьба не страшит , а окрыляет меня. Однако мне претит война ради войны. Некогда мне запали в душу слова моего наставника Андроклида, сказывавшего о золотых веках , когда люди Ойкумены жили одной счастливой семьей и не знали вражды. И чтобы люди забыли о войнах, надо вернуть им это единство. Но как сделать это? Представим, что Эпир возвысится по примеру Египта и обратится в цветущий сад – разве дадут корыстные соседи жить эпиротам в покое и достатке? Нет! Облагородив отчий край, я вынужден буду взяться и за смежные пределы, чтобы отвести угрозу от Эпира. Эллада, соседние с ней Италия и Сицилия бурлят в бесконечных раздорах. Я соберу эти страны под единый венец и покажу народам, их населяющим, что можно жить в мире и процветании.
В ее взгляде читалось любопытство. 
- Наверняка, царица, ты задаешься вопросом: хочу ли я овладеть всем миром, чтобы стать единоличным правителем? О нет! Признаться, еще два года назад меня воодушевляли самые дерзкие мечты, но теперь я понял, что нельзя объять необъятное. Даже Великий Александр не смог осуществить свои замыслы до конца. Уж лучше умерить желаемое и этим достичь цели.
Умное лицо царицы озарилось загадочной улыбкой. Она хотела что-то сказать, но словно не решилась на это.         
Некоторое время они ступали молча.
У статуи Афродиты, задумчиво оглядывающей гладь пруда, она остановилась:
- Я вдвое старше тебя, Пирр. О, как же ты молод, молод и притягателен как вечно юный Аполлон! 
- Ты печалишься о летах своих? Разве богине может грозить старость?! – Пирр был искренен в благоговейном трепете своем. 
- Я смертная женщина, о мой юный друг, - отвечала царица. Она отвела глаза в сторону и продолжала с прозаическим простодушием (хотя в глазах Пирра ореол святости ее образа ничуть не меркнул):       
- Благодаря моему царственному супругу, сиятельному Сыну Солнца, я живу в настоящем Элизии. Я не знаю ни печали, ни тревог, любые мои прихоти исполняются в мгновение ока;  дворцовые врачеватели-египтяне искусны в своем умении продлевать молодость: каждый день я принимаю молочные ванны, служанки растирают по моему телу целебные кремы, я вкушаю пищу богов, сон мой здоров и покоен . Но ничто не способно отвратить то, что предписано нашей природой. Я старею.
Пирр не мог подобрать слова, чтобы рассеять ее грусть. Он трепетно держал ее руку.      
- О Пирр! – признательно начала она. – Только рядом с тобой я чувствую себя настоящей царицей!
Пирр в замешательстве молчал. Признание царственной Береники могло свести с ума!
Она продолжала словно в некоем забытьи:
- Как же я хочу вернуть молодые лета, хоть на миг стать юной и беззаботной; о Пирр, почему ты не встретился мне раньше, в пору весны моей жизни?
Ему были понятны ее переживания, с прежним благоговением он приник губами к ее руке… 

***
Дворцовый сад Птолемеев утопал в пышной зелени. Красивейшие цветы росли вдоль дорожек, искусно переплетавшихся в замысловатый рисунок. После встреч с Пирром Береника любила проводить время в легкой кружевной беседке и предаваться безоблачным, радостным воспоминаниям. Беседка стояла над бассейном, обложенным цветными камешками. Веселые стайки красноперых рыбок плыли в голубой воде, зависали, послушные какому-то сигналу, устремлялись вверх, когда им бросали корм.
Душным летним вечером Береника обходилась без прислуги. Она ждала царственного супруга. Птолемей возвращался из Гелиополя. Через гонца он известил Беренику, что желает с ней поговорить.
Он прошел к ней в беседку. С ней наедине Птолемей был всегда изящен и скромен. Сейчас его лицо казалось осунувшимся. Береника приветила супруга.
- Рада снова увидеть тебя, - сказала она нежно. Птолемей чуть поклонился и сел в кресло.
- Я тоже счастлив увидеть тебя снова, - он не отводил от нее глаз, блестевших пытливо и напряженно, - но, похоже, боги ссудили мне слишком много счастья. Они вознесли меня высоко, но у меня не захватывает дух от высоты: на что мне все это величие, когда старость подкралась , когда уже сердце не трепещет от ожидания счастья так, как оно трепетало раньше, когда чувства притуплены? Воистину, сейчас, на склоне лет, только твоя любовь способна побороть во мне пресыщение и равнодушие. Ты, о Береника, поддерживаешь во мне задор, питаешь огонь  жизни в моем сердце. Рядом с тобой меня не отягощает груз прожитых лет, я распрямляю плечи и чувствую себя молодым!
Однако теперь моя путеводная звезда очарована запалом настоящей, а не воображаемой юности! С первых дней появления в нашем дворце Пирра я заметил, что между вами установилась дружеская связь, которая грозит перерасти в нечто большее. 
Сердце Береники затрепетало от отчаяния, стыда, жалости и страха.
- Но странно, - продолжал Птолемей, - я не держу зла на Пирра. Боги лишний раз напоминают мне, что я, Сын Солнца, также смертен, как и любой мой подданный; они уберегают меня от губительной гордыни. Я наделен безграничной властью, я повелеваю множеством людей, я владею великими богатствами, но все это будет длиться лишь до той поры, пока ко мне благоволят боги. А они не могут быть бесконечно щедры. Даруя человеку что-то одно, они непременно лишают его чего-то другого. Да, я простой смертный. Я ловлю себя на мысли, что завидую Пирру, его молодости, пылкости, храбрости, его таланту. Меня коробит мысль, что во всем этом , быть может, я уступал ему в годы своей юности, а все мое нынешнее положение мне досталось лишь благодаря удаче в борьбе за наследство великого Александра, которому я был «второй» друг после Гефестиона.
Непритворные откровения фараона были полны грусти, он смотрел куда-то на север, туда, где за тысячами стадий, за морской ширью и островами, за горными грядами находилось покинутое родовое гнездо Лагов; он словно увидел себя среди босоногой ребятни, которая повсюду поспевала за своим златокудрым вожаком. Перед мысленным взором властителя пронеслись юные лета, преисполненные звонким смехом, дерзкими устремлениями, ощущением того, что Слава стоит у порога, а жизнь бесконечна…   
- Меня окружает роскошь и блеск золота, - продолжал задумчиво Птолемей, - но я бы променял, не задумываясь, все свои богатства на возможность вернуть нам обоим молодость, на возможность стать в твоих глазах блистательным героем, который сам, с мечом в руках, добывает себе великую славу! 
Птолемей обратил к Беренике глаза. Скрытый укор и пытливость сияли в них )                            
Она смотрела в сторону; уголки ее рта вздрагивали. Вдруг она подалась к нему:
- О мой сиятельный владыка! Прости меня, прости за мою слабость. Прикажи мне принять яд, и я немедленно исполню твою волю!
- Нет! О чем же ты, Береника! – он бережно привлек ее к себе, - все, чем я занимаюсь сейчас, украшая и возвеличивая Александрию, – все это делается только ради тебя, ради одного твоего теплого взгляда, ради одного твоего слова похвалы.
- Прости мою слабость, - продолжала Береника, - тебя окружает много жен и наложниц, которых позволяет иметь тебе твое высокое положение. Мне нет дозволения ревновать тебя, но я все же женщина, чувствующая себя обделенной и никому не нужной, когда ты Птолемей, уделяешь внимание другой. Я не хочу оправдать свою слабость. Да, я потеряла покой. Против воли своей я увлеклась этим беглым витязем! Это страшит меня, я боюсь за себя, за тебя и за него!Прошу же, отпусти Пирра! Он сплотил вокруг себя верные ему дружины, в Александрии много его земляков, эпиротов, бежавших от Неоптолема. Многие другие эллины и неэллины готовы служить Пирру. Дай же ему войско, чтобы он смог вернуть себе свое царство. Этим ты обретешь себе славу великого и могущественного покровителя - лишь вдали от тебя, от Александрии, Пирр будет тебе верным союзником и не забудет долг перед тобой.
- Нет, время возвращать ему трон Эпира еще не настало, - холодно ответствовал фараон, -  как же я отпущу его сейчас, когда готовится новый поход, когда я нуждаюсь в таких ратоборцах, как он? Пирр блестяще справился со своей задачей в Нубии, теперь, я надеюсь, он принесет мне не меньшую пользу в Палестине. Он – боец, Береника, боец, которому вреден продолжительный отдых 
Он глянул Беренике в лицо. Беспокойство , мелькнувшее в ее глазах , сменилось смирением. Раздражение шевельнуло душу Птолемея. Он поднялся, отстранив супругу. Но, уходя, он остановился и взялся за ее руку:
- Возвысься над своими желаниями и не лишай меня счастья, о Береника!

Глава15. Снова в поход
Селевк всерьез опасался, что непредсказуемый Деметрий стремительно двинет свои войска на Вавилон, захватит Междуречье , рассечет надвое молодое Сирийское государство; после такого сокрушительного удара захватить строящуюся, не до конца укрепленную Антиохию не составит большого труда. И тогда династия Антиохидов, не успев пустить корни в землю Азии, будет сметена дерзким смутьяном, упрямым в своем желании превзойти славой всех наследников Александра.
Птолемей разделял опасения своего соседа. Покончив с Сирией, Деметрий непременно обратит свой взор на Египет. Вряд ли Кассандр, угасавший от болезни, или Лисимах, которому вечно досаждали соседи с севера, осмелятся прийти на помощь союзнику, и тогда Птолемей один окажется перед лицом угрозы неотвратимого вторжения сильного врага.
Могущественные властители, которых нужда вновь заставила сблизиться, вспомнить времена, когда вместе бились с Антигоном, согласовали свои действия. Выступив, один – Селевк – из Антиохии, другой – Птолемей – из Синая, союзники пройдутся по Финикии, изгоняя из ее городов гарнизоны Деметрия. И там, где они сойдутся, будет пролегать граница между Сирией и Египтом – так было обговорено в соглашении государей.
Фараон сам возглавил поход в Палестину, ведь следовало не только покончить с докучливым Деметрием, но и выдержать соревнование с Селевком. Также Птолемей отправил отряды в Киликию, а половину флота послал к берегам Кипра, чтобы при случае завладеть на этом острове хотя бы одним городом, который в будущем стал бы опорой для египтян в борьбе с Деметрием.
Чутье не подвело могущественных диадохов: Антигонид действительно готовился к походу на Вавилон. Некогда сам Селевк избрал этот путь для своего возвышения, и теперь Деметрий, пройдясь по его следам и завладев столицей Междуречья, мог бы разом отсечь от Селевка более двух третей его владений. Однако сирийский правитель опередил соперника. Он усилил заслоны на Евфрате, и враг не смог преодолеть их.
Вступление в войну Птолемея заставило Деметрия отказаться от решения повернуть на Антиохию. Морской царь не изъявлял желания померяться силами с двумя могущественными диадохами на суше, ведь, несмотря на тягу к риску и непоследовательность, столь присущие ему, он понимал что одолеть старых соратников Александра на открытом поле никак не представляется возможным. Он благоразумно сосредоточился на обороне крупных городов Финикии.
В Палестине Деметрий смог найти поддержку у вождей кочевых племен, которым он вскружил головы обещаниями богатой добычи в Вавилоне и Антиохии. Теперь кочевники изводили наскоками армии диадохов, приближавшихся друг к другу.
Шедшие вдоль морского берега египтяне брали города, но Тир и Сидон оказались им не по зубам. Птолемей, не считая нужным спешить с захватом финикийских твердынь, оставлял часть войска для осады этих городов и шел дальше. Селевк также испытал трудности с Арвадом и Библом. Обложив их, он продвигался на юг. Это походило на некое соревнование между властителями. Они торопились занять своими войсками как можно больше земель, поскольку место встречи союзников должно было обозначиться погрничным столбом, от которого в обе стороны проляжет линия разделения владений Сирии и Египта. Если в прибрежных землях Птолемей и Селевк не испытывали особых трудностей, то на землях, удаленных от моря, сирийцы, а особенно египтяне столкнулись с упорным сопротивлением местных племен. Воевать с кочевыми арамеями приходилось непросто. Эти варвары воевали, пренебрегая правилами войн диадохов. Никаких открытых сражений, только стремительные как вихрь налеты, засады, запугивание, уловки, которыми страшно изводили египтян. Магасу, помощником которого был определен Пирр, пришлось учесть особенности войны с кочевниками. Магас непременно укреплял стоянку, пусть воины и останавливались на привал всего на одну ночь и выставлял чуткую охрану. Основной ударной силой он сделал конницу и так же, как и кочевники, обзавёлся повсюду осведомителями. Пирр многому научился у Магаса.  Магас был честен, открыт, прямодушен и незлобив, он приходился пасынком Птолемею, но фараон был весьма привязан к нему и доверял самые важные дела. Ему  не была свойственна спесь, он делил с простыми воинами все труды и опасности. Наиболее нетерпеливым, уставшим от бесконечной охоты за кочевниками и жаждавшим решающего сражения Магас назидательно повторял: «Терпение, друзья мои, мы скоро заманим скорпиона в ловушку.»
Арамеи нередко устраивали засады и уничтожали мелкие отряды египтян. Магасу же удалось , распустив ложные слухи, ответить тем же, но в отличие от кочевников, он завлёк в свою западню не какой-нибудь отдельный отряд варваров, а разом всех. Ведь на этот раз кочевники, обманутые действиями противника, который изображал спешный отход к морю, намеревались смерчем пройтись по стране, громя ослабленные гарнизоны и с богатой добычей удалиться в свои недоступные оазисы. В гористой, пересеченной ложбинами и ущельями, покрытой лесами местности Антиливана, наконец, произошла большая битва, в которой арамеи были наголову разгромлены. Потери кочевников были очень велики - вырваться удалось лишь нескольким вождям с приближенными, но египтяне не стали их преследовать , было очевидно, что варвары, ослабленные столь тяжелым поражением, еще не скоро поднимут головы. Так Магас в очередной раз оправдал доверие отца и с блеском выполнил задание , а Деметрий лишился союзников в Палестине, которые до этого отвлекали на себя значительную часть египетского войска.
После победы над арамеями подразделения, подчиненные Магасу, перебросили под стены филистимского города Акко. Гарнизон , хоть и малочисленный , был очень силен, а укрепления неприступны. Некогда Акко был расширен Александром, который поселил здесь греков и македонян. Градоначальницей здесь была знатная Ида, хранившая верность Антигонидам. Акко оказался крепким орешком. Птолемей отправил к Магасу подкрепление, но тут у царевича взыграло честолюбие – он хотел без чьей-либо помощи справиться с задачей. Однако защитники города легко отбивали приступы. По морю им доставлялось все необходимое, так что ни в провизии, ни в оружии, ни в каких либо иных припасах они не испытывали нужды.
Пирр пользовался большим доверием Магаса, который всегда советовался с ним. Военачальники вновь решили прибегнуть к хитрости: на этот раз египтяне скопили силы напротив центральных ворот, словно собираясь идти здесь на решительный приступ. Гарнизон Акко принял ответные меры и усилил защиту стен и бастионов близ средних ворот. Между тем два сильных отряда египтян скрытно подобрались к бастионам, охраняющим вход в гавань и под покровом ночи бросились в наступление
Охрана прибрежных бастионов была ослаблена тем, что почти половину воинов, несших здесь службу, перебросили на участок, где и ожидался решительный приступ. Сотни лестниц приставили к стенам, в ход пустили также и веревочные лестницы, которые цеплялись крюками за зубцы, лучники снизу пускали тучу стрел, прикрывая вскарабкивающихся вверх воинов. Поскольку это были самые ловкие, проворные и сильные бойцы, они достаточно быстро овладели бастионами. Развивая  успех, египтяне устремились внутрь города, но на их пути оказались старая стена и баррикады на улицах, которые заблаговременно были возведены по приказу дальновидного коменданта Акко.
Потеря прибрежных бастионов значительно ухудшила положение осажденного города. Теперь корабли, входившие или, наоборот, покидавшие гавань, стали досягаемы для катапульт египтян. Из десяти кораблей Деметрия, которые в очередной раз доставили в Акко провизию и оружие, четыре пошли ко дну с пробитыми днищами, столько же серьезно пострадало; занятые огнем от горшков с подожженной нефтью, они с трудом добрались до пирсов. И только два корабля преодолели опасный участок невредимыми.
Теперь город стал уязвим.
Осажденные пытались вернуть себе потерянные бастионы, но тщетно – их нападения были отбиты. Напор египтян на центральные ворота не ослабевал Магас, не позволяя своим воинам пребывать в бездеятельности, и врагов держал в постоянном изнурительном напряжении, что не могло не сказаться на их боевом духе. Через некоторое время город, лишенный связи с союзниками, впал в острую нужду. Голод, жажда ( водоемы оказались захваченными Магасом) нехватка снарядов для катапульт и стрел для лучников заставили горожан идти на переговоры, результатом которых стала сдача города. Подкрепления, приведенные Киллом, оказались не у дел – Акко уже не сопротивлялся.   
Фараон был чрезвычайно рад успеху Магаса и Пирра, ведь ни Тир, ни Сидон так и не были захвачены. Справедливости ради, конечно, следует отметить, что это были более крупные города, чем Акко, но всё же Магасу с Пирром удалось овладеть Акко гораздо меньшими силами, чем те, что стояли под стенами финикийских твердынь. Птолемей поспешил в Акко. Город был переименован в Птолемаиду. Гарнизону города было милостиво разрешено удалиться восвояси без выкупа. Гордая Ида, отношения которой с комендантом служили предметом зубоскальства египетских вояк, отвергла самоочевидное  предложение Птолемея поселиться в александрийском дворце и покинула родной город с гарнизоном. Комендантом же был  не кто иной, как Исимавх, некогда бывший другом и братом Пирру и остальным эпиротам, но волею судьбы ставший для них врагом. Великан, проходя к кораблю, долго не сводил горящих глаз с улыбающегося ему Пирра и пообещал: «Мы встретимся еще с тобой, Пирр!» «Встретимся, Исимавх, но тогда уже ты не уйдешь от меня!» - отвечал Пирр.
В Палестине и Финикии диадохам не удалось справиться с Деметрием до конца. Зато в Киликии египтяне и сирийцы быстро добились успеха и поделили страну. Правда, Птолемей удовлетворился здесь лишь Тарсом, остальное досталось Селевку.
Оставшись без Киликии, а в Финикии владея лишь городами, оберегаемыми неприступными стенами, потеряв на Кипре Китион, морской царь вынужден был обратить свой взор на север; он загорелся желанием вновь подчинить себе Элладу и возродить Коринфский союз. К тому же кончина Кассандра и последовавшая вслед за этим свара наследников македонского трона вызвали у Деметрия новые надежды: он захотел стать хозяином и в Пелле. А что? повелевая родственными македонянами на их родине, можно было обрести надежную опору своего владычества, а со временем вернуть всё утраченное.

***
Птолемей разумно отказался от завоеваний, и внешние походы войска служили лишь обороне Египта. Фараон понимал, что процветание государства будет зависеть не от того, сколько народов вовне будет приведено в послушание и платить дань, а от того, насколько он укрепит уже обретённое им. Он смог добиться того, что господствовавшие эллины и подчинявшиеся им туземцы мирно сосуществовали. Этому способствовало растущее благосостояние всего населения страны, ведь даже простолюдин мог накормить себя и семью вдоволь, основные предметы потребления продавались дешево, продовольственные припасы имелись в стране в изобилии и вывозились в сопредельные страны. Власть находилась в руках человека умного, дальновидного, смелого и деятельного. Но старость подкрадывалась к Птолемею, и ему уже пора было задуматься о преемниках. Размышляя о том, кому же передать власть, Птолемей временами корил себя за опрометчивость в матримониальных делах, когда он обзавелся наследниками от разных жен, которые в будущем, борясь за трон, могут ввергнуть страну в пучину распрей. Птолемей привязан был к Беренике, умевшей дать нужный совет, стремившейся разделять с ним заботы. Он был предан своей сподвижнице.
Как было отмечено ранее, красота ее была несравненной и поражала с первого взгляда. Ее обаяние надолго пленяло душу. Речь её, словно музыкальный инструмент, извлекала звуки чистые, ласковые, обворожительные.

***
В стороне от вечерних пиров Береника и Пирр стояли одни близ зубца крепостной стены. Серп луны, затейливо окруженный звездами , висел над ними. 
- Александрия вновь ликует! Похоже самим богам угодно, чтобы Александрия превзошла великолепием своим все города мира! С каждым годом она становится все краше, богаче и могущественнее. Царица, я привязался к этому краю всей душой! Отправленный сюда как заложник, я обрёл здесь второй дом! Здесь я обзавелся семьей, новыми друзьями, здесь мое ратное умение оценили по достоинству, я не столкнулся здесь с завистью и отчуждением. Находясь здесь, я наконец понял, что желаю более заниматься строительством и устройством государства, нежели единственно походами и сражениями.
- Ты оставишь Египет без сожаления?– спросила Береника.
- Мне будет грустно покидать гостеприимный богатый край, волшебный город, расставаться с друзьями. Мне тяжело будет свыкнуться с мыслью, что я не увижу более чудные разливы Нила, синюю гладь Мареотиды, сады, покои отцовского дворца, мне, - голос Пирра чуть заметно задрожал, - мне безрадостно будет разлучаться с тобой, царица!
Слезы выступили у нее на глазах и скатились вниз. Это осталось незаметным для Пирра. 
- С первого взгляда я был пленён тобой, твой образ всюду следовал за мной, стоило мне закрыть глаза, как ты являлась ко мне в моих снах! Верно, я поступаю дерзко, но все же я признаюсь на прощание, что боготворю тебя! Я млею, находясь рядом с тобой, дыша одним с тобой воздухом, твоя речь льется как нежная музыка, твои глаза подобны самым ярким звездам на небе.
- И я полюбила тебя, Пирр, как только ты переступил порог нашего дома!
Они взялись за руки.
- Но скажи мне, царица, отец действительно намерен скоро отправить нас, эпиротов, домой? – Пирр старался держать себя в руках.
Береника смогла унять дрожь в голосе :
- Птолемей даст тебе войско, достаточное, чтобы вернуть трон Эпира!
Пирр затрепетал от радости:
- Я знаю, кому прежде всего я обязан безмерным своим счастьем! 
-  Не благодари меня, Пирр!.. Да, часто в доверительных беседах с фараоном я просила за тебя, моя привязанность к тебе не осталась незамеченной им, но он переборол в себе ревность. Он великодушен. Он справедлив. Он истинный наследник царей. Пирр, решение помочь тебе в борьбе за трон Эпира он принял сам, потому что не меньше моего благоволит тебе. Он воздает тебе за заслуги твои.
Придя в себя  от внутреннего ликования, Пирр прервал молчание :
- Царица, в последнее время я стал замечать перемены в облике повелителя – раньше он не выглядел уставшим и сникшим. И в твоих глазах, о царица, нет прежней величавости и спокойствия.
- Ты прав, Пирр. Несмотря на победы Египта, на обильную и безопасную жизнь, установившуюся в стране, супруг мой Птолемей далёк от безмятежности. Его снедают тревоги, он досадует на возраст свой. Ведь еще десять – двенадцать лет разумного его правления укрепили бы Египет настолько, что можно было бы спокойно передать власть преемнику. Посреди очередного торжества и я охвачена беспокойством за будушее страны и династии. Годы лишений, борьбы и испытаний выковали в характере Птолемея гранитную твердость, природный ум позволил ему выжить в кровавой междоусобице и возвыситься, занять трон страны, Но смогут ли потомки основателя, не прошедшие столь суровый жизненный отбор, править страной так же, как он? Сын Птолемея от Эвридики, Перун, самолюбив, вспыльчив, пренебрежителен к устоям и законам. В нем нет гибкости и кажется для себя самого он не намерен вводить какие бы то ни было ограничения, устремляясь в порывах души к тирании. Фараон прозорлив, он видит порочные склонности сына, который уже сейчас, когда ему двенадцать лет, уповает на право первородства при передаче власти. Другой же Птолемей Младший, мой сын, напротив расположен к мягкости нрава, он лишен властолюбия и избегает телесных упражнений; возможно, бойцовский дух присущ ему, но дремлет, не востребованный в тех благоприятных условиях, в каких он растет. Однако он любознателен, любит науки, тянется к людям учёным и образованным – это не может не радовать нас, родителей, мечтающих вырастить достойного наследника.
Я боюсь, как бы привязанность Птолемея к древним обычаям не нанесло в будущем вреда нашим потомкам.. Птолемей конечно признателен верховным египетским жрецам за поддержку, однако меня не может не настораживать их растущее влияние при дворе. Если Птолемеи будут безоглядно блюсти древние обычаи и содействовать жрецам, упрямым в своей приверженности старине и отвергающим новизну, то и в делах брачных они, желая сохранить власть и богатство внутри одной семьи, будут следовать обыкновению вступать в кровосмесительные связи – а это таит грозные беды для будущего как царского рода, так и всей страны. Хоть я сама и прихожусь родственницей Птолемею, троюродной сестрой, однако потомкам своим я желала бы другой участи.
- Как же ты думаешь решить столь сложную задачу?
- Я хочу устроить так, чтобы Птолемей, мой сын, выбрал в жены не сестру – а именно к этому уже сейчас настраивают его жрецы – а знатную египтянку. Этот шаг еще больше сблизит народы страны и даст сильное потомство. Я хочу добиться от Птолемея того, чтобы он ограничил влияние жрецов, чтобы они не посмели препятствовать моему решению. 
- Однако негласная власть этих людей во все времена Египта и при всех царях была, насколько я знаю, очень прочна.
- Да. Это сильная опора царю. Птолемей потому и избегает применять против них какие-либо меры, хотя ему самому становится, кажется, в тягость звание сына бога, он хочет упростить ритуалы, обряды, а государственное устройство перенять у афинян. Одно время он желал запретить развращающую роскошь, ввести норму владения имуществом, созвать коллегию номифилаков в противовес всё усиливающимся советникам из египтян, но старость берет своё. Он устал, Пирр. В нем что-то изменилось, прежний запал его погас, теперь он хочет, предотвратив склоку и борьбу между сыновьями, без лишних забот и потрясений одному из них передать власть. Птолемея теперь не страшит, что сын его окажется под опекой всесильных жрецов. А по мне, лишь учёным мужам, мудрым, дальновидным и человеколюбивым, следовало бы поручать воспитывать царевичей. Ведь сын мой Птолемей, увы, не любит ответственности, он согласится быть богом, но при этом без сожаления расстанется с половиной власти…
 Она замолчала и посмотрела на него, и мысли ее понятны были ему. О Пирр, останься, говорила про себя царица. Останься, ведь ты - сын Фараона и зять его, ты муж любимой моей дочери Антигоны, ты имеешь право стать преемником, ты позаботишься о детях наших, позволишь им быть равными тебе, ты продолжишь дело Спасителя и укрепишь Египет! Останься, и сердце мое никогда не будет знать тоски и страха!
Стать правителем Египта? - размышлял Пирр. – Эта страна станет куда более прочным владением моим, чем Эпир, отсюда можно совершить победоносные походы и покорить мир! Александрия станет столицей великой державы, а Эпир? Эпиру самой природой уготована участь столетиями быть окраиной миров… Но нет, испугавшись мыслей своих, качнул головой Пирр. Как можно поддаться соблазнам? Как можно воспользоваться слабостью женщины и самому проявить слабость, отречься от Родины? Остаться в Египте? Ждать смерти Птолемея? Ввязаться в борьбу за трон? Это унизительно. О нет, божественная Береника, я не хочу пасть в ваших глазах. Я смогу остаться честным и благодарным…
Они стояли молча

Глава 16.  Домой!
Пирр с подчиненными занимался военными упражнениями ; время попоек и праздных разговоров прошло – воинство вновь приучалось к порядку. Когда к нему явился Крисипп, Пирр посчитал, что тот доставил очередное поручение Птолемея. Но лицо друга и соратника сияло, и душу осветило ожидание хороших вестей. Александриец был в роскошных одеяниях, и чувствовалось, что он пришел неспроста. И на самом деле Крисипп, торжествующий, радостный от поручения, объявил волю Фараона: итак, Сиятельный Сын Солнца принял решение на исходе лета отправить Пирра, эпирского царя, домой, доверив войско и обеспечив всем необходимым. Некоторое время после оглашения высшей государевой воли, Пирр и его приближенные стояли, пораженные, стараясь вникнуть в сказанное, и вскоре, объятые восторгом, принялись неудержимо ликовать. Они бросились обнимать друг друга, поздравляя, пускаясь в пляс, запевая хвалебные гимны; о муштре, об упражнениях все позабыли разом – и командиры, и рядовые. Эпироты торжествовали так, словно одержали самую блистательную победу. Ничто не могло удержать их от веселья, сам Пирр, взволнованный не менее своих воинов, объявил им , что по случаю получения добрых вестей отпускает их на три дня, освобождая от занятий.
Как раз в эти дни перевезли тело Александра из Мемфиса в Александрию. Величественная царская гробница была, наконец, отстроена и отделана. Вся столица встречала ладью Александра, с пышными торжествами нетленное тело Сына Зевса было помещено в Мавзолей.
Когда волнение, вызванное прибытием тела Александра, улеглось, Пирр со своей семьей посетил святилище. Благоговейно ступили они в роскошную усыпальницу и остановились у тела великого героя, потрясшего своими подвигами всю Ойкумену. Александр возлежал в золотом саркофаге, залитый в удивительной прозрачности мед; черты его лица излучали величие, они были ясны и видны отчетливо, казалось, он сомкнул глаза в коротком, быстротечном сне и вот-вот проснется – ведь столько дел надо свершить! Рядом находились его доспехи, шлем из светлого металла, портупея, украшенная драгоценными камнями, меч в ножнах и парадная кираса. Пирр со священным трепетом стоял у последнего пристанища того, чьим последователем жаждал стать. Он передал малыша Антигоне. Он преклонил колено и в поклоне прошептал воззвания к бессмертному духу Александра.
После посещения мавзолея Пирр с семейством отправился в храм Сераписа, где принес приношения египетскому богу. Жрецы храма провели обряд, после которого Пирр, сопровождаемый женой и сыном, вышел к мраморным ступеням и, спускаясь, продолжал обращаться к Серапису. О благословенная земля Египта! Ты стала моим вторым домом, ты выдала за меня свою дочь, ты помогла стяжать громкое имя, - ты гостеприимно приняла, и теперь, отпуская домой, благоволи ко мне. Домой! – восклицал про себя Пирр. Домой, в родной Эпир, к святилищам отцов! Домой, чтобы вернуть себе трон и дворец, который пусть и далек от александрийской роскоши, но священен древними камнями своими и дорог памятью о предках! Пора скитальцу покинуть чужие края, пора оставить дивные чертоги, в которых он всего лишь гость, пора вернуть себе дом.
Домой! – торжествовали друзья Пирра. Домой! Их зовут бескрайние зеленые просторы, тенистые рощи на излучинах тихих рек и речек, холмы, заросшие густым лесом, прозрачные горные озера с каменистым дном, прибой Адриатики и Ионики на темных просоленных берегах. Домой! Пора вдохнуть полную грудь родного воздуха, ощутить пьянящий аромат живописных лугов близ Онхесма, Пасароны и Додоны. Прочь от палящих лучей египетского солнца, прочь от удушающей жары, от песчаных ветров, от людных улиц и улочек, прочь от утомившего разноязычия! За четыре года эпироты, казалось, привыкли к стране, ставшей на время их приютом. Они не мучились от зноя, их перестал раздражать вездесущий песок; они привыкли к Александрии, венцу городов, столице столиц, к ее ослепительным дворцам и к ее жалким трущобам. Они закалились в походах и боях. Они теряли старых товарищей и обретали новых. Они побывали на одном краю света, в непроходимых влажных дебрях на юге, и на другом – в раскаленных песках пустыни на востоке. Теперь же, когда им возвестили о скором возвращении, они считали дни до того момента, когда взойдут на борта кораблей и поплывут к берегам Эпира.
Три сотни эпиротов, прибывшие в Александрию служить Пирру, истинному своему правителю, рвались домой, к женам, к семьям, к заброшенному хозяйству. Им не терпелось свергнуть власть жестокого, вероломного тирана Неоптолема. 
Александрийцы: эллины, египтяне, сирийцы, палестинцы – также жаждали скорейшего отправления на север. Вперед, за Пирра, за удачливейшего и отважнейшего из полководцев, вперед, за славой, вперед, к великим начинаниям! Их манят призраки великой державы будущего! И они, простые пока воины, которых Пирр приучил крепко держать меч, стойко биться и подчиняться ее величеству Дисциплине, они станут творцами истории! Нет сомнений, что войско Пирра, на стороне которого опыт и правда, одолеет Неоптолема. А потом Эпир объединит всю Элладу, после чего свершится поход на Запад. Италия, Сицилия, Иберия, Галлия, Африка – все эти страны одна за другой покорятся им – впереди множество подвигов , они ожидают своего свершения! 
Три дня, отведенных  для празднований, быстро прошли, и Пирр начал подготовку к походу. Все пришло в движение. Войско – от рядовых, от малых чинов до старших – вернулось к учениям; но больше всего забот выпало как Пирру, так и царским администраторам. Все лето ушло на ремонт и снаряжение судов, на подготовку необходимого для похода, войны и послевоенного мира. Для Пирра были изготовлены значки, штандарты и символы царской власти. Птолемей не жалел денег – пока Пирр будет царствовать в Эпире, он, помня благодеяния Фараона, будет верным, а, главное, сильным союзником Египта и Лагов. Он остудит пыл Деметрия, он сдержит напор наглеца, рвущегося к владычеству над всей Элладой.
Скопление сил в Александрии было большим, и в Эпире, при дворе Неоптолема уже знали о сгущающихся тучах. Впрочем, Неоптолем имел власть лишь в Молоссии и востоке страны, а Хаония и Феспротия отпали от него. Эпироты ждали Пирра. Пирр же, следуя своим замыслам, сначала отправил на север свои основные силы. Овладев берегами Эпира, соратники обеспечат ему победоносное возвращение.
Отправление флотилии Пирра было обставлено с привычной помпезностью. В гавани стояли корабли, готовые к отплытию. Теплое осеннее солнце стояло высоко в небе, тысячи белых птиц кружили над берегом, облицованным каменными плитами. После торжественного построения воинство Пирра стало подниматься на корабли. Царь же простился с Фараоном и его свитой. На Пирре были роскошнейшие доспехи. Он ступил к Беренике, стоявшей на двух-трех ступенях выше. Все время, пока длилась церемония, она была величественна, спокойна, почти строга. Она сказала несколько назидательных слов дочери и внуку и отпустила. Пирр поднял взгляд на лицо царицы. Некоторое время глаза Береники смотрели по-прежнему величественно-отчужденно, но вскоре в них засияла чарующая ласка. Пирр снял шлем, преклонил колено перед Береникой и поцеловал ее руку. Казалось, теперь она сдерживала слезы. Птолемей смотрел на них с благодушной улыбкой. Когда Пирр подошел к нему, он обнял его и сказал:
- Смело в путь, сын мой! Пусть боги благоволят тебе и позволят стяжать великую славу. Мы же всегда будем искренне рады услышать добрые вести о тебе и о твоих победах!
Слова прощания были произнесены, и Пирр, взяв за руки Антигону и сына, повел их по трапу к кораблю. 

Глава17. Киней в Италии
Киней все реже и реже посещал Сад. Конечно, Эпикурово учение несколько упорядочило мысли его, но он не хотел казаться докучливым бездельником, продолжая ходить к владельцу Сада, когда тот стал проводить большую часть времени в чтении философских трудов и написании статей. Казалось, лишь давних друзей своих  Эпикур желал видеть возле себя, а Киней, при всей своей привязанности к Садослову не мог отнести себя к рьяным его последователям. Он не мог смириться с мыслью, что следует лелееть и жить только внутренним своим миром, обреченным на гибель, он не мог понять, почему Эпикур, вручая человечеству свободу и отметая рок, подчинение, неволю, ( высшей ценностью избирает отрешение от чувств, с какой-то целью данных человеку свыше!)
Нетерпимость Эпикура к инакомыслию и его язвительные насмешки над перечащими предшественнниками и современниками вызывали неприятие в душе Кинея; хозяин Сада, уверенный в правоте своей, ни на шаг не хотел отойти от однажды взращенных в душе убеждений. Киней с горечью стал замечать, что и Эпикуру свойственна бывает заносчивость.
Одним словом, Киней перестал ходить в Сад. Что ж, он волен был сделать свой выбор, и он сделал его. Тем не менее он продолжал ценить наставления Эпикура. Забота о пропитании заставляла Кинея заниматься разными трудами. Одно время он работал писчиком в Пирее, за что получал небольшое жалованье. Однажды к нему, плачась, обратился его друг, земледелец Итал, и попросил помочь отстоять земельный надел с виноградником, который хотели отсудить у него нечистые на руку заимодавцы. Итал вернул деньги этим людям, но те, ссылаясь на пару загогулин в расписке, заявили, что рост выплачен не до конца, а это влекло за собой изъятие чего-либо из имущества должника. Итал был неграмотен, поэтому его легко обманули. Защищать себя он должен был самостоятельно – таковы были законы Афин. Но Итал не умел спорить, а уж опровергнуть обвинения прожженых дельцов он и вовсе не смог бы – поэтому им овладело отчаяние. Киней взялся помочь Италу, написал ему защитительную речь и помог наизусть заучить ее. На это ушло несколько дней, но потрачены они были не зря, потому что во время судебного заседания Итал смог выступить превосходно. Сначала он волновался, но затем взял себя в руки и выступил с таким пылом, что вызвал сочувствие у обычно бесстрастных судей. В заключительной речи он, к удовлетворению Кинея, прибег к образным сравнениям и художественным оборотам, столь ценимым в Афинах, и благодаря произведенному на судей и слушателей впечатлению смог отстоять свои интересы. Он выиграл, истцы же были посрамлены.
Довольный и безмерно благодарный к помощнику своему, Итал вознаградил его. (Вручил, несмотря на ) денег и угостил обедом.
- Почему бы тебе не устроиться работать правозащитником, Киней? – спросил Итал. – Ты бы мог хорошо этим зарабатывать. А в других городах, где законы позволяют тяжущимся нанимать людей для устной защиты, так и вовсе разбогател бы. 
- Это не для меня, Итал. Тебе я помог, потому что ты мне друг, а работая по найму, я вынужден буду прибегать к софистическим хитроплетениям, играя истиной как мячом, при одних обстоятельствах доказывая ее, при других – опровергая.
- Но вокруг, кажется, все позабыли об истине, каждый печется о выгоде, добывая ее и правдой, и неправдой.
- Не запятнаем же душ своих, Итал, желанием уподобиться толпе. Все воруют, а ты не воруй, все лжесвидетельствуют, а ты не лжесвидетельствуй, все низки, а ты возвысь себя непричастием к окружающей подлости.
- Тогда обречен будет человек на голод и прозябание, - Итал привычным движением вытер свою лысину, - увы, когда у тебя больна жена, а дети порой недоедают, приходится соблюдать не Эпикурову этику, а ту этику, которой следует большинство окружающих тебя. Но послушай, Киней, ты, я знаю, сторонишься скудости нашего бытия и ценишь дела воистину судьбоносные; так вот, я знаю где ты без вреда для себя и душевной прямоты своей мог бы использовать и красноречие свое, и способность овладевать разными языками. Это Италия. Мой друг Лисистрат, метапонтиец, скоро приедет в Афины, чтобы найти себе сподвижников в деле сплочения италийских эллинов. Почему бы тебе не оставить Афины, впадающие в оскудение и поехать с Лисистратом в Италию, где греки, говорят, еще могут постоять за себя и дать отпор тиранам и варварам?
Киней задумался. Действительно, Афины, наскучившие ему, он был готов покинуть без сожалений. После безуспешных, опустошающих попыток скинуть власть македонян, вернуть былое могущество и свободу, жизненные силы этого некогда великого города были подточены, его улицы наводнили безразличные ко всему люди, лицемерные, злобные, отребье, пришедшее на смену героям. И среди этих бездушных людей те, кто еще как-то оставался верен чести и справедливости, подвергались самому нещадному осмеянию, их уделом становилось чудаческое философствование. Жизнь в Афинах с каждым годом становилась несносной для Кинея. К тому же, он любил странствовать, а в Италии он давно мечтал побывать. Италия! Край, куда издавна греки отплывали, спасаясь от нищеты и раздоров в родных полисах, край, обещавший им обилие, достаток и прочие блага. Там некогда жили философы, посмевшие по-иному взглянуть на богов и на мироздание, и Киней надеялся найти следы учения, некогда растоптанного невежественной чернью.
Хоть и не склонный придавать значение различным совпадениям, которые можно было бы принять за знаки судьбы, Киней все же не мог не отметить про себя, что на мысли об Италии его натолкнул человек по имени Итал. И он ответил, что готов встретиться с Лисистратом.
Тот прибыл через некоторое время в Афины и нашел Кинея.
- По какому же делу ты зовёшь меня в Италию, Лисистрат? – перешел к делу Киней.
- Я ищу приверженцев в своей борьбе склонить власти родного Метапонта к союзу с Тарентом, дабы образовать с ним в последующем одно государство. Притязания варваров главенствовать в Италии становятся с каждым годом всё более наглыми, и грекам, чтобы преодолеть врагов, надо объединять силы!
- Но почему же твой выбор пал на меня, на человека, старающегося вести неприметный образ жизни? в Афинах очень много грамотных ораторов, которые справились бы с заданием ничуть не хуже меня.
- Да, это так. В Афинах много людей, избравших красноречие ремеслом своим и зарабатывающим на этом деньги, но, - Лисистрат (доверительно) смотрел на Кинея, - не все они могут стать переговорщиками. Нам, я имею в виду себя и своих сторонников, уже приходилось иметь дело с ораторами из Греции, красноречие которых не помогло делу, поскольку ими владел холодный расчет, они думали лишь о вознаграждении за свой труд, боялись опасностей, а при случае переходили на сторону наших противников. Ты же, судя по отзывам, дав слово, остаешься верен ему, чутье мое говорит, что ты привязан к справедливости, речи твои складны и удивительно притягательны для слушателя. Зачем же, Киней, тебе следовать наставлениям (отрешенных от жизни) философов, твердящих, что человек должен жить неприметно? Человек создан для борьбы, ибо борьба способствовала ему стать венцом природы. Разве не сможет человек совершенствовать свой внутренний мир, принося пользу общине и общественной жизни?
Суждение Лисистрата показалось Кинею весьма здравомысленным. К тому же, он вспомнил о друге своем Пирре, давно выбравшим Италию полем своих будущих свершений. И желая удовлетворить свое любопытство, он решил продолжить разговор.    
- Каково же положение дел в Италии? – спросил он.
- Так же как и в Греции города Италии все еще тяготеют к разобщенной жизни. Каждый город там – отдельное государство со своими законами и со своим устройством. Но во всех городах можно наблюдать одну и ту же картину – богачи богатеют сверх меры, а народ нищает, теряет земельные наделы, которые скупаются у них за бесценок а то и вовсе отбираются в судбном порядке. Прежде трудолюбивые хлебопашцы и храбрые ратники, италийцы с каждым десятилетием становятся ленивы и безучастны к общественной жизни; люди, потерявшие землю и оставившие ремёсла пополняют толпы праздной, злобной черни. Теперь главной заботой градоначальников становится удовлетворение нужд толпы, грозящей в противном случае учинить бесчинства богатым и зажиточным семьям и тем самым ввергнуть города в безначалие и беспорядок. Но так не может длиться бесконечно. Чернь когда-нибудь перестанет довольствоваться теми подачками, какими пытаются смирить их буйство и тогда… Греческие города охватит огонь междоусобной войны, чем не преминут воспользоваться варвары, давно мечтающие отвоевать прежде утраченные земли и завладеть Италией. Мы ищем пути спасения наших городов. Но для этого грекам надо, наконец, объединиться, жить, соблюдая единые правила, которые могли бы предотвратить в будущем невзгоды и беды.
Среди италийских городов самым крупным, а посему издавна притязающим на верховенство, является Тарент. Власть там принадлежит выборным вожакам народа, за которыми стоят богачи. Это богачи особого рода, друг мой, это олигархи. Они не только владеют обширными землями в хорах, но и копят богатства свои посредством торговли с разными городами и странами, повсюду они покупают товары за бесценок и перепродают с большой выгодой. Понятно, что останавливаться на достигнутом олигархи не хотят, а хотят дальнейшего приумножения состояния, так что алчность побуждает их подчинить своим интересам как можно больше городов. Разумеется, ими движет отнюдь не привязанность к народу, но (тем не менее, только Тарент, ими управляемый в состоянии осуществить единение греков. Что ж, из нескольких зол следует выбрать меньшее. Пусть уж тарентийским богачам, которые вынуждены будут делиться с народом частью своего состояния, а не варварам, от которых следует ожидать разорения и унижений, или Агафоклу, который свиреп и кровожаден в своем властолюбии, достанется Италия.
- Это тот самый Агафокл, что бросил вызов Карфагену?
- Да. Он смог перенести войну под стены Карфагена, разорил много городов в Африке, но и на родной Сицилии, он ведет себя как захватчик. Это отъявленный злодей, хитрый и в то же время отважный. В Италии он уже завладел Гиппонией и Кротоном, а остальные города Бруттия признали свою зависимость от этого тирана. От дальнейшего похода в Италию его отвлекают постоянные неурядицы в Сицилии и новые столкновения с Карфагеном.
Но, Киней, не Агафокл и не сицилийцы более всего внушают опасение италийцам, поскольку ясно, что только на беспредельной жестокости тирана строится держава, а с его неизбежной гибелью всё созданное им обрушится в мгновение ока. Мы опасаемся другой силы - на севере стремительно нарастает мощь Рима.
- Что же это за племя?
- Прежде этот народ ,как и множество других италийских народов, был занят исключительно борьбой за существование в незатихающем пламени бесконечных войн. Греки даже и вникали в подробности непрестанного противостояния варваров, обитающих на севере. Лишь самым прозорливым внушало опасение беспримерное упорство римлян, они замечали, как стойки эти варвары, как воинственность их выгодно сочетается с приверженностью к законам, а верность дедовским обычаям – с готовностью воспринимать от соседей новое в делах наиболее полезных и необходимых. Как самые сильные из латинян они возглавили союз родственных им народов, но примерно сто лет назад галлы учинили им страшный разгром. Рим, за исключением одного холма, был взят и разрушен, галлы ушли из города только после выплаты им большой дани. Казалось, такое бедствие должно отринуть Рим далеко назад в его развитии, но наоборот перенесенное унижение подстегнуло римлян, которые, придя в себя, не только быстро вернули утраченное, но и с многократно возросшим рвением увеличили свои владения. Они подчинили себе наконец сабинов, герников, эквов, марсиев, сломили многовековое сопротивление этрусков. Теперь они продолжают продвигаться по Италии, будто совсем не (собираясь) останавливаться на достигнутом. Эти варвары взяли на себя роль судей и покровителей и для кампанских греков, забывших родство свое с Элладой, наряду с коренными кампанцами ставших рабами самой утонченной чувственности и страстей. Риму не составило труда подчинить себе такие города как Кумы и Неаполь. Богатая добыча, Кампания, доставшаяся так легко, придала им безмерную уверенность в своих силах, без всякого стеснения они предъявляют притязания свои на всю Италию. И теперь из всех греческих полисов лишь Тарент действительно обнаруживает в себе и желание, и силы возглавить борьбу против Рима!
К сожалению, В своем стремлении сплотить греков мы столкнулись (с тем), что даже некоторые из тарентийцев готовы оградиться от невзгод войны, вступив в союз с Римом или напрямую подчинившись ему! Такова возмутительная действительность! Вот насколько низко пал дух некогда великого народа! Нам, сторонникам единения эллинов, не обойтись без помощи таких людей как ты, Киней! И для начала нам в Италии надо добиться хотя бы того, чтобы Метапонт забыл свою вражду с Тарентом и взял его сторону в предстоящем столкновении с римлянами.
Так Лисистрат уговаривал Кинея последовать за ним в Италию. И Киней, поразмыслив, согласился.

*** 
С нескрываемым воодушевлением Киней подался к борту корабля, когда оказался в чудесном полукружии Тарентийского залива. Обилие живописных бухт удивляло путешественника. Многоводные реки и ручьи впадали в море, природа страны казалась благодатной, а почва плодородной.
В Метапонте Киней сразу включился в борьбу между сторонниками единения эллинов и теми, кто упрямо отстаивал обособленность полиса. Новое дело с головой увлекло Кинея, он с удивлением обнаружил в себе необычайную силу, он зажегся (идеей), с пылом участвовал в спорах и принимал участие в переговорах. Он внес весомый вклад в конечную победу партии Лисистрата. Метапонт заключил с Тарентом союз, который многим уже чудился сердцевиной будущей единой Великой Греции. Кроме того, Киней помог единомышленникам как переводчик. Он знал много наречий, так что и молосс, и фессалиец, и даже аркадянин принимал его за своего соотечественника. Изучая прежде незнакомый ему язык, Киней вникал, казалось, в самую суть восприятия мира посредством этого языка, он легко запоминал слова и уделял самое чуткое внимание особенностям строения речи и произношения. Вообще, он был увлечен происхождением языков, его занимала тайна возникновения речи среди людского племени, он хотел постигнуть причины многоязычия в мире.
В Италии он, общаясь с мессапиями и луканами, быстро овладел их языками. Киней понял, что в Италии существует несколько языковых семей, что народы, несмотря на различия в наречиях, понимают друг друга. Владея к примеру, сабинским языком, можно было легко общаться с луканами или самнитами, а френтаны без особого труда понимали язык мессапиев и даже тавлантиев, которые приходились им далекими родственниками.
Первый успех настолько воодушевил Лисистрата и его единомышленников, что решено было без промедлений вовлекать в созданный союз другие греческие города Италии. Так Киней оказался в Фуриях. Здесь также развернулась борьба между различными мнениями. Одни – таковых, к приятному удивлению Лисистрата, оказалось большинство – решительно поддержали предложение, пришедшее из Тарента, другие ратовали за полную независимость Фурий, видя единственным союзником города далекую Аттику, третьи были за военные соглашения с кем угодно, даже с римлянами, лишь бы избавиться от (изнурительных) нападений луканов. Фурии надолго забурлили, и лишь приближение очередных Олимпийских игр позволило простолюдинам  отдохнуть, наконец, от надоевших шумных сходок, споров, стычек.
Повсюду в городах Италии прозвучали трубы, возвестившие о приближении священных Игр. Люди, забыв вражду, оставив повседневные заботы, толпами устремлялись к площадям, где глашатаи торжественно обращались к ним:
- Восславим , о сыны Эллады, всемогущего Зевса! Свершим приношения милостивым богам, усладим взоры Олимпийцев состязаниями самых сильных, самых быстрых, самых ловких! Пришло время атлетам и сотоварищам их снаряжаться в путь, к подножию Кроноса, к святилищам Элиды! Да воцарится мир в полисах на время празднеств! Да не омрачится месяц, посвященный Играм, преступлениями! Да обрушится кара небес на всякого, кто обидит путника, кто нарушит спокойствие, кто осквернит враждой и злобой дни всенародного торжества! 
Радостно шумели города.
Богатые и знатные собирались в дорогу, чтобы быть зрителями на Играх, поддержать соотечественников, узреть великого олимпийского Зевса и принести подаяния богам в священной роще. Бедные были тоже объяты радостью. Пусть ненадолго, но в города приходили мир, тишина, спокойствие, градоправители в честь Игр раздавали нуждающимся хлеб и вино. 
Великая Греция, издавна славившаяся победителями олимпийских ристаний, отправила в Элиду своих борцов, бегунов, метателей диска, кулачных бойцов и прыгунов. Сотни праздных обывателей последовали за ними.
Для Кинея это было время отдохновений и полного досуга. Он разгуливал по городу, затем выбирался из него и шел разглядывать развалины легендарного Сибариса, близ которых и располагались Фурии. Сибарис… место, преданное проклятию победителей. Руины занесены уже землей, поглощены бурной зеленью растений, и лишь кое-где можно наблюдать жалкие свидетельства былой пышности греховного Сибариса. Вот лежит в траве надломанная в середине стела, под ней, судя по всему находился постамент. Верно, в те времена, когда Сибарис жил и здравствовал, здесь стояло мраморное изваяние повара, изобретшего какое-нибудь изысканное кушание. Киней приблизился к уцелевшим ветхим колоннам, на них чудом держался обломок каменного блока, угрожая сорваться вниз в любое мгновение. Это был храм… Но чей?
Киней присел на ступени со сбитыми углами. Перед ним лежали потемневшие от времени круглые каменные блоки развалившейся колонны. Он огляделся. Вместо окружавшего его запустения и безмолвного уныния он представил себе богатый, густонаселенный город, шумное обиталище праздности и свободных нравов. Пирушки, развлечения, игры, беседы, купания – вот чем, если верить историкам, были заняты с утра до вечера сибариты. Они предавались различным излишествам, пока не были уничтожены кротонцами, исповедововшими строгое учение Пифагора.
Впрочем, Киней не расположен был верить летописцам-победителям, склонным нещадно клеветать на поверженного, чтобы обречь того на вечное бесчестье в памяти потомков. Между тем, говорят, это сибариты придумали очистные каналы и прорыли их повсюду в своем городе, это сибариты первыми стали освещать ночные улицы, это они изобрели много всего полезного, что стало привычным не только у эллинов, но даже и у варваров. Такое преуспеяние в благоустройстве Сибариса и вызвало, надо полагать, лютую ненависть завистливых соседей.
Разоритель Сибариса Кротон, принявший Пифагора и его философию, затем отрекся от своего наставника. Удобства побежденного полиса прельстили кротонцев. Учение, пришедшее извне, зиждившееся на мистиках Востока, было искоренено с таким же радением, с каким некогда было воспринято. Не только в Кротоне, но во всех других греческих городах Италии, везде оно было объявлено вне закона, и постепенно власти добились того, что религия, которой Пифагор взбудоражил Италию, была окончательно забыта. Однако Киней надеялся встретиться с людьми, которые хоть туманно, но могли помнить кое-что из науки Пифагора. Число, лежащее в основе бытия, которым все можно объяснить, с помощью которого можно приблизиться к тайнам Вселенной… Можно ли совместить Эпикурову привязанность к свободе и Пифагорову жажду познания мира? Так можно стать и основателем нового учения! Киней снисходительно улыбнулся от случайной своей мысли, (поднялся) и направил стопы к стенам Фурий.
Фурии были населены потомками афинских метеков. Пожалуй, здесь жили самые невежественные и в то же время самые простодушные люди во всей Италии. где-где, а в Фуриях решительно не найти кого-либо, знающего о Пифагоре, думал Киней, бродя по улочкам полиса.


Однажды Киней встретил на пустынной улице водовоза Долона. Водовоз нещадно клял бездушную телегу. Видно было по лицу этого человека, что он изнурен бесконечными попытками выбраться из нужды. 
- Жалкая колымага, не иначе в нее вселился злой дух! – от досады он топнул ногой. – То колесо с нее слетит, то доски провалятся, а теперь вот – и дышло выпало!
- Добрый фуриец, да в чем же может быть повинна неодушевленная телега! Ни телега, ни животное, ни человек не может стать пристанищем злого духа, потому что такового, поверь мне, не существует в природе, - сказал Киней, отзываясь на громкое брюзжание водовоза, - сдается мне, что дышло отвалилось от того, что прохудились крепления, - тут Киней деловито осмотрел телегу, - так оно и есть; друг мой…
- Долон, - ворчливо отозвался водовоз, - меня зовут Долон.
- …Друг мой Долон, замени клинья на ясеневые или буковые или сделанные из иных прочных сортов деревьев. Благодаря особому строению волокна они имеют более продолжительный срок службы.
- Они дорого стоят, - обиженно скривился Долон. 
- Но если ты, желая сберечь деньги, не будешь содержать вещи, полезные в хозяйстве, в надлежащем состоянии, то они так и будут доставлять тебе различного рода неудобства. И  этот пресловутый вредительский дух будет бесконечно преследовать тебя. Хотя на самом деле нет и не может быть никаких духов, никаких бестелесных существ, могущих каким-то образом влиять на действительность. В этом мире нет ничего кроме материи.
- Чужестранец, я не согласен с тобой, что в жизни нашей нет сторонних, невидимых нами, но в конечном счете ощутимых для нас сил, - с недовольной миной на лице продолжал Долон, - как же объяснить, например то, что одного человека, несмотря на все его старания выбраться из трясины бедности, вечно преследуют неудачи, а другому постоянно сопутствует везение, так что ему не составляет особенного труда обзавестись богатством? Как объяснить, почему порой во время бури гибнет, поглощенный волнами, добротно срубленный новый корабль, а старая перелатаная посудина благополучно достигает гавани? Как объяснить многие другие случаи, непостижимые нашему уму? Бездна примеров указывает на присутствие среди нас чего-то сопредельного, невидимого глазу, обладающего разумом, способного вмешиваться в нашу жизнь.    
- Всему происходящему в этом мире есть лишь вещественное объяснение, и я повторяю тебе: нет никаких потусторонних сил.То, что ты называешь невидимым глазу, друг мой Долон, кстати – моё имя Киней, - это атомы, мельчайшие неделимые частицы. Из этих атомов и пустоты и состоит весь наш мир. 
- Друг мой Киней, ты хочешь сказать, что в основе всего суть атомы и пустота и больше – ничего?
- Да именно так: бесконечное разнообразие атомов и пустота.
Долон, казалось, долго постигал услышанное ( ).
- То есть, - фуриец присел на придорожный камень, - всё вокруг нас: земля, дома, люди – это всего лишь скопление множества атомов?
С лица водовоза не сходило выражение озадаченности.
- Да, - бодро улыбнулся Киней и присел на другой камень. 
- Что же такое атомы?
- Само название говорит за себя: это мельчайшие неделимые первотела. В мире их мириады, несметное количество, они вихрем несутся по Вселенной и порождают всё сложное. Изменяясь в форме, соединяясь, сцепляясь друг с другом, атомы образуют собой всё существующее в природе. От них зависит состояние вещества, плотно ли оно, разрежено, прочно ли или непрочно.
Беседа Кинея и Долона обещала затянуться, фуриец был увлечен богатыми и необычными познаниями гостя. Но вспомнив об обязанностях своих и боясь появления строгого уличного смотрителя, он поспешил к оставленным телеге и ослу.
- Вот что, многоумный Киней, - говорил Долон, сподручными средствами прилаживая дышло, - продолжим же разговор вечером, после дневных трудов. Твои рассказы настолько интересны, что мне хочется послушать их до конца. Где ты остановился в Фуриях, Киней?
- На самом краю Луканской улицы, близ гавани, дружище.
- Хорошо же, но ты не откажешь мне в моей просьбе?
- Как же мне отказаться от радости общения с приятным собеседником
Долон стегнул осла по бокам и повез плещущуюся в гидриях воду к садам, видневшимся поодаль.

***
Вечером того же дня Долон, как обещал, пришел к Кинею, который ждал его. Возобновив прерванный разговор, собеседники отошли к ступеням неприметного портика, звавшегося в народе Серым, сели рядом друг с другом. 
- Как же мыслители, последователем которых ты, Киней, являешься, догадались о существовании этих мельчайших веществ? – задал вопрос Долон.
- Для этого им достаточно было быть внимательным к явлениям природы. Как известно, среди видимых глазу предметов в этом мире нет таких, которые нельзя было бы разрушить или разделить на части. Все без исключения предметы, и одушевленные, и неодушевленные, подвержены членению. Путем наблюдений и строгий рассуждений философы открыли, что конечное нечленимое вещество – это атом, который есть первопричина всего и который, следовательно, вечен и неуничтожим. Таким образом, ничто не возникает из несуществующего, и ничто не разрушается в несуществующее. На самом деле, дерево, сгорая, не превращается в ничто – его атомы переходят в другое состояние и продолжают существовать. Яблоко, съеденное на обед, не уничтожается бесследно – его соки питают человека, затем, преобразовавшись, частью остаются в теле, частью покидают его – ты сам знаешь, как – следовательно, атомы находятся в постоянном движение и их круговорот в природе поддерживает бесконечное перерождение вещей.
- Но существует ли какое-либо разумное упорядочение в этом движении атомов?
- Их движению, конечно, присуща некая закономерность, однако нет и не может быть какого-либо стороннего вмешательства в это действо.
Некоторые прохожие, возвращавшиеся в полевых работ, (до слуха которых донеслись отрывки философической беседы), почтительно присаживались невдалеке от разговаривающих. Любопытство перебороло в них усталость. (и они стали прилежными слушателями)
- Как же объяснить тогда, многоумный Киней, - продолжал Долон, взбодренный вниманием соотечественников к его беседе с приезжим мудрецом, - почему одно скопление атомов одухотворено жизнью, а другое – бездушно?
- Потому что внутри одних тел присутствуют атомы жизни, говоря иначе, атомы души, в других же телах атомов души нет.
- Атомы души? Чем же они отличны от обычных атомов?
- Ученые умы считают, что атомы души отличны от обычных более крупными размерами, они обладают правильной круглой формой.
- И все-то вы знаете, хитроумные афиняне! Но как же они возникли в этом мире, в котором, если верить твоим словам, нет места необъяснимому, всемогущему, безупречно разумному, а есть только атомы и пустота?
- Этот вопрос занимает многие великие умы, Долон. Возможно, атомы души – явление вторичное, то есть они возникли из обычных атомов в результате стечения неких обстоятельств.
- Значит, атомы души возникли сами по себе, без какого-либо стороннего участия, без вмешательства высших сил?
Этот вопрос неожиданно задал один из новых слушателей, которых становилось все больше кругом. Киней добродушно обернулся к вопрошавшему. Сумрак густел, так что невозможно было хорошо разглядеть лицо фурийца. Было только понятно, что это был старик с длинной бородой и белой финикийской шапочкой на голове.
- Увы, при всем желание невозможно объяснить происхождение атомов души, и можно только предполагать, откуда они берут начало. Я считаю, что однажды, давным давно, в невероятно далекие от нас времена некое сочетание атомов под воздействием окружающей среды, предположительно, теплой воды и огня, что порой бушует на морском дне, дало начало особенным атомам, атомам души. Это стало рождением первого одушевленного существа в мире, от которого берёт начало ныне окружающая нас живая природа. Способность размножаться и передавать потомству часть атомов души стала главной особенностью одушевленных предметов и таким образом, жизнь воцарилась на земле, развилась и венцом этого развития стал человек.
- Выходит, живое возникло из неживого?
- Да, жизнь – это однажды вспыхнувший огонь, который распространился и объял всю землю. Всё живое – люди, животные, птицы, насекомые, растения – исходно от первого одушевленного тела.
- Какова же природа атомов души? Они смертны?
- Увы, да. Они погибают вместе с телом.
Тут фурийцы зароптали. И только старик сидел, как показалось Кинею, загадочно улыбаясь в густую бороду.
- Как? – возмущенно встрепенулись слушатели. – Значит, по милости вашей, душа обречена обитать в одной оболочке, а затем, когда эта самая оболочка гибнет, навечно пропадает, обращается в ничто?
- Постой же, Киней, - заговорил вновь Долон, - говоря о смертности души, ты противоречишь самому себе. Если атомы, как ты сказал, неуничтожимы, то почему их разновидность – атомы души – могут разрушиться в несуществующее?
Это справедливое замечание фурийца Киней внешне воспринял хладнокровно, хотя внутренне возликовал. Значит, есть с кем (по-настоящему) поспорить . Пожалуй и сам Садослов (которого Киней продолжал искренне почитать) мог растеряться от такого простого вопроса, который задал фуриец. Киней продолжал улыбаться и, желая еще больше распалить слушателей, ответил :
- Нет, атомы души, как и любые другие этомы, конечно, не разрушаются бесследно, а теряют цельность, расцепляются, развеиваются; таким образом, душа перестает существовать как целое.
- Но существуют ли доказательства смертности души? – не унимались фурийцы.
- Доказательства? Ну, хорошо. Вот послушайте, и поймите, добрые фурийцы, насколько простая наблюдательность помогает осмысливать бытие наше. Тело, - для наглядности Киней взял два камешка, оказавшихся рядом, зажал (в кулаке) , - и душа не могут существовать отдельно друг от друга. Когда тело испытывает боль, болит и душа. Когда тело голодает, когда тело сковано болезнью, когда не удовлетворяются потребности его, и душа страдает. Никто не может быть счастлив, как бы он себе ни внушал, в нищете, в рабстве, в отверженности. Напротив, когда тело сыто, здорово, удовлетворено, то и душа радуется. Будет лицемерием опровергать то, что здоровая, разумная радость телесной жизни во всех ее проявлениях доставляет радость душе. Таким образом тело и душа связаны крепчайшими, неразрывными узами, следовательно, гибель одного из них влечет гибель другого.
Заявляя о смертности души, Киней, (которого не оставляли надежды насладиться в будущем беседами с ушедшими в иной мир мудрецами) конечно, противился сам себе, это была игра, и он с замиранием ожидал обоснованного опровержения своих слов.
- Значит, по-твоему, душа – это некий придаток тела, который потворствует земным потребностям плоти, и так же как и плоть жаждет лишь удовольствий?
- Нельзя воспринимать тягу к удовольствиям, заложенную в нас природой, чем-то низким и заслуживающим осуждения. Когда удовольствие тождественно отсутствию страдания, почему оно должно вызывать неприятие?
- По-твоему, Киней, тело управляет душой а не наоборот? – упорствовали фурийцы, круг которых становился все более тесен.
- Тело и душа находятся в тесной взаимосвязи. Душа зависит от состояния тела, но в то же время она может, а вернее она должна держать в узде потребности тела. Умеренность есть признак разума, а разум, (совершенный разум, к которому можно прийти, укрощая плоть, поможет всякому избавиться от мыслей о безграничном и устранить в себе источник страданий, вызываемых чаще не внешними обстоятельствами, а особенностями характера, привычками и убеждениями.
- Я не могу согласиться с тобой, Киней, - изрёк Долом, - что же такое тогда наша жизнь? Ничтожный отрезок времени, отведенный человеку, который только и может делать, что беречь удовольствие, (каким бы мелочним оно ни было)?
- Если жизнь упорядочена, если она свободна от ложных устремлений, она не может быть, несмотря на быстротечность, ничтожным отрезком времени. Да, жизнь конечна, но, друзья мои, так устроен мир: всё рождается, расцветает, дает в срок плоды и затем увядает. Всему есть начало и конец. И человек не исключение в этом общем порядке вещей, он также подвластен законам мудрой природы.
- Говорят, у вас в Афинах есть некий сад, пристанище философов, которые (всё сущее привязывают к чреву), отвергают богов и бессмертие. Ты, Киней, конечно, хаживал туда.
Киней обернулся к старику, изрекшему последнюю реплику то ли с вопросительной, то ли с обычной интонацией.
- Ты, верно, имеешь в виду Эпикуров сад, любезный фуриец, сад, хозяин которого есть друг для тех, кто дорожит свободой и превозносит человеческий ум? Да, я посещал этот Сад, я разговаривал с Эпикуром, воистину спасителем, который избавляет умы от величайших заблуждений.
- Я отнюдь не спешу порицать Эпикура, - отвечал (самым) благожелательным голосом старый слушатель, вдруг решивший взять слово, - он действительно выглядет выдающимся борцом, выступающим против владык на стороне простого человека. кажется, ему присущи строгая умеренность и мужество, полное согласие с внутренним своим миром и дружелюбие к людям. Однако в то же время он чрезвычайно к ним безжалостен. Веру в божественный промысел, в бескорыстную любовь, надежду на бессмертие он объявил величайшими заблуждениями! А это есть священные опоры человеческой жизни! Вместо богов он ввел в жизнь произвольное движение атомов, вместо любви – дружбу и привязанность, вместо надежды на бессмертие и бесконечность – призыв лелеять однажды дарованные удовольствия, пребывать в некой атараксии, которая, по-моему, есть по сути отрешенность и безразличие к происходящему вокруг.
Терпеливая улыбка сошла с лица Кинея.
- Как твое имя, почтенный старец?
- Зови меня Евфорбом, Киней.
- Твое имя Еффорб? – смутился Киней. – Но, кажется мне, ты не фуриец?
- Отечество мне - весь мир. Я такой же странник как ты и как ты искатель истины. 
Киней некоторое время молчал.
- Значит, Еффорб, - Киней всё не мог отойти от легкого замешательства( ), - ты считаешь учение Эпикура несовершенным?
- Он дорожит свободой, но отвергает веру, он превозносит ум, но не стремится постигать тайны природы. Привязанность к безбожию мешает стать ему истинным спасителем.
- Пойми же, Евфорб, - Киней обращался к старику, как будто теперь не замечал присутствие остальных фурийцев, превратившихся в молчаливых слушателей и совсем растворившихся в темноте, - Эпикур - , пожалуй, единственный из философов, чье учение так упорядочено и последовательно. Все положения этого учения проистекают из многолетних наблюдений и умозаключений . По нему, сначала следует осмыслить физику, затем изучить канонику, и наконец, приступить к этике. Физика – это представление о естественных началах, мельчайших неделимых единицах, их движении и связях. Каноника – это учение о разновидностях восприятия мира. Само по себе какое-либо явление не может быть плохим или хорошим. Это наше восприятие окрашивает действительность либо в темные либо в светлые тона. И наконец, этика – учение о цели бытия, о счастье, об условиях счастья и о том, что ему препятствует. Именно такое построение учения и позволило Эпикуру сделать вывод о том, что религия и относящаяся к ней вера в бескорыстие и бессмертие лишают человека настоящей всеобъемлющей свободы.
- В естественных науках, в физике, которую он избрал основой для своего учения, он весьма посредственен. Он лишь несколько видоизменил слова Демокрита. Эпикурова физика очень проста, я бы сказал, умышленно упрощена, чтобы удобно было извлекать из нее этику , с помощью которой можно без особых усилий завоевывать как можно больше умов. Однако верны ли, скажем, его представления о мельчайших неделимых частицах? Если силой воображения философы смогли обнаружить атомы, мельчайшие и, как они утверждают, неделимые частицы, то, значит, они позволяют себе мысленно уменьшаться бесконечное количество раз; следуя этому, представим же себе эти самые атомы не только в обнаруживаемых глазу размерах, но и гораздо больших. Каким бы предстал перед нами атом? Каким бы явилось любопытствующему взору это пресловутое сплошное вещество? И до какой поры следовало бы уменьшаться необычному путешественнику, чтобы наконец увидеть какие-либо промежутки в этом веществе? Ведь любое целое должно, в моем представлении, состоять из отдельных частей. И даже если бы эти неделимые вещества всё же существовали, то они были бы чрезвычайно плотные, следовательно – относительно тяжелые, а будучи тяжелыми, все атомы непременно слепились бы в один огромный неделимый атом, окруженный бескрайней пустотой. Какой смысл имело бы существование столь несуразных тел? Мир лишился бы того прекрасного разнообразия веществ, которое мы сейчас наблюдаем.
Это замечание загадочного собеседника заставило задуматься Кинея. Действительно, почему, если воображение помогло обнаружить атом, то и оно же не может углубляться дальше, в самые что ни на есть мельчайшие истоки материи? 
( вдалеке ночь бесшумно освещалась зарницами, верхушки дождевых облаков излучали слабый, таинственный свет)
- Не окажется ли, друг мой Киней, - продолжал странник, - что и атом в свою очередь делим, и бесконечно делимы частицы, составляющие его?
- То есть, по-твоему, конечного неделимого тела нет?
- Скорее, это не частица, не материя в нашем понимании, а некая искорка, находящаяся на грани бытия и небытия, но в то же время негасимая, вечная, не знающая времени. И природу этих первосущих искорок, монад, можно постигнуть посредством числа, числовых сочетаний и пропорций!
Киней затаил дыхание. Пришел его черед, затаив дыхание, внимать речам собеседника, который продолжал говорить ровным, приятным для слуха голосом:
 - Представление о смертности души я считаю ошибочным потому, что атомов души как таковых не существует. Мне не представляется возможным это бесконечная передача атомов души от родителей к детям. Есть единый божественный дух, который подобно мировому огню, может заряжать своим присутствием обычные тела: монады, диады, триады и прочие; этот дух разнообразен так же, как разнообразны сочетания чисел, и бессмертен так же, как бесконечно число. В отдельно взятом теле дух преобразуется в душу. Душа имеет монадическую часть, сознательную, и диадическую, бессознательную, страстную, чувственную и привязанную ко всему телесному и материальному. Эти две части слиты во вселенской любви.
Тут молния рассекла небо прямо над головами разговаривающих, и на короткий отрезок времени кругом стало светло. Киней ожидал увидеть перед собой загадочного орфика, целиком завладевшего его вниманием, но, к своему удивлению, никого рядом не заметил. Он стал озираться, но густая тьма ночи быстро сомкнулась вокруг и сотряслась от гулкого раскатистого грома. 
- Теперь ты видишь, Киней, - спокойно продолжал голос, - как несовершенна Эпикурова физика, как зыбка основа, на которой он выстроил свое учение. Да, он славит Свободу и изгоняет страхи, но вместо того, чтобы этим самым приобщить человека ко всеобъятному и вечному Космосу, он заводит его в тупик, в закоулки собственного внутреннего мира, который конечно существует но который есть составная часть этой удивительной прекрасной Вселенной, Вселенной, в которой ничто не происходит самопроизвольно и случайно, но все совершается согласно божественному промыслу.   
Я чувствую Киней что в сердце твоем живет вера, что движет тобой тяга к познаниям, так не обманывайся же! Искренняя привязанность к божеству не может попирать свободу!
На землю хлынул дождь, и голос невидимого собеседника, казалось, растворился в шуме обильно падающих капель.

Глава18. На троне Эпира    (хаонские имена: Лесх, Херсий0
Неоптолем владел в Эпире только Молоссией. Хаония вышла из подчинения царю, также и в Феспротии  власть принадлежала нескольким кланам, отстаивавшим независимость . Области, прилегавшие с востока к Молоссии и Феспротии, напрямую управлялись Македонией.
Пирр с войском высадился в Онхесме Хаонском и оттуда начал свое наступление на владения Неоптолема. Хаоны, уставшие от междоусобных стычек, от постоянных набегов Неоптолема, с радостью встретили Пирра, их страна стала крепкой опорой сыну Эакида. Пятитысячное войско, явившееся из Египта, стало быстро пополняться добровольцами. Пирр двинулся по берегу на юг и вступил в Новую Молоссию, население которой также было настроено дружелюбно к Пирру. На границе Горной Молоссии нестройное воинство Неоптолема было разбито. Пирр завладел отцовским дворцом в Додоне. Его соперник со своими приверженцами отошел к Тимфее. Пирр не стал преследовать побеждённого. Опасаясь, как бы тот не обратился за помощью к Филиппу Четвёртому, Кассандрову сыну, или Лисимаху, Пирр счел нужным договориться с ним о совместной власти.
С приходом Пирра Эпир стал вновь объединяться. В него вошли Молоссия, Хаония и Феспротия. 
Обосновавшись в стране, Пирр занялся делами государственного устройства. Конечно, первым делом, он взялся за устранение усобиц между эпиротами. Хаоны, молоссы, феспроты постоянно враждовали из-за земли, и между кланами внутри племен не было мира. Пирр четко размежевал владения, разрешил споры между соседями, принялся обустраивать города. Особенно укрепились города в Феспротии. Молодой царь пустил в обращение новые монеты: золотые, серебряные и медные, он проложил дороги по всему Эпиру и обезопасил их. Он заручился поддержкой простолюдинов: крестьян, ремесленников, скотоводов, рыбаков, с которых перестали взимать разоряющие их налоги. Любой подданный мог обратиться к царю с просьбой или  жалобой. Пирру чужда была заносчивость. Всякого он принимал радушно, принимая за брата. Среди народа, чья жизнь становилась лучше, защищеннее и состоятельнее, росла любовь к Пирру. О таком царе, радетельном, трудолюбивом, и дальновидном, искренне заботящемся о величии страны, испокон веков мечтали (жители этой окраины Эллады). Страна крепла, хозяйство ее росло, а торговые пути пролегли на все стороны от Эпира. Селяне, которые чувствовали, что теперь их труд находится под надежной защитой, с ещё большим старанием возделывали поля, отбирали лучшие семена, и в ответ получали хороший урожай. Сеяли ячмень, пшеницу и просо. В городах ремесленники благодаря (вводившемуся) разделению труда стали производить более качественные товары.
Молоссы же и параваи в основном оставались на стороне Неоптолема. Они гнездились в своих горных селениях и не желали признавать власти молодого царя. Закосневшие в своем варварстве, они отрицали александрийские обычаи, насаждаемые Пирром, а человеколюбивые законы, пришедшие на смену старым, жестоким и первобытным, внушали им недоверие.
Неоптолем не отличался особенной сообразительностью, он был тугодум. Причиной этому могли послужить и близкое родство отца и матери, и перенесённая в детстве тяжелая болезнь. С виду это был незлобивый увалень с короткой шеей и широкими плечами, полный, лицом похожий на двоюродного брата своего Пирра. Такие же узкие, серые глаза, квадратное лицо, кудрявые, рыжие волосы. Только на чертах этих, их искажая, весьма приметно лежала печать слабоумия. Пирра страшило такое внешнее сходство. Неоптолем казался ему каким-то чудовищным его отражением. 
(Тем не менее, преодолевая нерасположение своё к родичу, Пирр жалел его и сочувствовал как к брату, он полагал, что Неоптолем со временем смирится с ограничением власти, станет близким другом ему, будет если не содействовать, то хотя бы непрепятствовать в благих начинаниях. Но тщетны были столь призрачные ожидания, вызванные зовом крови. Разделение власти между двумя правителями, пусть родственниками, но чуждыми друг другу по духу и устремлениям, не принесло пользы Эпиру. Цари не стали единомышлениками. Напротив, вражда усиливалась между ними. Пирр олицетворял собой новый Эпир, сильный, независимый, идущий в ногу с развитыми странами, за спиной Неоптолема стояли люди, кичившиеся высоким происхождением, чуждавшиеся перемен, недалекие, закостенелые в невежестве, дикости, привыкшие жить грабежом собственного народа, принимавшие как должное подчиненность Эпира Македонии.
Неприязнь между соправителями росла. Развязка противостояния близилась. В городе Пассароне, являвшегося центром Параваи, цари по старинному обычаю совершали подношения Аресу и Зевсу. 


Глава 14   Аускул

Итак, римские консулы поспешили выйти к верховьям рек Ауфида и Пелле, чтобы преградить путь Пирру, который мог пойти и на север, вдоль восточных отрогов гор в Этрурию и на запад, в Кампанию.
Отряды разведчиков сновали в поисках врага, происходили стычки передовых отрядов.
Словно предвозвестники бури, сгущались грозовые тучи, сверкали молнии, хотя было душно, и ни одна капля дождя не падала на землю.
Наконец, река ауфида разделила врагов. Пирр потирал руки. Уж на этот раз римлянам не избежать полного разгрома! Всеведающие Боги, вы свидетели благих намерений! Он, царь Эпира, могущественный, милосердный, протягивал римлянам дружескую руку, но они с пренебрежением отвергли ее! Что ж, если вам, гордые квириты, претит дружба с царем, и вы признаете только грубую силу, жаждете быть вновь битыми – получите новый бой! Но больше вы не услышите дружелюбных речей; забыв свою дерзость, вы будете внимать грозному слову победителя и, трепеща, готовить дань!

Из приморского Сипонта на соединение с Пирром шли два полка – часть воинов этих полков была набрана в Италии, в греческих полисах, часть – в Аполлонии , Эпидамне, Иллирии, Эпире и Пеонии. Полки вели Тимей и керкирянин Левкампеон. Четыре таксиса в этом соединении составляли дауниты – народ, обитавший близ Сипонта. Они были близки к иллирийцам, так что пришельцы из-за Адриатики находили в языке даунитов много знакомых им слов. Однако, в отличие от родственных тавлантиев дауниты показали себя людьми, с трудом приобщающимся к строевой службе, им в тягость были строгие правила и порядок. На них , конечно, не приходилось рассчитывать всерьёз.
Пирр и Эврипеон установили через гонцов связь и спешили соединиться.
Не доходя до города Аускул нескольких стадий, Италийский и Иллирийский полки подступили к заранее разведанным бродам, и тут по ним с высоты заросшего молодым лесом гребня посыпался град стрел. Это взялись за дело союзники римлян: апулийцы, певкеты, френтаны, марсии – (все те, кого объединяло прозвание  ауксилиарии). Губительный поток стрел грозил уничтожением двум полкам, и Еврипеон приказал своим конникам атаковать вершины. Рослые выносливые кони резвым галопом стали взбираться вверх по склонам. Ауксилиарии были искусными стрелками, но ими овладело волнение при виде решительно надвигающейся иллирийской конницы, ведь они ожидали, что враг бросится в воды Ауфиды искать спасения.

Союзники римлян непрестанно посылали стрелы, которые со свистом рассекали воздух, попадали с глухим стуком во всадников и валили их оземь. Но сколь бы ни были велики потери, иллирийцы продолжали нестись вперед. Их вел за собой бесстрашный Еврипеон, за которым они готовы были безоглядно следовать навстречу любой опасности . Стрелы безжалостно выкашивали ряды, и вот до вершины хребта осталось три стадии… две стадии… вот видны вражеские лучники, которые вскоре будут уже досягаемы для их махайров. И вот наконец, Еврипеон с торжествующим возгласом врубился в строй ауксилиариев. До гребня добралась половина из полутора тысячного( конного отряда), но это была грозная сила! Озлобленные потерями, ослепленные яростью и жаждой мести, они лавиной врубились в сгрудившихся варваров, и те вскоре побежали, не вынеся жестокого избиения.
На выручку союзникам бросились римляне, а на подмогу конным иллирийцам поднялись пехотинцы Тимея и Левкампеона. Завязалась сеча. Молодеческий напор греческих новобранцев поначалу заставил римлян отступить. Могучим звереподобным Эридаком был убит легат Второго легиона, Гай Марций Регулатор. Но скоро яростный пыл нападающих начал спадать, к тому же подкрепления римлян поспевали к месту сражения, опережая эпиротов, которых несколько запоздало возвестили о начале столкновений. Сомкнув и выровняв ряды, римляне отбросили противника к Ауфиде , а потом сами были оттеснены подоспевшим Тиреоном.

 Подступившая темень ночи прервала сражение, в котором никакая из сторон ( не смогла) добыть сколько-нибудь значительного преимущества накануне неизбежного продолжения схватки
Наступило затишье. Воинов обеих сторон пронизывал страх  за будущее. Молчаливые, собранные, они сидели близ костров.
Итак, Предварительная стычка ( не принесла выгод ни римлянам, ни грекам)

Да, она унесла много жизней, однако это было всего лишь зачином еще большего кровопролития, еще большего количества смертей; завтра многократно возрастет ярость и ожесточение, завтра окончательно разрешится спор
Римлян повергала в трепет мысль о том, что два полка врага смогли нанести значительные опустошение в их рядах, они страшились могучих индийских исполинов, с которыми им предстояло столкнуться, но больше всего они боялись непобедимого Пирра,
Среди же греков распространился слух о том, что один из консулов, Деций Мус, наделен некой сверхъестественной силой, способной в определенных обстоятельствах погубить всех, кто осмелится противостоять ему. Говорили, что, если Мус во время боя принесет себя в жертву подземным богам, то он увлечет за собой в Тартар все вражеское войско; иными словами, поверье связывало смерть одного из консулов с победой римлян. Воины Пирра, стойко переносившие тяготы войны, боялись необъяснимого; уверенность в своем превосходстве постепенно умалялась среди них, и
.- Неужели этот Мус действительно маг? – спросил Пирр у друзей ; его беспокоило воздействие невесть откуда взявшихся слухов на настрой воинов.
- Этот человек отдал всю свою жизнь служению войне; не иначе некие потусторонние силы позволили ему уцелеть среди сотен сражений, - ответили Пирру.
- Говорят, некогда он и сына своего не пожалел и казнил за нарушение правил?
- Да, он принес его в жертву богам войны!
- В таком случае, этот старик помешан на войне! Не дайте же ему умереть на поле боя, а захватите живым и приведите ко мне! Мы будем судить его после нашей победы и приговорим к смертной казни за поклонение темным силам!
Сотники разошлись по стоянке и передали простым воинам указание царя.
***

Наконец, первые лучи Солнца возвестили людей о наступлении нового дня. Пирр двинул свое войско вперед, ожидая встретить наскоки и новые уловки врага, но вместо этого с удивлением заметил, что варвары не чинят никаких препятствий, а стоят на поле в длинном строю, готовые к открытому бою. Из их рядов , осененные знаменами и штандартами, выступили вожаки Рима.
Пирр с ближайшими друзьями выдвинулся навстречу римлянам.
Стороны остановились и угрюмо уставились друг на друга. Пирр сразу понял, который из консулов Мус, а который – Публий Сульпиций Северрион. Мус был приземист, лицо его невыразительно, губы плотно сжаты, холодные глаза пронизывали человека насквозь

Второй консул, Северрион, выделялся среди знатных римлян молодостью, высоким ростом и крепким сложением. Он выглядел решительным и бодрым. Доверие соотечественников и отцов Рима, отдавших ему предпочтение среди многих достойнейших мужей, воодушевляло Северриона и в то же время ко многому обязывало. Его напутствовал отец, глубокий старик, в свое время тоже главенствовавший в Риме, снискавший славу умелого ратоборца, сурового взыскательного вождя, умевшего найти верный путь для торжества общего дела. Теперь, ему, молодому Северриону, предстояло продолжить дело отца.
Вокруг консулов (сидели на конях) ликторы, легаты, преторы, охранники. Были Тиберий Корунканий, Марк Клавдий Марцелл, заменивший погибшего Регулатора,  Публий Тарквиний Цетег Младший, Гай Фабриций Луцин, Гней Домиций Кальвин Максим и другие. Пирр задержал взгляд на Мание Курие Дентате. Этот человек , говорят, доставил римскому народу обширные, прекрасные пространства в землях сабинян, чем облагодетельствовал многих бедных земледельцев. Но наряжен Дентат был скромно, без изысков и украшений, которые стали постепенно позволять себе многие нобили. Лицо Дентата непременно вызывало содрогание – настолько оно казалось безобразным – узкие цепкие глаза, маленький нос с широкими ноздрями, крупные щербатые зубы, по-лошадиному выдававшиеся вперед.
Пирр поспешил перевести глаза на Северриона.
- Вожди римские приветствуют тебя, царь Пирр! – римляне вскинули руки, эпироты ответили.
- Привет и вам, вожди Рима! – были слова Пирра.
- Мы решили, царь, - заговорил Северрион, - отвергнуть хитроплетения и позволить тебе выстроиться на поле так, как ты сочтешь нужным. Пусть ни река, ни холмы , ни леса не послужат препятствием ни для одних, ни для других.
- Мы непременно воспользуемся вашими уступками римляне!
( Пусть же бой наш предварят молебствия, ибо много жизней сегодня будет отдано богам смерти) издал Мус. (Голос его доносился до слуха словно приглушенный рокот из мрачных сводов аида.
Пирр устремил горящий взор на консула
( Тщетны будут ваши взывания к богам подземелья, и после нашей победы, ты, Мус, взятый в плен, будешь предан нами суду за тёмное свое ведовство)
- Смерть – лучшая сподвижница ратников, мы должны быть предупредительны с нею, Пирр! Не воображай же себя страшной грозой для нас, не считай, что прибегаем мы к крайней мере, нет! Мы обратимся к могущественным потусторонним силам с тем чтобы они милостиво встречали у врат своего мира и римлян, бьющихся за Отечество, и чужеземцев, напрасно ищущих здесь славу и добычу!
- Мус, Если тебе и доведется сегодня принять смерть на поле боя – а это будет лучшим для тебя поворотом Судьбы – ты нисколько не добудешь этим победу для собратьев твоих. Знай же, троянец, мы – потомки великого Ахиллеса, и благоволящие нам Олимпийцы вручили нам Победу в вечное пользование! Что ж, я предоставлю вам время для молебствий перед боем – можете обращаться к подземным силам и проситься в их обиталище – а мы посмотрим на вас и вдоволь потешимся!
Переговорщики разъехались. 
На глазах римлян Пирр выстроил войско. Он возглавил правый фланг, куда встали слоны, македонские фалангиты, фессалийская и и эпирская конница. Центр отведен был под руководство Скирониону, а левый фланг – самое слабое звено построений – ахейцу Александру.  Для пущей видимости, Александру были приданы нестройные ополчения из местных обитателей

И вот стороны стали друг против друга. Приближалась решительная минута.
Напротив таксисов первого Эпирского полка построились «тени» – так звали тех из римлян, кто запятнал себя позором бегства с Гераклейского поля.
Участь их была печальна – Мус запрещал им располагаться в пределах лагеря. « Вы мертвецы! – ( утробно верещал консул) – Вы тени, вы привидения! У вас нет никаких гражданских прав! Лишь умерев на поле боя и захватив с собой на тот свет врагов, вы вернете себе доброе имя!» Полководец неустанно подвергал их испытаниям, изводил учениями, засталял безропотно переносить холод и голод, сурово взыскивал за самые незначительные отступления от устава.
Теперь, перед боем, «тени» выступили заметно вперед. На них были снежно-белые туники, надетые по сабинскому обычаю, свободно, перевязанные тонкими красными поясами. В руках обреченных были короткие копья. Лица их, худые, обветренные, но решительные, были выкрашены в красный цвет . тут был и Валерий Левин, ничем от других теней не отличавшийся.   
Перед ними встал сам Мус в окружении фециалов, ликторов и жриц Беллоны.
С римской стороны раздались звуки труб, барабанов и других музыкальных инструментов. Но это еще не было сигналом к наступлению. Греки с интересом и волнением наблюдали за разыгравающимся перед ними действом. Жрицы войны, все красивые как на подбор, в темных одеяниях, с обнаженными персями, с мечами в руках, торжественно и неспешно выступили вперед, обернулись к воинам-смертникам; из грудей их полились чарующие звуки сабинской песни-заклинания:
Пожалуй, и самим римлянам трудно было разобраться, какие слова произносят жрицы. Беллонарии почитались квиритами как некие мифические существа, это были служительницы сабинских богов, жившие замкнуто в храмах, к чьим священнодействиям прибегали только в самые тяжелые для Рима дни…

 Казалось, песнь их, протяжная, состоящая преимущественно из гласных звуков, родилась в те времена, когда речь только осваивалась человеком, когда каждый постигнутый звук был для человека даром богов… Можно было разобрать единственное в их распевах:
 ( о боги Преисподней , мы славу вам поем!) 
 
Голоса жриц, громкие, звучные,тягучие, вызывавшие суеверный трепет накрыли чародейственной волной римлян, однако и греки ,казалось, были околдованы ритуальным обрядом противника. Тут , обратившись к воинам, запел Мус. Он наступил одной ногой на церемониальное копье фециалов, простер левую руку вперед, обратив ладонь вниз, а правую отвел в сторону ( словно ). Было удивительно, как такое тщедушное тело могло извергать настолько могучий , полнозвучный голос. Среди тягучих распевов жриц отчетливо звучали заклинания Муса на древнесабинском:

( В сей грозный час мы к вам взываем,
  Внемлите нам, во власти вашей даровать
     Победу сыновьям Квирина…
 ( о боги Преисподней , мы славу вам поем )
Внемлите нам!
    ( о боги Преисподней, мы славу вам поем )
       ( о боги Преисподней, мольбы не отвергайте
       ( явитесь боги, прошу я вас, даруйте ж нам победу!)

Ритм, задававшийся музыкальными инструментами, еще более увеличивал воздействие магических песенных строк. ( римляне впадали в некое отрешенное от бытия состояние ) ( теперь воинами не владели думы об оставленном доме, о Риме, о семьях, детях, они безраздельно препоручили себя богам, их будоражила мысль о предстоящей встрече со смертью)
Под эту музыку и песню «тени» исполняли танец. Танец был весьма незымысловат, но движения воинов были настолько согласованны, что со стороны это зрелище невольно внушало страх. «Тени» наклонялись из стороны в сторону, плавно водя копьями. «Тени» подпевали Мусу.
- Это дикари! – воскликнул Аттегрион, находившийся на этот раз в первых рядах Эпирского полка. – И всё же это дикари!

Олимпик находившийся рядом, вышел вперед и громким, полным страстного порыва голосом обратился к воинам:
Смело, о други! нам выпала славная доля –
Плечи сомкнув, грудью встречать рать роковую;
Робость отринем; позорного бегства презрим же почин.
Здесь мы умрем, но воскреснем в богами любимых просторах!
Многоголосый боевой клич был ответом на торжественные строки. Песнопения римлян потонули в яростных восклицаниях греков.
- Слава Элладе!
- Пирр и победа!
- За Олимпийцев! – неслось со стороны Пирровых построений
- Да здравствует Рим!
- Рим и боги!
- Смерть или победа! – стало раздаваться в ответ со стороны римлян.
Кричало одновременно сто сорок тысяч глоток! Рев потряс долину Ауфиды, отозвался многократным гулким эхом на склонах гор.
Казалось, сражение людей предвосхитило столкновение богов. Как в Троянской эпопее, высшие силы, покровительствовавшие разным сторонам, сошлись в битве! ( )
Сотрясенный воздух поднял и вскружил столбы пыли между построениями
Послышались отрывистые команды центурионов. Греческие командиры тоже не замедлили зычными голосами привести своих солдат в надлежащую готовность. Тут все поняли, что должно было произойти в следующее мгновение. Обе стороны в одно и то же  время пустили друг в друга стрелы. Пустили в таком количестве, что от стрел потемнело небо. Римляне усердствовали на своем левом фланге. Они посылали огненные стрелы в надежде поразить слонов. Но предусмотрительный Пирр закрыл слонов огромными щитами, так что ни один гигант не был ранен снарядами римлян. Лучники греков не остались в долгу. Быстро, раз за разом вкладывая стрелы в тетиву, они запускали их в римлян. Воздух дрожал от злобного шипения. Стрелы с грохотом ударялись о щиты. Раненые кричали, а кони били копытами, валились, роняя седоков. Иногда стрелы сталкивались в воздухе, с треском ломались в щепы и падали с неба на землю древесным или огненным дождем.
Когда ( дождь) стрел ослаб, стороны приготовились к рукопашной. Снова раздались команды, и римляне с воинственными возгласами бросились в наступление. Из глоток греков с новой силой раздался оглушительный рев, они устремились, не нарушая строй, навстречу римлянам. Две стены обрушились друг на друга. Равнина огласилась невероятным, перекатистым эхом, наполнилась лязгом железа. Римские шеренги с необычайным упорством противостояли построениям Пиррова воинства, в которых стояли вперемешку таксисы разных полков. Самые лучшие бойцы, находясь впереди, придавали этому строю железную опору. На одном из участков сражения римлян возглавили «тени». Воины, за зиму исполнившие нескончаемые (повинности), смиренно перенесшие множество упреков, при жизни приравненные к мертвым, теперь горели желанием выместить накопившуюся злобу на противнике. Они отбивались от длинных копий, хватались за них руками, пригибали их к земле легкими щитами. Многие, уже пронзенные, умирая, продолжали цепляться за оружие врага, чтобы позволить товарищам своим хоть на несколько шагов продвинуться вперед. Нетрудно представить, как отряд этих злосчастных смертников был уничтожен за сравнительно короткое время, но он смог преуменьшить разящую мощь греческой фаланги. Копья вязли в нагромождении тел, стороны хватались за дротики и мечи и иступленно бились. Когда какая-либо из сторон допускала промашку, и строй в ней разрывался, противник немедленно пользовался этим. В образовавшиеся пустоты кидались подвижные клинья из пелтастов (со стороны греков) или гастатов (со стороны римлн). Солдаты этих клиньев разили врага в спину, рубили икры, оглушали ударами по затылку. Неимоверными усилиями стороны выравнивали боевые порядки. Подкатывавшие сзади подкрепления напирали на передних, уплотняя и без того тесные ряды, так что иной раз сражающимся приходилось, упершись щитами, просто толкать друг друга.
Воины, (просочившиеся) назад, окровавленные, с вздымающимися от изнеможения грудями, приседали на корточки, держа щиты на земле. Так они восстанавливали силы. Но недолго длился их отдых. Стоило им только отдышаться, как командиры вновь отправляли их в бой.
Через несколько часов ожесточенной битвы центурии, ведомые Мусом, обхватили клещами таксис, который возглавлял Аттегрион. Старый приземистый консул , чей золоченый шлем с высоким султаном был далеко заметен, казалось сгустил вокруг себя всю мощь легионов. Над головой старика колыхались знамена, лучшие из римских бойцов производили опустошение среди врагов. Неистовый Мус яростными окриками останавливал тех, кто ударялся было бежать, и отступники послушно разворачивались к преследователям, чтобы принять смерть или отбиться. 
Соседствовавшие с Аттегрионом Белые Щиты и самнитяне-кавдинцы стали подаваться назад, не выдерживая жестокого натиска римлян, таким образом, одному из лучших сподвижников Пирра грозило окружение.
Перед боем Аттегрион настоял на том, чтобы Пирр не оставлял его в запасе, а направил на этот раз вперед. Он верил, что присутствие его в первых рядах во время решающей схватки будет чрезвычайно необходимо. Когда он с оружием в руках решительно выступил возглавлять передовой таксис, воины издали громкий торжествующий возглас: за Аттегрионом давно закрепилась слава творца побед. Воодушевленные присутствием искуснейшего бойца, воины хладнокровно отразили яростный, граничивший с безумием (натиск) теней; тогда, переступая через тела поверженных смертников, в бой вступили испытанные триарии – такова была задумка Муса. Аттегрион бился как всегда умело, успевая и противостоящего врага сразить, и держать под наблюдением ход боя на своем участке. Однако товарищи его раз за разом падали, сраженные, и Аттегрион, превозмогая боль и усталость ( ) сдерживал варваров, (желая измотать их как можно больше, прежде чем .) подступит подмога

Наконец, пришла помощь. Это Аристодем, рассеяв центурии (Луция Постумия Мегелла ) , поворотил налево, вызволил из беды Белых Щитов, а потом и поспешил к Аттегриону. Успеху Аристодема способствовало проворство акарнанских пращников, которые, заняв вершину одного каменистого возвышения, стали метать снаряды во врага с удивительной меткостью…
Мусс бился с самозабвением. Он окунулся в самую гущу неистовой сечи. Он перестал оглядывать пространство вокруг себя и не замечал, что ответный порыв греков его самого отсек от основных сил, взял в окружение. В руках у Муса был топор с длинным прочным черенком из красного дерева. Ликторы и преторианская охрана едва поспевали за ним. Эти воины еще надеялись на благополучный исход боя, но по тому, как безрассудно и обреченно орудовал оружием своим их предводитель, они поняли, что им сегодня не выжить. Число телохранителей Муса редело с устрашающей быстротой. Но старик не замечал этого. Торжествующие и злорадствующие крики греков становились все громче и явственнее слышались угрозы. Скоро тылы Муса оказались под защитой пятерых человек, могучих преторианцев. Один за другим они падали от дротиков, копий и мечей. Последний телохранитель застонал от пропущенного удара, схватился за лицо. Мус, выпустив из рук топор, бережно придержал воина. Но тут старик споткнулся о тела, упал под тяжестью раненого. С усилием поднявшись, он не стал озираться в поисках оружия, а неустрашимо выступил навстречу подавшимся к нему молодым эпиротам. Воины Пирра готовились захватить Муса живым, но лицо знатного римлянина озаряла такая благостная безмятежная улыбка, такое спокойствие исходило от него посреди кровавого безумия, что смутившиеся молоссы, забыв свои устремления и подчиняясь некой посторонней силе, разом вонзили ему в грудь свои мечи. 

Что же происходило в это время на других участках небывалого сражения?
Левый римский фланг был отдан под руководство прошлогоднему диктатору Кальвину Максиму. Легионы здесь больше чем наполовину состояли из союзников, но это были те, кто не уступал римлянам в упрямстве – в решительном бою они старались оправдать доверие покровителей, не скупившихся на щедрые посулы за верность. Эпироты и македоняне люто ненавидели римских прислужников, те отвечали им взаимностью, а потому стычка была неимоверно яростной. Фессалийская конница столкнулась с кампанской и апулийской; рубка конников постепенно стала перемещаться за фланги пеших римских построений.
Путь слонам преградили колесницы и другие замысловатые устройства , коими варвары мнили остановить прорыв гигантов, но тщетно – предусмотрительный Пирр усилил Слоновий полк метателями дротиков, искуснейшими лучниками, отрядами всадников из италийцев, легковооруженными ловкими( гамиппами), проворными мастеровыми, которые, разом хватаясь, опрокидывали колесницы а шипы оттаскивали в сторону или переворачивали. Таким образом, попытки римлян обезвредить слонов ни к чему существенному не привели.   
Мощный натиск индийских исполинов вскоре всколыхнул весь левый римский край. Никакая доблесть не могла устоять перед этой силой, которая была неодолима как стихия. Да, находились смельчаки, пытавшиеся подсечь жилы на ногах слонов. Так, одному отважному легионеру, по имени Гай Нумиций, удалось подкрасться и вонзить меч в незащищенную ногу одного молодого слона. Животное затрубило от боли, нелепо задрало ногу и чуть не опрокинулось. Другие слоны, бывшие рядом, незамедлительно отозвались на трубные стенания товарища, налетели на римлянина и растоптали его. Никон Великий и Агамемнон, эти два колосса, вырвавшись далеко вперед, вносили невообразимое опустошение в рядах неприятелей. Римские лучники стреляли в них стрелами с горящими наконечниками, но слоны были бронированы, а когда стрела вонзалась в незащищенный участок тела, то обслуга и погонщики тут же, насколько им представлялось возможным, вынимали её. Громоголосый Танагр со своими копейщиками и приставленными им помощниками не отставал от слонов. Их сплоченные отряды ( опустошающе) проходились по расстроенным цепям римлян…
Второй римский легион вместе с легатом Марком Клавдием Марцеллом поголовно полег под ударами Пирра, жалкие остатки двух остальных под прикрытием поредевшей апулийской конницы подались к центру, который еще держался несмотря на гибель вожака своего, славного Публия Деция Муса. Положение римлян становилось гибельным, но вот их взбодрили вести с правого фланга. Там Сульпиций Северрион разбил греков и обратил их в бегство!
Левый фланг Пирровых построений был изначально слаб, в задачу их входило сдерживание неприятельских сил до той поры, пока предсказуемый победный напор на правом фланге не обратит свое острие в тылы Северриона… конница Еврипеона, изрядно потрепанная накануне, мужественно противостояла римским всадников. Две тысячи иллирийцев и италийцев в начале боя потеснили двоекратно превосходившего врага; Еврипеон полагая, что только нападая, а не отбиваясь, можно (добыть победу)

влёк соратников вперед. Начальник римской конницы, отважный Гней Фульвий Центумал, в пылу яростного боя нашел глазами Еврипеона, пустил коня вослед пиррову соратнику, желая одним точным попаданием копья обезглавить вражескую конницу. Еврипеон заметил погоню, но дал Центумалу поравняться с ним . когда Центумал бросил копье, Еврипеон увернулся, отпустил поводья, обеими руками взялся за рукоять махайры. Вот это удар! Грозное оружие Еврипеона сокрушило не только человека, но и коня под ним.
Несчастное животное издав пронзительное ржание, упало на полном скаку и придавило тяжело раненого всадника. 
Тут же заместитель Центумала, молодой патриций Фабий Гургит устремился на иллирийца и метнул в него копье. Мимо! Прогневленный Еврипеон повернул на покушавшегося и с такой силой вонзил меч в римлянина, что не смог извлечь оружие обратно. Верный конь Еврипеона, столкнувшись со скученными лошадьми римлян, хрипя и разрубая воздух копытами, встал на дыбы,
Еврипеон упал, однако и спешенный он бился как одержимый с набежавшими римскими пехотинцами и дорого отдал свою жизнь…

Пешие воины Египетского и Италийского полков отчаянно сдерживали римлян ( ) их командиры ( Крисипп)
Но напор превосходящих сил римлян Мания Курия Дентата и Гая Фабриция прорвал их оборону – с торжествующими возгласами легионы правого римского края принялись преследовать бегущих. Римляне кричали заимствованное «Барра!» (теперь они нашли уместным переманить на свою сторону этот вражеский клич)
Конница вырвалась вперед , желая стремительным наступлением своим разрушить левый край и тылы греческого центра.
 
Весть о гибели Муса только приободряла Северриона.
- Вы слышите римляне? Мус принес себя в жертву! Значит, победа будет за нами!
Обуреваемые яростью и жаждой мести Римляне врезались в середину боевых порядков греков. Напор и еще напор, и тогда можно было повернуть ход всей битвы в свою пользу. Центурионы легионов Гая Фабриция, Публия Тарквиния Цетега Младшего, Мания Курия Дентата орали до хрипоты (и орудовали палками), призывая воинов совершить невозможное), прорвать оборону изнемогающих самнитян, тарентийцев и эпиротов. Если центр пирровых построений будет прорван, никакие слоны не отнимут у римлян победу! Аттегрион держался из последних сил и примером своего мужества удерживал воинов.
Пирр не стал тянуть с подмогой и с правого фланга устремился в середину свалки. Перед этим он направил сына своего, Птолемея, с пятью сотнями молосских, хаонских и паравайских всадников на помощь Тиреону, которому требовалось еще немного, ( ) чтобы зайти в тыл врага.
Итак, Пирр спешил на выручку Аттегриону. За спиной его ускорялся размеренный топот гетайрии. 
Весть о том, что Мус избёг пленения и принял смерть на поле боя, как обещал богам, вселила тревогу в душу Пирра. он знал, как ( подвержены варвары суевериям, как благоприятные для них поверья могут воодушевить их )
Чутье привело Пирра именно туда, где кипел самый жаркий бой. Увидев царя, эпироты издали торжествующий возглас.
- Дорогу! Дорогу! Расступитесь, дети мои! – издали кричал царь, и воины послушно давали ему дорогу 
Зоркий Пирр приметил Сульпиция Северриона, который, находясь под крепкой защитой преторианцев, руководил римлянами. Небывалой силы запал владел царем. ( Ни боги, ни герои, если таковые и найдутся у римлян, не укроют консула от него!)
отважное сердце Северриона затрепеталось при виде неистового Пирра. царь Эпира рвался к нему, вызывал на бой, и Северрион не мог не отозваться.
Конь Пирра грудью столкнул в сторону какого-то израненного принципа, попытавшегося замахнуться мечом. На него царь даже не глянул. ( Пирр спешился и, не сводя с Северриона горящих глаз, двинулся на него. ) нескольких римских воинов, кинувшихся на него, он умертвил в мгновение ока! Обрызганный кровью с ног до головы, он близился как воплощение самого Ареса и кричал:
- Римляне! вы радуетесь смерти Муса?! Верите в предсказания?! Что же, в таком случае, предрекает гибель обоих ваших консулов?
Угрозы царя и облик его, внушавший страх и веявший неоспоримым превосходством, угнетали римлян и подавляли в них волю – это было невыносимо. Бодрясь и взывая к могущественным небесным покровителям, Северрион обреченно выдвинулся навстречу Пирру.
Поединок не занял много времени. Явив во всей красе свое превосходство, царь сильным и выверенным ударом сразил Северриона, чем многократно усилил страх римлян. ( ) Гибель Северриона совпало с прорывом Никона Великого , Агамемнона и Андромахи сквозь огненные ограждения в центр римских построений. Два этих события, а также общий перевес наступательного порыва у греков и определили итог этой небывало упорной битвы – римляне (Троянцы) обратились в бегство, и если бы не хладнокровие и находчивость оставшихся в живых легатов трибунов и преторов, разгром был бы полным. Пирр как одержимый бросился в сторону Фабриция, но какой-то контубернал метнул в него дротик и попал в плечо. В ярости Пирр прикончил и контубернала, и лишь потом сильная боль пронзила все его тело. Левая рука бойца онемела. ( в голове затмилось и застучало) Пирр оцепенел и окинул бессмысленным взглядом происходящее вокруг:
Солнце, утомленное кровавым зрелищем, прикоснулось к горизонту и бросало прощальные лучи на землю. Сумрак уже охватывал поля. Мимо с торжествующими криками проносились друзья. Враг убегал под защиту укреплений. Победа! Победа! Бить варвара, не давать ему передышки! Захватить лагерь! Царь заставил себя выпрямиться и подозвал верного, послушного Аратфа. Но только он, первозмогая боль и усталость, ухватился за узду, как вспышка, ударившая в глаза, леденящый укол, обездвиживший тело, увлекли в небытие…

Волшебное снадобье лекарей привело Пирра в себя. С перевязанной рукой, дрожащий от холода, боли и усталости, сидел он в палатке и негодовал на самого себя:
- Боги! Что со мной происходит? Я старею? Какая-то пустяковая рана, царапина повергает меня, словно хористку, в обморок! 
С усталыми и озабоченными лицами сидели вокруг соратники. Пирр тепло улыбнулся и здоровой рукой потрепал по голове сына Птолемея, обвел глазами друзей, спросил, продолжая улыбаться
- О всемогущие боги! По вашим лицам, друзья, и не скажешь, что мы одержали победу! Досадный удар, пропущенный в конце боя, вывел меня из строя… Но я успел запомнить, что мы одолели римлян, обратили их в бегство, бросились преследовать и избивать. Скажите мне, ведь не произошло ничего неожиданного, ведь дело не приняло для нас дурного оборота, пока я был в забытьи? мы сокрушили римлян?
- Да, Пирр! – ответил Аттегрион. – Римляне совершенно разбиты нами! Оба их вождя убиты – один из них , если ты запамятовал, пал от твоей руки – множество пеших и конных их воинов лежат мертвыми на поле боя, которое осталось за нами! Захвачены трофеи и пленные. Однако римлянам удалось закрепиться за частоколом своей стоянки. Не обращая внимания на ночь, мы собирались продолжать схватку, но нам пришлось поворачивать обратно и свою стоянку брать с боем!
- Свою стоянку? Но какой враг мог ее захватить? Неужели римляне, разбитые нами и преследуемые, смогли совершить такую увертку?
- Нет, не римляне захватили лагерь, царь, а дауниты. Эти варвары поддались уговорам родственников своих разбойников-арпанов и сообща с ними напали на охранение обозов. Стависхий и многие воины погибли, приняв неожиданный бой. Изменники сослужили добрую службу врагу! Если бы не их подлый удар в спину, ничто не помешало бы нам решительно покончить с римлянами.
- Нечестивые дауниты! – воскликнул Пирр. – Надо было выставить их в самый передние ряды и подгонять в бой уколами копий! Почему я поверил слезным уверениям этих варваров взять их под защиту, зачем позволил присоединиться к войску? И что, им удалось уйти с награбленным?
- Нет, повелитель. Беглецы настигнуты и наказаны! Добро возвращено.

Глава 24          снова в Таренте
Итак, Пирр покидал Сицилию. В Сиракузах он оставил трехтысячный сильный отряд – несмотря ни на что он рассчитывал через некоторое время вернуться на остров. Покидая дворец, он задержался близ затейливо украшенного парапета   ( )
возле статуй, украшавших( крыльцо) Вот стоит в камне герой, который давно вдохновляет его, слава которого не дает ему покоя, величие которого он дерзновенно хочет превзойти. Еле заметный наклон головы, вьющиеся волосы, светлый лик, устремленный вдаль взгляд… Повязка на голове, простой плащ, никаких изысков в одежде. Он что-то хочет сказать, что-то посоветовать стоящему рядом мраморному Пирру. Царь эпиротов, подобие бога Зевса, горделиво соседствует с Александром. На Пирре богатые доспехи, опершись о щит, он поднял вверх правую руку. Он не слышит или не хочет слышать вечно юного героя.
Пирр укоризненно обратился к себе:

Не поспешил ли ты, Пирр, причислить себя равным Александру? Не оскорбил ты этим память Героя, не выказал ли пренебрежения?
Разве не смог бы укротить Александр варваров-римлян? Разве Александр, с его прозорливостью, умением осуществить намеченное, стал бы в начале правления своего попустительствовать легкомыслию сицилийцев, чтобы потом посредством насилия пытаться образумить их? Разве допустил бы он такую ошеломительную непоследовательность в своих решениях и действиях? Разве не придумал бы, как  взять Лилибей, Мессану, Карфаген? Разве он стал бы оставлять одно дело незавершенным, чтобы взяться за другое? О нет, Пирр, - горько размышлял царь, обращаясь к себе, - Герой недостижим для тебя, ты далек от него! призрак успеха, славолюбие, неразумие повергли в самообман, запеленали взоры, возвысили лишь в воображении! Как горько отрезвление…

Отплывая в Италию, Пирр знал , что в проливе его подстерегает карфагенский флот. Хоть и имея в своем распоряжении более ста боевых сиракузских и тарентийских судов, Пирр опасался нападения пунов. Он не хотел ввязываться в морской бой и направил свой флот восточнее пролива, чтобы подойти к берегу Италии близ Локр. 
Однако поднялась буря, сильный ветер с Ионийского моря погнал корабли на запад, рассеял боевые порядки, подставил под удар карфагенян. Пунийцы понеслись на греков, преисполненные желания отомстить и нанести как можно больший вред бегущим врагам. От их злобной ярости пострадали замыкавшие караван триеры. Триерарх Потидей, видя, что от погони не оторваться , решительно поворотил назад. Подмяв под себя один юркий беспалубный корабль карфагенян и потопив его, Потидей на своей триере устремился на большой ( гоплитогагос) с мамертинцами на борту. Бронзовый таран с разгону боднул борт транспорта. Броня на борту сослужила плохую службу мамертинцам : их корабль чуть не опрокинулся от удара, много воинов, сбитых с ног, повалилось в воду. Потидей намеревался дать обратный ход и развернуться, как другое транспортное судно, еще большее по размерам, успело подобраться к грекам и лишило их подвижности. Тогда Горган, бывший на корабле Потидея, не раздумывая спрыгнул с высокого борта триеры на вражеский корабль. Эпироты устремились вслед за своим начальником.

Палубы стали полями сражений. Скоро вокруг трех этих сцепившихся кораблей собралось целое беспорядочное нагромождение атакующих друг друга галер, триер, бирем. Моряки огибали строй противостоящих, ломали друг другу весла, а боевые команды кораблей стреляли из луков, бросали из катапульт горшки с зажигательной начинкой. Большая триера Потидея и два зажавших его между собой транспорта загорелись, запылали среди лазурных вод пролива огромным коптящим костром. Люди прыгали в воду. Раненые, облаченные в доспехи пехотинцы, те, кто просто не умел плавать, шли ко дну. Так погибли Горган и Потидей. Ценой жизни они позволили своему царю оторваться от погони и добраться до берегов Калабрии.

Схватка в Мессанском проливе порядком потрепала Пирра. Войска его оказались разбросаны вдоль берега на расстояние многих стадиев, требовалось время, чтобы собрать их и восстановить боевой дух. Остатки боевого флота боязливо жались к суше, опасаясь нового появления пунов.

На берегу Италии эпиротов и их союзников ждало новое испытание. Мамертинцы ( которые загодя переправились из Сицилии и ждали Пирра) встретили высаживающееся войско градом стрел, камней и горшков с зажигательной смесью. Они рассеяли эпиротов. Они подожгли один грузовой корабль, и слоны, находившиеся на нем, в слепом ужасе стали прыгать во все стороны, давя людей. Один молодой слон разбился о камни, а другой, грузно вывалившийся на заливаемый волнами песок, подвернул ногу. С жалобными кликами он выполз из воды. В этот момент в него угодил ловко пущенный из баллисты камень. Гигант рухнул и в жуткой агонии задрал кверху ноги. Мамертинцы злорадно засмеялись. Они предвкушали победу и месть. Весь берег был усыпан телами убитых. Уцелевшие эпироты растерянно жались за укрытиями и не знали, что делать. Все закончилось бы для них полным крахом, если бы в нескольких местах самые отважные не решились на отчаянное наступление. Их возглавили испытанные пирровы командиры. Аттегрион сумел собрать в боевые порядки три тысячи воинов и семь слонов во главе с Никоном Великим и Агамемноном. Этот кулак обрушился на правый край мамертинцев и обратил их в бегство, позволив истребляемым до этого сиракузянам Гиерона прийти в себя и сплотить ряды. Корабль, на котором к берегу пристал Пирр, подвергся самому жестокому обстрелу. Тем не менее царь с щитоносцами бросился на укрепления мамертинцев и вынудил тех вступить в ближний бой.
Разразилось ожесточенное сражение. Пирр, как обычно, ввязывался в самые отчаянные схватки. Разочарования последних дней, оскорбления, сыпавшиеся из рядов наглецов, взвинтили Пирра настолько, что он, как одержимый, уничтожал всех, кто пытался противостоять ему.

Однако в пылу боя он пропустил удар и выбыл на некоторое время из строя. Друзья вынесли его, залитого кровью, подальше от бурлящего сражения. Оказавшись в безопасности среди своих воинов, Пирр вскоре пришел в сознание, и выяснилось, что рана не очень опасна. Мамертинцы, пылая лютой ненавистью, подошли так близко, насколько смогли. Насмешки разбойников становились невыносимы. Один из главарей, человек необычайно могучего сложения, был не прочь помериться силой с Пирром. Грозным голосом он вызывал царя Эпира:

-Эй, Пирр! Где ты? Если ты еще жив и не боишься меня, выйди и скрести свой меч с моим! Ну, не прячься за спинами своих воинов! Или ты смел только перед юнцами да стариками? Ну же, эпироты, вытолкните вперед вашего храбреца, я жду!
Пирр выхватил оружие, оттолкнул друзей и приближенных и ринулся на самонадеянного мамертинского вожака. Мамертинец с деланным воодушевлением на лице принял бой. Разбойник был действительно очень умел и силён, являл ратное свое мастерство, и всё же был обречён с самого начала поединка. Насколько стремителен был в  выпадах Пирр, настолько же стремительно терял хладнокровие и выдержку мамертинец. И вот царь вывел из равновесия врага. Нога мамертинца предательски подвернулась, Пирр занес меч…  Ну и ну! вот это удар! Вздох ужаса пронесся по рядам и мамертинцев, и эпиротов… Установилась тишина.
Лезвие отличной закалки рассекло мамертинца надвое от левой ключицы до правого бедра. Воин еще продолжал бессмысленно, часто моргать глазами, в то время как половинки разрубленного его тела распадались в разные стороны.
Пирр подался к мамертинцам, страшный, забрызганный кровью, закричал:
- Ну, кто еще желает со мной сразиться?!
Но мамертинцы попятились от Пирра, словно от какого-то сверхъестественного существа. 
Враги в смятении побежали прочь, позволив эпиротам собраться и в походном марше направиться вдоль берега к Таренту.

Глава 1.   В Эпире
Он стоял близ статуй в дворцовом саду. С высоты холма город был виден как на ладони.
Береникиду пересекал парк с лужайками, озерком, с дорожками из каменных плит. Ниже плескалось море. Залив, похожий на рукотворную голубую чашу, был спокоен. Одиноко белел парус подплывающей к гавани галеры. Он на некоторое время задержал взгляд на судёнышке. «Тарентийцы,» - подумал он и отвел глаза от моря. 
Запечатленные в мраморе женщины заботливо обступали его. Береника стояла, призывно воздев руки и развернув ладони кверху. Александрийский ваятель искусно передал царственное величие лица женщины. Глаза из прозрачного драгоценного камня отливали фиолетовым блеском. Как он хотел, чтобы она обратила свои чудесные глаза на него, улыбнулась и заговорила с ним! Взгляд Антигоны, стоявшей рядом с матерью, был направлен на город. Она смотрела на дома, гавань, улицы, аллеи парка, людей вдали. На ладони ее правой руки, которую она простирала в сторону моря, рос цветок. Прихотью ветра или, быть может, угодливой волей садовника на мраморной руке царицы оказался комок почвы, и из него не замедлил вырасти и зацвести чарующий белый ирис. Чуть поодаль от Береники и Антигоны стояла и Ланасса, чью скульптуру изготовили позже. Она смотрела на своих соперниц, но в ее сапфировых глазах не было ревности. Статуи казались одухотворенными. Он ощущал, что души женщин рядом с ним. Вот в воздухе зависла одинокая чайка. Птица покружила, покликала протяжно и призывно, с бездонно-лазурной высоты устремила на него взор. Лепестки цветка на ладони Антигоны, словно живые, трепетали под лучами Солнца. С нежной грустью он думал о своих женщинах. Их нет более с ним. Каждая из них вложила в него частичку своей души, каждая дарила ему счастье. Далека и Авдолеона… иллирийская царица зареклась более покидать пределы своей страны. Значит, ему не скоро свидеться с женщиной, которая, верно, тоскует по своему  законному супругу. 
Галера плавно остановилась у пристани. С нее сбросили мотки каната.
Он не смотрел вниз. Он сел у постамента и, подперши рукой голову, предался мыслям, воскрешая в них ушедшие образы.
Он видел перед собой Беренику в александрийском парке, слышал ее дивный, неповторимый голос. Потом перед ним предстала Антигона. Она сидела на лодочке и с беззаботным смешком опускала руку в теплые струи Мареотиды; вдруг на его глазах она стала другой: болезненной и горестной. «О царь Эпира! – говорила она, с мольбой простирая к нему руки, - прошу тебя… отпусти меня!» он обнимает ее, заглядывает ей в глаза, говорит нежные слова, пытаясь образумить супругу. Он покрывает поцелуями ее горячий лоб: «О Антигона, неужели ты не узнаешь меня?» Тут образ Антигоны рассеялся, и он увидел Ланассу. Игривая и задорная, она машет ему издалека и что-то говорит, но ее слова не долетают до его слуха.
Погруженный в печальные думы, он не замечал ничего вокруг. А между тем с галеры сошли люди и двинулись вверх. Пройдя до парка, они остановились – им встретился караульный отряд. После некоторой заминки к гостям вышел один из приближенных царя; он поговорил с ними и повел в портик на берегу озерка. Лишь одна женщина отделилась от всей процессии и уверенно продолжила путь наверх. На ней было одеяние, достойное цариц. Полная величия, она поднималась по ступеням лестницы. Люди почтительно смотрели ей вслед.  Дойдя почти до вершины, она, послушная некоему порыву, несколько ускорила шаг. Диад узнал ее. Он знаком показал царским охранникам не останавливать женщину.   
Она подступила и остановилась в шаге от него, но по-прежнему его взор, блуждавший где-то на морской глади, заволакивал летаргический туман. Он был в плену своих мыслей, которые становились все безрадостнее. Он думал о совершенных им походах, о сражениях, победах, плодами которых он не сумел воспользоваться. Вот и теперь он добился очередной победы: с какой неожиданной легкостью покорилась ему Македония!  Антигон бежал в Аттику и, смятенный, ждет нового натиска эпиротов. Уж на этот раз он доведет дело до конца и закрепит за собой право быть единоличным венценосцем Эллады! Победа! Но… что она даст ему? Новые замыслы, новые надежды, призрачные мечты? Зачем его влекут новые горизонты, подернутые обманчивой дымкой? Вспомнился день, когда он с войском возвращался из Тавлантии. Из низких серых туч капал дождь. Он оглядывал ряды соратников. Из старых друзей его сопровождали только двое: Скиронион и Алфей. Отстав от молодых гетайров, они ехали молча. Он отвел от них глаза, посмотрел в сторону, и его взгляду предстало то нерукотворное изваяние, перед которым он всегда испытывал благоговейный трепет. Но что же? Лишенный на сей раз озарения всеблагого светила, герой был бездушен и далек. Темная вершина скалы обвалилась, поэтому казалось, будто титан понуро сник головой…
Так что же теперь может подвигнуть на новые походы и новые деяния? Ради чего и ради кого ему продолжить борьбу и жертвовать далее жизнями друзей? Не лучше ли довольствоваться малым и отказаться от дерзновенного желания главенствовать в ойкумене?
- Пирр! – раздался рядом голос, ласковый и чувственный.
Он встрепенулся. Вязкое оцепенение оставило его; глаза обрели блеск и засветились от радости.
Пирр поднялся. Перед ним стояла Биркенна. Завороженный, он бережно оглядывал ее. Богатое одеяние из тонкой ткани нежно облегало ее тело. Золотая тесьма в каштановых волосах, янтарное ожерелье, искусно выполненные золотые серьги в виде дельфинов. В глубине ее огромных глаз теплилась (любовь). Ее хрупкий образ струил зрелую, величавую прелесть и неудержимо влек к себе. Все в ней говорило о том, что она преодолела в себе то упрямство, что мешало ей быть искренней с самой собой; слова были лишни, он понял, что она пришла к нему навсегда и готова воодушевлять его, сопровождая повсюду.
Наконец они подались друг к другу, и он нежно привлек ее к себе.Воины и простолюдины не сводили с глаз с Пирра и Биркенны.


Додона … древняя столица молоссов
Необыкновенно свежий, ароматный воздух наполняет легкие. С высоких горных вершин струится вниз бодрящая прохлада, столь спасительная в летнюю жару. Солнце щедро источает лучи, зависнув на самой середине ярко-синего неба.
Додона преобразована, наряжена, улицы выровнены и вымощены белым камнем, (дома уже не кажутся глухими ульями, а оживленно обращены окнами друг на друга) радуют глаз недавно возведенные портики и храмы. Священная роща с Великим Дубом огорожена стеной, утаена от праздных глаз. В  склоне холма изваян театр, вместительный, красивый, с круглой, вымощенной плитами ареной. Он постепенно заполняется зрителями. Музыканты и певцы готовятся к недавно учрежденным царём Эпира соревнованиям.
Не одну только Береникиду холил и украшал Пирр. Расцвели Фойника, Феспротия, Онхесм, Пасароны, Эврия на берегу чудной Павмотиды. Расцвел Эпир. Стал зажиточен, забыл прежнюю отсталость и дикость. Пролегли повсюду дороги, объединили страну.
Пирр упоенно вдыхал воздух родной Молоссии. Он был необычайно воодушевлен. Радостные вести, явившиеся одна следом за другой, как крылья, возносили его ввысь. Как щедра милость богов! Сначала возвестили о победе Птолемея над Антигоном Гонатом при Ламии. Антигон попытался было вернуть себе Македонию, полагая, что без труда справится с царевичем, оставленным отцом наместничать в стране. Но не тут-то было! Птолемей наголову разбил его, изгнал с подступов к Македонии. С жалкими остатками своего воинства Антигон удалился в Беотию. Молодец, Птолемей! Ты оправдал доверие отца!
Гелен и Александр так же блестяще справились со своими поручениями. Вести о победе Гелена в Тавлантии, где средний сын Пирра рассеял дарданцев, и об успехе Александра, вернувшего Эпиру Керкуру, подоспели к царю Эпира , когда тот, ( праздновал, возливая вино богам, победу Птолемея) как вскочил тогда Пирр, как воздел в радостном порыве  руки к небесам, как (закричал от восторга). Орлята выросли, окрепли, вылетели из отцовского гнезда на поиски славных деяний! Сызмала приученные держать меч, воспитанные как бойцы, они теперь радуют отца своими первыми победами, наполняя сердце надеждой и гордостью! Будет на кого опереться в старости! Птолемей… Его первенец, красавец, силач, завоевавший любовь народа эпирского добротой, отвагой, обстоятельностью в суждениях своих. Гелен… Умный, находчивый, стойкий. Александр… Пылкий, стремительный, напористый. Все они в чем-то превосходят отца. Это хорошо! Пусть они будут удачливее отца, пусть не повторят его ошибок, пусть достойны будут лучшей доли! Когда родитель покинет их – а он их когда-нибудь, рано или поздно, оставит, - они вместе будут защищать его приобретения и приумножать их! Пусть же боги никогда не допустят  вражды между ними, пусть не забудут они родство свое и будут всегда искренне привязаны друг другу!
Вслед за вестями с рубежей Эпира( ), до царя добрались и новости с дальних берегов. Пирр был в пути. По запыленному лицу гонца царь понял, что ему вновь доставлено окрыляющее сообщение. Так и есть: Гиерон отбросил от Сиракуз карфагенян, а Аттегрион совершил вылазку из Тарента и отбил у римлян Метапонт!   
Друзья ждут меня на землях Гесперид, и я вернусь туда! – восклицал про себ яПирр, () - Я посрамлю всех тех, кто глумился надо мной, считал меня побежденным, кто громко превозносил римлян, говоря, что они одержали надо мной полную победу! Почему же, если римляне одержали надо мной убедительную, (как они не устают твердить) ,  победу, они не бросились преследовать меня? Почему же Дентат после сражения при Дурных Водах целых полгода не отваживался высунуться из Самнии, а продолжал сторожить Арузийские поля? Почему и Лентул не сдвинулся с места, пока я не покинул Тарент? Это похоже на победителей? Они боялись меня! Битва при Дурных Водах,  дорого обошлась им. Их потери были велики. Римляне и сейчас остерегаются подходить к Таренту. Они ждут моего возращения, ждут со страхом,  и я вернусь. Я вернусь

Праздник в честь Геракла Милостивого, покровителя городов, пышно справлялся в Додоне. Эпироты щедро жертвовали богам. На этих удивительно красивых торжествах неженатые еще воины выбирали себе невест. Тысячи прекрасных девушек съехались в Додону со всех концов Эпира. Среди них были не только молоссианки и хаонки, но и заложницы-италийки, переставшие уже тосковать по покинутой родине и привязавшиеся к новому своему дому. Были также кельтки. Белокурые, синеглазые, они восхительно смотрелись в греческих (туниках). В брачных этих играх не было никакого принуждения, сердца привязывались друг к другу по взаимному расположению, и счастье заполняло собой древнюю столицу.
Теплый вечер заключил в свои объятия Додону. Зажглись огни. Театр был переполнен. Закончились боевые и гимнастические состязания, поэты продекламировали свои стихотворения. После этих ристаний настал черед другого действа: танца красивейших невест Эпира. Пирр и Биркенна (занимали лучшие места в ложе) звучала ласкающая слух музыка, красавицы чувственно исполняли танец, доставляя зрителям ни с чем не сравнимое удовольствие. Пирр любовался девушками. Как прекрасны они! Стройные тела, длинные ноги, изящно подобранные волосы, искрящиеся глаза, улыбки, упоительные движения танца. Молодость Эпира, будущие матери. Они родят славных воинов, которые возвысят страну!
С возвращением Пирра Молоссия воспряла. Единый Эпир подчинил окраинные страны, вернул себе Македонию. Теперь не Македония, а Эпир будет заправлять во всей Элладе!
Мысли о предстоящих делах завладели Пирром настолько, что он отвлекся от происходящего вокруг.
Празднования чинно завершились. Царская чета уединилась в покоях. Биркенна смотрела на Пирра, не отводя глаз. сколько лет она тосковала по нему! ( а скоро вновь предстоит расстаться…)
- Зачем ты не прогнал этого старого отщепенца Клеонима? Мне он внушает отвращение и страх! Сердце мое чует – он привел за собой беду. Он всегда был врагом тебе, он – причина твоей неудачи в Самнии, а ты принял его и теперь готов выполнить его просьбу: завоевывать Спарту. Зачем, зачем тебе идти в Спарту? Зачем тебе идти куда-то? О Пирр, не покидай Эпир, укрепи его рубежи, дай стране набраться сил, не оставляй её одну!
- О милая Биркенна! Я укреплю рубежи Эпира на дальних подступах к нему. Страна наша цветет, но если я удовлетворюсь обретенным, воссяду на троне своем, пребывая в бездействии, враги мои отовсюду нападут на меня! Их надо бить поодиночке. Спарта же мне нужна затем, чтобы Пелопонесс не мог противиться мне. Падение Спарты станет великим событием, города Греции признают во мне сильного правителя и захотят дружить со мной. Так что не мстить за старого дурака Клеонима, а бороться за интересы Эпира я буду в Пелопонессе. К тому же, следует, наконец, поймать Антигона, который после всех поражений от нас всё еще тщится противостоять нам, набирает на последние деньги наемников, готовит новое вторжение. Надо покончить с Антигонидами, и я, Пирр, некогда служивший им, сделаю это! Я избавлюсь от соревнователей, желающих отобрать уже принадлежащее мне. Эллада вся подчинится мне, и тогда я пойду в Италию, верну должок римлянам, вновь освобожу Сицилию, а потом, во главе огромного флота, собранного по всем подвластным весям, двинусь на Карфаген! Этот Клеоним человек, конечно, (худой), но он сказал мне воистину вдохновляющие слова. Он сказал, что я только приступаю к великим делам, что всё, чем я занимался до сегодняшнего дня – было лишь пробой сил, позволившей мне стать прозорливым, мудрым и по-настоящему могущественным!
Она тяжело выдохнула, но он не заметил этого, продолжая говорить ей о том, что ему предстоит сделать. Она смахнула набежавшие слёзы, запустила руку в густую гриву царя. Утомленный и утихомиренный нежными прикосновениями Биркенны, Пирр быстро уснул.
- Я пойду с тобой, - изрекла шепотом Биркенна, - отныне мы никогда не расстанемся!

               ***
Настал черед Спарты. Пирр высадился в Пелопоннесе с двадцатью пятью тысячами пехотинцев, двумя тысячами всадников и двадцатью четырьмя слонами, которых по-прежнему возглавлял могучий Никон Великий Италийский.
Войска Пирра, состоявшие на две трети из галлов и македонян, без помех прошли до Аркадии, до Мегаполиса. Там Пирра встретили лакедемонские послы. Царь стал заверять обеспокоенных лакедемонян, что пришел в Пелопоннес, чтобы освободить города от Антигона и установить, наконец, по всей Элладе свое единоличное правление, которое будет спасительным для страны, изнемогающей от усобиц. Он добавил также послам, что ни в чем не намерен притеснять спартанцев, что, напротив, желает возродить славные обычаи этой страны и покончить с тиранией эфоров. На что главный посол Мандроклид ответил: «Величие Спарты, увы, давно повергнуто в прах, но мы остаемся свободным племенем и помыкать собою не позволим никому из чужеземцев. Пирр, мы, лакедемоняне, сами разберемся в своих внутренних делах и милостью Аполлона Амиклейского разрешим усобицы внутри Спарты. Что же касается дел общеэллинских, мы и тут не останемся в стороне. Если где-либо грекам понадобится наша помощь – будь то в Италии, Азии, Сицилии, мы без колебаний отправим туда своих воинов, но отправим их как добровольцев, а не как чьих-либо данников.» Пирр, который располагал войском, не уступавшим ни числом, ни умением тому войску, с каким он пошел на римлян, высокомерно отвечал старцу Мандроклиду: « Что ж, придется облагодетельствовать Спарту и вернуть ей былое могущество без вашего на то дозволения.» Но тут старец не воздержался от предостережения Пирру: «Если ты бог, то с нами ничего не случится – мы ничем против тебя не погрешили; если же ты человек, то найдется кто-нибудь посильнее тебя!»
Пирр выступил из Мегаполиса и приблизился к Спарте. Спартанцев было мало, и они не представляли собой то грозное воинство, которое прежде слыло непобедимым во всей Элладе. Горькие поражения от македонян укротили воинственный пыл спартанцев. Ко времени прихода Пирра в Спарту это было небольшое государство, зажатое между Тайгетом и Парноном. Оно утратило давние свои владения: и Мессению, и Аркадию, и Арголиду. К тому же царь Арей отсутствовал дома, находясь с половиной своих войск на Крите. Главный город страны обзавелся стенами, а ведь некогда спартанцы гордились тем, что обходятся без укреплений и не страшатся врага.  «Храбрые воины - лучшие стены города", - говорили они. И вот Спарта скрылась за стенами. Значит, уже нет знаменитого спартанского воинственного духа. Они измельчали и оскудели.
Подойдя к Спарте, Пирр не стал сразу бросаться на приступ. Он отложил дело, предоставив спартанцам время подготовиться. Многие из приближенных царя: и Скиронион, и сыновья его, Птолемей и Гелен, и спартанец Клеоним - убеждали царя напасть на Спарту ночью, но тот самоуверенно ответил, что не хочет воевать с тенями. Какими ничтожными ему казались силы спартанцев по сравнению с силами эпиротов! Советники молча расходились от царя, размышляя про себя, что такая недооценка врага не приведет ни к чему хорошему. Спартанцы же ночью держали совет и, желая спасти свой род, хотели отправить на Крит женщин, но те воспротивились и остались защищать свой город вместе с мужьями и братьями. Сразу после совещания жители Спарты приступили к работе: они решили оборонить центр города рвом и врытыми в землю колесницами. Они работали при скупом свете луны. Они сосредоточенно молчали. Слышны были только стук лопат и кирок, тяжелое дыхание, слова, сказанные полушепотом, скрип колес телег. 
Царь же не стал им противодействовать. Завтра он возьмет древнейший полис Эллады и докажет его гражданам всю тщетность сопротивления царю Эпира. Но он обойдется милостиво со спартиатами и этим самым обретет новых подданных, благодарных и верных.
Ему не спалось. Он покинул шатер и стал издали смотреть на огни Спарты. Его сопровождала Биркенна. Она дала себе слово никогда более не покидать Пирра. Они шли по густой траве, а сзади их держались на некотором расстоянии телохранители;
- Поднимемся на холм! – предложила Биркенна. Он послушно последовал за ней. Они забрались наверх и остановились на площадке близ обрыва. Площадка была обложена камнями, черными в темноте. Внизу легкий ветерок раздувал широкие волны по травам. Вдали направо в темных точках угадывались коровы и быки, оставленные пастухами. Река Еврот отсвечивала железный блеск луны. Наверху кружили две хищные птицы. Пирр присел на каменную скамью. Тихий шелест ветра навевал безмятежные думы. Пирром вновь завладело забытье. Вереница лиц закружилась перед мысленным взором царя.
- Пирр! – услышал он сквозь дрему любимый голос и, вдохнув полную грудь ночного воздуха, очнулся.
- Господин мой, владыка моих дум, - шаловливо изрекла Биркенна, - обрати же свой взор на меня.
Он поднялся, и она доверчиво подала ему руки.
- Тебе холодно? – спросил он.
- Мне холодно от близости этого обрыва.
- От этого места на самом деле исходит что-то недоброе: быть может, именно в эту пропасть спартанские старейшины сбрасывали детей, казавшихся им нездоровыми и тщедушными.
- Жестокий обычай! – она поежилась и приникла к Пирру. – Что дало им их суровое воспитание? Они растили лишь воинов, беспощадных к себе и другим, темных, диких, невежественных. Они отрицали труд, культуру и желали, отгородившись от всего мира, пребывать в своей дикости веками. И что же? Боги отвернулись от их приношений; спартанцы поплатились за свое мракобесие: другие народы превзошли их во всем, даже в ратном мастерстве.   
- Сейчас в Спарте царят иные порядки. Роскошь изнежила лакедемонян. Из одной крайности они бросились к другой и, похоже, никогда не придут к простой истине, что надо придерживаться во всем середины. Но угроза, нависшая над ними, похоже, взбодрила их; значит, в жилах лакедемонян все еще бурлит кровь их воинственных предков. Все как один они взялись за презираемые прежде лопаты в надежде отгородиться от меня.
- Я сопереживаю за них.
- И я, Биркенна, болею за них душой. Я переживаю за всех эллинов. Как горько, что нет среди нас единства, что нас не может сплотить добрая воля, что только силой можно подвести всех под единый венец, единый разумный закон. Но ничего – во всей Элладе только Пелопоннес не покорился мне. Я возьму Спарту, Аргос, покончу с Антигоном и вернусь в Италию.   
Биркенна промолчала. Ни поражение, ни победа не приносили покоя его герою. Сейчас, накануне битвы со спартанцами, царь был воодушевлен и чувствовал себя как никогда сильным. 
Она положила голову на его грудь и с грустью в глазах посмотрела в сторону. Тяжелое предчувствие не оставляло ее. Ей казалось, что всеокрыляющее чувство любви достигло  своего сладостного пика, минуло его и теперь неотвратимо притупляется.  Миг откровения прошел. Он был скоротечен, этот миг, но стоил того, чтобы идти к нему всю жизнь.

Утром следующего дня эпироты двинулись в наступление. Но преодолеть ров им не удалось. Едва немногим воинам получалось взобраться по крутому склону наверх, как край осыпался, и они падали вниз. Птолемей, сын Пирра, пытался прорваться через ряды колесниц, но они были врыты так глубоко и расставлены так часто, что не только загородили дорогу воинам Птолемея, но и самим лакедемонянам мешали обороняться. Тогда галлы принялись с помощью слонов извлекать колесницы из земли и сбрасывать в Еврот. Сын царя Арея, Акротат с тремя сотнями воинов бегом пересек город, обошел Птолемея за склонами холмов и напал на врага с тыла. Галлы и хаоны, бывшие с Птолемеем, во множестве падали в ров, не успевая развернуться, а со стороны города их густо осыпали стрелами и камнями, которые бросали женщины. Понеся большой урон, воины Птолемея отступили. Сам Пирр между тем смог перебраться через стену и ров с несколькими сотнями отборных молоссов и хаонов, но спартанцы с отчаянным мужеством навалились на него. Спартанцев возглавил эфор Филлий. Издав громкий боевой клич, престарелый эфор бросился на Пирра. Рев его телохранителей подхватили все отряды спартанцев. Как бы ни отбивался царь Эпира, сея вокруг себя смерть, но ему приходилось отступать. Под конец Филлий достал царя копьем и замахнулся для следующего удара; Пирр обернулся и, увернувшись, поразил эфора. Но меч остался в груди отважного старика: оттесненный к самому рву, Пирр оступился, потерял почву под ногами и кубарем скатился вниз по телам убитых…
Второй день приступа также не принес успеха для эпиротов. Пирр пытался прорваться в Спарту с другой стороны, там, где стены были низки и не было рвов и врытых колесниц. Барьером для наступавших здесь были стены домов и сваленные в кучи деревья. Пирр верхом на коне вырвался далеко вперед, но скоро конь под ним был ранен и, свалившись, сбросил седока к дверям какого-то дома. С диким ревом спартанцы устремились на оглушенного царя, желая добить его и тем самым обеспечить себе верную победу. Но с таким же рвением молоссы бросились на выручку Пирру. Возглавляя молоссов, бежал Палоп. Он щитом ударил и отбросил одного звероподобного бородача, уже заносившего над Пирром меч. В подворотне завязалась отчаянная схватка. Воспользовавшись сутолокой, гетайры добрались до Пирра и унесли его в безопасное место.   
Ночь принесла с собой передышку. В лагере эпиротов понимали, что третий натиск окончательно сломит спартанцев: те понесли большие потери и держались из последних сил. Но боги смилостивились над защитниками бедной Спарты и воздали им за стойкость. С Крита вернулся Арей, ведя за собой войско, усиленное союзниками. Из Коринфа явился полководец Антигона Аминий. Сам Антигон подступил к Аргосу. Узнав об этом, Пирр решил вначале покончить с Антигоном, ибо ему предоставлялся случай сойтись с соперником на поле боя и разгромить его, избавив себя от необходимости преследовать врага по всей Элладе.
Он двинулся на Аргос. Арей не стал отсиживаться в Спарте. Желая досадить чужеземцам, он устроил множество засад, занял труднопроходимые места на пути отхода эпиротов. Близ Теги он отрезал от войска Пирра арьергарды из галлов и молоссов. Пирр велел сыну Птолемею, взяв гиппархов, идти на выручку хвостовому отряду. Сам он двинулся вперед, чтобы обеспечить войску безопасный выход из теснин. Иллирийцы принялись карабкаться по левому склону ущелья, а хаоны и тарентийцы – по правому. Их ряды выкашивали стрелы и камни, но они упорно продвигались вперед и вскоре завладели господствующими высотами. Тем временем Птолемей с гиппархами из македонян возглавил наступление взбодрившихся при его виде галлов и молоссов и оттеснил отборных лакедемонян. Те спотыкались о камни и падали, теряя строй. Однако к лакедемонянам поспевали критяне, так же, как и, впрочем, к Птолемею – конный отряд Симмаха. Но тут случилась роковая для Птолемея ошибка. Он махнул Симмаху, призывая того ускориться и напасть на спартанцев, пока к тем не подошли критяне. Симмах же, неправильно истолковав жест царского сына, развернулся и поскакал прочь. Когда же он осознал свою ошибку и заметил, что Птолемей не последовал за ним, было поздно. Спартанцы и критяне окружили вырвавшегося вперед Птолемея и  повергли его наземь. Сокрушенный своим промахом, стоившим жизни царскому сыну, Симмах ударил по врагу и вскоре сам пал от метко пущенной стрелы. Пирр узнал о смерти сына и, потрясенный горем, повернул фессалийскую конницу. Он первым ворвался в ряды спартанцев, стремясь насытить жажду мести, и хотя в бою он всегда казался страшным и непобедимым, на этот раз гневной мощью затмил всё, что бывало в прежних битвах. Когда он направил своего коня на Эвалка, командира спартанских гоплитов, тот уклонился и ударом меча чуть не отсек ему руку. Копье царя опередило полемарха на мгновение и пронзило его. Царь выпустил копье и спрыгнул с седла. В пешем бою под его ударами пал весь отряд Эвалка…
Словно бы почтив сына такой жертвой и в гневе на врагов изливши большую часть своей скорби, Пирр справил пышные поминальные игры и пошел дальше на Аргос. Узнав, что Антигон уже занял высоты над равниной, Пирр стал лагерем близ Навплии. На следующий день он послал к Антигону вестника, приглашая соперника сойти на равнину, чтобы сразиться за власть. Сын Деметрия отвечал Пирру, что на войне ему важен удобный момент, чем сила оружия. «Если тебе, Пирр, не терпится умереть, то для тебя открыто множество путей к смерти,» - дерзко заключил Антигон.
Пирр торопился поскорее управиться в Пелопоннесе, чтобы следующей весной вторично переправиться через Ионийское море в Италию.
Близилась зима. Небо покрылось мрачными серыми тучами, несшими в себе холодную влагу. Пирр готовился штурмовать Аргос. Аргос – ключ к владению над всей Грецией. Здесь, на священном для всех греков акрополе города, Лариссе, откуда ведут свой род царственные Аргеады, он объявит свои притязания на всю Грецию . Войска были наготове. Воины осознавали, что в Элладе им предстоит сделать последний, решительный ход. Царь обошел их молчаливые ряды и остановился близ Никона Великого. Гигант выглядел несколько утомленным и оттого раздраженным. В беспокойстве он поджимал переднюю ногу и тихонько трубил.  Маленькие коричневые глаза были подернуты пеленой заботы и странной тоски. Впервые за многие годы дружбы с царем он не приветил его радостным кликом, а, напротив, отвернулся и угрожающе шевельнул ушами. Пирр в некой растерянности постоял близ соратника, позвал по его имени и, не дождавшись отклика, в задумчивости последовал дальше. Но не сделал он и двух шагов, как Никон Великий коротко кликнул и подался к нему. Пирр остановился. Слон с доверием положил хобот ему на плечо. Пирр растроганно стал гладить старого друга: «О мой старый верный Никон! Ты был спутником – да что спутником – дарителем всех моих побед! Сотни сражений за твоей спиной, а впереди – осталась одна. Принеси же мне еще одну победу, и, клянусь могуществом Геракла и благоволением Афины Паллады, я дарую тебе волю и покой! Никем не тревожимый и счастливый, ты будешь мирно пастись в благодатной тени царских садов; тебе будут подносить сладкие корни и нежные стебли, поить чистейшей водой, и остатки дней ты проведешь в истинном блаженстве, сполна заслуженном тобою!» Никон Великий в ответ понимающе кивал головой.
Опередив выступление эпиротов, в Навплию прибыли послы из Аргоса. Возглавлял их седовласый и крепкий телом полемарх Федр. Он попросил Пирра отойти от города и предоставить аргосцам возможность, не подчиняясь ни одному из царей, сохранять дружбу с обоими. На это Пирр ответил, что не может упустить случая, предоставляемого богами, и разом разрешить спор с Антигоном. Он овладеет Аргосом, чтобы во время битвы с Антигоном не бояться за тылы. Послы переглянулись. Они поняли, что ради спасения города им придется обратиться к Антигону, однажды уже спасшего Аргос от галлов.
Мелкий дождь уже крапал с серого неба. Пирр еще раз оглядел послов и увидел среди них высокого статного молодца с вьющимися до плеч волосами. Он громко крикнул ему:
- Евкратис! Твой царь пришел сюда! Почему ты не приветствуешь меня и не переходишь ко мне? Ты выполнил мое задание, помог здешним грекам в войне с галлами – теперь ты должен вернуться под мои штандарты!
- Я не желаю служить никому из тиранов! – отозвался Евкратис.
- Ты предал меня! – с угрозой изрек Пирр, нахмурив брови.   
- Твое владычество не принесет Элладе блага, Пирр! Ты несешь свободу лишь на слове, а на деле свершаешь походы ради наживы и ради своей неуёмной жажды славы. Твое непостоянство ввергает мир в пучину нескончаемых войн и бед! Нигде и никому ты не принес добра!
- Сойдешься ли ты со мной в битве, Евкратис?
- Я сражусь с тобой, Пирр.
Федр махнул рукой, велев спутникам следовать за ним.
Пирр решил дожидаться ночи; ведь купившийся на золото знатный аргосец Аристей обещал открыть в темноте  ворота и впустить в город эпиротов.

 Глава 3       Аргос   
Узкими извилистыми переулками Аргоса Евкратис добирался до своего пристанища. Беспокойство не оставляло его. Он обещал сразиться с Пирром, и это обещание слышали многие. Послы Аристиппа молча простились с ним, глянув так, словно заранее прощались с ним. Как петлист и непредсказуем жизненный путь смертного! В начале этого пути он был пылким поклонником своего царя, затем постепенно разуверился в нем, а под конец изменил ему, противясь его тирании. Явившись по поручению царя в Аргос, он вместе с отрядами Антигона отразил нашествие галлов, грозивших опустошительной волной прокатиться по Пелопоннесу. Город и народ, его населявший, деятельный и свободолюбивый, полюбились ему. Евкратис забыл поручение Пирра, и когда тот, верный своим замыслам, объявился в Пелопоннесе, он твердо заверил аргосцев, что, отрёкшись от царя, будет воевать за свободу полиса, ставшего ему новым домом. Теперь ему придется биться с Пирром – иначе он поступить не может. Значит, он доживает последний день в своей жизни – ведь ему предстоит скрестить меч с лучшим воителем мира! Он не питает даже призрачных чаяний одолеть врага. Что ж, он сам выбрал себе подобную кончину – вполне достойную для воина!
Он шел потихоньку. Показалась колоннада храма Деметры. По ступеням спустилась женщина и поспешила домой. После короткого раздумья Евкратис завернул в храм и прошел к алтарю. Одинокая пожилая жрица расставляла чаши с курящимися благовониями. Она удивленно глянула на воина и полила ему на руки. После омовения Евкратис прошел к наосу и застыл перед статуей богини. Торжественный светозарный покой простирался под сводами пустынного святилища. Ласковое лицо Деметры поразило посетителя, и он впервые явственно ощутил близость высших сил. Он обратился к богине со страстной просьбой покровительствовать ему. Ее словно оживившийся лик источал золотистое свечение. Вдруг Евкратис округлил глаза и затаил дыхание: он заметил, как грудь богини пришла в волнение, поднялась и тихо опустилась. Затем Деметра мягко сошла с алтаря. Не сводя глаз с Евкратиса, она подошла к нему и остановилась. Он восторженно оглядел богиню, любуясь ее стройной фигурой, изящной шеей, величавой посадкой головы; сквозь легкий загар на коже просвечивал нежный румянец.   
- О богиня, ты снизошла ко мне!
- Но ты звал меня, Евкратис! «Прекраснейшая и заботливейшая из богинь, владычица всего живого, снизойди с заоблачных высот, внемли мольбам ратника и даруй мне победу!» - обратился ты. Обычно с такой просьбой взывают к Зевсу или его дочери Афине, но ты выбрал меня. Скажи, ты не лукавил, называя меня прекраснейшей? Разве я красивее, к примеру, Афродиты?
- Афродита по праву считается красивейшей, но ее красота порою пагубна и завлекает в сети своим сладострастием, твоя же красота, о Деметра, совершенна и поистине животворна. По сравнению с тобой Афродита – да простит мне мою дерзость пенорожденная  - поверхностна и легкомысленна.
- Но порой и мне хочется быть юной, ветреной и беззаботной, как нимфа! Прочь печали – хотя бы на день! Евкратис, как долго я ждала, чтобы кто-нибудь из вечно юных витязей обратился ко мне с просьбой, как долго я ждала тебя!
Евкратис молчал. Вновь наваждение завладело им. Он вспомнил день, когда в числе других отважных ожидал подхода галлов. Над Парнасом ветер гнал снежные тучи и рассеивал их. Становилось то холодно, то, когда на короткое время проглядывало с небес Солнце, тепло.
Воины недвижимо сидели в засаде, готовые при появлении врага сбросить на них сверху камни. Евкратис не сводил глаз с тропинки, ни которой вот-вот должны были показаться свирепые варвары, жаждущие разграбить священные Дельфы. Но вот взгляд Евкратиса перенесся в сторону. Он посмотрел на тополь, с ветки которого вниз спрыгнул Пан. Поймав на себе взгяд Евкратиса, козлинорогий Пан заговорщически улыбнулся ему. Выбежали из кустов прекрасные нимфы с венками из цветов в руках. С нежным воркованием они стали возлагать эти венки на головы бойцов. Никто, кроме Евкратиса, не замечал ни Пана, ни нимф, ни Артемиду, ни Аполлона. Брат с сестрой вооружены были серебряными луками. Они также с теплотой поприветствовали защитника своего Евкратиса. Завороженный, воин молчал не смея нарушить тишину…
И вот в храме Деметры, ему вновь явилось блаженное видение.
- Я щедро воздаю земледельцам за их подношения, - продолжала Деметра, - но ратники редко посещают эти стены. Ведь я забочусь об урожае, о плодородии  почв и обильных дождях, но не о подвигах на поле боя.
- Мой меч призван защитить покой плодоносных полей и оливковых рощ, - было кротким оправданием Евкратиса.
Она подала ему руку, и он встрепенулся. 
 - Я понимаю тебя, Евкратис, поединок с Пирром страшит тебя. Его меч, направляемый братом моим, Зевсом, не знает промаха; в боях Пирр яростен и неукротим, иногда холоден и расчетлив - но всегда непобедим. Олимпийцы покровительствуют ему. Раньше и я благоволила к нему. Но когда ему вновь досталась власть в Эпире, он стал другим. Его супруга, Антигона, перестала занимать его мысли; движимый телесными страстями, а порой и расчетом, он изменял ей. Ранее чуткий к о мне, покровительнице семейного очага, царь забыл и меня. Но я не переставала любить его, надеясь что он образумится. Но нет – пороки окончательно овладели им. Он разграбил храм Персефоны в Локрах, и тогда я отвернулась от него навсегда. С тех пор именно поэтому он не может довершить ни одно дело до конца. Он потерял покой и меру в своих желаниях. Алча далекого, он перестал ценить простые радости.
Продолжая говорить, Деметра направилась в опистодом, и Евкратис последовал за ней.   
- Как тщеславие губит человека! Из пылкого мечтателя Пирр превратился в вероломного тирана. Он заключил союз с варварами, грабящими храмы и оскверняющими склепы. Он не блюдет более клятв и обещаний. Боги становятся глухи к его просьбам, охладевают к нему.
- Значит, богиня-покровительница …   
- Я не подам тебе меч либо копье, я смогу лишь укротить ярость царя и приуменьшить его сокрушающую силу.
Она остановилась и продолжала смотреть ему в глаза, во взгляде ее светилось потаенное желание. Он вдруг понял, что ей хочется, чтобы он ее обнял. Перед ним стояла молодая красивая женщина; пусть она из сонма богинь, но ведь и им, жительницам заоблачного Олимпа, не чужды человеческие чувства!


В полной темноте войска подступили к стенам Аргоса. Аристей не обманул ожиданий: ворота, называемые Проходными, были распахнуты. Галлы, соблюдая тишину, стали проходить в город и по указанным улицам следовать к Лариссе. Но после пеших воинов к воротам подошли слоны. Чтобы пропустить их через низкие Проходные ворота, пришлось снимать с их спин башни, а потом в темноте и сутолоке вновь водружать их; это вызвало шум. Встревоженные аргивяне поспешили занять Лариссу и другие укрепленные места и послали гонцов к Антигону. Тот не замедлил отправить на помощь своим союзникам большой отряд во главе с Алкионеем. Подошел к Аргосу и спартанский царь. Легковооруженные спартанцы и критские копейщики вошли в те же Проходные ворота, ударили в тыл галлам и повергли их в смятение. Пирр входил в город через другие ворота. Поднятая на ноги стража изо всех сил сдерживала напор эпиротов и македонян, пока их редкие заграждения не прорвала конница. Царь поспешно бросил всадников на выручку галлам; но конники Фессалония с трудом и большим риском для себя продвигались по улицам, то и дело преодолевая каналы, которыми был изрезан весь город. В этой ночной битве нельзя было разобраться ни в действиях войск, ни в приказах начальников. Разобщенные отряды блуждали по узким улицам, во мраке, озаряемом лишь отсветами пожаров, в тесноте, среди доносившихся отовсюду криков. Пирр пробился к центру города и, остановившись у подножия Лариссы, стал ждать утра.
Когда рассвело, Пирр увидел, что весь акрополь Лариссы занят многочисленным врагом. Плечом к плечу стояли здесь аргивяне и наемники  Антигона. С узких улочек подтягивались, окружая Пирра, македонские отряды сына Антигона Алкионея и спартанцы. Пирр понял, что на тесном пятачке под Лариссой ему не выдержать натиска превосходящих сил врага и решил вывести воинов из Аргоса, с тем чтобы за пределами города продолжить битву. Он послал гонца к сыну Гелену, оставшемуся со значительными силами вне города, приказ разрушить часть стены и тем самым облегчить отступающим выход из города. Однако в спешке и суматохе гонец неясно передал приказ Гелену, произошла ошибка, и юноша, взяв остальных слонов и самые боеспособные резервы, вошел через Проходные ворота в город на помощь отцу. Пирр в это время уже отходил. Сражаясь на площади, где позволял простор, он успешно отражал натиск врага; лучники и пращники держали того на почтительном расстоянии. Но на узкой улице, куда Пирр отступил, он не мог как следует развернуться. К тому же он столкнулся там со спешившими ему на помощь воинами Гелена. Пирр закричал, чтобы они повернули назад, но многие его не услышали и не поняли. Тем же, кто готов был выполнить его приказ, преграждали путь новые отряды, вливавшиеся в город через ворота. Хладнокровие не покинуло Пирра и его немногих испытанных командиров. Они отправили лучников и пращников занимать дома, крыши и соседние кварталы, чтобы препятствовать окружению войск, в невообразимой тесноте сгрудившихся на улице. Все могло привести к тому, что Антигон и аргивяне утеряли бы выгодную позицию. Но удача на этот раз решительно отвернулась от Пирра. Его верный товарищ, Никон Великий, пройдя ворота, вдруг упал, преградив путь и входящим и выходящим. Сердце гиганта остановилось; он издал предсмертный крик, и на это отозвалась Клитемнестра, которая была рядом с Пирром. Спеша к любимому, она неслась, гоня и опрокидывая воинов. Когда она подбежала к Никону Великому и поняла, что тот мертв, дух смерти взбесил её. Клитемнестра помчалась назад, валя наземь и убивая всех встречных. Сбитые в кучу и плотно прижатые друг к другу, воины не могли предпринять ничего против обезумевшей слонихи. Много бед принесла Клитемнестра, пока её не удалось, наконец, обезвредить. Весть о гибели Никона Великого обескуражила и устрашила Пирра. Он вспомнил давнее предсказание, что ему суждено погибнуть там, где он «потеряет верного быка…» Некогда он с легкомыслием, свойственным молодым людям, отнесся к бессвязным пророчествам одурманенной пифии, но теперь он с леденящей сердце тоской понял, что имела в виду жрица. 
Аргивяне между тем вновь бросились в атаку. Пирр, обреченно оглядев бушевавшие вокруг него бурные волны, снял диадему, передал ее Диаду и бросился на подступившего врага. «Берегись, царь! Иду на тебя!» - услышал Пирр. Копье пронзило ему панцирь, но не нанесло серьезной раны. Пирр устремил взгляд на того, кто хотел поразить его.
Это был Евкратис. Пирр дал шпоры коню и напал на Евкратиса. Тот бесстрашно и умело отбивался, но все же многоопытный Пирр одолевал его. Какой-то аргосец поспешил на выручку Евкратису, но царь мощным ударом меча оглушил его и повалил наземь. В это время мать этого аргосца, бедная старая женщина, с крыши дома глядела на битву и, видя, что сыну грозит опасность, ухватилась за черепицу, тщетно силясь оторвать ее и бросить в Пирра. За нее это сделала другая женщина, выделявшаяся среди истрепанных и напуганных аргивянок своей необычной статью и страстностью; от нее исходило какое-то свечение. Остальные женщины заметили ее только тогда, когда она обеими руками подняла над головой черепицу и с громким восклицанием: «Избавь от своего неистовства Элладу!» - бросила ее в царя. Черепица попала Пирру в шею ниже шлема и перебила позвонки. У царя помутилось в глазах; руки отпустили поводья, и он упал. Несколько всадников пронеслось над ним, пешие воины продолжали кружиться вокруг в какой-то дикой пляске. Пирру казалось, что кругом наступила тишина. Сознание заволакивалось тягучей пеленой. Он видел небо, ночь, звезды. Звезды? Нет! Это близко-близко склонились над ним звездоподобные очи женщины, призывные, умиротворяющие, любящие…Цепенеющими устами он тихо изрек любимой: «Ты для меня – весь мир…»
Сражение продолжалось.          

Глава 4
Мессикл  дотронулся до плеча Аттегриона
- Полемарх!
Аттегрион поднялся с ложа.
- Мне снился сон. Давно не доводилось мне видеть столь яркий сон! Я видел себя в тесном кругу давно ушедших друзей. Звучала музыка, ковши были полны вина. Я сидел в самой середине, а друзья радостно величали меня царём! В смущении я отказывался от подобных почестей, но друзья требовали примерить диадему. Я готов был уже рассердиться на них за эту шутку, как вдруг кто-то – кажется , это был Тиреон – указал мне на юношу, который сидел как раз напротив меня. Я пригляделся и узнал его, это был Пирр! Но он почему-то ничего не говорил. Молодой, красивый, он лишь молча кивнул мне. «Неужели ты не вернешься, как обещал?» - воскликнул я. Он что-то сказал, но я не успел расслышать его слова – ты разбудил меня.
- Будь я жрецом Аполлона , я бы непременно придумал какое-нибудь смутное толкование этого послания! - улыбнулся Мессикл
- Сдается мне, из тебя бы вышел никудышный толкователь, - подзадорил молодого товарища Аттегрион, - но прорицатели мне сейчас нужны в последнюю очередь.
Полемарх чувствовал, как приливают к нему силы, и удивлялся этому. Он вышел из дома. Мессикл и два гиппарха последовали за ним.
Известие о гибели Пирра, пришедшее несколько дней назад, поначалу повергло Аттегриона  в страшное уныние. Он призвал все свое мужество и взял себя в руки, дабы не дать знать людям о том опустошении, которое настигло его душу. Он продолжал руководить обороной; бодрясь, он заверял солдат, что враг распространяет клевету, что любимец богов Пирр не мог умереть, не доведя дело до конца. Любовь Аристо, ее живое участие, ее жизнелюбие не позволяли Аттегриону пасть духом. Приближенные Аттегриона, люди стойкие, мужественные, не нуждались в словах утешения. Они были готовы до конца исполнить свой долг.
убедительное красноречие Мессикла, Кинеева (преемника) позволило Таренту не потерять союзников в лице луканов и мессапов. Смелый и предприимчивый, Мессикл в сопровождении надежных друзей отважился на дерзкую вылазку и под видом неуклюжего апулийского волопаса, разоренного войной, пробрался в Самнию. Самниты претерпевали от римлян жестокие притеснения и не скрывали, что, если чаша весов в войне вновь склонится на сторону греков, они возьмутся за оружие и поднимут восстание против ненавистного Рима. От самнитов Мессикл слышал и о недовольстве этрусков тиранией неблагодарных союзников. С такими вестями отважный разведчик возвратился в Тарент. Взбодренный услышанным, Аттегрион решился ударить по Метапонту и неожиданно быстро овладел им. В это же самое время мессапы смогли разбить несколько римских отрядов близ Брундизия.
Эти успехи вызвали настоящее ликование в приунывшем было Таренте. Люди вдруг поверили, что ход войны можно повернуть вспять, что даже без Пирра можно побеждать римлян. Конечно, тарентийцы ждали, когда Пирр, наконец, управится с делами в Элладе и вернется, как обещал, в Италию. Уж тогда-то…
Но вот до Тарента докатилась устрашающая весть о гибели Пирра, о разгроме эпиротов в Аргосе… Страх и неверие вновь закрались в робкие сердца. Кто-то из тарентийцев стал в открытую призывать к сдаче. «Признаем свое поражение и откупимся , пока возможно, данью, а не жизнями,» - говорили трусы. Хоть большинство горожан и было настроено на борьбу, голоса предателей изо дня в день стали раздаваться все громче.
Тем временем Аттегрион готовил Мессикла для встречи с карфагенянами, которых нужно было заверить в том, что не Тарент, а Рим представляет для них большую угрозу, что римляне давно вынашивают план захвата Сицилии. Если Карфаген откажется от помощи Риму, отведет корабли к своим гаваням, Тарент будет не по зубам римским волкам.   Не жалея сил, Мессикл готовил свое выступление, оттачивая свое и без того блестящее мастерство красноречия.
Под утро к Мессиклу пришли люди градоначальника Клитомаха. Они выглядели подавленными. Они попросили Мессикла разбудить Аттегриона и явиться с ним к Клитомаху.
На бледнеющем небосклоне  тусклой тенью проступал тонкий серп луны. Город только просыпался. Повсюду на улицах стояли заставы. Клитомах жил близ агоры, в скромном каменном доме с маленьким внутренним двором.
Когда Аттегрион, Мессикл и телохранители зашли в дом старца, тот лежал на низкой кушетке, укрытый покрывалом. Рядом в горестном молчании сидели на диффах престарелая жена, дочь и старый верный раб.
Аттегрион и Мессикл прошли к ложу Клитомаха. Вечернее бурное совещание градоправителей подорвало последние силы старика – немощный, худой, он лежал, дрожа под покрывалом. Он простонал и, напрягая голос, принялся размышлять вслух, кляня тех, кто своими охальными речами низверг его на край холодной могильной мглы:   
- Подлые трусы, изменники, да пребудут их души в вечном пекле Аида – они заботятся только о своем богатстве ! Корысть, алчность и страх – вот что двигало ими и тогда, когда они громче всех кричали, призывая к войне с Римом, и сейчас, когда они, наоборот, готовы сдать Тарент врагу! Конечно, они готовы смириться с тем, что потеряют часть своего добра; зато их никто не тронет, у них не отберут их дома, их рабов, не запретят торговать. А каково придется простым горожанам! Их тысячами продадут в рабство! Тарент навсегда утратит свою свободу и будет вечным данником Рима! О боги, вы ниспослали мне свою последнюю милость – я не стану свидетелем позорной сдачи, мои глаза не увидят, как вражеская нога ступит на акрополь моего Тарента! Скоро, скоро я отойду в мир иной, но я умру свободным!
Так стенал старый Клитомах. Когда Аттегрион и Мессикл предстали перед ним, старец попытался было приподняться , но военачальник бережно придержал страдальца за плечо, не позволяя тому напрягаться. Дрожащей рукой подслеповатый архонт приложил к глазу  прозрачную тонкую линзу из тирренского стекла, а левой рукой, костлявой и холодной, цепко взялся за кисть полководца.
 - Аттегрион, это ты? Хорошо, что ты пришел ко мне вовремя, - взволнованным голосом , тяжело дыша, заговорил старик, - Аттегрион, весть о гибели Пирра подорвала мое здоровье, я скорблю об этой горькой утрате! Я не всегда ладил с вами, эпиротами, спорил и с Пирром, и с тобой, Аттегрион, но… сейчас, когда рядом, невидимый вам, но видимый мне, сидит чернокрылый Танат и ждет своего часа, я… хочу забыть о былых разногласиях. Святой завет поддерживает во мне огонь жизни. Спаси Тарент, Аттегрион! Действуй решительно - венчайся скорее на царя Тарента – законы позволят тебе сделать это, положи конец разбойному своеволию олигархов, готовых ради денег погубить свой народ. Под твоим началом большие силы: эпирский гарнизон, эфебы, союзники из луканов; подчини себе все отряды городского ополчения и бери власть в городе в свои руки. Только так можно спасти Тарент. Вспомни, как Пирр в свое время навел здесь порядок. Бери же пример со своего друга и отдай долг его памяти – продолжи его дело! Будь беспощаден с предателями, с Полидором, Демасом, Медиклом. Не верь их лживым заверениям, они готовы открыть ворота врагу!
Силы покинули Клитомаха. Он устало приник к подушкам.
Аттегрион молчал. Мессикл, который усвоил от Кинея красноречие, но отнюдь не благонравие, а потому отличался кинической прямотой, нашел допустимым в такой напряженный час обыденно заметить: 
- Вот теперь, полемарх, я бы назвал твой сон вещим.
Аттегрион обернулся, сдвинув брови, и неодобрительно оглядел непроницаемое лицо спутника.
- Ты не находишь, о бездумный, что твоя насмешливость сейчас несвоевременна? – строгим голосом вопросил он. - Почтенный старик верен своему долгу до конца, и то, что он сейчас сказал, отнюдь не праздные словеса!
Выговорив таким образом своему товарищу и призвав того заняться делом, а именно : отбирать надёжных спутников для посещения Лилибея, Аттегрион присел у ложа Клитомаха… 
Когда он оставил безмолвный дом градоначальника и вышел, сопровождаемый немногословными охранниками из япигов, к берегу моря, диск Солнца выбрался на небосклон. Слова Клитомаха все еще звучали в его ушах. Примерить на пороге старости царский венец, стать тираном… Взвалить на плечи тяжкую ношу, забыть о себе и до конца жизни отдаться борьбе… Аттегрион вдруг почувствовал, как ему недостает прежнего запала, он опасался, что сил на эту борьбу у него может и не хватить.
Навстречу ему шла Аристо. Он ускорил шаг и молча привлек любимую к груди. Она обратила к нему свое бледное лицо, которое, несмотря на печать забот и лишений, как и прежде излучало очарование юности
- Что гнетет тебя, любимый? - ее глаза излучали тревогу и любовь.
Он улыбнулся. В его взгляде затеплилась ласка.
- Я … искал тебя, Аристо.
- Я была на берегу, - она обернулась к синей морской равнине, помолчав, продолжила, - когда ты отправился в Метапонт, я тосковала, боялась за тебя. Каменные стены пустого дома показались мне сводами холодного склепа. Я вышла в город, но и там, при свете солнца, среди людей, шума, тревога не оставляла меня. Тогда я спустилась к берегу и бросилась в волны. Я решила вплавь добраться туда, где был ты. ( воины, приставленные в охрану), берегшие меня, не виноваты – они не могли знать моих замыслов и проглядели меня. Не знаю, сколько стадий мне удалось проплыть, но прошло время, и я поняла, что не осилю весь путь. Я ослабла, мне свело мышцы, я стала тонуть. Но рядом оказался на своей лодке старик-рыбак. Он спас меня. Я очнулась на берегу, близ очага простой рыбацкой хижины, у пожилой бездетной четы. Их дети давно оставили их – один из сыновей погиб на войне, другой стал наемником и перебрался в Египет.  Бедные люди проявили ко мне самую нежную заботу. Они кормили меня и делились своими печалями. Они сравнивали себя с деревом, засохшим, гибнущим, чьи плоды сорвало злым ветром и развеяло по сторонам. Они словно давали понять мне, что рады оставить меня у себя навсегда, чтоб их хижина оживилась присутствием молодости. Когда я проснулась утром и вышла из хижины, я увидела над собой чистый синий небосвод, услышала тихий плеск воды, чаек. Мною вдруг овладела такая радость, что мне самой захотелось остаться в этом гостеприимном уголке. Я представила… - и тут она замолкла, заметив, как губы Аттегриона сжались в решимости.

- Будущей царице Тарента не надлежало бы грезить о рыбацкой хижине, - с мягким укором изрек полководец, - милая, мы будем жить во дворце, повелевать, править во благо этого народа, который нуждается в крепкой руке, мы возвеличим город Тарент; мы всегда будем на вершине этого мира.
Она улыбнулась:
- Лет десять назад я мечтала именно об этом: о богатстве, роскоши, власти. Странно, но теперь меня всё это нисколько не манит. Любимый, тебе вручают царский венец и обрекают этим самым на мученичество. Когда , когда же ты позволишь себе отойти от войн? Придет ли время, когда нашему счастью ничто более не будет мешать?
- И ты не веришь, Аристо, что Тарент сможет выстоять в борьбе?
- Уж очень много подлых людей кругом, готовых предать, готовых ударить исподтишка.
- Каленым железом я удалю гангрену с тела города. Тарентийцам придется вспомнить Пирра. Вспомнить, как он побудил их к  мужеству и привил послушание! Верь мне, Аристо, мы победим! Заслон у Метапонта прочен, союзники нам верны, а если и карфагеняне откажутся от дружбы с римлянами, то нам не составит труда отстоять свободу всей Великой Греции!
Она в задумчивости опустила глаза, а потом посмотрела на твердое лицо Аттегриона.
- Я верю в тебя, о Аттегрион!
Со стороны рыночной площади показался отряд эпиротов. Завидев полемарха, они поспешили к нему. 

Глава 5     Под стенами Тарента
- Значит, царь Пирр был ранен простым горожанином? – спросил Тит Музоний Агриппа.   
- Я не могу сказать точно, кто ранил Пирра. Это осталось неизвестным. Вероятнее всего то, что кому-то из аргосских пращников удалось поразить царя с крыши дома, - ответил Палоп.
Он стоял в палатке перед легатом, который вместе с квестором, желчным Цецилием, допрашивал бывшего пиррова соратника. Лицо командующего выражало некоторую озадаченность. Ему не верилось, что неуязвимого Пирра, этого лучшего бойца среди царей, чей меч на полях сражений наводил ужас на римлян, могли так легко вывести из строя (горожане-ополченцы)
- Что же было дальше? – в голосе квестора звучало недоверие.
- Да, что было дальше? Рассказывай во всех подробностях, Палоп.
В отличие от своего помощника легат казался незлобив и в некоторой степени участлив.   
- Какие-то критяне узнали Пирра, который лежал близ дверей одного дома, и принялись добивать его. Один из критян ударил Пирра щитом по лицу и замахнулся еще, но тут на него набросилась какая-то женщина в простом одеянии; она с криками прогнала критян и прильнула к Пирру. Потом все увидели, что это была тарентийка Биркенна, возлюбленная царя; ее мучили плохие предчувствия, и она, не страшась боя, ринулась искать царя, но опоздала совсем ненамного. Скоро плач Биркенны подхватили аргосские женщины, оказавшиеся рядом. Распустив волосы, они с мольбою взывали к воинам остановиться. Повсюду битва прекращалась. Люди, словно забыв вражду, встали и обступили со всех сторон Пирра, над которым стенала его жена. Мы были в страхе, и аргивяне, как мне показалось, были удручены.
Потом появился Алкионей, сын Антигона. Он прошел к Пирру и приказал своим гетайрам увезти тело. С нас же, солдат Пирра, он потребовал, чтобы мы, сложив оружие, выходили из города. Нам пришлось подчиниться. Никто из уцелевших командиров не решался призвать к сопротивлению, а если бы и призвал, то, думаю, мало кто откликнулся бы на это – так сокрушены были все гибелью царя. Мы вышли из полуразрушенного города и под охраной аргивян и спартанцев расположились под стенами. Потери были велики с обеих сторон. Из приближенных Пирра в Аргосе погибли многие. Я своими глазами видел, как в самом начале битвы возле Проходных ворот пал один из последних его друзей, Скиронион.
Македонский царь Антигон обошелся с нами благосклонно. Он не притеснял пленных, приказал поить, кормить и лечить нас. Пирра же возложили на помост у акрополя, и с ним разрешено было попрощаться близким царя: Гелену, Алфею, Диаду и другим командирам, а также Биркенне. Она выглядела бледной, как смерть; Антигон воздавал ей положенные почести и, говорят, предлагал ей сблизиться с ним и многое обещал, но она отвергла его предложение. После сожжения и погребения останков Пирра в храме Деметры Биркенна покинула Аргос, и никто ее больше не видел. 
С побежденными Антигон поступил так: македонян он привлек на свою службу, а галлов и эпиротов – их оставалось немногим больше трех тысяч – во главе с Геленом отправил в Эпир. Гелену Антигон сохранил трон в Эпире при условии, что тот со своим войском никогда не пересечет границы своей страны в каком бы то ни было направлении.
Увы, из римлян, служивших Пирру, я один остался в живых после всех этих походов. Мои товарищи погибли в Пелопоннесе. Брундия, своего друга, я не отыскал в Аргосе ни живым, ни мертвым. Я вернулся в Береникиду вместе с войском. Но думы о родине, о семье ни на миг не оставляли меня. Я тосковал и не находил себе места. Гелен сочувствовал мне и предлагал жениться на какой-нибудь молоссианке, завести семью и тем самым излечиться от хандры, но я не представлял себе счастья на чужой земле.
- Но ты воевал за чужую страну! – язвительно воскликнул Цецилий. – Ты воевал за Пирра, который пять лет грозил самому существованию Рима!
- Да, я воевал за Пирра, но воевал не по доброй воле, а по принуждению, - Палоп смело смотрел прямо в глаза напыщенному квестору, - нас, пленных, вооружив, бросили на сторожевые посты восточной границы Эпира. Нам оставалось либо позволить растерзать себя галлам,  либо отбиться от них. Мы, будучи воинами, выбрали второе. Конечно, чтобы выжить, мы служили Пирру и приносили ему пользу. Он обращался с нами хорошо. Клянусь всеми справедливыми богами, это был по истине благородный человек.   
- Значит, если бы дело дошло до того, что Пирр снова вернулся в Италию, ты, Палоп, скрестил бы свой меч с римлянами, желая доказать царю Эпира свою преданность? – продолжал злобно наседать Цецилий.
Агриппа тоже не сводил испытующих глаз с лица Палопа. Тот по-прежнему выглядел безбоязненным и уверенным в своей правоте.
- Пирр был добрым человеком, честным и благоприличным. Вспомните, как милостиво он обошелся с римлянами, попавшим ему в плен при Гераклее. Если бы он сызнова явился в Италию, он не стал бы принуждать меня воевать с соотечественниками. Уверен, зная мой нрав и следуя   ( ) своему благородству, он отпустил бы меня.
Командующий и его помощник переглянулись.
- Позволим же ему, Ливий Сергий, довести свой рассказ до конца, - сказал Агриппа и вновь перевел проницательные глаза на Палопа, - скажи, как управляет страной Гелен? Ладит ли он с соседями? Что замышляет?
- Я не знаю о замыслах Гелена, потому как никогда не был особо приближен к нему. Но знаю, что, по сути, он почти во всех делах страны послушен Антигону и его соглядатаям. С соседями новый царь, судя по всему, не слишком ладит. Я слышал, что он поссорился с Александром, которому досталась Керкира и который не отказался от помощи Таренту. Также от Гелена отложилась Иллирия; там власть захватили его дядья.
- Вот значит как? Выходит, Эпир со смертью Пирра утратил свое могущество и не способен более никому угрожать? А что Антигон? Разве ему чужда мысль объединить под своей властью всех эллинов?   
- Смерть Пирра ему ничего не дала. Власти над городами он не получил. Я слышал, что сразу после ухода Гелена Антигон поссорился и с аргивянами, и со спартанцами.
- Стало быть, никто из греческих полководцев не последует примеру Пирра и не поспешит на помощь италийцам, - словно бы про себя изрек задумчивый Агриппа.
В палатке на короткое время установилась тишина. Потом Агриппа продолжил:
- Поведай же, как тебе удалось выбраться из Эпира.
- Гелен отпустил меня. Он посадил меня на один торговый корабль, отплывавший из Береникиды в Сицилию. Кормчий держался далеко от италийских берегов – он опасался римлян, но когда корабль проходил у Левкийского мыса, я прыгнул в море и поплыл к берегу. Это было вечером, и с суши меня никто не заметил. Всю ночь я шел на север, надеясь добраться до своих. Когда я подошел к Таренту и издали глянул на него, я с радостью понял, что мои соотечественники взяли его в осаду. Ничего более не опасаясь, я смело направился в сторону города, и скоро мне попался патруль, который привел меня к вам.
Агриппа выслушал Палопа с большим вниманием. Когда тот завершил свой рассказ, спокойно сказал:
- Хорошо, мы решим, как нам с тобой поступить. Стража! – обратился он к охранникам. - Уведите его и дайте ему подкрепиться!
Палопа увели.
Легат посмотрел на квестора. В серовато-желтых глазах Цецилия читалось недоверие.
- Что ты скажешь о нем, Ливий Сергий? – спросил Агриппа.
- По-моему, он обычный изменник, которого следовало бы строго наказать, вплоть до вынесения ему смертного приговора.
- Этот изменник, как ты выразился, не воевал с римлянами.
- Ему не выпал такой случай. Я не верю ему. Клянусь богами Согласия, у меня не укладывается в голове: как человек, рожденный на берегах Тибра, мог служить под штандартами вражеского царя? Я убежден, если бы всемилостивые боги не избавили Рим от новой напасти, и Пирр не погиб, этот перебежчик продолжал бы ему служить.   
Агриппа смотрел на Цецилия, и злость блеснула в его глазах. Потом он отвел от квестора взгляд и сказал:
- Рим вынес суровое испытание: его сыны отразили нашествие сильного врага; боги ликуют, видя торжество римского оружия. Боги (приумножили в нас стойкость, укрепили наши силы. Но сила, дабы не иссякнуть, должна взять в союзницы свои мудрость. Давай же будем избегать чрезмерной, неуместной суровости и не доводить эту самую суровость до бессмыслия, - легат вновь колюче глянул на товарища, - конечно, должность твоя обязывает тебя быть недоверчивым и взыскательным. Но не следует слепо благоговеть перед бездушными правилами. Этот человек перенес много испытаний. Он вел и ведет себя, я считаю, как настоящий римлянин. Он честен и смел. Да, он служил Пирру. Но в тех условиях, каковых он оказался, ему, по сути, не оставалось ничего другого как, защищая свою жизнь, взяться за оружие. Ведь и ты, Цецилий, напади на тебя разбойники, не позволил бы им убить тебя и сопротивлялся бы им в меру всех своих сил. Не так ли?
- Но, служа Пирру, который не прекратил с нами войны и который вновь собирался идти на Рим, Палоп помогал ему, - настаивал на своем Цецилий, - он способствовал росту могущества Пирра, вместо того, чтобы, радея душой за свою отчизну, приложить все усилия к ослаблению врага.
- И как бы ты поступил на его месте?
- Палоп пользовался полным доверием царя, который приблизил его к себе. Это ли не удобный случай, чтобы воспользоваться им и напасть на ничего не подозревающего деспота!
- Клянусь могуществом Марса, этим коварным, подлым  ударом он обесславил бы имя римлянина! – воскликнул легат и поднялся. – Ах да полно же тебе, Цецилий! Хватит напыщенных слов и неуместной (патетики)! На словах многие свершают подвиги, а что на самом деле? Трепещут при одном только виде врага! Мужа и воина красит не велеречивость; его удел – тяжкий труд. Уж мне-то ты можешь верить! Я прошел тернистый путь от рядового воина до командующего легионом. Я познал цену лишениям. Довелось мне и самому побывать в плену у Пирра. Конечно, он враг, но он обходился с пленными так, как на самом деле подобает великому! Он не обратил нас, униженных горьким поражением, в бесправное стадо. Он обошелся человеколюбиво, сохранил среди нас и значки, и должности, и прежний порядок. Сейчас, когда Пирр уже никогда не ступит на землю Италии, я горд, я очень горд тем, что воевал с таким царем, который, побеждая римлян, многому их научил. Никогда более Риму не иметь дела с таким благородным противником.
Глаза Агриппы блестели. Говорил он с нарастающим пылом. Потом смерил взглядом притихшего квестора и продолжил спокойно:
- Я запишу Палопа в седьмую центурию. Она изрядно поредела, и опытные бойцы там не помешают. Пусть берет в руки оружие и доказывает свою правоту, штурмуя Тарент.
Цецилий, словно силясь что-то вспомнить, прищурил глаза.   
- Седьмая центурия? Это та, в которой служат герои, предотвратившие вылазку тарентийцев? Кажется, одного зовут Марк Атилий, а другого, совсем юного...Я запамятовал его имя.
- Рустиций Альбин Палоп.
- Палоп? Ах да! – на невыразительном лице квестора впервые появилось подобие улыбки. – Неужели это его сын?
- Да, Цецилий. Разве у сына-героя может быть недостойный отец?   
Квестор молчал.
Агриппа, довольный про себя тем, что счастливый случай и его воля сведут в радостной, неожиданной встрече отца и сына, прошел к столу и сел. 
    
Тарент был окружен со всех сторон. Римляне были настроены решительно. (Спурий Карвилий Максим досадовал на себя, что так долго не может пробить стены и войти в город.)
На помощь ему шел уже Луций Папирий, управившийся с мессапами. Это обстоятельство вынуждало Спурия Карвилия, действовать с еще большим рвением. Приступы стен предпринимались римлянами каждый день, но оканчивались они безрезультатно. Осаждающие теряли много человек убитыми и ранеными.
Несмотря на успешное отражение нападений римлян внутри Тарента нарастало недовольство. Некоторые из тарентийцев в открытую призывали сдаться, сложить оружие, смириться с владычеством римлян. Изменниками чаще всего выступали богатые горожане. Они трепетали за свои жизни и своё имущество. Они настраивали простых тарентийцев против эпиротов и вступали в тайные сношения с захватчиками.
Аттегрион не уставал укорять слабаков.
- Да, сдавшись, вы сохраните свои жизни и свои богатства, но запятнаете навечно имя свое, окончательно расстанетесь со свободой! Вдумайтесь: вы лишитесь свободы! Или это слово для вас, тарентийцы, уже ничего не значит? Любой римский бедняк будет выше вас, он волен будет всячески попирать вашу честь, оскорблять вас, своих покорных данников. А по прошествии некоторого времени новым римским правителям может прийти в голову мысль присвоить и дома ваши, и земли, и слуг, и имущество, столь оберегаемое вами, и вы, закосневшие в рабстве, ничего не сможете сделать против воли хозяина. Как же блеск золота и уют, с которым вы не хотите расстаться, опорочил ваши души, ослепил, заставил забыть о гордости, о чести, о свободе! Не донимайте же меня больше своими постыдными просьбами! Клянусь Зевсом, в дальнейшем проявление малодушия, распространение среди горожан пораженчества, пособничество римлянам будут пресекаться смертной казнью!
Это были не пустые угрозы. Тиран поймал на укрывательстве доходов знатного тарентийца Демаса, которому принадлежали почти все земли вокруг города, и распял его на кресте. Рядом же с ним казнены были подстрекатели мятежа, захваченные с подметными письмами. Решительность Аттегриона некоторых тарентийцев устрашила, некоторым придала силы, поскольку людей сомневающихся всегда впечатляет проявление непреклонной, сильной воли, которой можно безропотно вверить свою судьбу. Итак, Тарент сопротивлялся. Двум с половиной тысячам эпиротов помогало двенадцать – тринадцать тысяч тарентийцев. 
Конечно, город можно было взять измором, но упрямство осажденных и честолюбивое соперничество между консулами и легатами вынуждало римлян идти на решительный приступ. Легионы Луция Папирия и Спурия Карвилия плотным кольцом обступили Тарент. Римлян было чуть больше тридцати тысяч. На стенах им противостояло вдвое меньше людей. По сигналу труб римляне со страшным шумом и криками понеслись к стенам. В числе первых, бежавших с лестницами, были отец и сын Палопы: полуседой и костистый  Марсий и его сын Рустиций, худой и длинный, но ловкий и быстрый. Держался за лестницу и Марк Атилий. Центурион, человек плотного телосложения, хладнокровный и рачительный поспевал за своей поредевшей сотней. Его звали Авл Рутений Терминатор. Терминатор знал, что Палопы находятся под присмотром всех пятидесяти трех солдат манипулы. Столь редкий для смутной военной поры счастливый случай, сведший меж собой родных людей, растрогал суровых легионеров, и они договрились меж собой оберегать в бою отца-горемыку и сына-героя. Палопы об этом, разумеется, и не подозревали. Марсий ни на шаг не отставал от Рустиция. Он боялся за сына. Но тот, одухотворенный жаждой подвига, не позволял держать себя под опекой и лез в самое пекло. К счастью, осажденные были измучены голодом и жаждой и отбивались слабо. Рустиций одним из первых взобрался на стены под торжествующие крики всей манипулы. Марсий, задыхаясь, чуть замешкался; он карабкался наверх и не сводил настороженных глаз с сына. Вдруг он увидел, как какой-то тарентиец заносит дубину над головой Рустиция и… Дико закричав, Марсий запрыгнул на стену и бросился на выручку . Рустиций, которому молодость позволяла быть ловким и вертким, в последний момент отвел голову, и удар пришелся вскользь. Тем не менее Рустиций упал. Двое или трое легионеров опередили Палопа-старшего, налетели на тарентийца и прикончили его. Марсий же поспешил к сыну. Сердце у него трепетало. Он приподнял сына, снял шлем, увидел залитое кровью лицо и… улыбку. Рустиций был жив. Из рассеченного лба источалась кровь, но рана не таила опасности. Отец, благодаря богов, прижал сына. «Держись возле меня! Приказываю тебе как отец!» - воскликнул Марсий, схватился за меч и ринулся в бой.
На нескольких участках внешней стены римляне взобрались наверх и постепенно овладели бастионами. Им открылся путь внутрь города. С криками торжества они устремились на улицы Тарента. Словно бы соревнуясь между собой, римские отряды рвались в центр города, спеша овладеть Акрополем. Аттегрион, видя, что весь город не удержать и что придется закрыться за внутренней стеной, дал приказ своим воинам, отступать к Акрополю. Эпироты и некоторые из самых верных делу тарентийцев ринулись в центр, разгоняя встречавшиеся на пути разрозненные отряды римлян. Скоро ворота внутренней цитадели захлопнулись. Захватчики откатились прочь. Их победа была неполной, но им оставалось довольствоваться достигнутым. Консулы решительно пресекли грабежи – им хотелось завоевать расположение устрашенных тарентийцев и этим лишить опоры тех, кто укрылся во внутренней крепости.
Упрямая горстка защитников Акрополя намеревалась сопротивляться до последнего. Осажденные отвечали отказом на предложения сдаться. Припасы еды у них были хоть и скудны, но их должно было хватить надолго. Хуже обстояло у защитников с водой. Потайной источник в подошве холма в жару сильно обмелел, и женщинам приходилось долгими часами вычерпывать мутную воду и раздавать жаждущим.
- Мы знаем у вас плохо с водой, а скоро её совсем не будет! – кричали римские командиры.- Дождей в ближайшие дни вам не пошлет ни один ваших богов. Не тешьте себя призрачными надеждами – Пирр погиб, никто не придет вам на подмогу!
В ответ со стен пытались достать крикунов камнями. 
Прошло еще два дня. Солнце нещадно палило землю. В застывшем воздухе от раскаленных камней струилось вязкое марево. Стервятники, предвосхищая пиршество, черными стаями кружились в небе.
В полдень сторожевые увидели в лиловой морской дали шедшую с юга огромную флотилию. Это были корабли тирана Сиракуз Гиерона. Но не в осажденном Акрополе раздались возгласы ликования, а во взятом римлянами нижнем городе. Ведь Гиерон перешел на сторону римлян и теперь, выполняя условия соглашения, выдвинулся на помощь новым союзникам. 
Теперь положение отважного гарнизона стало и вовсе безнадежным.
И вот консулы в очередной раз направили к воротам переговорщиков. Прозвучали трубы, напоминая эпиротам, что послы неприкосновенны. Отважному (Тиберию Корунканию Младшему) и десятерым спутникам его открыли ворота и пропустили внутрь.
Римляне смело прошли в круг приближенных Аттегриона. После обмена приветствиями, Тиберий Корунканий Младший приступил к делу:   
- Я прибыл от вождей Рима с предложением к вам, эпироты: прекратите бессмысленное сопротивление. Тарент не нуждается в вас, напротив, большинству жителей города давно в тягость ваше присутствие здесь. Так что продолжая войну с нами, вы никого не защищаете, вашей целью становится самоистребление и убийство как можно большего числа римлян. Этим вы не ничего не добьетесь. Столько лет воюя с нами вы, наверно, поняли, что потери не страшны Риму. Мы предлагаем вам покинуть Акрополь и на кораблях отплыть в родную свою страну. Смиритесь с потерей Италии. Теперь она на все времена переходит под опеку великого Рима! Уходите эпироты, мы хотим избежать лишнего кровопролития, у нас нет вражды к вам, у нас нет желания преследовать вас. Мы позволяем вам забрать с собой оружие, значки, все ваше имущество. С вами могут уйти ваши жены и дети а также  приспешники ваши из числа тарентийцев.
Аттегрион молчал.
- Мы будем ждать вашего ответа, эпироты, до захода Солнца, - продолжал корунканий, - когда вы известите нас о своем согласии, лучшие из наших отрядов оцепят улицы и обеспечат вам достойное удаление из Тарента, не допуская ни стычек, ни брани, ни хулы. Если же никакого знака с ваших стен не будет подано, утром мы пойдем на приступ, и тогда вы уже невправе будете рассчитывать на нашу милость!
Римлянин вскинул руку и гордо удалился, увлекая за собой свою свиту. 
Наконец Аттегрион прервал тягостное молчание среди соратников. 
- Друзья мои! – изрек он. - Что вы скажете на это? Каково ваше мнение?
Начальники таксисов и прочих подразделений раздумывали. Противоречивые чувства владели большинством из них. Но вот поднялся упрямый Никомед.  В глазах его светилась решимость.
-Братья мои, вы верите римлянам? Не налетят ли они на нас со всех сторон, как только мы покинем свою надежную крепость? Неужто они пропустят нас, не причинив нам зла? Неужто смогут они унять злобу свою против нас и не захотят отомстить за все свои прежние поражения?
- Да, они могут напасть на нас, - согласился тимфеец Алким, неустрашимый и неуступчивый, - Их слову опасно верить. Они вероломны! Если мы (вняв их уговорам), оставим укрепления свои, они истребят нас, а уцелевших обратят в рабство и прогонят, униженных и закованных в кандалы, по улицам Рима! Наша слабость и доверчивость позволит им одержать легкую победу! Позорная сдача лучшей крепости в Италии станет притчей во языцех, во всех уголках Ойкумены над эпиротами станут зло насмехаться!
Поднялся старый Архидам:
- Они торопятся прибрать к рукам Тарент, потому что консульские армии нужны Риму для защиты северных рубежей. (Ведь вы знаете), что на них снова надвигаются галлы! Готовы подняться против Рима этруски, самниты и даже сабины! Не усмирены до конца мессапы и луканы. Друзья, скоро они вынуждены будут отвести из-под Тарента большую часть войска, и нам не составит труда вернуть нижний город. А на сиракузян не обращайте внимания. Как только римляне получат от нас хороших тумаков и побегут, сицилийцы вновь захотят стать нашими друзьями.
- И вот что еще, - тотчас после Архидама произнес Аттегрион, взбодренный словами ближайшего окружения, - я не могу поверить братья, что вождь наш Пирр, погиб! Пусть злые вести как ядовитые змеи проникают в город – они не смущают моего сердца – я знаю – Пирр жив! Рыжий не мог так просто покинуть этот мир. Разве можно поверить в нелепые россказни про то, как царь Эпира пал от черепицы, которой в него запустила какая-то старуха? Этими жалкими выдумками враги пытаются опорочить великого бойца, любимца Зевсы и Афины, от одного имени которого у них до сих пор дрожат поджилки! Все вы знаете, друзья, как изощренны стали римляне в умении воздействовать на умы. Пирр жив, он сдержит свое слово, придет на помощь! Итак, друзья, мы не сдаемся! – торжественно заключил Аттегрион.
Но в ответ он не услышал бодрых возгласов одобрения. Воины угрюмо хранили молчание.
И тут Аристо, с волнением слушавшая совещания мужчин, решила вмешаться в их разговор. Она чувствовала, что сердца окружавших ее людей не освободились от страха, что они объяты желанием жить и в них бьется огонек надежды. Она прошла в середину круга, оглядела предводителей. Глаза ее пылали.
- О достойные мужи Эллады! Одумайтесь! отвергая предложение римлян и готовясь воевать дальше, вы храбритесь, хотя понимаете, что мы обречены! Усталые, голодные, мучимые недугами и жаждой, мы не сможем устоять против римлян, чьи силы многократно превосходят наши! К нам никто не придет на помощь: ни Пирр, ни Александр, ни мессапы, ни керкирцы – (об этом вы тоже знаете). Уязвленные безвыходным своим положением, не желаете вы поступиться гордостью своей , обрекая и себя, и воинов, и семьи свои на гибель!
Прочувствованное воззвание Аристо не оставило людей равнодушными. Справедливость ее упреков в одно мгновение остудила боевой пыл командиров, которые растерянно отвели взоры и вновь предались безрадостным размышлениям. Простые воины, находившиеся рядом, подступили ближе и с молчаливым участием воззрились на девушку(не побоявшуюся прекословить начальствующим упрямцам)
- Все вы бойцы, привыкшие к победам, - (пламенно)продолжала Аристо, - и прекращение бессмыленного противостояния кажется вам унизительным поражением! Но, советуясь меж собой, вы пренебрегаете мнением простых воинов, со страхом и надеждой ждущих вашего решения! Они готовы беспрекословно выполнять приказы, но жажда жизни не оставляет их! Они все хотят жить! Они хотят вернуться домой, встретиться с родными, обнять их после долгой разлуки, стать им опорой! За что они должны умирать здесь? За свободу Тарента? Но Тарент отверг свободу. Вы силой пытаетесь вручить тарентийцам и прочим италийцам то, что им не нужно! Так что же должно заставлять эпиротов оставаться в Италии? Во имя чего они должны жертвовать собою здесь, когда они нужны родной своей стране, Эпиру! Превозмогите же в себе, о ратники, обиду и озлобление, (и этим обнаружите истинную свою силу!
О Аттегрион! Вождь наш! – она приблизилась к нему . – Ради богов, ради милостивой Геры, укроти гордыню свою, не отринь возможность стать спасителем для своих воинов! Увы, нам придется поверить римлянам. Если они настроены погубить нас, нам в любом случае уготовлена будет гибель. Ведь неважно, как мы погибнем: подвергшись вероломному нападению при выходе из крепости или не устояв перед яростным приступом огромного войска.
Так говорила Аристо. Никто не мог перечить ей, необыкновенной страстностью своей (смогшей оживить надежду).
Да, (мысленно соглашался с Аристо Аттегрион,) трем тысячам защитников не устоять перед натиском десятикратно превосходящих сил римлян. Бой будет жесток. Много римлян будет убито и ранено, а эпироты будут до единого истреблены разгоряченными победителями. Аттегрион тряхнул головой. Честолюбие не должно обходиться так дорого! Он не имеет право обрекать на верную смерть воинов, среди которых так много молодых!
Противной стороне был подан знак. Вновь открылись ворота. Эпироты выпустили пленных римлян. Римляне ответили тем же – захваченные в бою защитники города вернулись в Акрополь. Крепость гудела всю ночь – люди готовились покинуть её. При свете костров и факелов воины приводили в порядок свое снаряжение, женщины собирали в мешки нехирый свой скарб. Среди ночной темноты возносились молитвы богам.
И вот наступило утро.
Аттегрион выстроил вооруженных эпиротов в упорядоченные колонны и первым показался в воротах. Рядом с ним шла Аристо. Превозмогая боязливость, она старалась выглядеть спокойной, как Аттегрион, даже величивой. И всё же время от времени она опасливо косилась по сторонам. Женщины и дети шли в середине, укрытые щитами мужчин. Воины насторженно сжимали копья. Построения римлян с обеих сторон улицы были безупречно ровны. Как и эпироты, римляне навели на доспехи свои и оружие торжественный блеск. Лица их были непроницаемы и строги, но в глазах не было враждебности.
Вдруг один воин, (человек немолодой, но крепкий, с искрящейся сединой на висках, с лицом , черты которого свидетельствовали о неколебимой внутренней силе), громко воскликнул:
- Барра!
И тут же тысячи голосов подхватили его возглас:
- Барра! Барра! Барра!
Тысячи рук одновременно взметнулись вверх.
Это не было сигналом к наступлению или злорадным победным кличем – это воздавались военные почести покидающим Италию эпиротам.
Гордые сыны Эпира были невозмутимы и суровы. Они не отвечали на приветствия. Ровной поступью они шли к кораблям, глядя вперед.

Глава 6        Возвращение
Всадники ехали рядом. Юноша был одет по-граждански, в тунику, пенулу, на голове его была широкополая шляпа. Он ехал на гнедом коне, везя на нем сумы, щит, меч и прочее военное снаряжение. Другой всадник был человек плотный, с сильными мускулами, с загорелым, бритым лицом. Он ехал в доспехах и шлеме, а щит висел у него за спиной. Под ним была выносливая вороная кобыла, которая тоже несла на себе поклажу. Темнело. Всадники приближались к Ноле, за которой брала начало Аппиева дорога.
Это были отец и сын Палопы. Их обоих отпустили на побывку. Они ехали молча – мысли их были устремлены в будущее. Палоп-старший еле скрывал свое волнение. Скоро, очень скоро они будут в Риме, и он обнимет Юннию и Паулину! Всеблагие и всемилостивые покровители Авентинского холма, неужели это явь?! Как возрадуется милая Юнния при виде мужа и сына, невредимо вернувшихся с войны! Как засияют ее глаза, разгладятся морщины! А Паулина – какая она сейчас? Наверно, догнала ростом свою мать…Рустиций тоже трепетал, представляя, как окажется дома, как примут его, прежде отверженника, а теперь героя. Теперь Медулия уж наверняка не будет смотреть на него свысока! Он награжден венком и наделом плодороднейшей земли в одном из городов Кампании! Он переедет туда и возьмет с собой всех – родителей, сестру, жену.
Они молчали, потому что сказали друг другу все. Отец рассказывал помногу раз о злоключениях, о странствиях, о счастливых избавлениях, дарованных ему Фортуной. Сын поведал о невзгодах, преследовавших семью – о бедности, о беспросветных заботах и трудах, о гонении и унижениях, устроенных жестокосердными соседями. Палоп дрожал от негодования к недоброжелателям своей семьи. Но потом успокоился и решил про себя, что не будет никому мстить. Радость охватывала его; с каждым шагом он все ближе к дому и родным!   
- Мы будем ехать дни и ночи напролет, - обратился со сдержанной взволнованностью Палоп-старший к сыну, - на постоялом дворе, к которому мы приближаемся, нас обещались ждать мои старые сослуживцы из Эсквилина. Вместе нам не страшны будут никакие разбойники. Через два дня рано утром заедем в Рим. Доедем до дому, тихонько заберемся во двор и начнем ладить изгородь. Мать проснется, в удивлении выбежит во двор: а там мы!
Сын, соглашаясь, кивал головой.
Как и ожидал Марсий, на постоялом дворе близ Нолы его с сыном ждал отряд из двадцати всадников. Два дня и две ночи они ехали, почти не останавливаясь, по Аппиевой дороге и к рассвету добрались до стен Вечного Города.
Могучее светило только-только выглянуло из-за горизонта. Пронзительно-оранжевый свет заливал сонные склоны римских холмов, их темнеющие ложбины, скользил по изменчивой глади прудов. Первые лучи Солнца несли с собой свежее дыхание растений.
Выбравшись на пригорок, Марсий замер, с жадностью глядя на забытые очертания Авентина. Кони под всадниками подались к воде Тибра. Палопы отпустили поводья. Тут Марсий увидел Юннию. Бросив кувшин, она бежала к нему со стороны колодца и радостно кричала. За ней поспевала Паулина.
Марсий спешился, подал узду сыну и побежал навстречу жене и дочери. Юнния, не переставая восклицать, подбежала и бросилась ему на грудь. Он крепко обнял ее, а потом протянул руку к Паулине и заключил обеих в свои объятия. Слезы радости заливали лицо Марсия; тыльной стороной ладони он отер глаза и обратил лицо к небесам. Высоко, в бездонной сини торжественно, неспешно реял одинокий орёл; гордо распластав крылья он царственно озирал подвластные ему просторы

***


Рецензии
Разделы: авторы / произведения / рецензии / поиск / вход для авторов / регистрация / о сервере     Ресурсы: Стихи.ру / Проза.ру