Мальчик из города Зима - общий файл

Жанр: слэш, фантастика, романс.
Рейтинг: NC-17
Размер: макси
Статус: закончен
Саммари: История непростых отношений талантливого юноши-спортсмена и богатого бизнесмена с нетрадиционными предпочтениями. Их яркая любовь тесно переплелась с политическими интригами и идеологическими битвами мира будущего. Но для чувства опаснее те демоны, которые внутри…
Предупреждение: встречается нецензурная лексика.


ГЛАВА 1. ФИНАЛ МУНДИАЛЯ.

Мстислав Данкевич тронул ладонью лиловую ракушку выключателя и терраса, опоясывавшая виллу «Саграда», погрузилась в темноту. Хрустальные светильники погасли, но ярко вспыхнули на небе летние звёзды. Дан запрокинул голову и глубоко вздохнул. Сладкие ароматы южных цветов мешались с бодрящим запахом близкого моря. Он улыбнулся: мёд и соль – какое странное сочетание, и какое пленительное.
Внезапно в глубине полутёмного особняка распахнулась дверь в ярко освещённую комнату. Перекрывая вырвавшийся оттуда телевизионный ор, раздался пронзительный крик:
- Мстисла-а-ав Александрович! Вы где? Уже начинается…
Дан скривился, но, чуть помедлив, всё же пошёл через анфиладу погружённых в сумрак комнат на голос и свет. Что ж, он обещал Тильду провести этот вечер с ним. Говорить с парнем о дивной красоте южной природы было бессмысленно – придётся слушать его болтовню о футране,  мировом первенстве и шансах сборной Славийской федерации на победу в финальной игре. Не самая блестящая перспектива, но за роскошь человеческих отношений надо платить…
Распахнув матовую двустворчатую  дверь, Дан вошёл в просторную гостиную. Развалившийся на диване Тильд повернул к нему раскрасневшуюся весёлую мордочку:
- Ну, где вы пропадаете?.. Сейчас начнётся. Давайте вместе смотреть.
В правой руке он держал пульт от огромного, в полстены телевизора, в левой – живительный источник своего румянца. Другая пивная бутылка – уже пустая – валялась под ореховым столиком-маркетри.
Ничего не ответив, Данкевич прошёл к бару и налил себе в изящный фужер красного вина. Заставка мундиаля по футрану на экране телевизора закончилась, но вместо игры снова погнали рекламу. Шум в комнате стоял невообразимый, но Тильду и в голову не пришло убавить звук. 
Всё так же молча Дан облокотился о дверцу бара и с высоты своего  роста в упор посмотрел на пьяненького парня. В нём поднялась волна глухого раздражения. Чёрт! Ну почему  все мальчики полусвета либо женоподобные «девки», либо гавроши, простые, как три копейки! Когда год назад он впервые привёл Тильда в свой дом, экзотическая татарская красота искупала ограниченность и недалёкость содержанца. Но всё приедается, и Тильдова красота ему тоже приелась. А кроме неё, у него ничего и не было, мрачно подумал Дан.
- Звук приглуши, - резко обронил он.
Тильд вздрогнул и торопливо нажал «mute». В гостиной повисла ломкая тишина. С бокалом в руке Данкевич подошёл к дивану, сел на противоположный от Тильда край и мрачно упёрся взглядом в мельтешащий безмолвными сполохами экран. Что ж, футран – так футран, предадимся плебейским развлечениям…
Трансляция наконец-то началась. Тильд всё ещё не решался включить звук, и панорама главного стадиона Лютеции наплывала на зрителей плавно и бесшумно, будто во сне. В расположенном в другом часовом поясе  мегаполисе солнце только что зашло, и небо было пронзительно аметистовым. На его фоне возвышалась чаша футрановой арены – огромный голубой кристалл, сияющий и причудливый, как звездолёт из другой галактики. Дан невольно залюбовался этим чудом футуристической мысли.
Камера устремилась ввысь, и взгляду открылась изумрудная сердцевина газона. Он был ещё пуст и безмятежен, как эпицентр урагана, бушующего на трибунах. Тильд наконец нажал кнопку звука, и на Данкевича обрушился глухой стотысячный рёв. Против воли он ощутил бегущий по позвоночнику холодок. Эмоции толпы… Да, они заводят.
На табло серебристым огнём горела надпись: Славийская федерация vs. Атлантический союз. И девственный пока счёт – 0:0. Конечно, было бы неплохо, если б наши утёрли нос атлантистам, лениво подумал Дан. Но только это вряд ли. Выйдя в финал мундиаля, славийцы и так прыгнули выше головы: это стало сенсацией и высшим достижением за всю историю славийского футрана.
Легко и стремительно на поле выбежали игроки команд, и трибуны взорвались рёвом и вихрем национальных флагов. Тильд покосился на Дана и услужливо пояснил:
- В чёрно-золотой форме – наши, атлантюки – в аквамарине.
Дан и сам бы разобрался, но злость на Тильда уже прошла, и он примирительно похлопал парня по руке. Тот воспринял это как приглашение и мгновенно телепортировался к нему под бок, прижался к плечу и искательно заглянул в глаза. Дан почувствовал исходивший от парня кислый запах пива, но не отодвинулся, принимая навязчивую ласку. Наверное, всё-таки лучше Тильд, чем – одиночество…
Раздались звуки национальных гимнов, и началось представление команд. Камера скользила по молодым взволнованным лицам. Данкевич, обнимая Тильда и прихлёбывая вино, с ленивым интересом высматривал ребят посимпатичнее.
Вдруг на несколько долгих мгновений камера замерла. И Дан, чуть не расплескав вино,  резко подался вперёд. Бледный отрок с византийской иконы серьёзно и чуть испуганно посмотрел ему прямо в глаза. Волосы цвета пламени пышным нимбом сияли над тонким лицом. 
Камера заскользила дальше, но перед мысленным взором Дана всё ещё стояли эти дивные, юные, странные черты. Очнувшись, он требовательно толкнул Тильда в бок:
- Что это за пацан?
Тильд изумлённо распахнул глаза:
- Что это за пацан?! Это – Андрей Тобольский, наша новая звезда, супернова футрана, -  парень с удовольствием повторил журналистские штампы. – Ну, вы даёте, Мстислав Александрович! Будто с луны свалились, честное слово… О нём же на всех углах говорят!
Данкевич припомнил, что, действительно, в последние дни уже слышал это имя, но, будучи равнодушен к футрановским страстям, не проявлял интереса к подобным разговором. Так значит, Андрей Тобольский… Да, тот молодой игрок, который стал лучшим снайпером мундиаля и чуть ли не в одиночку дотащил славийскую сборную до финала. Хм, молодой… Блин, ну не на столько же!
- А сколько годков твоей супернове футрана? Судя по виду ему бы не на чемпионате мира играть, а в детсадовской песочнице.
Тильд заржал и отрапортовал без запинки:
- Шестнадцать лет, пять месяцев и десять дней. Тобольский на полгода моложе, чем был «король футрана» Гауччо, когда впервые сыграл на мундиале.
Лучший снайпер чемпионата – в шестнадцать лет! Это не шутка… Данкевич вгляделся в фигуру рыжеволосого мальчишки, вместе с другими славийцами бегущего на выпавшую им по жребию половину поля. На фоне рослых и плечистых футранистов он казался невысоким и хрупким.  Просто подросток среди взрослых мужчин. Казалось, скорее его самого забьют на поле тренированные лоси, чем он сможет забить гол. Но вот поди ж ты – супернова футрана… Данкевич был заинтригован.
- И откуда ж он такой взялся? – негромко спросил Дан в пространство.
Вопрос носил философский характер, но Тильд как всегда всё понял буквально и спокойно ответил:
- Из Иркутского экзархата, кажись.
Иркутский экзархат… Он там бывал: редкостная депрессивная дыра. Так, значит, на этаких-то помойках и вырастают звёзды мирового футрана?
Данкевич совершенно не разбирался в футране. Но минут десять посмотрев игру, он понял, в чём заключался «секрет» Тобольского, - скорость и техника. Взрывной и быстрый, как пущенная из арбалета стрела, тот с лёгкостью убегал от более мощных соперников. И несмотря на своё футрановское невежество, даже Дан видел, как великолепно мальчишка контролирует мяч, который казался скорее частью его тела, чем посторонним предметом. 
Вся игра славийской сборной строилась на Тобольском: пасы и передачи славийцев вели к нему, словно бикфордов шнур к детонатору. И тот взрывался неудержимой атакой, с трудом сдерживаемой атлантистами.
Дан ощутил неожиданный прилив патриотизма: зря он отмёл шансы родной сборной на победу. Благодаря юному форварду славийцы уверенно вели игру. Чувствовалось, что назревает гол. Неужели чудо возможно?
Вот Тобольский снова получает мяч и легко обводит защитника атлантистов.
Маленькая стремительная фигура в чёрно-золотой форме, как на крыльях, летит к воротам соперников.
Вратарь нервничает и ошибается, рано выйдя на перехват. Путь свободен.
Удар!
- О, нет! – раненым буйволом взревел Тильд под самым ухом Данкевича. Такой же разочарованный стон прокатился по славийским трибунам: Тобольский промазал по пустым воротам с десяти метров.
Дан хмыкнул: вот те раз…
- Переволновался, видать. Мандраж, - попытался оправдать своего кумира Тильд, горестно вглядываясь в экран телевизора.
Пару мгновений Тобольский стоял неподвижно, видимо, пытаясь осознать свою нелепую ошибку. Затем сделал несколько неуверенных шагов к бровке поля и вдруг рухнул как подкошенный, закрыв лицо руками и сжавшись в позу эмбриона. Он тяжело и судорожно дышал, но, кажется, не плакал.
Скуластый тёмно-русый игрок – капитан славийцев Асень Благоев – наклонился к мальчишке и успокоительно похлопал по спине, затем обнял за плечи и заставил подняться.
Камера крупным планом показала лицо Тобольского: потрясённое и бледное, как алебастр. Дан почувствовал острую жалость к нему, вдруг осознав, что вместе с ним в это самое мгновение четыре миллиарда телезрителей смотрят на это потерянное жалкое лицо и, как вампиры, пьют эмоции подростка: потрясение, отчаяние, ярость. Знал ли Тобольский об этих четырёх миллиардах? Наверняка знал. Не под тяжестью ли их взглядов он промахнулся?
Благоев подтолкнул мальчишку в спину, продолжая говорить что-то ободряющее. Но, видно, промах Тобольского подкосил не только его, но и всю команду славийцев. Выбитые из колеи, они прозевали контратаку атлантистов и уже через три минуты получили гол в свои ворота.
Тильд угрюмо молчал. Данкевич тоже загрустил. Похоже, чудо отменялось… Примолкли славийские трибуны, чёрно-золотые знамёна редко и вяло рассекали вечерний воздух. Зато аквамарин бесновался вовсю. Морские волны захлёстывали и гасили золотой огонь и чёрный пепел. Так и должно быть в жизни.
Но в футране – вышло иначе.
Лёгким стремительным бегом Тобольский снова ворвался в штрафную соперников, и защитник атлантистов намертво снёс его. Упав, мальчишка скривился от боли, но тут же вспыхнул улыбкой. Дан понял почему, когда судья указал на «точку» за фол последней надежды.
Асень Благоев подошёл к мячу, спокойно и хмуро посмотрел на вратаря и уверенно реализовал пенальти. Один – один!
Данкевич расслабился и задышал глубже, только сейчас поняв, в каком тягостном напряжении находился всё это время. Игра затягивала, завораживала. Он хотел победы славийцам, хотел победы этому упрямому рыжему парню. «Ну, давай, византийский мальчик», - мысленно подбодрил он Андрея.
И тот будто услышал его. Снова получил мяч и, обманчиво легко, по-танцевальному изящно обведя двух противников, резко пробил по воротам. На миг у Дана упало сердце: казалось, мяч опять улетает в «молоко», но в последний момент он резко изменил траекторию и по закрученной параболе спикировал за спину вратарю атлантистов.
- О, «бросок ястреба»!.. Андрюха – красава, солнышко, радость ты наша, - в полном экстазе стонал Тильд.
Два – один! Но этот победный счёт ещё надо было удержать… Последние минуты игры Данкевич досматривал, напряжённо подавшись вперёд и нервно заломив руки. У него даже не было сил удивляться самому себе. Он хотел только одного: победы.
И она пришла! Когда раздался финальный свисток, славийские трибуны издали такой ликующий громоподобный рёв, что, казалось,  само небо обрушилось на стадион Лютеции.
Атлантийские игроки, понурившись, с опустошёнными лицами, покидали поле, которое превратилось в арену буйного помешательства славийцев: те устроили такую безумную кучу малу вокруг Тобольского,  что стало боязно за здоровье субтильного подростка.
Оператор переключил камеру на вип-ложу,  где присутствовавший на матче верховный прокуратор Славийской федерации самодовольно принимал поздравления. Его окружал славийский истеблишмент: Данкевич узнавал известных политиков и магнатов. На мгновение мелькнул радостно скалящий зубы нефтебарон Михаил Аронов. От одного вида его недруга Дана перекосило, как от стакана свежевыжатого лимонного сока. Он тоже мог бы сейчас сидеть в этой вип-ложе, но пренебрёг такой возможностью, посчитав финал мундиаля по футрану не стоящим его внимание зрелищем. Но, похоже,  ошибся…
Картинка снова переместилась на поле, засыпанное разноцветным снегом праздничного конфетти. Несколько игроков, как в плащи завернувшись в чёрно-золотые славийские флаги, с дикими воплями носились вдоль бровки. Асень Благоев отчаянно махал рукой кому-то на трибунах. Посреди этой вакханалии Тобольский казался очень усталым, немного потерянным и невозможно счастливым.
Медленно и чуть прихрамывая, он брёл куда-то по полю, изумлённо таращился на стотысячные сошедшие с ума от экстаза трибуны и слабо, неуверенно улыбался, словно никак не мог поверить, что это и вправду не сон. 
В этот миг ночное небо над стадионом расцвело огромной пунцовой астрой. Расцвело и осыпалось огненными брызгами. Но чёрный ночной бархат уже вскипал новыми цветами: изумрудными, жёлтыми, ярко-лиловыми… Начался праздничный салют.
Тобольский остановился, запрокинув счастливое бледное лицо к небу, и на крупном плане Дан увидел, как в его широко распахнутых глазах отражаются разноцветные сполохи салюта. Какая красота…
Внезапно трансляция со стадиона Лютеции прервалась и начался рекламный блок. «Верните красивого рыжего мальчика, сволочи!» - мысленно возмутился Дан. Но телевизионщики, стремясь впихнуть в расслабленное феерическим зрелищем сознание населения как можно больше зомби-роликов, не вняли его призыву.
Данкевич поднялся, выключил телевизор и отбросил пульт в сторону. Оглянулся на Тильда. Тот посреди гостиной изображал боевые пляски папуасских аборигенов, пытаясь на ходу присочинить подобающий случаю победный рэп.
Увидев, что Дан смотрит на него, Тильд замолк и остановился. Затем вкрадчивой походочкой подкатился к нему, обнял за пояс и бесстыдно прижался бёдрами.
- Отметим победу, Мстислав Александрович? – его весёлая мордочка светилась лукавством.
- Непременно, - усмехнулся Дан. Феерическая игра, вино, победа, эмоциональные качели от безнадёжности до ликования распалили и его тоже. И теперь он чувствовал, как от прикосновений Тильда по жилам струится огонь.
Сильной рукой Дан взял парня за плечо и повёл в спальню. Но закончившаяся игра, а главное – рыжий мальчишка – всё ещё не отпускали его мыслей. Какая необычная внешность! Какая необычная судьба! Он чувствовал, что сегодня стал свидетелем чего-то значительного: на его глазах родилась легенда.
И когда Дан жёстко и резко брал стонущего, полураздетого, покрытого бисеринками пота Тильда, то видел перед собой совсем другое лицо…

ГЛАВА 2. ПОДАРОК.

«Нет, пусть Иржи Бенда говорит что угодно, никогда я не привыкну к этому кошмару», - мрачно подумал Андрей, устало сгорбившись над эбеновым столиком.
Он прижался горячим лбом к прохладному запотевшему стеклу стакана с апельсиновым соком. Климат-система «Орихальк-центра» исправно спасала своих посетителей от августовской жары, и температура в помещении была вполне приятной. Но Андрей никак не мог отойти от только что завершившейся пресс-конференции: его лицо горело, а в глубине желудка что-то мелко и унизительно подрагивало.
Когда десять минут назад они вышли из пресс-центра, Иржи Бенда – генеральный директор футран-клуба «Орихальк», за который играл Андрей, - ласково улыбаясь, сказал ему, что держался он хорошо, журналистам отвечал толково и вообще всё прошло замечательно. «А скоро ты совсем привыкнешь», - заверил он оглушено молчащего Андрея.
Чёрта с два! Держался-то он, пожалуй, и в самом деле неплохо. Но, блин, кто бы знал, чего это ему стоило!
Хотя Бенда, похоже, как раз знал или, по крайней мере, догадывался. Потому что, внимательно посмотрев на Андрея, мягко взял его под локоть и отвёл в небольшую, роскошно обставленную комнату отдыха, где  на стенах матово поблескивали стилизованные под средневековье сказочные мозаики и сладковато пахли тропические цветы.
Распорядившись принести сока и бутербродов, Бенда повернулся к Андрею и, осторожно погладив его по спине, сказал:
- Отдохни, Андрюша. Я думаю, ты будешь не против немного побыть один. Полчаса у тебя ещё есть.
Да, блин, полчаса у него есть!.. Потому что его рабочий день «звезды» ещё не закончился…
Когда несколько дней назад Андрей вместе с остальными сборниками вернулся из Лютеции в славийскую столицу Диаспар в ранге чемпиона мира, он просто плавился от счастья и жизнь казалась безоблачной, как летнее утро. До старта национального первенства по футрану оставалось ещё две недели каникул. И, сходя по трапу стратосферного прыгуна в диаспарском аэропорте, Андрей не сомневался, что это будут самые чудесные недели в его жизни. Вышло иначе…
Стоило победителям мундиаля ступить на славийскую землю, как их тут же принялись рвать на части – журналисты, телевизионщики, поклонники. Конечно, можно было бы укрыться от этого холокоста на спортивной базе «Орихалька» в пригородной Княжинке, которую Андрей уже привык считать своим домом.
Но Иржи Бенда, как всегда ласково и доброжелательно улыбаясь, объяснил ему, что – нельзя: согласно подписанному контракту Андрей обязан участвовать в рекламных и общественных мероприятиях клуба. Спокойный и совершенно безобидный на вид, Бенда с его негромким голосом и пухлыми мягкими руками обладал стальной хваткой, из которой Андрей не был способен вырваться.
И оказался ввергнутым в круговерть бесконечных интервью, встреч и приёмов, делая для «Орихалька» пиар и деньги.
Участь остальных сборников-чемпионов была не многим лучше его, но переносили они общественную шумиху не в пример легче. Неизменно ровный и невозмутимый Асень Благоев, добродушно улыбаясь, охотно общался с журналистами и фанатами. А вратарь «звёздной» сборной и одноклубник Андрея по «Орихальку» Мирча Радек – высокий мелированный парень с татуировкой дракона на скуле – так и вовсе цвёл, как роза весной, от всеобщего внимания.
У Андрея же необходимость день-деньской быть в окружении незнакомых людей, чувствовать на себе рапиры чужих взглядов и притворяться перед ними спокойным, уверенным в себе и адекватным – выпивала все душевные силы. То яркое солнечное чувство, летним вином опьянившее его после победы, незаметно поблекло и выцвело. И он всё чаще – вот как сейчас, например, - ощущал в душе нечто очень похожее на затравленность…
«Не для меня вся эта известность и шумиха, не для меня, - снова с тоской подумал Андрей. – Я просто хочу играть в футран…»
Невольно его мысли опять вернулись к закончившейся пресс-конференции. Да, он держался хорошо и всё прошло нормально… Прошло бы нормально, если бы не эта баба! Мерзкая, густо  накрашенная баба в розовой кофточке и с аккредитацией от одной из центральных газет – она вылезла к микрофону, когда пресс-конференция уже плавно подходила к концу, и, состроив умильное лицо, сладко пропела вопрос:
- Андрюшенька, ты – сирота и вырос в детдоме. Скажи, как случилось, что ты остался без попечения родителей, и что ты об этом думаешь?
Выпустив эту парфянскую стрелу, «розовая кофточка» широко распахнула подведённые чёрной тушью глаза и навострила ушки. И не она одна. Андрей почти видел, как от напряжённого, полного охотничьего азарта внимания журналистов сгустился воздух в пресс-центре.
Блин, ну разве не сука?! Благодаря ушлой прессе вся страна и так уже знала, что от него отказались в роддоме и  родители его неизвестны. Но им было нужно, чтобы он сам, публично признался в своей боли и позоре. Уже сегодня вечером эти душещипательные признания оказались бы на первых полосах газет и в прайм-тайме телеканалов. Никогда!
Андрей молчал, не находя достойного ответа. Лицо горело, будто его отхлестали по щекам. Пауза опасно затягивалась. Наконец он мучительно выдавил:
- Так уж получилось…
Не дождавшись продолжения, «акулы» пера и телекамеры разочарованно запереглядывались: похоже, сегодня им не достанется фунт живой плоти. Но атмосфера всё-таки разрядилась, и пресс-конференция плавно покатилась к концу.
При воспоминании о пережитом унижении кровь снова бросилась ему в голову. Тварь, подлая тварь! Андрей вскочил и яростно метнулся взад-вперёд. Замер у окна, тяжело дыша.
Прижался лицом к стеклу и закрыл глаза, пытаясь успокоиться. Надо подождать, просто надо совсем чуть-чуть подождать, и то, что должно произойти, просто обязано произойти, - произойдет. И тогда «розовая кофточка» заткнётся, и Иржи Бенда не сможет больше помыкать им, потому что Андрей будет не одинок… Быть может, письмо придёт уже сегодня.
Мысль о долгожданном письме, действительно, помогла, и багровая пелена перед глазами рассеялась.
Из окна пятидесятого этажа «Орихальк-центра» открывалась фантасмагорическая панорама Диаспара.
Высокие узкие башни уступами вонзались в синее августовское небо. Казалось, целая армада кораблей тянется  мачтами к облакам. Сверкающие паруса гигантских солнечных батарей жадно пили лучистый свет. На крышах небоскрёбов  мерцали изумрудные кристаллы оранжерей и искусственных садов. Отражаясь в матовых окнах высоток, по воздуху хищно скользили серебристые авиетки.
Посреди мегаполиса тёмным недобрым сердцем поднимался аметистовый купол Прокуратория.
Диаспар завораживал и устрашал. К этому зрелищу невозможно было подготовиться. К нему нельзя было привыкнуть. Он потрясал даже видавших виды иностранных туристов и космополитов. Что уж говорить про Андрея, который до своего приезда в славийскую столицу никогда не покидал приделы экзархата и не видел городов крупнее Иркутска.
Именно в Иркутске прошлой весной на региональном юношеском турнире по футрану его приметил скаут «Орихалька». Городская команда Зимы выступила тогда не особенно успешно, заняв четвёртое место. Но Андрей был признан лучшим форвардом и самым ценным игроком турнира.
В тот год он немного подрос и резко прибавил в скорости, стал убегать даже от взрослых мужчин, не говоря про сверстников.
Спустя месяц его вызвал к себе директор Зиминской спортивной школы. Андрей, разгорячённый после тренировки, вошёл в маленький кабинет директора, стены которого были заставлены потускневшими кубками и выцветшими вымпелами.
Пожилой мужчина удивлённо и немного растерянно посмотрел на него. Протянув какую-то бумагу, он произнёс:
- Это пришло сегодня по электронной почте… Поздравляю, Андрюша. Не упусти свой шанс.
Андрей неуверенно взял протянутый ему листок, пробежал текст глазами и почувствовал, как щербатый пол директорского кабинета уходит из-под ног: один из грандов славийского футрана – клуб «Орихальк» - приглашал его в свою юношескую команду.
К приглашению прилагался распечатанный в терминале билет на стратосферный прыгун «Иркутск – Диаспар». Диаспар… Далёкий, волшебный, пугающий Диаспар!
Голова кружилась так, будто Андрей стоял не в маленьком и пыльном директорском кабинете, а – на перекрёстке миров. Над Окой пронзительно кричали речные чайки. Звонко хлопнуло распахнутое ветром окно, поставив точку в разговоре и в зиминской жизни Андрея.
Начиналась новая жизнь…
Провожать его пришёл весь детдом: совсем маленькие малыши и почти взрослые ребята, учителя и повариха тётя Галя. За все годы жизни в детском доме у Андрея, замкнутого и странноватого,  так и не появилось близких друзей. Но сейчас все эти тонкие, бледные, бедно одетые дети – дети без всякого будущего – смотрели на него как на брата, как на самого дорогого человека, который отправляется в далёкий и опасный путь, чтобы совершить чудо…
Добропорядочные граждане Зимы испуганно жались к стенам автовокзала, недоумённо косясь на странную молчаливую толпу. Наконец, тихо шелестя воздушной подушкой, подъехал автобус – единственная ниточка, связывавшая вымирающий городок с «оазисом цивилизации» - Иркутском.
Три часа тряской езды до столицы экзархата, а затем стратосферный прыгун за сорок минут домчит его до Диаспара…
Холодный пронзительный ветер дул с реки. Отросшие рыжие пряди закрывали лицо, и Андрей то и дело нервно отбрасывал их назад. Он был взволнован и не знал, что сказать этим обращённым к нему бледным лицам.
Так ничего и не придумав, неловко помахал рукой и поднялся в автобус.
В Иркутске тоже дул ветер, взметая над аэродромным полем  мусор и сухие листья. Ветер дул и дул, не переставая, в судьбе Андрея, стремительно и безжалостно неся его вперёд, к какой-то загадочной цели. За несколько месяцев он перепрыгнул ступеньки, на которые другие тратили годы: юношеская команда, основной состав «Орихалька», вызов в национальную сборную. Мундиаль…
Всё неслось и крутилось, как в каком-то смертельном водовороте. Было весело и жутко, и Андрей сам не знал, чего же всё-таки больше.
Но сейчас, когда он стоял, прижавшись к оконному стеклу, и грозный флот фантасмагорических кораблей под слепящими солнечными парусами неотвратимо наплывал на него, он чувствовал только смятение. Что-то будет с ним дальше…
- Ты отдохнул, Андрюша?
От вкрадчивого голоса Бенды Андрей вздрогнул, как от удара. Чёрт, когда он успел войти? Вечно подкрадывается, словно кот.
-  Отдохнул, Иржи Иванович, - сквозь зубы соврал он. – Что, уже пора?
- Пока нет. Можешь ещё побыть здесь, - ответил Бенда, неодобрительно косясь на недопитый сок и нетронутые бутерброды. – Но я подумал, что, возможно, тебе будет интересно взглянуть на подарки…
Андрей непонимающе уставился на гендиректора «Орихалька».
- Подарки? Кому?
- Тебе, - усмехнулся Бенда.
- Но от кого?!
- От твоих поклонников. Весьма состоятельных, к слову.
Заметив, как он напрягся, Бенда торопливо пояснил:
- Не волнуйся, Андрей. В этом нет ничего предосудительного. Видел бриллиантовые часы, которые носит Мирча Радек? Их подарил ему один банкир из «большой тройки» - большой любитель футрана. Так принято. Это просто знак признания таланта и заслуг игрока.
Бриллиантовые часы Андрей стал бы носить только под дулом плазмомёта. Но сама мысль о подарках воодушевила его необычайно. По правде говоря, он вообще не мог вспомнить, чтобы кто-нибудь делал ему подарки.
- Ну, раз так, то я бы взглянул, - смущённо произнёс Андрей.
Бенда опять чуть заметно усмехнулся и сделал знак своему помощнику, маячившему в дверном проёме. Тот вышел, но вскоре вернулся, с торжественным деревянным лицом неся в руках серебряный поднос, на котором соблазнительно поблескивали аккуратно разложенные свёртки и коробочки.
Поставив поднос на эбеновый столик, гендиректорский помощник с таким же торжественно-холуйским видом покинул комнату.
От этого пафосного зрелища Андрей на мгновение обомлел. Но тут же двинулся к столику, заинтригованный, и, шурша обёртками, принялся потрошить подношения поклонников.
Среди них оказались: три сонофора разных марок, но все – последней модели, две пары запонок из драгоценных камней, красивая штучка из жёлтого металла, которую, кажется, пристёгивают на галстук, но полностью он не был уверен. Имелись и часы, хотя, слава великому космосу, не бриллиантовые.
Андрей почувствовал некоторое разочарование: подарки были явно дорогие, но какие-то однотипные, неинтересные и никчёмные. Сонофор у него уже был, цеплять что-либо на ненавистный галстук он не собирался, часы выглядели слишком шикарно, чтобы носить их каждый день.
Он потянулся к последнему подарку, несколько выбивавшемуся из общего ряда. Это был довольно большой футляр из тёмного дерева, незамысловатый и даже какой-то потёртый на вид.
Недоумённо повертев футляр в руках, Андрей подцепил ногтём щёлку и открыл его.
Вдруг лицо его озарилось, будто освещённое пучком света.
- Иржи Иванович, вы только гляньте!
Бенда неторопливо подошёл к нему, но увидев содержимое футляра удивлённо вскинул брови и цокнул языком.
- Красивая вещь.
- Не то слово, - выдохнул Андрей.
В футляре на тёмно-лиловом бархате подкладки, словно точёная красавица на ложе, покоился кинжал. Обоюдоострый и совершенно пленительный. Клинок сантиметров двадцати в длину был сделан из какого-то тусклого, отливающего серебром металла. Его венчала перекладина из того же металла и деревянная рукоятка цвета маренго. Рукоять была инкрустирована серебряными нитями, образующими изящный растительный орнамент. А в её вершину был вделан прозрачный ярко-зелёный камень.
Андрей потрясённо любовался подарком, лишившись дара речи. Кинжал казался волшебным предметом из сказок, сотканным из лунного света и вечерней закатной зелени.
- Какой крупный изумруд, - нарушил молчание Бенда.
- Вы думаете, он настоящий?
- Ну, разумеется, - снисходительно улыбнулся гендиректор «Орихалька». – Это, знаешь ли, не те люди, которые могут прислать второсортные вещи. Кстати, от кого этот подарок?
Андрей недоумённо пожал плечами. Действительно, от кого?
- Посмотри визитку, - посоветовал Бенда.
Андрей всмотрелся в приложенный к футляру небольшой прямоугольник плотной матовой бумаги. На нём вертикальным готическим шрифтом, имитирующим рукописный почерк, было напечатано: Мстислав Александрович Данкевич. Ниже стоял номер сонофора. И больше ничего.
Андрей перевернул визитку. На обратной стороне мерцала голограмма: тонкий юноша, почти мальчик, в крылатых сандалиях, разметался в стремительном беге-полёте. Эмблема показалась Андрею смутно знакомой. Но ни символ, ни имя ничего ему не говорили.
- Мстислав Данкевич, - вслух прочитал он. – Кто это?
Андрей требовательно повернулся к Бенде.
- Данкевич, - задумчиво повторил тот, и по его лицу пробежала едва уловимая тень. – Это очень богатый и влиятельный человек, Андрюша.
- Он бизнесмен?
Бенда кивнул.
- Но чем конкретно он занимается?
- Мстислав Александрович владеет авиастроительным концерном «Плазмаджет», основанным его отцом. Он производит стратосферные прыгуны «Персей». На одном из них, - улыбнулся Бенда, - ты возвращался из Лютеции в Диаспар.
А на другом – прилетел из Иркутска, мысленно добавил Андрей. Так вот где он видел эту эмблему: знаменитые «персеи», гордость славийской индустрии… Что ж, первоклассные вещи производит концерн этого … Данкевича. И подарок он тоже сделал первоклассный.
Андрей осторожно взял кинжал за рукоять и вынул из футляра. Провёл подушечкой пальца по прохладному зелёному камню. Затем взял кинжал поудобнее. Тот лёг в ладонь как влитой.
Тускло сверкнуло лезвие, острое даже на вид. Но ещё острее было желание Андрея немедленно испробовать оружие. Он невольно заозирался по сторонам в поисках чего-нибудь подходящего. Его взгляд остановился на эбеновом столике.
Иржи Бенда, правильно истолковав его намерения, замахал руками.
- Андрюша, я тебя умоляю, пощади «Орихальк-центр». К тому же, - Бенда выразительно посмотрел на часы, - нам уже пора. Оставь всё здесь. Подарки тебе перешлют на базу в Княжинке.
- Кинжал я возьму с собой, - заявил Андрей, ревниво пряча своё сокровище в футляр, а футляр – в рюкзачок.
- Ну, как знаешь, - пожал плечами Бенда. – Идём.
Гендиректор «Орихалька» развернулся и вышел из комнаты, не оглядываясь и не сомневаясь, что Андрей последует за ним.

ГЛАВА 3. ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА.

- Максим Яковлевич всегда устраивает такие чудесные приёмы, не правда ли?
- О, да! – светским тоном ответил Дан девице, имя которой он забыл сразу же после того, как услышал.
Официальная часть приёма по случаю годовщины основания компании «Орихальк-метл» уже завершилась. И процесс вступил в приятную фазу ленивого фланирования по зале, лёгких разговоров и смеха, искристого, как шампанское в тонких бокалах.
Гости – мужчины в элегантных вечерних костюмах и женщины в сиянии дорогих украшений – сверкающими косяками тунца мигрировали по огромному помещению, плавно огибая столики и вазы с цветами. Дан предпочёл не вливаться в это медлительное океаническое течение, а хищной тигровой акулой притаился на диванчике у стены.
С этой стратегически выгодной позиции открывался прекрасный обзор всей залы, и Дан отнюдь не скучал, искоса наблюдая за объектом своего интереса. Но девица, будучи не в курсе дела, вот уже четверть часа усиленно навязывала ему свою компанию.
Дан бросил на неё короткий взгляд исподлобья. Скуластенькая и с резковатыми чертами лица, девушка всё же была прехорошенькой, но в её внешности ощущался привкус андрогинности. Дан мысленно примерил ей стильную мужскую стрижку и мужской костюм. Получилось неплохо. Такого мальчишку Дан бы, пожалуй, трахнул. Но в её нынешнем облике и поле у девицы не было ни малейшего шанса вызвать его интерес.
Особенно когда напротив, с ломкой подростковой грацией опёршись на подоконник высокого арочного окна, стоял Андрей Тобольский.
Девушка проследила за направлением его взгляда и сладко вздохнула:
- Какой всё-таки красивый мальчик… Представляю, сколько женских сердец он разобьёт!
Если бы только женских, мысленно хмыкнул Дан.
- Будь он хоть на пару лет постарше, я бы сама им увлеклась не на шутку!
Дан ждать не собирался. «Шестнадцать лет – божественный возраст», - сказал античный эфебофил. И был чертовски прав! Хотя, надо признать, все предыдущие увлечения Дана, коих имелось немало, были года на три-четыре старше.
Гости великосветского раута водоворотом клубились вокруг Тобольского. Рядом с ним, сменяя друг друга, постоянно находились люди, жаждущие излить своё ликование по поводу успеха славийской сборной и лично Андрея, поделиться ценными соображениями о стратегии и тактике футрана и просто сфотографироваться со звездой. Умилительно было видеть государственных мужей и солидных бизнесменов, которые, как дети новой игрушке, экспансивно радовались, позируя в обнимку с юным чемпионом мира.
Единственным, кто не разделял всеобщего восторга, был, похоже, сам триумфатор мундиаля. Натянуто улыбаясь, он настороженно косился  на обступивших его гостей и время от времени резким нервным движением отбрасывал с лица золотистую прядь.
Дан сглотнул  и заставил себя отвести взгляд. Поискал глазами Максима Берзина. Хозяин приёма и владелец «Орихальк-метл» о чём-то заразительно смеялся, беседуя с двумя дамами.
По-мужски привлекательный, обходительный и весёлый, Берзин обладал счастливым даром привлекать к себе сердца. Он был популярен и среди высшего общества Диаспара, и среди славийского простонародья.
Но, как, разворачивая бархат, не ожидаешь найти внутри холодную грозную сталь, так же непредвиденно для многих под образом рубахи-парня Берзин таил цепкий, неумолимый и мощный ум. Три страсти было у него – деньги, власть и футран. Клуб «Орихальк», в финансовом плане лишь один из многих активов металлургической компании «Орихальк-метл», значил для него не меньше, чем все месторождения Сибири, Австранезии и Марса вместе взятые.
Дан знал об этом, потому что Максим Берзин был его другом.
Насколько это слово вообще что-то значило в мире большого бизнеса.
Взявшие Берзина на абордаж бойкие дамы наконец-то отчалили, насытившись вниманием хозяина вечера. Дан уже собирался подойти к нему, когда рядом с Берзиным замаячила нескладная фигура Михаила Аронова. Данкевич мысленно чертыхнулся: этому-то что надо?
Он снова откинулся на спинку дивана и, не удержавшись, фыркнул. Ну и комичной же парочкой выглядят эти двое! Крепкий, коренастый, пышущий жизненной силой Берзин и долговязый чахоточный Аронов. Можно подумать, Аронов обитал не в южном городе Диаспаре, а в глубине студёных арктических морей, откуда качают нефть его платформы. Иначе трудно понять, как нефтяной магнат ухитрялся оставаться таким незагорелым и бледным даже на исходе лета.
Впрочем имелось нечто, что сближало и Берзина, и Аронова: оба они были владельцами известных футран-клубов. Несколько лет назад Аронов за огромные деньги приобрёл знаменитый атлантический клуб «Камелот» и, по слухам, души в нём не чаял.
Вот этого Дан никак не мог понять. Увлечение футраном – эта яркая, азартная страсть – шло анемичному Аронову, как сове павлиний хвост.
Наконец Аронов закачался на своих ходулях прочь, и Дан, сквозь зубы бросив извинения опешившей девице, подошёл к другу.

- Слава, ну как тебе всё?.. – Берзин, широко улыбаясь, неопределённо повёл руками.
- Великолепно, Макс. Ты как всегда на высоте.
- Я смотрю, ты без Тильда. С ним всё в порядке? – поинтересовался Берзин.
Дан поперхнулся.
- С Тильдом… Да, всё нормально…
Не считая того факта, что Дан наконец-то отправил его в отставку, снабдив нехилой материальной компенсацией и выставив за дверь. Для Берзина Дан не делал тайны из своей личной жизни, но сейчас было не место и не время говорить об этом.
- Что это вы так увлечённо обсуждали с Ароновым? – сменил тему Дан.
- То же, что вот уже целый месяц обсуждает вся страна – мундиаль по футрану. И ещё кое-кого… - Берзин указал подбородком на стоявшего в отдалении Тобольского, огладив его собственническим взглядом. На лацкане пиджака Андрея поблескивал клубный значок. Тобольский принадлежал «Орихальку», «Орихальк» принадлежал Максиму Берзину.
- Кстати, о кое-ком, - вставил Дан. – Мне показалось, у Тобольского не больно-то цветущий вид. Среди твоих уважаемых гостей пацан ходит, как по арене со львами.
Берзин пожал плечами.
- Мальчишка довольно замкнут и диковат. Что делать, Слава? Если позволить ему сидеть в углу за печкой, он никогда не научится держать себя на публике. А это теперь часть его работы.
- Обеденный перерыв в его работе предусмотрен? За два часа, что он здесь, парень и маковой росинки не проглотил.
- Ну, может,  не голоден, - неуверенно предположил Берзин, но тут же озабоченно нахмурился. – Хотя, пожалуй, ты прав. Его же на клочки рвут. Присесть некогда, не то что поесть. Надо отвести его в спокойное место и накормить. Я распоряжусь.
Дан едва заметно усмехнулся: в этом весь Максим, материальные вопросы ему куда ближе и понятней, чем душевные переживания. Особенно чужие.

Только увидев исходящие горячим ароматным паром тарелки, Андрей понял, как проголодался. Он устало опустился за стол и начал торопливо глотать янтарный черепаховый суп. Черепаху было жалко, но суп из неё получился вкусный.
Он сидел у распахнутого в летний вечер окна в небольшом полукруглом помещении, которое было частью галереи, примыкавшей к банкетной зале. Вместо двери имелся открытый арочный проём, но высокие тропические растения в кадках несколько загораживали его, и Андрей чувствовал себя защищённым от чужих взглядов.
Гул продолжавшегося приёма доносился глухо, как морской прибой. Внезапно невдалеке за стеной раздался резкий женский смех, и Андрей вздрогнул, словно очнувшись от короткого забытья. Когда же наконец его отпустят домой? Сколько ещё продлится банкет? Иржи Бенда не сказал, а по впечатлениям Андрея вечер только набирал обороты, гости и не думали расходиться.
Неожиданно потеряв аппетит, он  отодвинул тарелку в сторону. Стоявший за спиной официант, немного помедлив, бесшумно скользнул к нему и убрал посуду на поднос.
- Что-нибудь ещё?
- Чашку чаю, пожалуйста, - вежливо попросил Андрей.
Официант, кивнув, вышел.
Андрей устало провёл ладонью по лицу. Казалось, этот тяжёлый бесконечный день никогда не закончится. Он чувствовал себя  измотанным и опустошённым. В левом виске тонкой огненной паутинкой мерцала боль.
Андрей немного ослабил узел галстука и вдруг недоумённо нахмурился, почувствовав ровную, гладкую поверхность лацкана пиджака. Он опустил глаза: так и есть – клубного значка не было. С самого начала застёжка показалась ему слишком слабой для плотной пиджачной ткани. Ну что за чёрт! Будучи сделан из драгоценных камней и металлов, значок имел отнюдь не только символическую ценность.
Вряд ли он потерял его здесь, скорей всего – в зале. Но Андрей всё-таки тревожно окинул взглядом пол, пытаясь в золотистом свете светильников рассмотреть пропажу. Ничего… Внезапно тяжёлой глухой волной накатило безразличие: найдётся, а не найдётся – ну и хрен с ним…
«Что я вообще тут делаю?» - с подавленным усталым отчаянием подумал Андрей. На этом дурацком приёме, на который денег потрачено больше, чем было  в городском бюджете Зимы. Среди этих вальяжных расфранченных людей, чужих, как инопланетяне.
Он остро, пронзительно захотел немедленно – сию секунду – оказаться в своей тихой комнатке на базе в Княжинке. Включить тёплый свет и задёрнуть шторы, отгородившись от всего мира. Поподробнее рассмотреть чудесный кинжал, может быть, метнуть его пару раз. В дверной косяк, скажем. Да… А потом включить ноутбук и, выйдя в глобал, до поздней ночи просматривать почту на клубном сайте. Письмо придёт. Не может не прийти…
Закачался перистый лист пальмы и чей-то высокий силуэт загородил арочный проём. Андрей повернул голову, ожидая увидеть вернувшегося официанта. Но это был кто-то из гостей.
Незнакомый темноволосый мужчина лет тридцати шагнул вперёд и мягко поздоровался:
- Добрый вечер, Андрюша.
Андрей молча и без всякого выражения посмотрел на него. Неужели даже здесь его не оставят в покое?
Мужчина протянул руку, будто для рукопожатия, но на его ладони что-то блеснуло - значок.
- Я случайно нашёл одну вещицу. Думаю, это твоё.
Андрей, не вставая, чуть подался вперёд, аккуратно двумя пальцами подцепил значок с ладони и, не глядя, опустил себе в карман.
- Большое вам спасибо.
Вопреки смыслу слов тон был ледяным, как январские морозы в родной Андрею Сибири. Он хотел, чтобы этот человек убрался и оставил его одного.
Незнакомец шевельнулся, но вместо того, чтобы уйти, взял стул и спокойно уселся наискось от Андрея, явно желая завязать разговор. На лице Андрея не дрогнул ни один мускул, но медленно разматывавшийся в нём клубок раздражения вспыхнул ослепительной яростью. Что за наглость! Какая навязчивость! Он получил от Бенды двадцать минут отдыха и не собирался тратить их на пустые разговоры с незнакомыми типами. И пусть все правила светской вежливости горят синим пламенем.
Андрей скользнул по мужчине пустым взглядом и демонстративно отвернулся к окну, за которым клубился лиловый вечерний сумрак, пронзённый неумолимо-яркими огнями Диаспара.

Гул голосов и россыпи смеха продолжавшегося приёма как будто отдалились. И в комнате повисла тишина, ломкая и неустойчивая, как хрустальный бокал, балансирующий на краю стола.
Дан впился взглядом в повёрнутый к окну чеканный профиль мальчишки. Бывают же такие красивые люди. Точёное лицо, замкнутое и отрешённое, безупречное. В финальной игре мундиаля, которая навсегда запечатлелась в его памяти, это лицо было иным: взволнованным, распахнутым настежь, своей чистотой и беззащитностью напомнившим Дану византийского отрока святого Пантелеймона. 
Но сейчас, когда Тобольский сидел, отвернувшись к окну, неподвижный и отчуждённо-враждебный, и его зелёные, как древний нефрит, глаза таинственно мерцали в приглушённом свете лампы, - в нём было что-то ведьмаческое.
Молчание затягивалось. Дан намеренно весь вечер не подходил к Тобольскому. Он хотел поговорить с ним наедине, запомниться ему, не стать всего лишь одной из размытой вереницы фигур, круживших вокруг знаменитого подростка. Но, похоже, план его не сработал: Тобольский безмолвно, но оскорбительно ясно сказал ему убираться. Что ж, мальчик, должно быть, устал… Пожалуй, действительно, самое лучшее – просто встать и уйти, и попробовать в другой раз.
Но вопреки собственным мыслям Дан оставался на месте, чувствуя, как в нём лесным пожаром разгорается гнев: он не привык к подобному пренебрежению, лучшие люди страны почитали за честь знакомство с Мстиславом Данкевичем, а этот смазливый щенок… Значит, другим гостям мы, пусть и натянуто, но улыбались, а на меня и посмотреть не хотим?!
Тобольский неожиданно пошевелился и устало откинулся на пунцовый бархат дивана. На фоне окна, как в раме картины, его профиль проступил ренессансным шедевром.
В то же мгновение кровь Дана взбурлила, будто в аорту опустили оголённый провод. Он ощутил дикий, неконтролируемый импульс схватить в охапку это тонкое, стройное тело, растерзать на нём одежду, вмять, втрахать в диван, увидев наконец, как слетает с ведьминского мальчишки его невозмутимая маска, и он кричит от боли и наслаждения.
Дан с трудом перевёл дыхание, заставляя себя успокоиться. Что за чертовщина?! Видно, он поторопился, изгоняя Тильда, надо было придержать парня для разрядки, пока не сыщется замена. Если его после недели воздержания обуревают подобные порывы, то что дальше-то будет…
Он сделал движение, чтобы уйти. Но в арочном проёме появился официант и осторожно поставил перед Тобольским тонкостенную фарфоровую чашку с ароматным напитком.
- Ваш чай.
Андрей кивком поблагодарил.
Повернувшись, официант заметил Дана.
- Вам что-нибудь принести, Мстислав Александрович?
- Спасибо, ничего.

Мстислав Александрович?! Имя прозвенело в голове Андрея серебряным колокольчиком, прогоняя усталость и раздражение. Тот самый человек, сделавший ему волшебный подарок?! Скорей всего, да…
Андрей наконец отвернулся от окна и уставился на незнакомца. Кареглазый и темноволосый, весь в чёрном, за исключением элегантного серебристого галстука и рубинового перстня на правой руке, резким кровавым акцентом невольно притягивающего взгляд, - мужчина источал ауру уверенности в себе и властности.
Заметив его взгляд, Данкевич приветливо улыбнулся.
Андрей немного поёрзал и собравшись с духом спросил:
- Простите, это ведь вы… Это вы прислали мне в подарок кинжал?
Дан кивнул.
- Он тебе понравился?
- Очень! А откуда у вас этот кинжал? Кто его сделал? Он похож на индийский. Я, конечно, не разбираюсь, но в книжке про Маугли был похожий рисунок, - на одном дыхании выпалил Андрей.
Данкевич мысленно усмехнулся: книжка про Маугли… Детёныш.
- В общем-то, ты угадал, Андрюша. Кинжал действительно индийский. Он был выкован три столетия назад во времена династии Анкасов для наследного принца. Анкасийская династия вот уже полвека как пала, но их вещи до сих пор всплывают среди коллекционеров. Я приобрёл этот кинжал на одном из аукционов.
- Три столетия назад для наследного принца… - зачарованно и ошеломлённо повторил Андрей. – Но он, должно быть, стоит прорву денег!
- Не дороже, чем та победа, которую ты принёс нашей стране, Андрюша.
Дан улыбнулся и вдруг быстрым скользящим движением погладил его по голове. Андрей смущённо потупился, зардевшись от удовольствия. За сегодняшний вечер он уже выслушал вагон и маленькую тележку комплиментов. Но похвала из уст этого взрослого властного мужчины была как-то по-особенному приятна.
- Так вы, значит, бывали в Индийском Раджастане? – застенчиво спросил Андрей, стремясь отвести внимание от своей персоны.
- Если быть точным, то аукцион индийского антиквариата, на котором я купил кинжал, проходил в Лютеции. Но – да, я бывал в Раджастане. И не раз.
- Вам там понравилось?
Дан помедлил.
- Раджастан – очень бедная страна. И очень красивая. Раджастанские женщины  до сих пор, как и сотни лет назад, носят сари. Они окрашивают ткани натуральными красками, отчего те становятся пронзительно-яркими и никогда не выцветают. Однажды я шёл по улочкам Джайпура, и вдруг меня окружила толпа девушек, спешивших в храм на религиозный праздник. Их одежды были так ярки, что слепило глаза: пурпур, индиго, янтарь. Я как будто оказался внутри радуги…
Пленительный образ, мимоходом нарисованный Данкевичем, светозарной картинкой на миг вспыхнул перед мысленным взором Андрея. Он глубоко вздохнул, возвращаясь в реальность, и посмотрел на Дана с завистью и изумлением. Хотя ровным счётом ничего удивительного не заключалось в том, что Мстислав Данкевич – магнат и миллиардер – бывал в Раджастане и ходил по джайпурским улочкам. Он мог поехать не только в Раджастан, но хоть в Австранезию и даже в Новую Гиперборею. Боже, да он наверняка и во Внеземелье бывал…
Андрей никак не мог привыкнуть к той лёгкости, с которой эти облечённые богатством и властью люди перемещались по свету. Казалось, им действительно принадлежит весь мир. Там, где он вырос, даже поездка в административный центр экзархата становилась событием.
- Я бы тоже хотел путешествовать, - невольно вырвалось у Андрея.
- И обязательно будешь, - усмехнулся Дан. – Куда бы ты поехал в первую очередь?
- В Барселону.
- В Барселону?.. Я пару раз бывал в Рохийском Анклаве, посещал и Барселону.  Фантастический город, - искренно сказал Дан. – Но всё-таки почему именно туда? Хотя дай угадаю: ты, должно быть, болеешь за барселонский футран-клуб.
- Да. То есть нет. То есть болею, но не поэтому… Хотя и поэтому тоже…
Данкевич с ласковой насмешкой посмотрел на него, и Андрей прикусил язык, останавливая косноязычный поток слов. Потом собрался с мыслями и духом, и пояснил:
- Из всех зарубежных футран-клубов я болею за «Барселону». Но сначала я заболел самим городом и только потом клубом. Из-за города.
- Заболел городом?..
Андрей кивнул. И, немного нервно облизав нижнюю губу, рассказал Дану то, чего ещё никому не рассказывал. Не потому что это было тайной. А просто никто никогда не интересовался…
- Когда я был маленьким, ну, совсем маленьким, лет шести, в учебном центре нам однажды показывали образовательные фильмы про европейские столицы. И среди них фильм про Барселону – столицу Рохийского Анклава. Почему-то этот фильм единственный был без всякого закадрового комментария. Только картинка и музыка. Может быть, поэтому он так мне запомнился, не знаю…
Андрей помолчал и продолжил.
- Камера скользила среди необычных высоких домов, дворцов и соборов. Нарядные люди на улицах улыбались. Мне тогда подумалось, они улыбаются именно мне и ждут меня. Это было как в сказке. Но я-то знал, что такой город в самом деле существует на земле! Барселона… И это было ещё чудеснее. А когда позже я стал заниматься футраном, то услышал про футран-клуб «Барселона» и стал болеть за него, ещё даже не увидев ни одной его игры. А когда наконец увидел, то… ну, она меня не разочаровала.
Андрей слабо улыбнулся и неуверенно посмотрел на Дана. Тот ответил ему мягким ободряющим взглядом.
- Вы знаете, какой девиз у «Барселоны»? – спросил Андрей.
Данкевич покачал головой.
- Mas que un club, - гордо просветил его Андрей, лаская голосом каждое слово. – «Больше, чем клуб». И это истинная правда! Второго такого клуба, как «Барса» не найти! Вы знаете, Рохийский Анклав хотя и не входит в Атлантический союз, но «Барселона» участвует в общеатлантическом чемпионате. Но у них нет спонсоров, они принципиально не подписывают рекламные контракты. У «Барселоны» даже владельца в обычном смысле слова нет. Клуб принадлежит нескольким десяткам тысяч жителей города, и любой барселонец, если захочет, может войти в их число. И при этом «Барса» чертовски богатая! Они зарабатывают на продаже телетрансляций. И на своих победах. Восьмикратный победитель Лиги Экумены – шутка ли!.. А какую кучу  денег «Барса» тратит на благотворительность…
Андрей выдохся, но пропетый гимн Барселоне – городу и клубу – ещё звучал в его ушах, и взгляд его был мечтательно устремлён в пространство.
Дан внимательно, с симпатией и лёгким удивлением следил за ним. Вот значит как… А малыш, похоже, романтик. И левачок. То, что образовательный фильм про столицу Рохийского Анклава был без комментария, Дана ничуть не удивило: кто бы стал в государственном учреждении посвящать невинных славийских детишек в особенности рохийского социально-экономического устройства. Но, судя по всему, кое-кого от «красной заразы» это не уберегло…
Дан осторожно, нейтральным тоном произнёс:
- Я смотрю, тебе близок не только рохийский клуб, но и рохийская идеология.
- Не знаю… Как-то не думал об этом.
Андрей и вправду никогда не думал о своей увлечённости Барселоной в таком ключе. А сейчас его и подавно захватили совсем другие мысли. Андрей, всегда замкнутый и молчаливый, вдруг осознал, как долго длилась его речь. И какой искренней она была. И как свободно он себя чувствует  с этим взрослым мужчиной, которого видит первый раз в жизни и который так взбесил его поначалу. От Данкевича – от его мощной надёжной фигуры и улыбающихся глаз – словно исходило спокойное обволакивающее тепло, в которое хотелось завернуться, как в плед зимой. В этом тепле растаяли усталость, головная боль, раздражение. Андрею было легко и интересно.
Несколько озадаченный результатами своей психологической интроспекции, он спросил Дана, меняя тему:
- Так вы, значит, специально для меня  кинжал купили?
Дан покачал головой и улыбнулся.
- Увы, когда я приобретал этот кинжал, то ещё не знал о твоём существовании. К моему глубокому сожалению… Я купил его для своей коллекции холодного оружия. Но затем, после мундиаля, решил подарить  тебе. Мне хотелось сделать такой подарок, который бы тебе понравился и заинтересовал.
- Ну, вам это удалось, - порывисто воскликнул Андрей. – Он меня очень заинтересовал.
Дан молча улыбнулся в ответ: ничего удивительного, мой милый. Есть две вещи, которые не оставят равнодушным ни одного шестнадцатилетнего подростка мужского пола, - оружие и секс. Насчёт первого мы уже выяснили. Насчёт второго…
- Так вы коллекционируете холодное оружие? – прервал его плотоядные размышления Андрей.
Дан кивнул. Глаза Андрея заблестели. Дан, от которого ничего не ускользало, тут же вонзил когти глубже.
- У меня довольно неплохая подборка современных боевых ножей. Но в основном я всё-таки концентрируюсь на старинном оружии. Самый древний экспонат моей коллекции – скифский меч акинак шестого века до нашей эры. В очень неплохом состоянии, кстати. Хоть сейчас в бой.
Если до этих слов глаза Андрей горели огнём, то теперь – вспыхнули степным пожаром. И в этой степи на гнедых крутошеих кобылицах скакали яростные воины, певуче звенели стрелы и со свистом рассекали воздух короткие мечи со звериным орнаментом на рукояти…
Дан выдержал паузу и непринуждённо произнёс:
- Если тебе небезынтересны подобные вещи, Андрюша, то я с удовольствием показал бы своё собрание. Для коллекционера это всегда в радость.
- Умм… То есть вы…
- Да, приглашаю тебя в гости, - усмехнулся Дан.
Андрею до смерти захотелось посмотреть коллекцию Данкевича, потрогать меч, сделанный три тысячи лет назад. Блин, древность-то какая!.. Но его мерзкая, – а возможно, мудрая - интровертная сущность нашёптывала ему, что вот как-то боязно и неловко идти в гости к малознакомому человеку. Даже такому замечательному, как Мстислав Александрович… Он колебался и, чтобы потянуть время, спросил:
- Вы живёте в Диаспаре?
- У меня есть здесь дом, но вообще-то я живу за городом. Там у меня вилла на понтийском побережье.  Это полчаса лёта на авиетке… Так ты сможешь принять моё приглашение, Андрей?
Побережье Понтийского моря. Коллекция холодного оружия. Сомневаться дальше было просто невозможно. И Андрей утвердительно кивнул.
- Может быть, завтра? – гнул свою линию Дан.
- Э, завтра?.. Нет, завтра я, наверное, не смогу. – У этой сволочи Бенды стопудов припасено для него очередное гнусное мероприятие. Но в выходные они должны будут оставить его в покое. – В воскресенье, если вам будет удобно.
- Главное, чтобы тебе было удобно, Андрюша. Значит, договорились.

Иржи Бенда вошёл в комнату, как всегда, бесшумно. И на мгновение замер, увидев увлечённо беседующих Андрея и Мстислава Данкевича. Его брови удивлённо дрогнули. Но он тут же с подобающим почтением поздоровался с Даном и повернулся к Андрею.
- Мы поговорили с Максимом Яковлевичем и решили, что тебе можно ехать на базу. Так что допивай свой чай и отправляйся. Тебя отвезут.
Андрей недоумённо уставился на забытую чашку, к которой он так и не притронулся, захваченный разговором с Данкевичем. Новость, которая так обрадовала бы его полчаса назад, теперь вызвала только разочарование. Он бы, пожалуй, подольше побыл в обществе этого интересного доброжелательного человека.
Данкевич поднялся.
- Да, Андрюша, поезжай. У тебя был долгий день. Так, значит, жду тебя в гости в это воскресенье. Я пришлю за тобой авиетку.
Коротко попрощавшись, Дан вышел, на мгновение загородив своей широкоплечей фигурой арочный проём.
Иржи Бенда проводил его внимательным кошачьим взглядом.

ГЛАВА 4. ВИЗИТ НА ВИЛЛУ «САГРАДА».

В тот вечер Андрей вернулся домой окрылённым, переполненным мыслями о чудесном подарке и знакомстве с таким удивительным человеком.
Но скоро ледяная броня его характера, растопленная тёплым обаянием Данкевича, снова затвердела. И проснувшись воскресным утром, он понял, что не хочет никуда и ни к кому ехать. Мстислав Александрович, разумеется, ужасно хороший человек. И его коллекция, должно быть, ужасно интересная. Но Андрей себя знал. И у него по спине пробегала судорога при одной мысли о той мучительной неловкости, которая осенним заморозком скуёт его в присутствии взрослого малознакомого человека.
Он от всей души понадеялся, что Данкевич забыл про своё приглашение.
Но Дан не забыл. И после полудня, когда Андрей валялся на кровати с книжкой, прилепившийся у двери бледно-розовый лепесток интрафона замерцал сигналом вызова. Коснувшись ладонью переговорного устройства, он услышал усиленный динамиком голос знакомого охранника из персонала базы:
- Андрей! Тут на стоянке приземлилась авиетка. Пришёл вызов на тебя. Ты об этом что-нибудь знаешь?
- Да, - вздохнул Андрей. – Это за мной. Сейчас спущусь.
Он раздражённо захлопнул недочитанную книгу и стал собираться.

Авиетка серо-стальной металлической птицей замерла в центре стоянки, и её хищно зализанный корпус слабо опалесцировал в солнечных лучах. При приближении Андрея засветились рубиновые сенсоры, и дверцы кабины косым взмахом крыльев поднялись вверх. Он взобрался в салон, просторный и покрытый светло-бежевым прохладным на ощупь материалом.
Вспыхнула вертикальная серебряная нить, свитком развернувшаяся  в голографический экран. «Вилла «Саграда». Да? Нет?» - просияла надпись. Маршрут был уже запрограммирован, и требовалось лишь подтвердить его. Андрей, чуть помедлив, протянул руку и коснулся зримой, но неосязаемой клавиши согласия.
С тихим шорохом закрылись дверцы кабины, и авиетка плавно вознеслась в распахнутое настежь летнее небо.

Серебристая птица летела точно на юг, вдоль реки, давшей название Диаспару, прямо к морю.
После того, как грузовые и большая часть пассажирских перевозок были перемещены в атмосферу, отпала необходимость не только в железных дорогах, но и в морских портах. Но поверх всяких экономических расчётов древняя первозданная тяга по-прежнему влекла людей к морю. И в этот  воскресный день конца августа семиуровневая воздушная трасса была заполнена авиетками состоятельных горожан, устремившихся к Эвксинскому Понту, его пляжам и бунгало. Слитный стальной поток, сверкая на солнце, мчался вперёд, как идущий на нерест косяк лососей.
Горизонт налился аквамарином, и Андрей увидел море. Но в то же мгновение авиетка, заложив крутой вираж, вырвалась из общего потока, сворачивая куда-то в сторону. Андрей недоумённо покосился на голографический экран маршрутизатора и, поняв, покачал головой: он мог бы и сам догадаться. Вилла Данкевича располагалась на Калос Лимен – в «Прекрасной Гавани» - той фешенебельной части понтийского побережья, где селилась элита славийского бизнеса и политики и куда не было доступа мелким диаспарским буржуа. Вся  Славия завидовала процветающим диаспарцам, диаспарцы завидовали обитателям Калос Лимен.
Авиетка летела над самой кромкой прибоя, и Андрей приник к окну, вбирая глазами блеск и красоту Эвксинского Понта. День был почти безветренный, и морская гладь вязко колыхалась полупрозрачной сапфировой карамелью.
Внезапно металлическая птица замедлила ход, и тут же море опрокинулось куда-то назад и вверх. В стремительном вираже посадки Андрей на несколько мгновений увидел виллу «Саграда» с высоты полёта ласточки. Белоснежный трёхэтажный особняк в неолевантийском стиле был прекрасен, как сновидение. Лёгкие и воздушные галереи, арки и балюстрады, казалось, были созданы не из камня, а рождены из застывшей пены морской. Окружённая парком, вилла утопала в цветах, пышные клумбы и цветущие кустарники обрамляли её, будто самоцветное ожерелье лебединую шею красавицы.
«Как в раю, как в раю…», - потрясённо подумал Андрей, медленно выбираясь из кабины авиетки и сомнамбулически оглядываясь вокруг. Зачарованный окружающей красотой, он не сразу заметил высокую фигуру Мстислава Данкевича, спускавшегося по беломраморным ступеням парадного крыльца.
Тепло улыбаясь, Дан поздоровался с ним за руку. Затем, как нечто само собой разумеющееся, коротко обнял. На мгновение он оказался прижатым к груди мужчины, уткнувшись лицом в тёмный прохладный шёлк рубашки.
- Я очень рад тебя видеть, Андрюша. Пойдём в дом.
И Данкевич мягко подтолкнул его к крыльцу.

Они вошли в просторный зал с мозаичным полом и разноцветными витражами полукруглых окон. Высокий арочный проём вёл вглубь особняка, а широкая мраморная лестница спиралью возносилась на верхние этажи. На изящном антикварном столике в вазе благоухал букет гиацинтов.
С почти предсмертной тоской оглядел Андрей всё это великолепие, чувствуя, что сбываются его худшие страхи и он обращается в соляной столб. «И зачем я только пришёл? – с привычным отчаянием подумал он. – Единственное место, где я адекватен и уверен в себе – это футран-поле. Ну, ещё моя комната, когда сижу в ней один… Вот там и надо было оставаться».
Данкевич, не спускавший с него внимательного взгляда, похоже, понял его состояние и попытался отвлечь, расспрашивая, хорошо ли он добрался, и отпуская глубокомысленные замечания о погоде.
- Конец лета, а жара, как в июле… Может, выпьешь охлаждённого сока?
Андрей неуверенно кивнул и вцепился в протянутый высокий стакан, инстинктивно пытаясь спрятать за ним лицо. Ещё раз исподлобья осмотрелся по сторонам. И только сейчас заметил большой стереоскопический портрет, висевший в стороне, почти в углу зала и поэтому не замеченный им сразу.
В первое мгновение он решил, что на картине запечатлён сам хозяин дома. Но, подойдя ближе, понял, что ошибался: изображённый человек выглядел лет на двадцать старше.
- Это мой отец – Александр Данкевич, - спокойно и сухо подтвердил его догадку Дан. – Портрет был сделан лет восемь назад, незадолго до его смерти.
Вот, значит, как… Александр Данкевич – создатель прославленных «персеев» и основатель «Плазмаджета». Внешне отец и сын были очень похожи, но в лице знаменитого авиаконструктора было что-то отталкивающе неприятное. С брезгливо поджатыми губами, он, казалось,  смотрел прямо на Андрея, и о его взгляд можно было обморозить руки. 
- Ну что, Андрюша, пойдём в оружейную комнату? – предложил Дан, будто стремясь отвлечь его внимание  от картины.
Оружейная комната… Словосочетание прозвучало далёким зовом трубы, напоминая о рыцарских замках, турнирах и книжках Вальтера Скотта, которыми Андрей зачитывался в детстве. Он заспешил вслед за высокой фигурой Дана, но, покидая зал, снова обернулся на портрет. И поёжился под холодным ястребиным взглядом Данкевича-старшего.

Они прошли через длинную анфиладу комнат, обставленных с роскошью и безупречным вкусом. И неожиданно оказались перед двустворчатой металлической дверью, напомнившей Андрею фильмы об ограблении банков. Данкевич положил ладонь на дактилоскопический замок и чуть наклонился, позволяя рубиновому лучику сканера скользнуть по сетчатке.
Створки беззвучно разъехались в стороны. И Андрей не без внутреннего трепета вслед за Даном вступил внутрь.
При словах «оружейная комната» его воображение уже успело нарисовать низкие сводчатые потолки, выщербленный каменный пол и секиры на стенах вперемежку с кабаньими головами. Но просторное и длинное помещение, в которое они вошли, оказалось оформлено в хай-тековском минималистском дизайне.  Окон не было, и с потолка струился мягкий приглушённый свет. Климат-система оружейной работала в каком-то особом режиме: при комфортной температуре воздух был сух, как в аравийской пустыне.
Вдоль обоих стен располагалось оружие. Каждый экспонат, будто примороженный к наростам сталагмита, покоился на отдельной подставке из льдистого стекловидного материала. Некоторые предметы, видимо, особо ценные, были полностью заключены в узкие хрустальные саркофаги. Работала подсветка, и мягкий золотистый свет нимбом обволакивал смертоносный металл, подчёркивая каждую линию и изгиб.
Оружейная напоминала святилище или таинственную пещеру, полную магических артефактов. Дан с лёгкой усмешкой посмотрел на Андрея, довольный произведённым впечатлением.
В руках у Данкевича оказались две пары тонких чёрных перчаток, одну из которых он надел сам, другую – протянул Андрею.
- Чтобы брать оружие в руки, нам придётся надеть вот это. Иначе влага ладоней может повредить древнему металлу.
- Итак, с чего мы начнём? – сам себя спросил Данкевич.
Помедлил, слегка задумавшись, чем бы вернее поразить воображение мальчишки, и решительно подошёл к одной из сталагмитовых подставок. Снял с неё кинжал необычной формы и аккуратно протянул Андрею.
- Это австранезийский крис четырнадцатого века. В Австранезии подобные клинки до сих пор дарят юношам на совершеннолетие. Хотя не совсем подобные… Столь прекрасные образцы найти трудно, - с гордостью и без ложной скромности заметил Дан.
По длине крис был примерно таким же, как индийский кинжал Андрея. Но в остальном ничем не напоминал его: его лезвие изгибалось семью завораживающе-мягкими волнами, и в приглушённом свете светильников металл серебрился и сиял, как море в лунную ночь. На клинке – от самого кончика до резной рукояти – отчётливо виднелась вязь восточного письма.
Стоило Андрею увидеть это чудо и ощутить в руке уверенную литую тяжесть оружия, как вся его нервозность и скованность растаяли, словно дым, и сердце забилось чаще.
- А что за надпись на нём выгравирована?
- Если быть точным, на нём ничего не выгравировано. Узор, который ты видишь, образовался в результате протравливания клинка мышьяком и соком лайма.
- Но ведь это восточное письмо!
- О, да! И если бы ты знал арабский язык, то мог бы прочесть аят из Корана.
- Я не понимаю…
- Мастерство австранезийских кузнецов было столь  высоким, что они могли создавать клинки с заранее заданным узором: силуэтами людей и животных, контурами созвездий. Особенно ценились коранические стихи. 
- Но это кажется почти колдовством!
- Не тебе одному. Для австранезийцев крис не просто оружие, но талисман, сакральный символ, почти предмет поклонения, которому можно молиться.  Жители Австранезии верят, что кинжалы-крисы обладают сознанием и душой, знают своего владельца и могут испытывать к нему различные чувства. Более того – могут летать.
- Летать?..
- По ночам, когда люди спят, крисы сами покидают ножны и летают по воздуху. Благородные добрые крисы охранят свой дом и хозяина. Но злые клинки, клинки-убийцы в безлунные ночи ищут невинных жертв, чтобы пронзить им горло…
Андрей сглотнул, неохотно возвращая кинжал на место. А Данкевич уже протягивал ему другой клинок – загнутую, узкую, как девичья лента, саблю.
- Нимча из Занзибара. Таким оружием сражались магриббинские пираты, когда брали корабли на абордаж.

… Если бы Андрея спросили, сколько прошло времени, он поручился бы головой, что тридцать, самое большее сорок минут. Но в действительности он провёл в оруженой почти три часа, зачарованно следуя за Данкевичем от клинка к клинку и вслушиваясь в низкий бархатистый, почти гипнотический голос Дана.
Подчиняясь магии этого голоса и колдовскому блеску металла, он видел – ярче и живее, чем если бы это было в реальности – великие битвы, отгремевшие столетия назад, но чья слава до сих пор летела от эпохи к эпохе, видел яростные абордажные бои под ослепительно ярким южным небом, стремительные дуэли благородных идальго, падение империй и безвестные схватки в готических закоулках средневековых городов, где закутанный в плащ человек падал на камни мостовой, пронзённый стилетом, коротким, как жизнь в то опасное время, и острым, как страх смерти, которую он приносил…
Сильные безжалостные покрытые шрамами мужчины сражались не на жизнь, а на смерть – за власть, славу, богатство, родину, любовь… За право смотреть на высокое зенитное солнце этого жестокого прекрасного мира. Андрей страстно захотел стать одним из них – быть сильным и ничего не бояться. Сможет ли он?..
- Ну вот, Андрюша, кажется, всё. Надеюсь, моя коллекция тебя не разочаровала.
- Всё?.. – почти обиженно переспросил Андрей. Его будто вырвали из сладкого сна. И как думаешь утром «ну ещё пять минут», так же и он  уцепился за соломинку, указывая в угол оружейной. – А вон тот клинок мы ещё не смотрели…
В дальнем углу на почему-то не хрустально-сталагмитовой, а обычной деревянной подставке покоился меч-ассам, к которому они действительно  не подходили. Андрей сразу узнал этот хищно изогнутый клинок, знакомый ему по множеству восточных боевиков.
- Хм, это не совсем часть коллекции. Этот ассам – новодел, изделие современных мастеров, хотя его делали согласно всем канонам традиции.
- Я хочу посмотреть.
- Давай посмотрим, Андрюша. Можешь снять перчатки. Новоделу это не повредит.
- А зачем вам современный меч, если он не имеет коллекционной ценности? – полюбопытствовал Андрей, ощущая в ладони тяжёлый холод рукояти ассама.
- Для занятий фехтованием лучше подходит современное оружие. Использовать на тренировке трёхсотлетний клинок за полмиллиона злотых – дешёвое пижонство, прости за каламбур.
- Вы занимаетесь фехтованием?! – глаза Андрея превратились в блюдца.
- Немного, - отворачиваясь, чтобы скрыть улыбку, ответил Дан.
Андрей помолчал, переваривая сенсационную информацию, затем пару раз неуверенно взмахнул ассамом, подражая героям исторических фильмов.
Данкевич покачал головой.
- Ассам – не сабля, он предназначен не для рубящих, а для режущих и колющих ударов. Давай покажу.
Он взял у Андрея клинок, почти нежно обхватил эфес обеими руками и на мгновение замер, сосредоточиваясь. Через секунду сухой аравийский воздух оружейной вспыхнул певучим стальным цветком. Одним слитным стремительным выпадом Дан оказался у противоположной стены комнаты. Грациозно, как большая мощная кошка, развернулся в замахе и, продолжив каскад ударов, текучей ртутью скользнул обратно.
- Примерно вот так.
В море восхищения, плескавшемся в глазах Андрея, когда он посмотрел на Дана, можно было утонуть.
За всё их недолгое знакомство Данкевич обходился с ним не иначе как с ласковым вниманием и предупредительностью. Но ещё при первой их встрече Андрей почувствовал ту опасную ауру силы и власти, которая исходила от старшего мужчины. И сейчас Андрей снова подумал, что Дан может быть совсем, совсем другим, чем он привык его видеть…
- Хочешь попробовать ещё раз?
Андрей кивнул.
- Держи эфес обеими руками, - велел Данкевич, подавая ему клинок. Встал у него за спиной, почти прижавшись, и положил горячие ладони на кисти Андрея, правильно ставя пальцы.
Затем руки Дана скользнули по плечам и пояснице Андрея, поправляя его стойку.
- Ноги шире. Чем шире стойка, тем больше площадь опоры.
И Дан мягко надавил коленом изнутри на бедро Андрея, заставив его раздвинуть ступни.
- Вот так. А теперь нанеси резкий режущий удар, - голос Данкевича прозвучал неожиданно хрипло.
Андрей неловко и зажато несколько раз взмахнул клинком.
- Неплохо, - милосердно прокомментировал Данкевич.
Положив меч на место, Дан повернулся к нему.
- Андрюша, ты голоден?
- Э-э, - Андрей на секунду задумался. – Ужасно.
- Значит, идём ужинать.
Выходя из помещения, Дан пропустил Андрея вперёд и сверху вниз бросил взгляд на изящную золотистую шейку юноши. Его глаза сверкнули загадочно и опасно, как древние клинки оружейной.

В распахнутые настежь высокие окна гостиной падали косые прямоугольники вечернего медового солнца.
Ужинали в молчании. Андрей слегка надулся, когда Данкевич, налив себе вина, не предложил ему. Но скоро забыл про своё недовольство, занятый вкусной едой и впечатлениями от оружейной коллекции.
Дан искоса наблюдал за ним. Мальчишка был чертовски хорош: он по-прежнему носил свою замкнутую, малоподвижную, безупречно-красивую маску, но черты лица его смягчились, и сполохами света на потолке ночной комнаты по нему пробегали отблески внутренней тайной жизни. Интересный человечек…
Довольный, Дан улыбнулся, понимая, что именно он своими рассказами, романтикой оружия и демонстрацией фехтовального мастерства взбаламутил тихий омут этой «вещи-в-себе».
Оторвав наконец взгляд от Андрея, Дан обнаружил, что его бокал опустел. Он потянулся было к бутылке токайского, но замер, лукаво задумавшись: бутылка стояла посредине стола, однако немного ближе к Тобольскому, чем к нему.
- Андрей, налей мне вина, - тоном спокойного приказа бросил Дан.
Мальчишка, чуть помедлив, неловко вцепился в горлышко бутылки, будто хотел задушить гуся. Перегнулся через стол, тянясь к бокалу Данкевича, который тот и не подумал пододвинуть. Скорчив уморительно сосредоточенное личико, Андрей приступил к осуществлению сложнейшей операции по перелитию вина из бутылки в бокал и непролитию его при этом.
На несколько мгновений Дан перестал дышать: вид прекрасного отрока, который, соблазнительно нагнувшись, послушно наливал ему вино, - словно оживлял древнюю эротическую легенду о Ганимеде и пьянил сильнее токайского.
Поставив бутылку на место, Андрей бросил взгляд в распахнутое окно: южное море золотисто плавилось под низким вечерним светилом.
- Хорошо всё-таки жить в Диаспаре: теплынь, море близко, - не удержавшись, поделился мыслями он. – А в Зиме, наверное, уже скоро заморозки начнутся…
- Кстати, Андрюша, меня с самого начала заинтересовало… Почему твой родной город так называется? У вас там какие-то особенно суровые зимы?
- Не более суровые, чем на всей остальной территории Иркутского экзархата, - пожал плечами Андрей. – Дело в том, что Зима – не славийское название, а бурятское. В переводе «зэмэ» означает вина, проступок. Существует предание, что бурятский род, живший в тех местах, в чём-то провинился. В чём – никто уже не помнит. Но название осталось: Зима – «место провинных».
- Какая мрачная поэзия, - искренно восхитился Дан.
Андрей улыбнулся:
- Ну уж, вы сказали, Мстислав Александрович… Поэзии в Зиме нет ни на грош. Если только в лесу весной, - подумав, уточнил он. – А вот мрачности – хоть отбавляй. Наши местные остряки давно переделали Зиму из «места провинных» в «место проклятых».
- Откуда такой пессимизм?
- Потому что оснований для оптимизма нет. Вы знаете, Зима ведь возникла как узловая железнодорожная станция. Я этого времени уже не застал, но раньше, говорят, вся городская жизнь вращалась вокруг железной дороги.
- О, понимаю…
- Ну да. После того как стратосферные прыгуны развернулись на полную катушку, железную дорогу ликвидировали, рельсы лет двадцать назад окончательно демонтировали. Так что теперь город вымирает. Кто мог – свалил в Иркутск, кто не мог… - Андрей пожал плечами. – И таких городов, как Зима, в одном Иркутском экзархате десятки.
Дан метнул быстрый внимательный взгляд на бесхитростное лицо Андрея. Похоже, мальчишка сам не понял, что бросил камень в огород Данкевича. Хотя какой на хрен огород?! Не вина Дана, что технический прогресс неостановим. А социальными последствиями должно заниматься правительство…
Данкевич поспешил сменить направление беседы, умело вырулив на то, что его жгуче интересовало.
- Так ты, значит, по родным пенатам не скучаешь, Андрюша. Что  ж, тебя понять можно… Но как же друзья? Девушка? Созваниваетесь с ней?
Андрей поперхнулся.
- Де.. Кто? Какая девушка?
Дан сделал простодушное лицо.
 - А разве у тебя в Зиме не было девушки? Я думаю, за парнем с твоей внешностью девчонки дивизиями должны бегать… Кстати, скажи по секрету,  где девушки целуются слаще: в столице или в провинции? - тоном дружеской мужской подначки поинтересовался Данкевич.
Андрей мучительно выкрутил серое вещество узлом, пытаясь придумать достойный ответ. Но ответ уже был написан у него на лице, и он полностью удовлетворил Дана: не было ни девушки, ни секса и, похоже, пацан даже не целовался. Немыслимо при его внешности, но вполне понятно – при его характере Спящей Красавицы. Вот, значит, как: прекрасный и нецелованный…
Внезапно, как будто потеряв всякий интерес к теме, Данкевич предложил:
- Андрюша, пошли на террасу закат смотреть. Закаты здесь фантастические.
- Э, закаты? Да… Это здорово…

Закат и вправду был прекрасен. Расплавленным янтарём солнце дрожало над краем моря, медленно, капля за каплей стекая в него. Небо переливалось от розового золота на западе до глубокой тёмной синевы на востоке. Звёзд ещё не было, но, словно яркий алмаз, сияла Венера.
Помолчав, Дан начал рассказывать о своём годичной давности полёте на Вечернюю звезду. Андрей не ошибся, предположив в их первую встречу, что Данкевич объездил не одну Землю, но и всё Внеземелье. Этого требовали бизнес-интересы «Плазмаджета»: «персеи» прожигали не только земные небеса, но и, сходясь в жёсткой конкуренции с атлантическими «чейферами» и рохийскими «агилами», обеспечивали связь между купольными земными колониями, научными станциями и рудниками на всех ближних планетах.
Дан рассказывал о нештатной посадке, когда космолёт, после сверхмощного разряда молнии лишившись половины своей электроники, почти падал в бурлящую венерианскую атмосферу, об археологических раскопках погибшей инопланетной цивилизации, которые он посетил, о том, какими хрупкими и трогательными кажутся хрустальные купола земных колоний, хранящие разум и жизнь посреди бурых раскалённых песков…
Андрей слушал его, как дети слушают сказки на ночь. Сказки, которые ему никто никогда не рассказывал.
Постепенно разговор иссяк, и их обволокло молчание, мягкое и тёплое, как летний вечер. Мир балансировал на грани ночи, и вся природа замерла в томлении.
Андрей подошёл к парапету широкой террасы и теперь не мог видеть Дана, сидевшего с бокалом вина за его спиной.
Андрей вздохнул глубоко и прерывисто. Он чувствовал себя, как человек, долго страдавший от привычной хронической боли, которая наконец ушла, утекла, испарилась, оставив блаженное, размягчающее душу облегчение. Только сбросив с плеч эту тяжесть, он осознал, как она давила его все последние недели, а скорей - весь последний год после отъезда из Зимы: напряжение, ярость, страх, одиночество… Своим странным талантом и загадочной судьбой он был вброшен в водоворот большого спорта – один, без друзей и поддержки – и тот стремительно нёс его в неизвестное пугающее будущее.
И вдруг мир замер, растёкся томительным закатным покоем. Он стоял у парапета, глубоко вдыхая благоухающий воздух и ощущая спиной молчаливое дружеское присутствие человека, который непонятно как, непонятно зачем сотворил с ним это чудо. Наверное, он всё-таки не совсем уж конченный недоумок, если смог заслужить внимание и дружбу этого мужчины. Такого доброго, такого сильного, такого…
Благодарность спазмом сжала сердце. Андрей резко повернулся. Дан смотрел прямо на него. Его лицо было скрыто сумраком, но последние отблески заката зажгли рубиновый перстень опасным кровавым огнём.
- Здесь такой необычный аромат, - неловко сказал Андрей, не находя слов для своих чувств. – Пахнет цветами и морем. Сладость и соль – правда, странно?
Ничего не ответив, Данкевич поставил бокал на стол. Очень медленно и осторожно, словно это был хрупкий цветок.
Андрей увидел, как Дан встаёт и стремительно надвигается на него. Он почувствовал, как до хруста сжали его поясницу, а горячая жёсткая рука обхватила скулы, запрокидывая голову, не позволяя  ни вырваться, ни отвернуться.
А затем Дан поцеловал его.
Поцелуй был нежным и мягким, будто до боли стиснувшие его тело руки и ласковые губы – принадлежали двум разным людям.
Великий космос! Что происходит?! Что он делает?! Андрей попытался оттолкнуть Данкевича, но  с таким же успехом можно было пытаться сдвинуть каменную стену. Он смог лишь немного отвернуть лицо, невольно соприкоснувшись с щекой Дана, и невидимые щетинки льдистым морозцем обожгли гладкую юношескую кожу. За шиворот пролился мириад сладких мурашек. Губы мужчины продолжали мягко ласкать его, чуть покусывая и отпуская.
На миг Андрей замер, потрясённый. От Дана исходил странный непарфюмный запах смолы, горького миндаля и кофе. Словно от корсара южных морей.
Он снова забился. Руки Андрея были свободны, но он не решался ни бить Данкевича кулаками, ни пинаться, и только беспомощно трепыхался. Вспомнив о даре речи, попытался что-то сказать, но из горла вырвался какой-то полувсхлип.
Дан отпустил его столь же внезапно, как и набросился. Отпустил и отошёл на несколько шагов, наблюдая.
- Что… Зачем вы это сделали?! – внезапно осипшим голосом выкрикнул Андрей.
- Просто небольшой мастер-класс, Андрюша. В общении с девушками тебе это пригодится, - бархатисто ответил Данкевич.
- Какой ещё к чёрту мастер-класс?!
Андрей резко отвернулся к парапету, вцепившись в него руками. Руки слегка подрагивали. Дан посмеялся над ним, над его наивностью и неопытностью с девушками.
- Вам не следовало этого делать. Вы меня очень обидели, Мстислав Александрович, - выдавил он, немного овладев собой.
Данкевич подошёл к нему, встал рядом. Серьёзно и просто сказал:
- Андрей, я тебя и в мыслях никогда не обижу. Мне жаль, что ты это так воспринял.
Он вдруг провёл рукой по его волосам.
- Не терзай себя, мой милый. У тебя впереди огромная жизнь, и всё ещё сбудется.
Слова Дана прозвучали немного непонятно и, казалось, не к месту, но странным образом успокоили Андрея. Гнев и обида прошли. Он не мог по-настоящему рассердиться на Данкевича. Только не на него.
Они стояли в почти полной темноте, видя лишь смутные силуэты друг друга. Наконец сработали фотосенсоры, и опоясывающее террасу ожерелье светильников медленно налилось тёплым золотистым свечением.
- Уже поздно. Мне пора возвращаться на базу…
- Андрюша, мне будет тяжело расстаться с тобой в ссоре.
- Мы вовсе не в ссоре. Я… Всё в порядке… правда.
Данкевич внимательно посмотрел на него и молча кивнул. Затем с сожалением констатировал:
- Пожалуй, тебе действительно пора возвращаться. Не хочу, чтобы у тебя были какие-то проблемы по моей вине. Но ты ведь навестишь меня в следующие выходные? Мы могли бы покататься на яхте, увидеть дельфинов…
Увидеть дельфинов – это, конечно, здорово. Но ещё лучше – просто снова оказаться в обществе Дана. Однако Андрей грустно покачал головой:
- Я не знаю, Мстислав Александрович. Я бы очень хотел снова приехать к вам в гости, правда. Но скоро сентябрь - начинается национальный чемпионат. У нас будет предсезонный сбор, потом первая игра… Школа опять же, - с отвращением добавил он.
- Школа?
- Ну да, выпускной класс. Я учусь экстерном, но всё равно придётся пару  раз в неделю ходить в школу, сдавать выполненные задания. Если только к середине сентября всё утрясётся, - подумав, добавил он.
Данкевич помолчал.
- Давай договоримся, что, если ничего не изменится, я буду ждать тебя через две недели. Пришлю за тобой авиетку, как сегодня.
- Хорошо, - улыбнулся Андрей.
- Ну тогда пойдём. Я тебя провожу.
Они вернулись с террасы в дом и через анфиладу залов пошли к выходу. Свет  в комнатах вспыхивал по мере их приближения, словно сама вилла «Саграда» приветствовала их.
Дан помог Андрею устроиться в авиетке, заглянул внутрь, проверяя всё ли в порядке. Авиетка осторожной ночной птицей бесшумно поднялась в воздух. Данкевич не махал рукой. Но пока серебристая искорка не растворилась в бархатном южном небе, стоял неподвижно, не отрывая от неё взгляда.
И не зная, что скрытый тёмными окнами, Андрей тоже до последнего смотрел на него. Сердце почему-то глухо колотилось. Скулы и горло, так безжалостно стиснутые Даном, немного побаливали, а губы… Губы, кажется, слегка опухли.
Андрею внезапно пришло в голову, что за весь этот долгий счастливый день он не видел на вилле других людей, кроме Дана: ни его родных, ни даже прислуги. Если ли у Данкевича семья? Дети? Если есть – вот уж им повезло с таким отцом…
Андрей понял, что ещё много дней будет вспоминать визит на виллу «Саграда» и думать о Мстиславе Александровиче.
Но он ошибался. Стоило ему вернуться на базу, как все мысли о Дане вылетели у него из головы.
Потому что письмо наконец пришло. 

ГЛАВА 5. КРУШЕНИЕ НАДЕЖД.

Андрей парит в зачарованной радужной тишине. Розовое сияние мягко струится отовсюду, баюкая его, словно невесомого эмбриона. Надо собраться с мыслями, надо подумать. О том, как себя вести, о том, что он скажет и что скажет в ответ – она… Но мыслей нет. Они разбегаются полыми золотыми горошинами, оставляя после себя тягучее счастливое эхо…
Тогда просто запомни, запомни всё это – тишину, и мерцание радужного антиперегрузочного кокона, и гулкий до боли стук сердца в горле – ведь ты будешь вспоминать этот день всю свою оставшуюся жизнь.
- Рейс 547 произвёл посадку в аэропорту Иркутска. Полёт окончен, - ласковый до интимности девичий голос шелестит в мембране связи.
Чёрт, он снова не почувствовал момента посадки! Его невозможно ощутить в этом мягком, как материнское лоно, коконе. Но он каждый раз пытается. И сегодня это было для него особенно важной. Значит, они уже приземлились… Сколько времени отделяет его от встречи? Десять минут? Пятнадцать?
С тихим шорохом распадаются створки, и Андрей, приподнявшись на руках, упруго выбрасывает себя наружу. Просторный салон стратосферного прыгуна напоминает морской пляж после бури: всюду раскрытые раковины коконов, а пассажиры шумными галдящими чайками текут к выходу.
Его узнают, оборачиваются, уступают дорогу, мерцают вспышки сонофоров. Это некстати, но Андрей не испытывает ни смущения, ни злости. На всём лежит лёгкий отсвет нереальности, как после долгой бессонной ночи, когда, истаяв до прозрачной бестелесности, выходишь ярким утром на оживлённо снующую улицу.
- Трап подан. Просьба пройти к выходу, - опять этот странный голос. Как выглядит эта девушка? Как её зовут? Почему она произносит дежурные фразы так, будто обещает великое ослепительное счастье?
Поток пассажиров, медлительно клубясь, заполняет огромный хрустальный шар лифта, и Андрей оказывается прижатым к прозрачной стене. На него смотрят, кажется, что-то говорят, ему или о нём. Не разберёшь. Трогательно некрасивая конопатая девушка наконец осмелилась послать ему улыбку, и та медленно струится золотистым сгустком через пространство. Андрей ловит её как доброе предзнаменование и бережно прячет в шкатулку памяти. Запомни и это тоже.
Отливающее сталью лётное поле. Платформа на воздушной подушке везёт их к зданию аэровокзала. В Иркутске тепло, но воздух уже по-осеннему прозрачен. Спустя год он вернулся сюда. Вернулся за чудом, ещё более немыслимым и желанным, чем то, которое воплотилось в явь на стадионе Лютеции. И тем не менее  - она есть. Она нашла его.
Пассажиры дисциплинированной цепочкой тянутся за багажом, и Андрей остаётся один. Весь его багаж умещается в кармане рубашки – аккуратно сложенное распечатанное на принтере письмо и толстая пачка денег. Пятьдесят тысяч злотых. Самая крупная сумма, которую согласились выдать ему в банке без предварительного уведомления.
Краем глаза он ловит своё смутное отражение в сверкающей витрине аэровокзального магазина. То что надо. Не колеблясь, Андрей толкает стеклянную дверь и  тонет в сладких улыбках двух молоденьких продавщиц. Восторженно разглядывая живую звезду футрана, они ловко складывают в два больших пакета деликатесы, названия которых задумчиво роняет Андрей: икра, красная рыба, шоколадные конфеты. Его взгляд скользит по блестящему ожерелью вин. Чёрт, не разбирается он в алкоголе… Ещё бутылку токайского, пожалуйста.
Прижав пакеты к груди, он неловко вываливается из дверей магазина. Ну и дурацкий у меня, должно быть, вид, думает Андрей. И счастливо улыбается.
Но стоит ему оказаться в прохладном бежевом салоне авиатакси, так буддийская просветлённость слетает с него, разбившись на тысячу звонких осколков. В животе свивается ледяной жгут, а ладони мелко подрагивают. Он сидит, обняв себя руками и чуть раскачиваясь. Это реально. Это происходит на самом деле. Это случится через каких-нибудь пять минут. Почему мне так страшно?
Стараясь привлечь его внимание, на голографическом экране мерцает золотая паутинка улиц Иркутска. Андрей – не овладев собой, но рассекая свой страх, как пловец, - протягивает влажную от пота руку и вводит адрес, который он как мантру повторял все последние часы.
По крутой параболе авиетка возносится над городом. Вот он – Иркутск: синяя Ангара, зелёное крыло Кайской рощи, серые пригороды и яркие декорации центра – небоскрёбы делового квартала, лабораторные корпуса Академгородка, неизменный купол администрации. Мелкий хищник по сравнению с сокрушительным Диаспаром. Но и на твоём счету немало жертв. Однако сегодня ты проиграл, тигр.
Центр остался позади, и авиетка плавно скользит к окраинам, спускаясь всё ниже. Грязно-серые панельные пятиэтажки, трещины на фасадах, распахнутые настежь поломанные двери подъездов. Нет даже интрафонов. Это просто трущобы.
Андрей уже может различить местных обитателей, кучкующихся на лавочках и ступеньках убогих магазинов. Они тоже заметили авиетку и провожают взглядами редкую здесь посланницу чужого роскошного мира. Лица жителей задумчивы и сосредоточены, словно они освежают в памяти страницы «Капитала».
Не надо, братья. Я один из вас. Мы одной крови. До последнего атома. Так простите мне моё грядущее счастье.
Мягкий толчок посадки. Пустой замусоренный двор дома, ничем не отличающегося от десятков других. Медленно, будто во сне, Андрей выходит из кабины. Он дрожит, как флаг на ветру. Картинка перед глазами слегка плывёт и раскачивается.
Мелькает лицо в окне, обдав его внезапным жаром. Из последних сил он пытается собраться с мыслями: одиннадцатая квартира – это значит первый подъезд, третий этаж.
Разбитая щербатая дверь закрыта. В руках у него тяжёлые свёртки. Словно со стороны Андрей видит, как плавным балетным движением он подцепляет край двери носком ноги и так же плавно отводит её в сторону, быстро проскользнув внутрь. Глубокий колодец, полный грязи, непристойностей на стенах и пыльного солнечного света.
Абсолютная космическая тишина. Только стук сердца и стук кед по ступенькам. Третий этаж. Дверь, которая, кажется, недавно горела. Давит локтем в звонок. На одну короткую секунду Андрей в изнеможении прислоняется к стене, бутылка звякает, и он тут же откидывается прочь.
Он не слышал шагов, но дверь вдруг широко распахивается.
Худая рыжеволосая женщина с испуганным тусклым лицом нервно кутается в грязно-жёлтый халат.
Он смотрит, смотрит, смотрит на неё, будто хочет запомнить на тысячу лет вперёд. И первый раз за всю свою жизнь хрипло произносит это слово:
- Мама?..
Женщина резко отворачивается, вглядываясь в обшарпанную глубину квартиры. Высокий силуэт за её спиной. Мужчина со злым перекошенным лицом почти швыряет его мать на пол.
- Пошла вон, дура! Я сам ему всё объясню.

***

- Боюсь, ничем не могу вас обрадовать, Максим Яковлевич, - в усталом голосе иркутского экзарха проскользнули нотки раздражения. – Парень как сквозь землю провалился. После того, как он вышел из квартиры этих.., его никто не видел. ..Да, я понимаю. Поверьте, мы делаем всё возможное. ..Конечно, буду держать вас в курсе.
Закончив разговор, Бадмаев захлопнул дымчато-серую ракушку сонофора и швырнул его на стол. Его монгольское, доставшееся от отца-бурята лицо оставалось бесстрастным, но жест выдал скопившееся напряжение. Крутнувшись несколько раз юлой, сонофор замер на краю стола. Бадмаев проследил за ним невидящим взглядом.  В этом была вся проблема: психанув, Тобольский бросил в доме Мухиных свои вещи, в одном из пакетов нашли его сонофор, а значит, не было возможности обнаружить местоположение мальчишки с помощью электроники. Оставалось надеяться на старые добрые оперативные методы, но они до сих пор не дали результата.
Бадмаев бросил взгляд на мерцающее голубое табло: почти шесть вечера. А муж этой полоумной бабы связался с севасторской службой  в десять утра.  Дело принимало плохой оборот. Казалось бы, что плохого могло случиться со знаменитым футранистом среди бела дня? Но самое плохое тот мог сотворить с собой сам. Никто не знал, как отреагирует подросток-сирота на крушение надежд.  И этот молчаливый невысказанный душивший экзарха страх Бадмаев уловил и в подёрнутом ледком голосе Берзина.
Мужчина подошёл к окну и пустым взглядом скользнул по расстилавшейся перед зданием администрации площади. Вот значит как, господин Берзин изволит беспокоиться. Ну так приглядывал бы лучше за своим парнем! В конце концов, Тобольский его подопечный. Но экзарх не сомневался, что если с мальчишкой в самом деле … что-то случилось, все собаки окажутся не на Берзине, а на нём.
Тихий шорох за спиной прервал невесёлые размышления иркутского экзарха. Он обернулся. У двери почтительно замер светловолосый молодой человек: его помощник Янош.
- Прибыл господин севаст для доклада.
- Я его жду.
Янош посторонился, пропуская в кабинет Бадмаева невысокого сухопарого, похожего на гончую, мужчину с некрасивым умным лицом. Начальник службы безопасности экзархата вежливо, но с достоинством склонил голову.
- Мой экзарх.
- Опустим церемонии, полковник, - поморщился Бадмаев. – О местонахождении Тобольского, я так понимаю, по-прежнему ничего?
Севаст прикусил тонкую губу.
- Ничего, мой экзарх. Но все патрули проинструктированы и обследуют улицы. Если он в городе, мы его найдём.
- Тогда что нового вы хотели мне сообщить?
- Следователи и психологи закончили работу с Мухиными. А буквально десять минут назад пришли результаты тестов ДНК.
- И каковы эти результаты? – монгольская маска Бадмаева слегка дрогнула.
- Как мы и думали. Никакого биологического родства. Более того, следователи выяснили, что Мухина вообще никогда не была в Зиме, даже проездом.
- Что говорят психологи?
- Она вменяема, - коротко ответил полковник.
- То есть это чистой воды мошенничество?
- Если подходить сугубо юридически, то её действия, конечно, следует квалифицировать как мошенничество, - медленно произнёс севаст, тщательно подбирая слова. – Но тут есть свои нюансы… Я бы сказал, смягчающие обстоятельства. Мухина вменяема, но её психика нестабильна и имеет ярко выраженный истероидный компонент. Написав письмо Тобольскому, в котором она объявляла себя его матерью и просила денег, Мухина, как это свойственно истероидам, сама почти поверила в свою выдумку. К тому же, надо учесть неблагоприятную социальную ситуацию, в которой оказалась семья…
- Что там такое?
- Обычная история. Жена безработная, а недавно и муж потерял работу. Трое маленьких детей на руках. Всё это могло…
- Муж был в курсе афёры жены? – резко оборвал севаста Бадмаев.
- Он узнал уже после того, как она отправила письмо. Сразу после посещения Тобольского сам сообщил в правоохранительные органы о ситуации и о том, что парень ушёл от них в тяжёлом психологическом состоянии. К нему претензий нет.
- Хорошо… Но если с мальчишкой что-то случится, - опять это проклятое «что-то»! – эта чёртова баба сядет в тюрьму.
- Да, мой экзарх, - чуть помедлив, кивнул севаст.
Он помолчал и осторожно произнёс:
- Во всей этой истории главной загадкой для меня являются мотивы поведения отнюдь не Мухиной, а самого Тобольского.
- Что вы имеете в виду? – нахмурился Бадмаев.
- Мне непонятно, как он мог так легко и полностью поверить в эту выдумку. Моментально сорвался из Диаспара…
- Не вижу ничего удивительного, - пожал плечами экзарх. – Пацану шестнадцать лет, сирота, наверняка всю жизнь мечтал найти своих родителей. Естественно, что он купился на хорошо состряпанную ложь.
Бадмаев немного помолчал и продолжил:
- В своей писульке Мухина заявила, что, дескать, материально бедствовала после ликвидации железных дорог, поэтому отказалась от ребёнка в роддоме и уехала из Зимы в Иркутск. И между нами говоря, полковник, я думаю, что так оно всё и было на самом деле.
- Что вы хотите сказать, мой экзарх?
- Я хочу сказать, что настоящая  мать Тобольского, кем бы она ни была, скорее всего бросила его именно по этой причине. Мы до сих пор не можем расхлебать социальные последствия коллапса, а то, что творилось лет пятнадцать-двадцать назад, это был, скажем так, полный апокалипсис.
- Мне эта версия тоже кажется наиболее вероятной. Но возвращаясь к Тобольскому, - севаст упрямо качнул головой, - должен заметить, что всё равно нахожу его действия не совсем адекватными: броситься на шею первой встречной, объявившей себя его матерью, это, знаете ли…
- Что ж он дурак по-вашему? – голос Бадмаева лязгнул железом. – Не валите с больной головы на здоровую, полковник. Во всём виновата эта баба, которую вы как будто пытаетесь выгородить.
Севаст напрягся.
- У меня нет намерения выгораживать кого бы то ни было, мой экзарх. Хотя я действительно считаю, что Мухина не заслуживает тюремного заключения. …А Тобольский, конечно, далеко не дурак. По его интервью у меня сложилось впечатление о нём как о весьма неглупом парне. Но тем непонятнее кажется его поведение. Тут есть что-то ещё, какой-то внутренний психологический мотив…
- Узнать о мотивах Тобольского мы сможем только у самого Тобольского. Вы меня понимаете, полковник? – Бадмаев одарил севаста тяжёлым взглядом.
- Да, мой экзарх. Поиски будут интенсифицированы, - на бледных скулах мужчины проступил румянец.
Бадмаев уже собирался отпустить севаста, когда в кабинете вдруг полились звуки печальной мелодии Шопена. Не без некоторого усилия экзарх сообразил, что это играет рингтон сонофора начальника службы безопасности. С извиняющимся взглядом севаст ответил на звонок, и Бадмаев мысленно хмыкнул: лирик, блин, кто бы мог подумать.
Полковник выслушал короткий доклад и, блеснув глазами, повернулся к экзарху.
-  Обнаружено местонахождение Тобольского. Случайный прохожий увидел его в Кайской роще и выложил фотографию в социальную сеть.
- Немедленно везите мальчишку сюда!

Перед самой дверью комнаты отдыха, куда отвели Тобольского, Бадмаев слегка притормозил и вошёл уже неторопливо. Подросток сидел на самом краешке кресла, очень прямо и очень спокойно,  бесстрастно наблюдая, как Янош наливает в чашку чай.
Увидев вошедших, Андрей повернулся в их сторону, и экзарх бросил на него быстрый пронизывающий взгляд. Большеглазый рыжеволосый подросток с красивым тонким лицом. Одет просто и неброско. И не скажешь, что звезда… Вид у парня был слегка взъерошенный, а на кеды налипла земля. Но в целом, он совсем не был похож на человека, находившегося на грани нервного срыва, и Бадмаев облегчённо перевёл дух. Знать бы ещё, какого хрена пацан восемь часов таскался по лесу или где там ещё…
- Здравствуй, Андрей. Как ты себя чувствуешь? Всё в порядке? – мягко спросил экзарх. – Ты нас всех заставил поволноваться.
- Всё в полном порядке, - ровным голосом заверил его Тобольский. – Мне жаль, что я причинил вам беспокойство. Но, откровенно говоря, не понимаю, чем вызван весь этот переполох. Я приехал в Иркутск с частным визитом, потом решил посетить знаменитую реликтовую Кайскую рощу. В чём проблема?
Услышав эту чеканную ледяную тираду, Бадмаев слегка опешил и быстро изменил своё мнение, что мальчишка не похож на звезду. Видно уже поднаторел, сопляк: с частным визитом он, видите ли, прибыл, ну просто наследный принц… Мы тут все на ушах стояли, а он только нос морщит. Но формально мальчишка был прав, и экзарх, решив не обострять ситуацию, коротко спросил:
- Что ты делал в Кайской роще?
- Гулял.
Исчерпывающий ответ. В чёрных глазах Бадмаева вспыхнул гнев, но монгольская маска осталась непроницаемой. Он посмотрел подростку прямо в лицо, и тот ответил ему твёрдым холодным взглядом.
 Отвернувшись, экзарх мысленно махнул рукой: мальчишка жив и здоров – это главное, а остальное не его дело. Он не собирался ни читать нотаций Тобольскому, ни лезть ему в душу. Пусть этим занимается Берзин и руководство «Орихалька».
- Я только что говорил с Максимом Яковлевичем, - Бадмаев с удовольствием отметил, что при упоминании имени его начальника Тобольский слегка поёжился. – Он сказал, что выслал за тобой свой личный прыгун. Где-то через полчаса тебя заберут, а пока можешь выпить чаю.
- Спасибо.
- Да, ещё кое-что, - вспомнил экзарх. – Янош, принеси, пожалуйста, вещи Андрея, которые он забыл во время своего, гм, частного визита.
- Забыл вещи? – удивился Тобольский. – А, сонофор…
- Не только.
Помимо сонофора, в протянутом Яношем пакете оказалась толстая пачка денег. Пятьдесят тысяч злотых. Тобольский внезапно побледнел и напрягся.
- Откуда здесь это? Я подарил эти деньги дяде Лёше и… и его жене.
Бадмаев недоумённо повернулся к севасту, и тот шёпотом пояснил: «Мухиным».
- Что значит «подарил», Андрей? Это огромная сумма. Как её можно кому-то подарить? Тем более людям, которые пытались тебя обмануть с корыстной целью. Выходит, они своего добились?
Тобольский неожиданно вскочил на ноги и, сжав кулаки, срывающимся юношеским тенорком закричал экзарху в лицо:
- Они не хотели меня обмануть! Просто так вышло! Это мои деньги, я их заработал! Кому хочу, тому и дарю! Я их подарил дяде Лёше, а вы их получается у него украли! Я на вас заявление севасторам напишу!
- Андрей, сядь, - словно ногтем по стеклу скрипнул Бадмаев.
Тобольский замолчал, тяжело дыша, и, немного подумав, сел. Но упрямо повторил:
- Я подарил эти деньги дяде Лёше. Они – его.
Экзарх тяжело посмотрел на Тобольского. Звёздный мальчишка нравился ему всё меньше и меньше: странноватый парень, если не сказать сильнее. Хорошо бы Берзин выбил из него дурь, но сам экзарх сцен устраивать не собирался. … Непонятно, чего они все выгораживают этих Мухиных? Как сговорились: и севаст, и сам Тобольский. Те бедно живут? Эка невидаль.
Бадмаев негромким голосом что-то коротко бросил полковнику, и севаст, кивнув, обратился к мальчишке:
- Разумеется, это твои деньги, Андрей, и ты можешь поступать с ними, как считаешь нужным. Я прослежу, чтобы их вернули Мухиным. Не беспокойся об этом.
- Вопрос исчерпан? – холодно поинтересовался экзарх. – Тогда я тебя оставлю, Андрей. Янош тебе поможет и отвезёт в аэропорт. Удачи.
Резко повернувшись, Бадмаев вышел из комнаты, сбрасывая наконец с плеч это вымотавшее всю душу дело.

Севаст коротко поклонился, провожая экзарха, но сам не тронулся с места. И когда за Бадмаевым захлопнулась дверь, с интересом и симпатией посмотрел на Андрея.
- Откровенно говоря, я не уверен, что ты поступаешь правильно, оставляя эти деньги Мухиным. Но тем не менее это благородный поступок. И знаешь, Андрей, я действительно рад, что ты не стал предъявлять претензии этим людям. Им и без судебного преследования хватает бед и проблем.
- Я заметил, - коротко бросил Андрей.
- Сейчас уже нет особого смысла об этом говорить. Что сделано, то сделано. Но всё-таки - тебе не следовало поступать так опрометчиво, доверяясь письму Мухиной. Если бы ты связался с кем-нибудь из руководства экзархата, хотя бы со мной, то мы бы проверили информацию и избавили тебя, да и других людей, от многих проблем, - осторожно попробовал подступиться к интересовавшему его вопросу севаст.
Тобольский неопределённо повёл плечами, и тогда полковник спросил напрямик:
- Почему ты так безоговорочно поверил в это письмо? Неужели не возникло никаких сомнений и подозрений?
Красивое, но неподвижное и маловыразительное лицо Тобольского вдруг странно дрогнуло, и на короткое мгновение севасту показалось, что мальчишка сейчас расплачется. Однако непонятное выражение, мелькнув, тут же пропало, и тот снова смотрел на полковника спокойно и чуть отрешённо, как сквозь дымчатое стекло.
- Наверное, я действительно повёл себя глупо.
- Я не это имел в виду…
- Неважно. Ещё раз извините, что доставил вам проблемы.
Поняв, что продолжения разговора не получится, севаст поднялся. Положил руку Тобольскому на плечо и осторожно сжал.
- Не принимай всю эту историю близко к сердцу, Андрей. У тебя огромный талант, блестящее будущее, болельщики тебя любят. А мой десятилетний сын, - полковник усмехнулся, - так просто боготворит. Поверь, у тебя всё будет хорошо.
Андрей вымученно улыбнулся.
Коротко попрощавшись, севаст вышел, и в комнате остались только Андрей и Янош.
Когда руководители экзархата ушли и исчезла необходимость защищать себя, силы вдруг оставили Андрея. Его осанка, такая прямая в присутствии взрослых, сгорбилась, и он устало повесил голову, облокотившись на колени.
Зато Янош, в присутствии начальства сидевший тихой мышкой, наоборот расцвёл и оживился. В отличие от самого экзарха его помощника эта неожиданная эпопея с поисками пропавшей и затем счастливо нашедшейся звезды футрана ничуть не встревожила, более того – пришлась по душе, возбудив лёгким привкусом скандальности и внеся приятное разнообразие в рутинную жизнь молодого чиновника.
Поэтому, как только за севастом закрылась дверь, Янош, оживлённо блестя глазами, принялся трещать, как сорока.
- Да-а, Андрей, вот ведь как нехорошо эти люди с тобой поступили, надо же быть такими лживыми и корыстными. Как ты думаешь, журналисты об этой истории пронюхают? Впрочем не беспокойся, господин экзарх велел всё держать в тайне. Как тебе Иркутск? Наверное, после Диаспара – дыра дырой…
Андрей слушал его болтовню, не слыша, и пил чай, не чувствуя вкуса. В ушах всё ещё стоял спокойный голос севаста: «Почему ты так безоговорочно поверил в это письмо? Неужели не было никаких сомнений?»
Не было. Ни капли, ни грана, ни атома.
Более того, он ждал это письмо, знал, что оно придёт. Ждал всю свою жизнь. Хотя нет, враньё! До оглушительной победы на мундиале он не верил в реальность… Реальность чего? Что это было? Детская игра? Мечта? Сказка, которую одинокий ребёнок сам себе рассказывал на ночь? Андрей не знал. Но если бы детские грёзы можно было увидеть глазами, то каждую ночь после отбоя его детдомовская постель у голой обшарпанной стены была бы охвачена серебристой аурой, жемчужными сполохами сознания. И каждую ночь год за годом с различными вариациями, но неизменно возвращаясь к главной теме, один сюжет мерцал из глубины его сонных грёз: он вырастет и станет знаменитым футранистом, чемпионом мира, вся Экумена узнает его в лицо. И его мать тоже его узнает, узнает в нём своего брошенного сына, ведь они наверняка похожи, в кого ещё он такой рыжий и тощий. Дальше фантазия Андрея несколько стопорилась и смирялась. Даже маленьким ребёнком он не был настолько наивен, чтобы воображать, будто у трапа вернувшегося с мундиаля прыгуна его будет ждать мама. Письмо казалось более вероятным. Электронный импульс, примчавшийся издалека, из бедности и бедствий (а иначе бы мама  от него никогда не отказалась). И он придёт как герой, богатый и знаменитый, и они с мамой будут счастливы вечно…
Нет, Андрей не был дураком и не верил, что это сбудется. Он просто играл в эту мечту, как играют дети в звездолетчиков и рыцарей-джедаев. Но однажды ветреным весенним днём судьба протянула ему билет на стратосферный прыгун «Иркутск - Диаспар». А затем… Затем он стал чемпионом мира.
Если сбылось одно, почему не может сбыться и другое? Если нищий мальчик из крохотного сибирского городка Зима может выиграть мундиаль по футрану, то почему, почему, почему этот мальчик не может найти свою маму?! Он может и обязательно найдёт.
И Андрей стал ждать обещанное его странной судьбой письмо.
Письмо пришло.
 Но  оказалось - ложью.
Он не чувствовал ни капли зла на ту испуганную рыжеволосую женщину в грязном халате. Более того, он её жалел. Но в его душе  была такая пустота, что казалось, мир уже погиб и звёзды погасли. Остался он один и должен жить дальше на этих космических руинах…
Голос Яноша вернул его к реальности:
- Ты не собираешься съездить в Зиму, Андрей? Посетить малую родину, так сказать…
- Нет, не собираюсь. Что-то не тянет.
- Э, ясно… Знаешь, у вас там планируют построить крупный металлургический комбинат, появятся новые рабочие места.
- Этот комбинат уже десять лет планируют построить, - угрюмо буркнул Андрей.
Янош вздохнул:
- Инвестора никак найти не можем.
Андрей поставил чашку на стол и  оглядел обставленную с неброской роскошью комнату. Хорошо живут чиновники. На стенах в изящных тонких рамках висели фотографии: иркутский экзарх вместе с прокуратором, вместе с вице-прокуратором, с кем-то там ещё… Он равнодушно скользнул взглядом по изображениям и вдруг вскинулся, вспыхнув румянцем, словно невидимая сильная рука одним рывком вырвала его из холодной апатии. С фотографии на него смотрел Дан, щурил тёплые карие глаза и слегка улыбался.
Янош заметил его интерес.
- Это Мстислав Данкевич, миллиардер. Он в Иркутске часто бывает.
- Да? Что он здесь забыл? – довольно невежливо удивился Андрей.
- Всего лишь Иркутский авиационный завод, - не обидевшись, захихикал Янош. – Одно из главных предприятий концерна «Плазмаджет».
- А, понятно…
Андрей внимательно разглядывал фотографию. Снимок был сделан в неформальной обстановке, судя по всему, в каком-то ресторане. Справа от Данкевича сидел Бадмаев. А слева элегантно скрестила тонкие лодыжки молодая женщина лет тридцати с короткими тёмными волосами и красивым волевым лицом.
- Это жена Данкевича? – не удержался он от вопроса.
- Жена Данкевича?! – расхохотался Янош. – Ну ты даёшь, Андрей! Нет, конечно. Это Кора Антарова, вице-президент «Плазмаджета».
Андрей одарил молодого чиновника неприязненным взглядом: ну ошибся, что такого? Зачем так веселиться за его счёт?
Янош извинительно улыбнулся:
- Не сердись, Андрей. Я не хотел тебя обидеть. Просто ты выдвинул такое невероятное предположение… Знаешь, Данкевич и женитьба – понятия столь же несовместимые, как лёд и пламя, стихи и проза, э-э, что там ещё?
- Он такой убеждённый холостяк?
- Холостяк?.. Гм, я думаю, это не совсем подходящее слово. Как бы нам назвать мужчину, который, не раздумывая, променяет всех женщин мира на одну ресницу прекрасного юного мальчика?
Янош снова в голос рассмеялся, довольный собственной фривольной шуткой. Но, увидев его лицо, осёкся, будто налетел на стену.
- Э, что такое, Андрей? Надеюсь, ты не гомофоб? Мы всё-таки в цивилизованной стране живём.
- Мне нет до этого никакого дела, - ровным голосом ответил он. – Где тут у вас можно умыться?
- Прямо по коридору и направо…

Упёршись руками в холодные фарфоровые края раковины, Андрей долго стоял неподвижно, наблюдая, как безвозвратно утекает хрустальная вода в канализационную клоаку. Затем сделал усилие и, стряхнув с себя оцепенение, ополоснул лицо. Он поднял голову и слегка вздрогнул: бледный незнакомец с безжизненным взглядом смотрел на него из зеркала.

ГЛАВА 6. ЛЕКАРСТВО ОТ БЕЗНАДЁЖНОСТИ.

Возвращаясь в Диаспар на личном прыгуне Берзина, Андрей с холодной тоской предчувствовал грядущие неприятности. Выволочка от руководства казалась неизбежной, и, что хуже всего, про историю о несостоявшемся воссоединении звезды футрана с родителями могли пронюхать журналисты. У него полынной горечью сводило скулы от одной мысли, в какой слезливо-сентиментальный сериал те превратят крушение  его надежд.
Но, к удивлению Андрея, всё обошлось. Берзин лишь мягко попенял ему за опрометчивость и импульсивность, а экзарх сдержал слово, сумев сохранить в тайне от прессы подлинные причины приезда Андрея в Иркутск. Сам же по себе его визит в столицу родного экзархата не выглядел странным.
Начался и закончился предсезонный тренировочный сбор «Орихалька». Затем стартовал национальный чемпионат по футрану.
Казалось, жизнь наладилась и вошла в привычную колею.
Но на все события окружающего мира Андрей смотрел будто сквозь толщу  ледяного чёрного океана, с каждым днём всё глубже и глубже погружаясь в его глубину, чувствуя, как отдаляются солнце, тепло и люди, тают запасы драгоценного кислорода. Он слишком многое поставил на это письмо. И теперь медленно задыхался, в одиночестве, без друзей и надежды.
Окружающие не замечали его смертельной подавленности: что такого, если вечно замкнутый и молчаливый парень стал ещё более замкнутым и молчаливым? Но влияние состояния Андрея на его игру было, к несчастью, более видимым. Он не лучшим образом провёл предсезонный сбор и, хотя не провалил первые игры чемпионата, но отнюдь не блистал на поле. Андрей понимал, что после победы на мундиале у него большой кредит доверия. Но всё чаще ловил на себе задумчивый взгляд тренера.
Его жизнь тихим оползнем скользила под откос, а он с равнодушным отчаянием лишь наблюдал за этим, не в силах помочь самому себе. И казалось, нет никого, кто пришёл бы ему на помощь.

Шёл сентябрь, и в кронах деревьев появились первые тревожные брызги багрянца. Дни стояли пасмурные и душные, с кровавыми апокалиптическими закатами.
Но сейчас было позднее воскресное утро, и на базе в Княжинке игроки «Орихалька» расслабленной довольной гурьбой возвращались с тренировочного поля в раздевалку.
Накануне «Орихальк» сыграл свой второй матч в чемпионате и снова взял три победных очка. Андрей вышел в основном составе и провёл всю игру без замены, но так и не смог забить, уже привычно не внеся заметного вклада в победу клуба. В воскресенье их собрали для разбора прошедшей игры и короткой восстановительной тренировки, и теперь футранисты предвкушали пару свободных дней.
Старшие игроки стремились поскорей вернуться к семьям, а молодёжь планировала дружной компанией завалиться в один из диаспарских развлекательных центров.
Андрей быстро переоделся, почти не вслушиваясь в раздававшиеся вокруг оживлённые разговоры и шутки, и одним из первых вышел из раздевалки. По длинному, в панелях светлого пластика коридору побрёл к жилому крылу базы. Но замешкался в холле, перебирая кипу разбросанных на столике журналов, ища что-нибудь про путешествия. Настроения читать, - как и вообще что-либо делать, - не было, но надо же как-то убить этот паскудный день…
Вдруг за его спиной раздался лёгкий счастливый смех и через холл, даже не оглянувшись на Андрея, прошагала стайка орихальковской молодёжи, весело обсуждая пойти ли им в кино на боевик или ужастик. У Андрея сжалось сердце. Неужели его не окликнут, не позовут с собой? На самом деле, он не хотел идти ни в какой развлекательный центр и не пошёл бы, если б его и пригласили. Но чувствовать себя человеком-невидимкой, почти изгоем, мимо которого проходят, как мимо тени, было невыносимо.
Однако ему и в голову не пришло самому заговорить с одноклубниками.
Ребята уже почти скрылись за поворотом коридора, когда вратарь Мирча Радек неожиданно притормозил и направился к Андрею. Он вскинулся, обернувшись к нему.
Мирча улыбался во все свои тридцать два белоснежных зуба, и от улыбки вытатуированный на его щеке дракон извивался и грозно разевал пасть. Но извивы драконьих колец не могли затмить дружелюбное сияние, которое исходило от лица и всей фигуры светловолосого парня.
- Андрюха! Ты чего здесь прячешься? Айда с нами в «Олимп», покатаемся на аттракционах, кинцо посмотрим.
Андрей помотал головой.
- Да что ты на базе один-то будешь делать? – продолжал уговаривать его Мирча. - Все ведь разъедутся.
- Книжку почитаю.
- Книжку?.. - улыбка Мирчи потускнела. – Ну ладно… Но смотри, если надумаешь, подходи минут через десять на авиастоянку. 
Андрей проводил его взглядом и едва сдержал позыв треснуть себя по голове. Он не жалел, что отказался. Но следовало хотя бы поблагодарить Мирчу за приглашение и вообще говорить с ним посердечнее. Ведь Радек был, наверное, единственным игроком «Орихалька», который всё ещё пытался пробиться к Андрею сквозь частокол его замкнутого характера.
Выбрав наконец пару журналов, Андрей уныло поплёлся к себе в комнату. Но в главном холле его вдруг окликнул дежурный администратор базы:
- Андрей, тебя ждут на стоянке.
- Меня?..
Мужчина кивнул, и Андрей против воли ощутил, как что-то мягкое и тёплое коснулось сердца: похоже, Мирча не оставил своих попыток расшевелить его. Он всё равно не поедет, но надо хоть перекинуться с ребятами парой слов, показать, что он не совсем ещё оторвался от коллектива.
Однако, подойдя к серому эллипсу авиастоянки, Андрей недоумённо нахмурился: там не было ни души, авиеток тоже почти не осталось. Ребята явно уже улетели. Что за чёрт, зачем же его позвали?!
Андрей завертел головой и вдруг вздрогнул от пронзительного дежавю: на краю стоянки хищно притаилась серебристая красавица, своими элегантными изгибами способная затмить самые навороченные тачки его одноклубников.
Он уже видел здесь эту авиетку. Он на ней летал. Это была авиетка Мстислава Данкевича.
Сердце пропустило удар, а потом забилось злой барабанной дробью. Данкевич… Андрей напрочь забыл про его приглашение приехать к нему на виллу через пару недель, чтобы покататься на яхте. Он вообще не вспоминал о Дане после того разговора с Яношем в Иркутске. Не хотел вспоминать.
Этот человек, такой сильный, уверенный в себе и, как ему казалось, добрый, успел стать для него образцом настоящего мужчины. Андрей хотел походить на него. Хотел стать другом Дана.
А тот оказался – банальным извращенцем.
 И это открытие неожиданно причинило ему почти такую же боль, как и фальшивое письмо, разрушившее самые сокровенные его мечты.
Андрей будто наяву ощутил жёсткую хватку на своём горле и мягкое прикосновение губ. Неудачная шутка, как же! Надо было обладать поистине беспросветной наивностью, чтобы не понять подлинный смысл того закатного поцелуя. Сволочь, урод, подлец!
Сжав кулаки, Андрей решительно устремился к авиетке. Запрыгнул в гостеприимно распахнувшую двери кабину. Знакомо вызолотилась надпись: «Вилла «Саграда». Да? Нет?» Андрей взмахнул рукой, готовясь впечатать в пространство голографическое «нет». Но вдруг замер, недобро задумавшись.
Его лицо горело, кровь со жгучей злостью струилась по жилам. Ярость на Данкевича бодрила и освежала, как гроза. По правде говоря, он давно не чувствовал себя таким живым. Та тёмная вода, в которой он тонул, была готова хлынуть наружу, затопляя всё вокруг. Но принося облегчение - ему.
Чёрт возьми! Сколько можно безмолвно страдать, держать всё в себе, молча умирать от тоски! Он не мог ненавидеть ту усталую женщину из иркутских трущоб.
Но Данкевича – мог.
И тот узнает об этом. Заплатит ему за его боль.
Не колеблясь, Андрей подтвердил маршрут. Он неподвижно сидел в прохладном салоне летящей металлической птицы, но дышал тяжело, как после бега.
Когда через полчаса за ветровым стеклом авиетки белокаменной орхидеей расцвела вилла «Саграда», Андрей чувствовал себя взведённым, как готовый к выстрелу арбалет.
Скандала было не миновать.

В отличие от Андрея Дан помнил про приглашение, с медовым предвкушением ожидая назначенный день. Воспоминания о гибком теле, беспомощно трепещущем в его руках, о сладких испуганных губах мальчишки – возбуждали воображение.
И не только воображение.
Дан поклялся себе, что хоть на шаг, но продвинется дальше в их новую встречу. Ясней, чем ему бы хотелось, Дан понимал, что путь от поцелуя, смысла которого парень, похоже, вообще не понял, до постели – неблизкий, и успех на этом пути не гарантирован. Но в то же время неопределённость и мерцающая терпкая зыбкость отношений составляли немалую часть удовольствия в древней игре обольщения, от которой кровь вскипала огненным вином.
Соблазнение этого прелестного мальчика надо было смаковать, как драгоценный коллекционный напиток из провансальской лозы.
Но трахаться хотелось здесь и сейчас.
После отставки Тильда, который неожиданно и окончательно опостылел Дану, остро встала – во всех смыслах этого слова – проблема регулярного секса. Дегустация марочных вин – дело прекрасное. Но пить воду надо каждый день. Посему пришлось озаботиться поисками нового постельного фаворита.
Мстислав Данкевич отличался редкой для человека его положения и богатства чистоплотностью в интимных вопросах и не любил покупать удовольствие на одну ночь. Моральные вопросы его напрочь не беспокоили, но неприкрытый акт купли-продажи оскорблял эстетическое чувство и ранил самолюбие: такому мужчине, как он, и без денег должны отдаваться.
Предпочтительней были сравнительно долгосрочные отношения, сущность которых, оставаясь столь же мало приглядной, изящно драпировалась дорогими подарками. Такого содержанца можно было вывести с собой в общество и даже поселить в «Саграде», чтобы эхо высоких светлых комнат не казалось таким пустынным и гулким…
Неисчерпаемым резервуаром кадров на роль спутников для богатых мужчин с нетрадиционными предпочтениями являлся диаспарский полусвет, где из числа танцоров, моделек и хорошеньких солистов бойз-бэндов всегда можно было выбрать подходящую кандидатуру. Именно в такой мальчиковой группе выступал Тильд, пока не решил, что быть любовником миллиардера выгодней и приятней.
Однако на этот раз поиски фаворита затягивались. Очаровательных мордашек было пруд пруди. Но, с хищным блеском в глазах глядя на хрупкую шейку и припухлые губы очередного кандидата и выслушивая весь тот вздор, который из тех губок изливался, Дан понимал, что с огромным энтузиазмом будет драть этого парня в течение недели, но на восьмой день захочет расшибить ему голову о стену.
Жгуче бродила неудовлетворённым желанием кровь, в отсутствие насущной воды ещё притягательнее казалось редкое дорогое вино. И Дан ждал Андрея, сам не понимая, чего же он хочет от мальчишки.
Он хотел приручить этого загадочного человечка, смотрящего на него из глубины больших тёмно-зелёных глаз. Хотел видеть восхищение на его лице. Хотел секса.
В раздрае пряных желаний Мстислав Данкевич стоял на ступенях «Саграды» и наблюдал за снижающейся авиеткой, которая несла к нему вожделенное сокровище.

У внешне сдержанного от природы Андрея его злое волнение проявилось лишь лёгким румянцем на скулах, словно бушующий внутри яростный пожар бросил бледные отсветы на матовую слоновую кость. Но Дан шестым чувством сразу ощутил в мальчишке нечто необычное.
Он обнял Андрея, на короткое мгновение ощутив тёплое дыхание у своей груди. Но Андрей, растопырив локти, почти вырвался из его рук. Дан взглянул на него с весёлым недоумением.
- Пошли в дом, Андрюша.
Не оглядываясь на Дана, Андрей решительно затопал кедами по мраморным ступеням. Он чувствовал поразительную уверенность в себе. Ничего похожего на то тягучее смущение, в котором он увяз во время первого визита, когда хотел произвести на Дана хорошее впечатление и понравиться ему. Кто бы знал, что злость так раскрепощает!
Они вошли в уже знакомый Андрею зал, где всё оставалось по-прежнему. Только в вазе на антикварном китайском столике гиацинты сменились букетом пурпурных осенних анемонов.
- Андрей, мы собирались покататься сегодня на яхте. С погодой нам, конечно,  не повезло: ветра почти нет, и пройтись под парусом не удастся, только на моторе.
- Я передумал, я не хочу кататься на яхте, - отрывисто бросил Андрей.
- Передумал?.. Мм, ладно. Тогда, может, полетаем над морем на авиетке? Эвксинский Понт с высоты птичьего полёта – очень впечатляющее зрелище.
- Нет.
- Осмотрим дом? Погуляем в парке? Ещё раз сходим в оружейную?
- Не хочу.
- Чем же мы займёмся, Андрюша?
Андрей исподлобья взглянул на Данкевича. Лицо и голос Дана были серьёзны, но глаза смеялись. Он забавлялся, словно взрослый, беседующий с прелестным капризным ребёнком.
Андрей невольно сжал кулаки, но тут же задышал чаще, стараясь успокоиться. Он ещё ему покажет, но пока – рано.
- Давайте просто поговорим, Мстислав Александрович.
- Давай поговорим, - улыбнулся Дан.
Андрей, не смущаясь вопросительным взглядом Дана, заложил вираж по залу. Остановился возле вазы с анемонами и в задумчивости оборвал несколько лепестков. Прежде чем бросить в лицо Данкевичу приготовленные обвинения ему жгуче хотелось чем-нибудь того уязвить, оскорбить, по-настоящему причинить боль.
Но в голову ничего не приходило. Чем в самом деле можно уязвить этого мерзавца с внешностью кинозвезды и миллиардами на банковском счёте?! Не обременяя себя правилами приличия, Андрей раздражённо швырнул растерзанный цветок на пол и ещё раз оглядел зал.
И невольно подался назад, встретившись с леденящим взглядом Данкевича-старшего, который выглядывал из своего стереоскопического портрета в углу гостиной. Блин, ну и жуткий всё-таки у Дана папаша!
Ещё без всякой задней мысли он показал рукой на картину и брякнул:
- У вашего отца, наверное, был очень непростой характер.
- Пожалуй, можно и так сказать, - спокойно ответил Дан. Но внезапно обострившимся чутьём Андрей уловил в его голосе ту же болезненную суховатую ноту, что и в прошлый раз.
И не иначе как тёмный ангел шепнул ему в ухо: «Вот оно». Вот оно – уязвимое место Дана. Его отец.
- Давайте поговорим о вашем отце, Мстислав Александрович. Такой знаменитый авиаконструктор. В газетах его даже гениальным называют.
- Мой отец действительно внёс очень большой вклад в развитие отечественной авиации, - отстранённо подтвердил Дан, будто произнося заученную фразу на научном симпозиуме.
Андрей бросил на него косой внимательный взгляд. В чём же тут загвоздка? Почему эта тема так болезненна для Дана?
И вдруг в порыве злого вдохновения он спросил:
- А почему вы сами на стали авиаконструктором? Не продолжили дело отца?
И увидев, как потемнело лицо Данкевича, понял, что попал прямо в сердце. Однако Дан быстро овладел собой.
- Вообще-то я  с отличием окончил Академию авиастроения и несколько лет работал в «Плазмаджете» на инженерской должности. Думаю, я был неплохим авиаконструктором. Быть может, даже хорошим, - Дан помедлил. – Но, конечно, не гениальным, как мой отец. Люди вроде него рождаются раз в столетие. Поэтому после смерти отца я переключился на то, что мне удавалось лучше, чем ему, - на менеджмент.
- О-о! То есть вы унаследовали готовую компанию и просто стали ею руководить? – невинным тоном поинтересовался Андрей.
- Кто, чёрт возьми, тебе такое сказал?! – рявкнул Дан.
- Э, никто… Просто я подумал, что…
- Ты ошибся, - тяжело уронил Дан. Провёл рукой по лицу, стараясь успокоиться. – Когда умер отец, «персеи» не занимали и пяти процентов рынка гражданской авиации, а теперь мы контролируем добрую треть. И не в одной Славийской федерации, а во всей Экумене. Думаю, кое-какая моя заслуга в этом есть.
- Ну, конечно, выгодно продать созданную другим гениальную вещь – тоже своего рода достижение, - протянул Андрей, уже не скрывая глумливых интонаций в голосе.
Дан, не мигая, смотрел на него. Андрей усмехнулся ему в лицо и отвернулся. Кушайте, Мстислав Александрович, кушайте на здоровье! Что, в самом деле, Данкевич мог ему сделать?! В худшем случае выставит за дверь и не даст авиетку на обратный путь. Тогда Андрей вызовет такси и сам прекрасно доберётся.
Он уже дюжину раз похвалил себя за то, что решил поехать к миллиардеру. Его меланхолию, действительно, как рукой сняло. Андрей просто упивался ситуацией, наслаждаясь, что ему удалось заставить взрослого мужчину отступать и обороняться.
Немного подумав, он решил сменить тему и напасть на Данкевича с другого бока.
- У вас такая замечательная вилла, Мстислав Александрович. Меня даже Лувр в Лютеции не так впечатлил, как «Саграда».
- Благодарю, - процедил Дан.
- Это комплимент не столько вам, сколько архитектору. Кстати, кто он?
- Проект разработал мой отец.
- Так он и в архитектуре разбирался? В самом деле, гениальный человек.
Андрей помолчал и, улыбаясь, отчётливо произнёс:
- Завидую я вам, Мстислав Александрович. Вы знаете, я сирота. А как бы здорово было иметь такого отца, который, умерев, оставит тебе и миллиардную компанию, и роскошную виллу на берегу моря.
Данкевич вздрогнул. И вдруг скользнул к Андрею тем же стремительным хищным движением, как тогда, с мечом в оружейной.
Но так же внезапно замер на полпути. Подошёл к столику, налил себе в высокий стакан воды и залпом выпил. Стоя спиной к Андрею, чуть повернул голову и хрипло бросил через плечо:
- Андрей, я слышал, в Иркутске случились неприятности, которые тебя очень расстроили. Это так?
У Андрея потемнело в глазах. Откуда он знает?! Берзин по дружбе сказал?! Или об этом уже болтают все?! 
- Какие ещё на хрен неприятности?! Откуда вы это взяли?
- Говорят, - уклончиво ответил Дан.
- Кто говорит?! Люди много чего говорят! – пронзительно закричал Андрей в спину Данкевича. – Вот правду, например, говорят, что вы – пидорас?
Дан повернулся к нему очень медленно и очень спокойно.
Но Андрей невольно подался назад. Потому что о взгляд мужчины можно было обжечься.
- Люди говорят истинную правду, - тяжело, как в каменоломне, роняя слова, процедил Данкевич. – Но тебе лучше использовать другие выражения.
- Ни слова больше!! - неожиданно взревел Дан, увидев, что он открыл рот для ответа.
Но Андрея уже несло с откоса.
- Истинная правда! – глумливо расхохотался он. – Значит, истинная правда, что вы – пидорас! А какой - активный или пассивный?
Внезапно Дан, который стоял в трёх шагах от него, непонятным образом оказался совсем рядом. Левую скулу обожгло пронзительной жгучей болью, и Андрей как подкошенный рухнул на пол.
Ошеломлённо глядя на серый ворс ковра и чёрные, до блеска начищенные ботинки Дана, Андрей потряс головой: почему-то такой вариант развития событий он не предвидел.
Чуть покачнувшись, Андрей вскочил на ноги. Потрясённый и злой. Но ещё не испуганный.
- Ах ты, богатый урод! Думаешь, тебе всё можно?!
Дан ринулся на него, снося будто корпусом танка. Андрей почувствовал, что его хватают за шиворот, разворачивают и швыряют в стену. Он едва успел выставить руки, но в голове всё равно загудело.
- Козёл!
В плечо как будто воткнули раскалённый прут. Он выгнулся дугой от боли и невольно вскрикнул. Это Дан заломил ему руку, почти выламывая её из сустава.
- А ну, отпусти!
Неожиданно Данкевич действительно выпустил его руку. Но лишь для того, чтобы сжать ему локтём горло, выдавливая из лёгких остатки воздуха.
По-прежнему не произнося ни слова, Дан грубо дёрнул его и потащил за собой куда-то вглубь особняка. Руки Андрея теперь были свободны, но годились только на то, чтобы вцепиться в рукав мужчины, борясь за глоток кислорода. Он едва успевал перебирать ногами, чтобы не упасть. Казалось, упади он, и Дан просто поволочёт его по полу.
Страх холодно и липко перекрутился в желудке. Данкевич не посмеет сделать ему ничего плохого, не посмеет!
Дан ворвался в какую-то комнату. Швырнул его на пол, а сам приложил ладонь к двери, запирая её на дактилоскопический замок.
Затем повернулся к нему.
Стоя на коленях, Андрей держался за горло и мучительно кашлял. Но, встретившись глазами с Даном, подавился собственным дыханием. Данкевич выглядел пугающе спокойным. Лишь на виске хлёстко, как кнут, билась синяя жилка.
- Так, значит, активный или пассивный? Сейчас узнаешь, щенок, - выплюнул Дан.
У Андрея кровь застыла в жилах.
Он вскочил на ноги, борясь с предательской слабостью и головокружением, понимая, что доложен биться за себя. Бросился к Данкевичу, резко и сильно ударил его. Но кулак ушёл в пустоту.
Спустя секунду он снова впечатался в пол, сбитый с ног мощной оплеухой.
В один кошмарный, вымораживающий кровь миг Андрей осознал, что ему не отбиться, Данкевич сильнее и сделает с ним всё, что захочет. Теряя остатки самообладания, он метнулся к двери, яростно и бессмысленно затряс ручку.
Дан навалился на него сзади, тяжёлым горячим телом вдавливая в бесполезную для спасения дверь. До хруста и огненных мушек перед глазами вывернул ему кисть. Дёргаясь и извиваясь всем телом, чтобы хоть немного уменьшить боль, Андрей вдруг с ужасом ощутил, как чужая сильная рука рвёт на нём пряжку брючного ремня.
В следующее мгновение жёсткие горячие пальцы оказались между его ног и сжали плоть.
Андрей почувствовал, что падает в ад.
Забыв про гордость, с надрывной мольбой и слезами в голосе он пронзительно закричал:
- Мстислав Александрович, я ведь ваш гость! Вы говорили, что никогда не причините мне вреда!
Дан не ответил. Он не убрал руку и по-прежнему выворачивал ему кисть. Но как будто замер, больше ничего не предпринимая.
Затем немного ослабил хватку и, обдавав жарким дыханием, вкрадчиво прошептал ему в ухо:
- Я не причиню тебе вреда, мой милый.
- Дайте мне уйти, - почему-то тоже шёпотом попросил Андрей. – Я никому ничего не скажу. Пожалуйста! Пожалуйста!
- Конечно, ты никому ничего не скажешь. И, конечно, я позволю тебе уйти.
Дан вдруг отпустил его и, схватив за плечи, развернул к себе лицом.
- Но не сейчас!
Глаза Дана полыхали диким шальным огнём. В эту минуту Андрей боялся его как никого и никогда в своей жизни.
Дан наклонился к нему, заслоняя весь свет, и вдруг грубо и жёстко впился в его губы, вломился языком в рот, ничем не напоминая мягкость закатного поцелуя.
Чувствуя, что сейчас разрыдается, Андрей замотал головой, отплёвываясь.
- Не понравилось, мой милый? Может быть, вот так будет лучше?
И Андрей от потрясения обратился в соляной столп.
Потому что Данкевич упал перед ним на колени.
Андрей закричал на резкой высокой ноте и рванулся в сторону, когда тот сдёрнул с него расстёгнутые брюки и схватил его плоть.
- Стой смирно, дурачок. Или решил стать евнухом?
Снова для надёжности заломив ему пальцы, Дан вобрал его губами. Комната закачалась перед глазами Андрея. Не может быть, чтобы этот кошмар происходил наяву, но он чувствовал тёплую скользящую влагу. И беспредельный стыд.
Внезапно Дан выпустил его руку и мягко дотронулся до основания. От этого простого движения спину пробрало странной судорогой. Ещё одно ласковое поглаживание, мягкое надавливание, - и тут будто щёлкнул невидимый тайный переключатель, направляя энергию страха и беспомощного гнева в совсем иное русло…
Словно со стороны, с потерянным испуганным изумлением Андрей увидел, как его тело – само, без участия воли - принялось раскачиваться, толкаясь в сильный рот Дана, а руки, которые больше никто не держал, вцепились в густые тёмные кудри.
Сладкий огонь накатился на него необоримым пульсирующим пожаром. И в этом пожаре гибло сознание, сплавляясь с телом в единое целое. Огненный шквал бил и раскачивал его в древнем ритме.
А потом – мир распался на части. Он услышал гортанный выкрик, и  понял, что умирает.
Свет померк. И он падал, падал, падал в медовую тьму.

Дан подхватил падающего Андрея. На несколько мгновений прижал к груди податливое обмякшее тело. Затем осторожно положил на пол.
Веки юноши были закрыты, он судорожно дышал и явно не воспринимал окружающее.
Дан вышел из комнаты. Вернувшись с полотенцем, привёл в порядок всё ещё полубессознательного Андрея, застегнул на нём одежду.
Склонившись над покрытым бисеринками пота лицом, мягким движением убрал влажную золотистую прядь. И вдруг целомудренно поцеловал Андрея в лоб, словно ребёнка на ночь.
Затем подтащил поближе стул, уселся на него верхом и стал ждать.

Андрей парил в океане сладкой истомы. Хотелось только одного – чтобы этот божественный миг длился вечно. Но зябкие струи сознания уже влекли его на поверхность медового марева.
Он открыл глаза и пошевелился. Тело было расслабленным и мягким, как у новорождённого. Не осталось ни страха, ни ярости, ни душевной боли, сгоревших в небывалом огне. Только ослепительно-золотая нега.
Андрей не без труда приподнялся, опираясь на руки. И увидел сидевшего рядом Дана. Тот улыбнулся ему. Взгляд Андрея и, казалось, весь его мир сфокусировались на Дане. Сидя на полу, он смотрел на него снизу вверх. И хотя всего лишь пять минут назад Дан стоял перед ним на коленях, ему и в голову не пришло смотреть на него как-то иначе.
- Ну скажи уж хоть что-нибудь, Андрюша, - бархатисто проворковал Дан.
Теперь Андрей знал, какими стальными нитями прошит этот бархат. Он поёжился, чувствуя возвращение страха перед Данкевичем. Но сейчас этот страх был совсем иным, полным не ледяного ужаса, а странной истомы и тайной сладости.
Он откашлялся и хрипловато спросил:
- Это всегда так бывает?
- Как так? – живо заинтересовался Дан.
- Так смертельно…
- Смертельно?..
- Я думал, что умираю… Всё взорвалось, как при гибели мира. Или при сотворении…
Дан прикусил губу, чтобы не рассмеяться. У детёныша явная поэтическая жилка. Сотворение мира, блин…
- Это всегда так бывает? – снова спросил Андрей, таращась на Дана огромными вопрошающими глазами.
- Когда за дело берусь я, то всегда, - совершенно серьёзным голосом заверил его Дан.
Андрей пялился на него, словно на восьмое чудо света. Весь в чёрном, спокойный и элегантный, несмотря на предшествующие бурные события, Дан невозмутимо сидел верхом на стуле и на руке его поблескивал крупный опасный рубин.
Андрей вдруг вспомнил, как мысленно назвал Данкевича «банальным извращенцем». То, что он извращенец, сомнению больше не подлежало. Как и его абсолютная небанальность.
Андрей наконец принял полностью вертикальное положение, поднявшись с пола. Но ноги держали его как-то плохо, и он поспешил упасть на диван. Хотелось свернуться клубком и уснуть. Хотелось узнать, что будет дальше. Очень хотелось пить. Он облизал пересохшие губы.
Дан встал и налил воды. Сев на диван рядом с ним, протянул стакан и вдруг обнял свободной рукой за талию. Андрей не рыпнулся. Он торопливо пил, оленьим взглядом косясь то на Дана, то на его руку. Рука лежала спокойно. Но от неё исходили странные жаркие вибрации, от которых у него внутри что-то мелко подрагивало сладкой испуганной дрожью.
Забрав пустой стакан, Дан как ни в чём ни бывало вернулся на свой стул.
Немного осмелев, Андрей наконец решился задать мучивший его вопрос:
- Мстислав Александрович, неужели вы и правда собирались меня … ну, вы меня… - он был не в состоянии произнести это ужасно слово.
- Андрюша, я не насильник, - мягко ответил Дан, поняв, что он имеет в виду.
Андрей с сомнением посмотрел на Дана и слегка осипшим голосом спросил:
- Что же вы хотели сделать?
- О, тебе бы это тоже не понравилось, - заверил его Данкевич. – Выдрал бы тебя ремнём за все твои закидоны и дерзость. Но в процессе я что-то слегка увлёкся не в ту степь…
Андрей невольно поёжился. Он не знал, можно ли принять на веру версию Дана о, гм, порке - блин, слово-то какое мерзкое! - но понял, что ему придётся этим удовлетвориться.
Неожиданно Дан резко встал и, жёсткими пальцами схватив Андрея за подбородок, запрокинул ему голову. Почти вплотную склонившись к его лицу, отчеканил:
- Никогда больше не разговаривай со мной в таком тоне и таких выражениях. Это осталось для тебя без последствий в первый и последний раз. Ты меня понял?
Осталось без последствий?! Андрей потерял бы свою челюсть, не держи его Дан так твёрдо за подбородок. Но выяснять, что же понимает Данкевич под «последствиями» не было ни желания, ни смелости.
- Я всё понял, Мстислав Александрович, - быстро ответил он.
Дан наконец отпустил его и, сев на место, коротко бросил:
- Расскажи, что случилось в Иркутске. Я так понимаю, что шоу, которое ты мне устроил, связано с теми событиями.
- По-моему, вы и без меня всё знаете, - угрюмо буркнул Андрей.
- Я хочу услышать это от тебя самого. Рассказывай, - велел Данкевич.
Андрей вздохнул и подчинился. Рассказывая Дану об этой мучившей и тяготившей его истории, он с удивлением почувствовал, как что-то тёмное покидает его и внутри распрямляются сломанные измятые ростки. Слегка косноязычно и запинаясь, он рассказал не только внешнюю канву событий, но и о своей дурацкой детской мечте о славе и заветном письме. О разговоре с Яношем тоже умолчать не удалось.
В ответ Дан только фыркнул. Но слова Андрея о его золотых детских грёзах, которые, поманив обещанием чуда, обернулись такой фальшью и крахом, заставили его задуматься.
- Знаешь, Андрюша… - помедлив, начал он.
Но Андрей, взвинченный собственным рассказом, перебил его.
- Мстислав Александрович, только, ради всего святого, не говорите, какой я талантливый, что у меня всё впереди и болельщики меня любят!
- Вообще-то я собирался сказать совсем другое. Но и это, между прочим, тоже верно.
- Ни черта не верно! То есть, может, и верно, но проку от этого нет. Болельщики любят меня девяносто минут игры и десять минут после её окончания. А потом возвращаются к… - Андрей запнулся, - к своим родным и забывают про меня… И правильно делают! И мне тоже нужен родной человек, свой собственный человек, который любил бы меня всегда. И я бы его тоже любил… Всегда.
Он умолк и, устыдившись своей откровенности, отвернулся в сторону. Дан ласково улыбнулся и, поймав его взгляд, уже не отпускал его.
- Послушай меня, Андрюша. Шанс, что ты найдёшь своих родителей, конечно, есть. Но больших надежд на это возлагать не стоит. Слишком много времени прошло. Но это совсем не катастрофа, мой милый. Знаешь, если уж на то пошло, далеко не всегда люди живут со своими родителями мирно и счастливо, - по лицу Дана пробежала едва уловимая тень. - Родной человек, твой собственный человек, которого ты ищешь, не обязательно должен быть твоим кровным родственником. Он может быть кем угодно и ждать тебя где угодно. Не зацикливайся на своих реальных и выдуманных несчастьях, будь открыт миру, и ты его обязательно встретишь. 
Тут Дан наконец заметил, что Андрей, похоже, совсем не слушает, а с каким-то странным ошалелым видом таращится на его губы. Поняв о чём он вспоминает, Дан хмыкнул  и закатил глаза. Но не стал жалеть о пропавших втуне перлах ума и красноречия. Пусть уж лучше мальчишка думает о первом в своей жизни минете, чем о том, что он самый разнесчастный человек в мире…
Дан бросил взгляд на часы, задумался на мгновение и резко щёлкнул пальцами перед лицом Андрея, возвращая того к реальности.
- Андрюша, я думаю, тебе пора отправляться на базу.
Лицо Андрея вытянулось. Он не осмелился возражать, но, помявшись, с запинкой спросил:
- Мстислав Александрович, но мы ведь с вами ещё увидимся?
- Конечно, увидимся, мой милый, - Дан сощурился, как сытая кошка, довольный, что Андрей сам проявил инициативу. – Хоть завтра, если хочешь.
- Завтра? – обрадовался Андрей.
- Приезжай ко мне в офис «Плазмаджета». Я покажу тебе наше конструкторское бюро, навигационный центр. Там есть на что посмотреть, поверь мне. Ну и просто… - Дан сделал паузу, - пообщаемся.
- Я приеду.
- Вот и хорошо, мой милый. А теперь пойдём, я тебя провожу.
Они вышли на крыльцо «Саграды», окунувшись в бледно-розовый свет пасмурного заката. Дан вдруг взял Андрея за плечи и внимательно оглядел.
Вид у Андрея был довольно взъерошенный и помятый, но из телесных повреждений имелась только ссадина на скуле, оставленная перстнем Данкевича, когда он отвесил юноше оплеуху. Однако мало ли где мог получить царапину игрок контактного вида спорта?
Дан пригладил ему волосы, отряхнул невидимые пылинки с рубашки.
- Как ты себя чувствуешь, Андрюша?
- Рука болит, - мстительно буркнул он, довольный, что наконец-то может высказать Данкевичу претензии. – Похоже, у меня растяжение.
- До свадьбы заживёт, - утешил его Дан.
И, наклонившись, спокойно и властно поцеловал в губы. В первое мгновение Андрей напрягся, но затем сам, послушно впустил язык мужчины. Дан целовал его уверенно и сильно, но без терзающей агрессивности, как у той чёртовой двери…
Отпустив тяжело дышащего Андрея, Дан, вскинув бровь, поинтересовался:
- Ну что, мой милый? Так тебе больше понравилось?
- Я не знаю, - вспыхнул он.
- Хорошо. Поразмышляй на досуге. Завтра расскажешь, – Дан подтолкнул его к авиетке.

Припав к стеклу, Андрей смотрел на Данкевича из стремительно удаляющейся авиетки, пока тот не исчез из вида.
Затем прямо в обуви без сил повалился на сиденье. Какой Нострадамус смог бы предвидеть, как завершится этот столь уныло начавшийся день! Физических сил не было, но мысли табунами диких коней скакали во все стороны света.
Андрей сжал руками виски, стараясь собрать события в кучку. Событий было немного, но каждое, казалось, можно было обмозговывать столетиями. Дан напал на него, напугав до смерти. А потом … потом ублажил так, что у него просто сорвало голову и унесло на тысячу световых лет отсюда. И теперь она тихо парила посреди далёких созвездий. В жарком сиянии неожиданной близости посреди казавшегося прежде ледяным мира.
От этих мыслей и воспоминаний внутри всё сладко перекрутилось. Нет уж, лучше не думать!
Но одна мысль никак не покидала его: поскорее бы наступило завтра…

ГЛАВА 7. СВОЙ СОБСТВЕННЫЙ ЧЕЛОВЕК.

В ту ночь Андрей никак не мог уснуть. Он то проваливался в зыбкий лихорадочный полусон, то лежал с распахнутыми глазами, вглядываясь в тёмную синь за окном и чувствуя блуждающую на лице улыбку. Сознание и тело плавились в томительном огне. В каком-то полубреду мелькали события прошедшего дня, слова Дана, его лицо, руки, губы…
В глухих городках вроде того, где вырос Андрей, на людей с предпочтениями Данкевича по привычке глядели косо. Но в славийских мегаполисах они чувствовали себя, как рыбы в воде. Была некая пряная мода на эти новые отношения. Крупные политики и именитые артисты, не смущаясь, выводили любовников в свет, провожаемые лукавыми улыбками и пылким заинтересованным шепотком.
Сам Андрей никогда не озадачивался вопросом, как следует к этому относиться, бездумно восприняв установки среды. Но под руками и губами Данкевича его провинциальные предрассудки сгорели вчера ярким пламенем.
«Ну и пускай! Что здесь такого? Вот и Янош меня в тот раз нецивилизованным назвал», - стремительно цивилизуясь, размышлял в ночной тишине Андрей, полный непонятного томления и странной надежды.
Он уснул под утро, смятённый и совершенно счастливый.

Его разбудил яркий солнечный свет, ослепительным потоком лившийся в незадёрнутое окно. Прикрыв локтем лицо, Андрей ещё долго блаженничал в сладком тепле. Вместо мыслей в голове плыл золотой туман. Ночная лихорадка улеглась, успокоенная сном. Про одолевавшую его  последние недели арктическую меланхолию он и сам уже не вспоминал. Осталось лишь предвкушение наступающего дня, радостное и звонкое, как сыгранная горнистом заря.
Андрей наконец встал, выглянул в окно, невольно улыбнувшись роскошному безоблачному небу южной осени, и босиком пошлёпал в ванную.
Зябко переступив по прохладному перламутру кафеля, замер перед зеркалом. Ссадина на скуле была почти незаметна, но плечо, пострадавшее от Дана, чуть опухло и побаливало.
Андрей, не отрываясь, таращился на своё отражение, словно видел себя впервые. Худощавое тело его, с чёткой, но тонкой прорисовкой мышц казалось ему самым обыкновенным. Не раз, ловя свой образ в зеркале, он думал, что мог бы уродиться повыше и посильней.
Но сейчас Андрея занимали иные, более веские вопросы. Тело его, отражённое в гладкой поверхности, из знакомого и привычного враз стало непонятным, как не своё. Хотелось взять его и, хорошенько встряхнув, спросить: что это за полёт к «сотворению мира» ты мне вчера, подлое, устроило?! И где, блин, раньше прятало свои таланты?! Ведь не один раз оставались тет-а-тет за закрытыми дверями ванной…
Или - тут он задумался - существует некая принципиальная разница между его собственным кулаком и сильными губами Дана?
От всех этих философских размышлений низ живота сладко стянуло. Да и гипотеза требовала проверки…
Высунувшись наружу и воровато оглядевшись, Андрей убедился, что дверь его комнаты заперта и на всякий случай ещё закрыл на замок дверь ванной. Почувствовав себя в безопасности, положил горячую сухую ладонь на уже напрягшуюся плоть. Несколько привычных, всё убыстряющихся движений и, резко выдохнув, он привалился к прохладной стене.
Приятная разрядка, чего уж там… Но – ни криков, ни взрывов, ни обмороков, ни медовой тьмы. Ничего похожего на то ослепительное наслаждение, которое он испытал вчера. Значит, дело действительно в Данкевиче… Определённо в нём.

Умывшись и наскоро выпив чаю, Андрей начал торопливо собираться. Оставаться в Княжинке было свыше его сил. Сам не понимая толком зачем, он во что бы то ни стало хотел снова увидеть Дана.
Он вышел из комнаты в залитый  солнцем коридор. База «Орихалька», покинутая разъехавшимися к своим семьям игроками, была тиха и пустынна, и её редкие обитатели не подавали признаков жизни.
В главном холле уныло слонялся дежурный администратор. Вприпрыжку летя к выходу, Андрей весело поздоровался с ним:
- Доброе утро!
- Доброе утро, Андрей… - пробормотал мужчина, озадаченно глядя ему вслед и пытаясь вспомнить, когда в последний раз видел юную, но мрачноватую звезду футрана таким улыбчивым. И видел ли вообще…

Авиатакси стремительно мчалось в верхнем ярусе воздушной трассы, ловко маневрируя среди хищного потока стальных птиц.
Горизонт взламывали высотные башни Диаспара, сверкая парусами солнечных батарей. При виде приближающейся столицы у Андрея привычно сжалось сердце. Уже год он здесь, а так и не смог полюбить прекрасный и грозный мегаполис. И никогда, наверное, не полюбит. Заслонявшие небо высотки заставляли его чувствовать себя маленьким и беззащитным.
Небоскрёб «Плазмаджета» располагался в центральном округе Диаспара, где каждый квадратный метр земли стоил целое состояние. Над крышей здания пульсировало название концерна. Но в остальном высотка мало чем отличалась от других диаспарских строений. Те же устремлённые в зенит зализанные контуры, зеркальные грани, льдисто-изумрудные наросты оранжерей.
Выбравшись из авиетки, Андрей неуверенно замер посреди безлюдной стоянки, где притихшая стая металлических птиц грелась на сентябрьском солнце. Потоптавшись, двинулся к высоким зеркальным дверям входа. Створки тихо разъехались, и он вошёл внутрь. Никто не останавливал и не окликал его.
Он оказался в зале, таком огромном, что стоявшие у противоположной стены люди выглядели лилипутами. Пол блестел мозаикой из разноцветной смальты. Всё пространство зала было залито ярким солнечным светом, хотя Андрей не заметил окон.
Удивлённый, он поднял глаза и обомлел.
Высотная башня была полой внутри, словно из неё вынули сердцевину. Колоссальный полукилометровый атриум венчался прозрачным куполом, сквозь который падали вниз потоки света. Огромный колодец был заткан золотой паутиной скоростных эскалаторов. Их текучие спирали и изгибы, неся неподвижные силуэты людей, взмывали под самый купол, скользили вниз, ныряли в разверстые арочные зевы этажей.
У него закружилась голова.
- Здравствуйте, Андрей! Рада приветствовать вас в «Плазмаджете».
Андрей резко обернулся.
Смущённо улыбаясь, на него смотрела невысокая миловидная девушка. Забранные в хвост тёмно-русые волосы и серый брючный костюм делали её похожей на маленькую симпатичную мышку.
- Меня зовут Ванда. Я вас провожу.
- Куда? – насторожился Андрей.
- К Мстиславу Александровичу. Он вас ждёт.
Сделав приглашающий жест, девушка устремилась вперёд. Они вступили на золотую ленту эскалатора и вознеслись в солнечную высь.
Андрей знал, что упасть с эскалатора невозможно, но сердце всё равно забилось сильней от сладкой жути. Он посмотрел вниз и, поражённый, распахнул глаза.
Разноцветная мозаика пола, показавшаяся ему вначале простым переплетением абстрактного орнамента, с высоты в сто метров складывалась в изображение бегущего отрока в крылатых сандалиях. Персей…
Заметив его интерес, Ванда решила просветить Андрея:
- Интерьер башни «Плазмаджета» - один из лучших образцов техно-византийского стиля.
- О!..
Внезапно Андрей потерял интерес к окружающим диковинкам. На него навалились вопросы, прежде отчего-то не приходившие в голову. Как встретит его Дан? Обрадуется ли ему? Конечно, Данкевич сам пригласил его в «Плазмаджет», и Ванда сказала, что он его ждёт. Но вдруг Мстислав Александрович не забыл и не простил всех тех гадостей, которые Андрей наговорил ему вчера? Как-то теперь всё будет между ними…
На середине атриума эскалатор нырнул в арочный проём одного из этажей и зазмеился вдоль коридора, вынеся их в просторный холл. Ванда деликатно дотронулась до его руки, и они сошли с золотой ленты.
Кивнув секретарю, «мышка» решительно устремилась к высоким дверям. Андрей внезапно спросил:
- А чем сейчас занят Мстислав Александрович?
- Он проводит небольшое совещание с руководителями отделов. Но оно уже заканчивается.
- Совещание?! – Андрей встал как вкопанный. – Ну тогда я лучше подожду…
- Что вы! Не может быть и речи! Мстислав Александрович велел немедленно вести вас к нему.
С неожиданной силой вцепившись в Андрея, Ванда потащила его вперёд. Они вошли – или как с перепугу показалось Андрею, просто-таки вломились – в высокое просторное помещение. Группа мужчин, склонившихся над каким-то голографическим макетом, обернулась в их сторону.
Он увидел высокую широкоплечую фигуру Дана.
Чувствуя, как от смущения и страха индевеет лицо, Андрей сделал несколько неуверенных спотыкающихся шагов вперёд.
- Андрюша! Добро пожаловать! Я так рад, что ты пришёл.
Улыбка Дана могла растопить полярные льды. Андрей, немного оправившись, перевёл дух.
- Господа, - довольный Данкевич повернулся к своим топ-менеджерам, - думаю, нет нужды представлять Андрея Тобольского. Вы все и так наслышаны о нём. Андрей интересуется авиацией и захотел посмотреть наше хозяйство.
- Это честь для «Плазмаджета», - с улыбкой сказал один из мужчин.
 Андрей бросил на него подозрительный взгляд, но тот вроде бы говорил всерьёз. Все смотрели на Андрея с симпатией и интересом и, казалось, вовсе не возражали против его внезапного вторжения. Ну хоть какая-то польза от его славы…
- Закончим на этом. Детали можно будет обсудить на завтрашней планёрке. Все свободны, – бросил Данкевич, выпроваживая подчинённых.
Менеджеры, отвесив короткие поклоны, потянулись к выходу. Андрей наконец обратил внимание на единственную среди них женщину. Он сразу узнал её - Кора Антарова, вице-президент «Плазмаджета». Молодая и красивая. В густых тёмных волосах запутались льдинки аметистовых серег. Женщина улыбнулась ему, но её обращённый на Андрея взгляд был холоден и внимателен.
- Ванда, задержись, пожалуйста, - попросил Дан. – Поможешь мне провести экскурсию для Андрея.
- Конечно, Мстислав Александрович.
Андрей был рад, что не остался с Данкевичем наедине. Он чувствовал себя полностью выбитым из колеи. Блин, неужели этот влиятельный бизнесмен, большой начальник и правда швырял его вчера о стену, выламывал руку и… и… Немыслимо! Останься они вдвоём, и Андрей совершенно не знал бы, как вести себя с Даном. То ли бросаться тому на шею, то ли опускать в страхе глаза.
Зато Дан выглядел безмятежным и довольным, как кот. С самого утра он с нарастающим нетерпением ждал Андрея. И когда время приблизилось к полудню, всё чаще тревожно посматривал на часы. Накануне вечером, садясь в авиетку, мальчишка бросил на него потрясённо-восторженный взгляд, который до сих пор преследовал Дана. Но кто знает, какие химические реакции могли произойти в неокрепшем юношеском мозгу за ночь… Вдруг пацан передумает и не придёт?
И вот наконец его сокровище стоит перед ним, хлопая ресницами и неуверенно улыбаясь. Дан видел смятение Андрея и чувствовал привкус страха в его взгляде. Что ж, немного испуга тебе идёт, мой милый. Интересно, как ты будешь смотреть, когда я… Ладно, оборвал себя Дан. Пока надо придумать, чем развлечь мальчишку, а затем можно будет перейти к самому вкусному…
Куда бы его сводить? Не в бухгалтерский же отдел, ясен пень…
- Андрюша, давай посмотрим конструкторское бюро. Это сердце, мозг и душа «Плазмаджета», - Дан лукаво улыбнулся. – Такого ты ещё точно не видел.
- Да? Давайте посмотрим… - сомнамбулически кивнул Андрей.
Дан слегка загнул насчёт его страстного интереса к авиации. Но в другое время ему в самом деле было бы любопытно взглянуть на создателей знаменитых «персеев» и их работу. В другое время, но не сейчас, когда широкая спина Дана маячила перед ним на ленте эскалатора. И даже эта спина излучала какие-то странные, дурманящие голову волны. Чёрт, что с ним происходит…
Сойдя с эскалатора, они шагнули в арочный проём и оказались на какой-то галерее. Занятый своими переживаниями, Андрей без особого интереса взглянул вниз.
И вытаращил глаза. Дан не обманул, сказав, что такого он ещё не видел.
Галерея опоясывала по периметру большой овальный зал. Повернувшись лицом к его середине, сотня человек, мужчин и женщин, неподвижно лежали, откинувшись на приподнятые спинки странных коконов, обтекавших их тела, будто вторая кожа. Вокруг конструкторов, захватывая голову и грудь, светились голографические сферы, загадочно пульсируя схемами и формулами.
- Прямой интерфейс «мозг-компьютер», - шёпотом пояснила Андрею Ванда. – Требует огромной дисциплины мышления. Лишь пять процентов людей способны работать в таком режиме.
Сквозь прозрачную мерцающую плёнку голосфер, как сквозь толщу воды, можно было различить лица инженеров - отрешённые, грезящие наяву, с невидящими взглядами, устремлёнными, казалось, в иные миры…
Но не это прежде всего привлекло внимание Андрея.
Прямо в центре зала над полом парил огромный голографический макет стратосферного прыгуна. С него как будто содрали металлическую кожу обшивки, и были видны все  его внутренности механизмов и блоков. Одни узлы и агрегаты были едва различимы, подёрнутые мутной жемчужной дымкой. Другие, наоборот, ярко пульсировали изумрудным светом.
Андрей и без подсказки Ванды догадался, что так отображается уже проделанная конструкторами работа и то, что ещё предстоит сделать.
- А что это вообще будет? – с благоговением в голосе спросил он.
- «Персей» третьего поколения. Наша новая разработка, - ответил вместо девушки Дан.
Зрелище завораживало. Вопреки рациональному знанию Андрея не покидало впечатление, будто на его глазах древние маги-сновидцы ткут из ничего силой сознания грозный магический артефакт.
Вдруг его осенило. Ведь Дан говорил ему, что ещё до смерти отца несколько лет работал авиаконструктором в «Плазмаджете»! Выходит, и он был одним из этих магов, сновидчески грезил посреди огромного зала-святилища… Что там сказала Ванда? Только пять процентов людей способны на это…
Андрей не без трепета покосился на Дана. Каким же он был дураком, пытаясь вчера его оскорбить! Уж молчал бы лучше в тряпочку! Ему-то точно не светит оказаться в этих пяти процентах.
- Ну что, Андрюша, насмотрелся? Тогда идём дальше.
- Пойдёмте, - тихо произнёс он.
Они вышли из галереи и снова вступили на золотую ленту эскалатора. Обуреваемый мыслями и чувствами, Андрей запнулся, и Дан твёрдой рукой подхватил его под локоть, помогая устоять на ногах. Дан тут же убрал руку. Но от этого мимолётного прикосновения по спине Андрея пробежал сладкий озноб.
- Что мы теперь будем смотреть? – спросил он, пытаясь стряхнуть с себя наваждение.
- Инфоцентр, - ответил Данкевич. – Если конструкторское бюро – мозг «Плазмаджета», то инфоцентр – его глаза и уши.
Звучало не особо интригующе, но ведь и от конструкторского бюро он поначалу многого не ждал.
Инфоцентр располагался в огромном зале, размером, как прикинул Андрей, мало что не с футран-поле. В нём находилось несколько сотен человек. Пока ничего особо интересного Андрей не видел. Молодые люди и девушки работали за компьютерами, перед ними мерцали самые обычные голографические дисплеи, никаких тебе прямых интерфейсов. По экранам текли потоки непонятных цифр.
Его внимание привлекли два огромных – почти от пола до потолка – экрана в дальнем конце зала. Там находилось что-то вроде центра управления всем информационным хозяйством, и именно туда уверенно двинулся Дан.
Пожилой седоволосый мужчина вежливо поприветствовал Данкевича. До их прихода он о чём-то оживлённо беседовал с молодой темноволосой женщиной. Это была Кора Антарова.
Улыбнувшись одними губами, она поинтересовалась:
- Ну как проходит твоя экскурсия, Андрей? Интересно?
- О, всё замечательно… - пробормотал Андрей.
Странно, но эта знойная красотка вызывала у него безотчётную неприязнь. И кажется, их чувства были взаимными.
- Ванда, побудь пока с Андреем, расскажи ему об инфоцентре. Мне надо обсудить кое-какие вопросы, - обронил Дан и, бросив на него извиняющийся взгляд, отошёл в сторону с Антаровой и седым.
«Мышка» Ванда, поблескивая бусинками глаз, немедленно принялась исполнять поручение:
- В инфоцентр в режиме реального времени стекается информация со всех авиазаводов, технических станций и испытательных полигонов «Плазмаджета». Полный набор данных – от изготовления отдельных блоков до сборки готовых прыгунов и их лётных испытаний.
- Понятно. А это что такое? – Андрей кивнул на заинтересовавшие его экраны.
На одном из них в пересечении геодезических линий мерцала карта Земли, усеянная непонятными рубиновыми звёздочками. На другом – была изображена Солнечная система с гораздо более редкой россыпью алых точек.
- О, ну в данный момент здесь отображается расположение авиационных заводов «Плазмаджета». Всего их сорок три.
Сорок три авиазавода!.. Нехило.
- Сколько человек работает в концерне? – полюбопытствовал Андрей.
- Около двухсот тысяч, - ответил вместо Ванды Дан. Он наконец закончил свой разговор и неслышно подошёл к Андрею.
Ого! Четыре Зимы…
- Андрюша, ты уже видел, как проектируют «персеев». Хочешь посмотреть, как их строят?
- А это возможно?
- Конечно, - улыбнулся Дан. – Не беспокойся, никуда идти не придётся. Мы просто включим картинку с телекамеры в цехе одного из авиазаводов. Выбирай какого. Может быть, Иркутского?
Андрей задумался и перевёл взгляд на второй экран с изображением Солнечной системы.
- А у вас, значит, и во Внеземелье заводы есть?
- Да, на всех ближних планетах. Не везти же прыгуны с Земли.
Андрей молчал, не решаясь попросить. Дан догадался об обуревавшем его желании и, усмехнувшись, подбодрил:
- С технической стороны не имеет значения, откуда вести трансляцию. Меркурий? Венера? Марс? Решай.
- Венера, - пробормотал Андрей. Его глаза заблестели.
Дан, повернувшись к экрану компьютера, лёгкими уверенными движениями начал вводить команды. В углу голографического монитора запульсировал значок мгновенной космосвязи.
Экран на стене, мигнув, погас. Но через секунду вспыхнул снова, огромным окном распахнувшись  в просторное освещённое мягким серебристым светом помещение.
«Жучок» камеры медленно парил под потолком строения. А по цеху тёк огненный раскалённый стиснутый силовыми полями поток лавы. Растекаясь десятками ручейков, расплавленный металл  - ослепительно-яркий в рассеянном пепельном свете - неторопливо клубился, принимая под напором невидимых полей форму механических узлов и блоков.
Уже остывшие детали на ленте транспортёра скользили в сборочный отдел, где Андрей разглядел наполовину готовый «персей».
Камера заложила ещё один вираж, и на несколько мгновений он увидел неподвижные фигуры операторов силовых полей, их молодые, полные спокойной уверенности лица. Повелители огня.
- Где… - Андрей откашлялся, - Где всё это происходит?
- Авиазавод находится в Эосфоре, главной международной колонии на Венере.
Зрелище впечатляло. Но Андрей испытал лёгкий укол разочарования. Ничего особо «венерианского» в цехе не наблюдалось. Наверняка то же самое можно было увидеть и на земных заводах.
Словно прочитав его мысли, Дан небрежно предложил:
- Хочешь увидеть Венеру из космоса?
- Хочу! – вскинулся он. – Но как…
- Очень легко. Картинка с завода передаётся через наш спутник. Он, помимо прочего, ведёт и съёмку Венеры. Мы просто подключимся к его телекамере.
Андрей зачарованно наблюдал, как Дан уверенно вводит команды в компьютер, словно управлять спутниками было самым обычным делом на свете.
Экран снова мигнул, и Андрей едва сдержался, чтобы не отшатнуться, когда над ним навис гигантский золотисто-коричневый шар. Что-то ледяное сжалось в желудке. Казалось, охряная с бордовыми подпалинами бурь планета вот-вот продавит хрупкую плёнку экрана и обрушится на людей, давя и сокрушая всё на своём пути.
Боковым зрением Андрей заметил, что почти все работавшие в зале побросали дела и повернулись к экрану. Похоже, не он один впечатлился.
Поверхность Венеры не была видна. Только золотистая бурлящая атмосфера. То там, то здесь блестели непонятные белые вспышки.
- Что это такое? – спросил он, повернувшись  к Дану.
- Так выглядят из космоса молнии, Андрюша. В венерианской атмосфере молнии бьют в несколько раз чаще, чем на Земле. Почему – никто толком не знает. Физики предполагают,  это как-то связано с вулканической активностью. Придумали даже специальное название для этого явления. – Дан вдруг улыбнулся. – Очень красивое и поэтичное: «электрический дракон Венеры». Нам приходится учитывать этого «дракона», проектируя для Венеры прыгуны.
- А на Венере летают только «персеи»?
- Не только, - неохотно признал Данкевич. – Мы делим рынок с рохийскими «агилами».
Вдруг на золотой сфере планеты вспыхнула яркая рубиновая точка. И заскользила вбок, растягиваясь в линию.
- Это тоже молния?
Дан со спокойной гордостью покачал головой.
- Нет. Это стратосферный прыгун вошёл в верхние слои атмосферы. Наш «персей». Ведь так? – он повернулся к стоявшему рядом седоволосому мужчине.
Тот кивнул.
- Ежедневный рейс с Земли Иштар на маатанские рудники.
Рубиновый инверсионный след прыгуна загорался и медленно таял. А затем исчез, когда «персей» обрушился вниз, к поверхности планеты. Но перед глазами Андрея всё ещё стоял этот прямой, как по линейке проведённый карминовый штрих, уверенно перечеркнувший бури, грозы и всю ярость венерианской стихии. Словно отлитый из металла символ торжества человеческого разума…
Андрей с взволнованным просветлённым лицом смотрел на золотой шар планеты.
Дан смотрел на Андрея.
А Кора Антарова переводила взгляд с юноши на мужчину. И её губы болезненно кривились.

После инфоцентра Андрей вместе с Данкевичем и Вандой ещё около часа бродил по башне «Плазмаджета», любуясь тропической красотой оранжерей, разглядывая мозаики и фрески, так странно и гармонично сочетавшиеся с ультрасовременной  технической начинкой здания.
От новых впечатлений и ласкового внимания Дана Андрей разрумянился, но уже начал уставать. Заметив это, Дан решил, что экскурсию пора сворачивать.
- Ну что ж, Андрюша, всё самое интересное мы с тобой уже посмотрели. Почти всё. Осталось ещё одно место.
- Что за место? – заинтересовался Андрей.
- Мой кабинет, - с лукавой улыбкой ответил Дан. – Хотя, конечно, ничего особо интересного там нет. Но зато ты сможешь отдохнуть и выпить чаю.
Повернувшись к девушке, он произнёс:
- Спасибо за помощь, Ванда.
Поклонившись, девушка понятливо удалилась.
Они вступили на текучий поток скоростного эскалатора, который, закладывая спиральные виражи, вознёс их к самому куполу огромного атриума, где и находился кабинет Данкевича.
Стоя рядом с Даном, Андрей бросал на него внимательные задумчивые взгляды. Сегодня тот предстал перед ним в совершенно новом и ослепительном свете. Конечно, он и раньше знал, что Дан богат и влиятелен. Но он даже не предполагал, что настолько…
С робостью и смущением Андрей косился на Дана - владельца огромного роскошного небоскрёба, хозяина для двухсот тысяч человек, повелителя магов-сновидцев и огненных демиургов, отливающих грёзы в металл.
Сквозь сумбурные впечатления звонкой дурманящей нотой пробивалась мысль: и этот человек опустился передо мной на колени!..
Почему-то хотелось улыбаться глупой счастливой улыбкой.

Андрей ожидал увидеть в кабинете Дана ту же изысканную утончённую роскошь, к которой он уже привык в «Плазмаджете», но помещение оказалось обставлено очень просто и функционально: стол, пара кресел, мерцающий голографический экран компьютера, разноцветные кристаллы памяти. Строгую обстановку украшали несколько картин и фотографий на авиационную тему.
Тихо щёлкнул замок закрываемой Даном двери. Андрей поёжился от неожиданно нахлынувших неприятных воспоминаний. Он бросил на Дана нервозный подозрительный взгляд.
Но тот, и не думая до него домогаться, спокойно двинулся куда-то в сторону. Только сейчас Андрей заметил, что в кабинете имелась ещё одна, почти сливавшаяся со стеной дверь.
Они вошли в помещение меньше кабинета по размерам, но в отличие от него обставленное с роскошью и комфортом. Под дуновением климат-системы тихо колыхались листья цветущих растений. Посередине стоял изящный столик с чаем, вином и закусками.
- Садись, Андрюша, и угощайся, - Дан, обняв его за плечи, мягко подтолкнул вперёд.
Проголодавшемуся Андрею не пришлось повторять дважды.
Они ели, мирно и неторопливо беседуя. Дан расспрашивал его о клубных и школьных делах, о планах на будущее. Искреннее и ненавязчивое внимание Данкевича было приятно. Блин, ну хоть кто-то интересуется им не с точки зрения денежной выгоды, как Иржи Бенда или та женщина в Иркутске…
Но время шло, еда была съедена, а чай почти выпит, и Андрей начал испытывать растущее недоумение. Дан выглядел спокойным и невозмутимым, обращался с ним с той ласковой обходительностью, которую Андрей  привык видеть от него в первые дни их знакомства.  В общем, Дан вёл себя совершенно обычно, так, будто вчера между ними ничего – ну просто ничегошеньки – не произошло…
Андрей с непонимающим видом уткнулся носом в полупустую чашку. Так что же? Сейчас он допьёт чай и Дан просто-напросто выставит его за дверь? И это всё?!
Андрей хотел определённости, хотел понять, что значат вчерашние события и какие между ними теперь отношения. И хотел, ну, ещё кое-чего… Если  Дан после экскурсии по «Плазмаджету» решил  бы провести для него повторную экскурсию к «сотворению мира», то Андрей не стал бы возражать. Совсем.
Но Дан сидел смирно, улыбался ласково и даже ни разу не дотронулся до него.
Дан, конечно, давно заметил те растерянные, недоумевающие взгляды, которые бросал на него Андрей. С насмешливым сочувствием наблюдал он за ним, любуясь его порозовевшим, непривычно живым и выразительным личиком. Нет, мой милый, хотя роль агрессивного соблазнителя малолетних имеет свои прелести, но пока – хватит. И если мальчишка хочет продолжения, то ему придётся проявить хоть какую-то инициативу.
Но, похоже, всё-таки придётся его чуть-чуть подтолкнуть.
Погружённый в невесёлые мысли, Андрей  не расслышал вопрос.
- Простите, что? – вскинулся он.
И встретился взглядом с Даном.
- Я спросил, хочешь ли ты ещё чего-нибудь, Андрюша?
Речь вроде бы шла о еде и напитках, но, учитывая предыдущие размышления Андрея, вопрос прозвучал двусмысленно. Да и вид у Дана тоже был какой-то с подвохом…
Дан медленно прикусил нижнюю губу и так же медленно отпустил.
Андрей сглотнул, чувствуя внезапно разгоревшееся возбуждение.
- Если ты чего-то хочешь, тебе придётся попросить об этом, - с вкрадчивым нажимом произнёс Дан.
Андрей смотрел на него несчастными умоляющими глазами, не в силах вымолвить ни слова. Тишина в комнате сгущалась,  потрескивая копившимся электричеством.
И тут он, умирая от собственной наглости и бесстыдства, положил  руку на колено Дана.
Его рука тут же оказалась  накрыта горячей ладонью. Дан медленно, не отрывая смеющихся глаз от лица Андрея, перегнулся через стол и мягко поцеловал его в уголок губ.
Но этого лёгкого прикосновения оказалось достаточно, чтобы комната в жарком мареве закачалась перед глазами.
Дан резко поднялся на ноги и, мягко, но твёрдо обняв Андрея, перетащил его на диван. Втиснул в угол и склонился над ним, с пылкой нежностью целуя лицо, губы, горло. Андрей почувствовал, как горячая ладонь забралась к ему под рубашку, гладя его тело.
Андрей не отвечал на ласки, это ещё казалось ему немыслимым, но он терял последние остатки самообладания. Хрипло дышал и то жмурился, то широко распахивал глаза, вздрагивая и сладко ёжась от прикосновений Дана.
Это было так хорошо, что Андрей совсем забыл о своём первоначальном желании. Но Дан помнил. Он вдруг стащил его вниз, заставив лечь на диван.
Глядя ему в глаза, с шальной улыбкой положил руки на его брючный ремень. Андрей перестал дышать.  Дан неторопливо, будто смакуя каждое движение и оттенок чувства на его лице, расстегнул ему брюки. Пряжка ремня оглушительно звякнула в космической тишине.
Склонившись вниз, Дан вдруг замер и бросил на него быстрый насмешливый взгляд:
- Только за волосы больше не надо хватать. Хорошо, мой милый?
Андрей очумело затряс головой. Сил для слов просто не было.
Вначале он тянул голову вверх, пытаясь увидеть, как Дан делает это. Но шея быстро затекла, и он откинулся на валик дивана, глядя в испещрённый солнечными бликами потолок.  Его руки скользнули по тёмным густым волосам, но послушно миновали их и вцепились в плечи Дана, сминая ткань дорогого пиджака.
Он услышал собственный невольный стон. Потолок раскачивался, гипнотически мерцая золотыми отблесками. Андрей взлетал всё выше и выше. Казалось, ещё чуть-чуть и он опрокинется в этот перевёрнутый золотистый океан и растворится в нём.
Его тело изогнулось в сладкой судороге, и Дан с трудом удержал его.
Андрей ещё не успел прийти в себя после оргазма, когда почувствовал прикосновение губ Дана к своему лицу. Он ответил на поцелуй, разделив незнакомый горьковатый привкус.
Свернувшись на диване клубком, Андрей пытался восстановить дыхание и вернуть потерянный разум. Последнее удавалось плохо.
Наконец он, сделав усилие, принял вертикальное положение и взглянул на Дана. Тот стоял у стола, вытирая руки салфеткой. Увидев, что Андрей смотрит на него, Дан улыбнулся.
- Спасибо, - откашлявшись, выдохнул Андрей.
- Неужели только спасибо, Андрюша?
Андрей недоумённо воззрился на Дана, который, присев на стол, наблюдал за ним. Он явно чего-то ждал от него. Но вот чего?
Вдруг в сознании забрезжило смутное понимание. Дан ублажил его вчера и сегодня, но сам-то Данкевич… Нет! Он не может сделать для него это!
Андрей испуганно покосился на дверь. Лицо Дана потемнело.
- Уходи, если хочешь, - резко бросил он.
- Нет-нет, Мстислав Александрович! Я не хочу уходить! - запинаясь, выговорил Андрей.
Он чувствовал себя ужасно. Весь послеоргазменный хмель как рукой сняло. Врождённое чувство справедливости говорило ему, что Дан прав в своих ожиданиях. Но он не может этого сделать! Просто не может!
- Я… я не могу… - выдавил Андрей. Но вдруг ему в голову пришла спасительная идея. – Я рукой могу, если хотите…
- Рукой? – Дан на мгновение задумался и милостиво согласился. – Ну давай рукой.
Прислонившись к краю стола, он с нарочитой неспешностью расстегнул пиджак и откинул полы назад.
Чувствуя нереальность происходящего, Андрей встал и будто во сне приблизился к Дану. Словно со стороны увидел свои руки на пряжке его ремня. Холодное прикосновение металла вместо того, чтобы отрезвить, возбудило неожиданно и остро.
«Да что же я делаю?» - шепнули остатки разума. Он замер и посмотрел Дану в лицо.
Карий взгляд Дана плавился от желания, будто тёмная смола на солнце. Андрей понял, что в интересах не только абстрактной справедливости, но и его же собственной безопасности ублажить Дана.
Его пальцы, сжав язычок молнии, скользнули вниз.
Андрей застыл.
- Больше, чем у тебя, но не такой красивый, - нарушил его оглушённое молчание Дан.
- П-почему же… п-по-моему, очень красивый, - слегка заикаясь, вступился Андрей.
- Да? Ну тогда коснись его, - хрипло выдохнул Дан.
Не дожидаясь реакции Андрея, сгрёб его в охапку, притянул к себе, и, схватив за запястье, возложил его испуганно растопыренную ладонь на законное место.
- Сделай это, мой милый, пожалуйста, - жарко прошептал ему в ухо Дан. – Никогда не поверю, что ты с собой такого не проделывал.
Андрей проделывал… Жмурясь и глядя из-под ресниц, чтобы не было так страшно, он водил рукой по плоти Дана, всё убыстряя движения и почему-то возбуждаясь сам.
Дан прижимал его к себе и тяжело дышал. Вдруг он вскрикнул и, до боли стиснув рёбра Андрея, кончил.
- Ковёр испортился, - брякнул Андрей.
- Не испортился, - фыркнул в ответ Дан, приводя себя в порядок. – Это лучшее, что могло случиться с ним в жизни.
Дан опустился в кресло и, налив себе вина, выпил его как воду.
- Подойди ко мне, Андрюша, - мягко попросил он.
Андрей нерешительно приблизился. Дан схватил его за руку и дёрнул на себя. Андрей упал ему на колени, оказавшись в крепких объятиях.
- Ну-ну, мой милый, всё хорошо, - прошептал Дан, целуя его в висок и пресекая попытки вырваться.
Андрей затих. Было стыдно и сладко. Он не знал, куда деть руки и, как первоклассник, сложил их на коленях. Дан медленно целовал его и осторожно, словно ребёнка, гладил по спине.
Расслабившись, он наконец решился прижаться к груди Дана. От ласковых прикосновения накатывала томительная нега. С Даном хорошо. Дан не причинит ему вреда. Наоборот, защитит от всего. С Даном бояться надо только Дана. Да и это совсем необязательно, если не зарываться…
- Мстислав Александрович, - тихо позвал Андрей.
- Что, Андрюша? - сразу откликнулся Дан. Он чувствовал его губы на своём виске.
- Вы мне нравитесь.
- Ты мне тоже очень нравишься, мой милый.
Андрей не мог видеть лица Дана, но, кажется, тот улыбался.
- И мне понравилось то, что мы делали, но… - он замолк.
- Но?..
- Но я не девушка, - выдохнул Андрей.
- Я это заметил, - негромко рассмеялся Дан, не переставая его целовать.
Но Андрей продолжал упрямо гнуть свою линию.
- Я не девушка. Я… я не могу быть с вами так, как вы, наверное, хотите. Этого не будет, - тихо, но твёрдо закончил он.
- Не волнуйся, Андрюша. Я не буду настойчивым. Я дам тебе время.
- Время? – Андрей оторвался от груди Дана и сердито взглянул ему в лицо. – Вы меня не поняли…
- Я всё понял, мой милый, - ответил Дан, снова притягивая его к себе и закрывая рот поцелуем.
Андрей расслабился, подчиняясь. Они разрешат это маленькое недоразумение потом. А сейчас… Сейчас так божественно сладко было чувствовать сильные объятия Дана, его нежный уверенный поцелуй, вдыхать исходивший от него непонятный и тёплый смолисто-кофейный запах.
«Вот он – твой собственный человек», - прошептал кто-то невидимый, скрытый глубоко в душе.
И Андрей вдруг обнял Дана в ответ.

ГЛАВА 8. ВЫБОР ДАНА.

Доклад Иржи Бенды был назначен на одиннадцать часов, но прошло уже тридцать минут после установленного срока, а гендиректор «Орихалька» всё ещё томился в приёмной Берзина.
- Максим Яковлевич занят с деловыми партнёрами из Атлантического союза, - любезно улыбаясь, просветила его секретарь.
Бенда вернул ей не менее любезную улыбку. Что ж, ему не привыкать… С чего бы людям масштаба Берзина церемониться с мелкими сошками вроде него?
Сохраняя на лице привычное невозмутимо-благодушное выражение, Бенда терпеливо ждал, сидя в кресле. Но внутри нарастала звенящая нервозная нота. Ежемесячный отчёт о состоянии дел в клубе беспокойства не вызывал, но вот тот вопрос, который он собрался обсудить с владельцем «Орихалька»…
Не в силах больше оставаться неподвижным, Бенда встал и мягкой походкой  подошёл к окну. День был пасмурный, и зеркальные башни Диаспара  сияли приглушённым жемчужным светом.
Даже сейчас, спустя двадцать лет после приезда в славийскую столицу, Иржи Бенда испытывал провинциальный восторг перед панорамой футуристического града.
Выходец из Пражского экзархата, он родился в маленьком старинном городке с узкими улочками и каменными крытыми красной черепицей домами. Это был настоящий рай для ретроградов  и любителей старины, но тягостная клетка для честолюбивого юноши, мечтавшего о большой судьбе в большом мире.
Поэтому, окончив колледж, юный Иржи не пошёл по стопам родителей – скромных и небогатых людей, все силы отдававших работе с детьми в спортивной школе – а уехал в далёкий манящий Диаспар.
Теперь, с высоты прошедшего времени, многие сказали бы, что он преуспел. И хотя сам Бенда согласился бы с этим, он хорошо помнил годы лишений и бедствий, которые предшествовали успеху. Знал, как ненадёжна и переменчива карьера спортивного менеджера. Понимал, что, вырвавшись из бедности, он стал всего лишь высокооплачиваемой прислугой для подлинно богатых людей, настоящих «сильных мира сего», которые, не задумываясь, вышвырнут его вон за провал или провинность.
Андрей Тобольский сильно бы удивился, узнав, что Бенда чувствовал по отношению к нему искреннюю привязанность и почти классовую солидарность, тот самый Иржи Бенда, который так жёстко давил на него, заставляя делать пиар и деньги для «Орихалька».  Это всего лишь моя работа, мальчик…
Отойдя от окна, Бенда снова сел в кресло и бросил короткий взгляд на секретаря. Монументально-неподвижная женщина уткнулась в дисплей компьютера и не подавала признаков жизни. Сколько же ещё ему ждать?..
У гендиректора «Орихалька» нехорошо засосало под ложечкой. Даже если разговор с Берзиным пройдёт без эксцессов, и тот не сотрёт его в порошок за гнусные подозрения в адрес своего драгоценного друга, он всё равно наживёт себе врага в лице Мстислава Данкевича. Могущественного и влиятельного врага, против которого Иржи Бенда – никто… Но этому непотребству должен быть положен конец, пока всё не зашло слишком далеко!
 Пухлые руки Бенды сжались с неожиданной силой. Мальчик такой юный, так серьёзно и остро воспринимает жизнь… Он не должен стать игрушкой для пресыщенного толстосума, который испоганит его тело и душу, и даже не поймёт, какое чудо растоптал.
- Максим Яковлевич вас ждёт, - с ледяной учтивостью обронила секретарь.
Иржи Бенда глубоко вздохнул, возвращая самообладание, и решительным шагом устремился к двери кабинета своего босса.

Берзин выслушал доклад гендиректора «Орихалька», благосклонно кивая. Дела клуба шли в гору. «Орихальк» и прежде не был обделён вниманием публики и рекламодателей. Но теперь, после чемпионата мира, когда в его составе оказались два игрока звёздной сборной - Андрей Тобольский и Мирча Радек, - спонсоры слетались, как пчёлы на мёд, а зрители, казалось, были готовы брать штурмом «Орихальковую Арену», заполняя стадион под завязку во время домашних игр.
Доходы «Орихалька» значительно выросли. И хотя в масштабах металлургической империи Берзина прибыль от футран-клуба – непрофильного актива – большой роли не играла, его самоокупаемость не могла не радовать бизнесмена. Ещё больше владельца «Орихалька» радовало первое место в турнирной таблице, которое клуб занимал после  старта национального первенства.
Задав Бенде пару уточняющих вопросов, Берзин одарил его благосклонным взглядом.
- Ну что же, Иржи Иванович, хотел бы я почаще слышать от своих подчинённых такие отчёты, как ваш. Благодарю за хорошую работу. И продолжайте в том же духе. 
- Буду стараться, Максим Яковлевич.
Берзин уже собирался отпустить Бенду, но заметил его напряжённый взгляд.
- Что-то ещё?
Гендиректор «Орихалька» откашлялся, собираясь с духом.
- Э-э, да. Я хотел поговорить с вами. Об Андрее Тобольском.
- О Тобольском? – лицо Берзина помрачнело. – В последнее время он не блещет на поле. Видно, та иркутская история подкосила его сильней, чем мы думали.
- Похоже, что так. Но уверен, всё скоро наладится. Такой яркий талант возьмёт своё. Если… если только с ним не случится новых потрясений.
Берзин мгновенно насторожился.
- Вот как? Какие же потрясения, по вашему, могут ему угрожать?
- Дело в том, что у Андрея завязались дружеские отношения с Мстиславом Александровичем, - медленно и осторожно, словно ступая по тонкому осеннему льду, произнёс Иржи Бенда.
- С Данкевичем? – слегка удивился Берзин. – И в чём это выражается?
- Андрей гостил на его вилле, а на днях посетил офис «Плазмаджета».
- И что?
Бенда молча уставился на своего босса. Неужели тот в самом деле не понимает, что это значит?!
- Иржи Иванович, - спокойно, но с льдистой нотой в голосе произнёс Берзин, - разумеется, я осведомлён о вкусах Данкевича. Но я также осведомлён о том, что он не имеет привычки набрасываться на каждого смазливого мальчишку, оказавшегося в пределах его досягаемости. И я не вижу ровным счётом ничего странного в визите Тобольского в «Плазмаджет» или куда там ещё… Пацану, должно быть, интересно, Мстиславу Александровичу – приятно. Чёрт возьми! После чемпионата мира прошёл уже месяц, а на светских мероприятиях до сих пор только и толков, что о Тобольском! Уж поверьте мне, не один Данкевич был бы счастлив заполучить его в гости.
Берзин помолчал и вдруг лавиной обрушился на притихшего подчинённого.
- Вы считаете, что Мстислав Александрович должен был за километр обходить Тобольского, лишь бы не попасть под ваши подозрения?
- Боже упаси, кто я такой…
- Быть может, гомофоб?
- Нет-нет! Что вы!
- Тогда у вас, видимо, имеются неопровержимые доказательства домогательств Данкевича к парню?
Не то чтобы неопровержимые, но кое-какие доказательства у Бенды имелись. Но он не решался озвучить их, опасаясь, что Берзин заинтересуется источником его сведений.
Владелец «Орихалька», наблюдая за растерянным лицом подчинённого, слегка остыл: что ж, в конце концов, менеджер просто беспокоится о сохранности хозяйского добра. Похвальное намерение.
Уже более мягким тоном Берзин произнёс:
- Выбросьте это из головы. Вы попали пальцем в небо. У Мстислава Александровича есть постоянный спутник, и он не станет покушаться на добродетель нашей юной звезды.
Сам того не понимая, Берзин неожиданно помог Бенде выложить имевшуюся у того информацию.
- Но в том-то и дело, что Данкевич внезапно расстался со своим, гм, спутником. И это странным образом совпало с началом его встреч с Тобольским.
- Расстался с Тильдом?! Чушь! Я бы об этом знал! – снова вскипел Берзин.
Но Иржи Бенда не уступал.
- Да, так его кажется зовут. Эстрадный певец. Максим Яковлевич, не сомневайтесь, это совершенно достоверные сведения.
Бенда не без трепета ожидал, что босс спросит его об их источнике. Не мог же он в самом деле признаться, что чуток пошпионил за его дружком-богатеем, наведя справки о личной жизни Данкевича у людей с сомнительной репутацией, но обширными познаниями.
Но Берзин вдруг замолчал, погрузившись в мрачные размышления. Лазерная ручка в его руке отбивала грозный ритм по поверхности стола.
Столь явный гнев руководителя ободрил Бенду, но в интересах собственной безопасности он решил слегка отыграть назад.
-  Поверьте, я с огромным уважением отношусь к Мстиславу Александровичу. Он выдающийся бизнесмен. В конце концов, он мог просто не знать точный возраст Тобольского…
- А что не так с его возрастом? – рассеянно удивился Берзин.
- Ему шестнадцать лет…
- Ну, возраст согласия есть, - обронил владелец «Орихалька», всё ещё погружённый в свои мысли.
Иржи Бенда ошарашено уставился на него.
- Да, но… моральный аспект… Я не знаю…  Кроме того, что будет с Андреем, когда Мстиславу Александровичу наскучит эта игра? Как мальчик воспримет, что его использовали и бросили? Мы должны избавить его от этого…
- Довольно! – вдруг резко оборвал его Берзин. – Основную мысль я уловил. Возможно, ваши подозрения имеют под собой какое-то основание. Я с этим разберусь. Всего хорошего.
- До свидания, Максим Яковлевич…

Несмотря на обещание Берзина разобраться, Бенда вышел из его кабинета с тяжёлым сердцем. Реакция босса была какой-то непонятной и мутной.
«Может быть, мне самому следует поговорить с Андреем?» - снова задумался он. И снова отказался от этой мысли. Для Тобольского он просто строгий начальник, но никак не моральный авторитет в личных вопросах. Кроме того, если лиса повадилась таскать цыплят, надо не беседовать с цыплятами, а урезонить лису. Бенде Данкевич был не по зубам. Сделать это мог только Берзин. Что ж, будем надеяться…
Грустно покачав головой, Иржи Бенда медленно побрёл к выходу.

Час спустя Максим Берзин сидел в отдельном кабинете фешенебельного «Небесного ресторана», дожидаясь своего друга. В оплетших окно плетях дикого винограда запутался солнечный свет, рождая впечатление кусочка Италии на пятидесятом этаже диаспарской высотки. Здесь Берзин и Данкевич встречались почти ежедневно, вместе обедая и обсуждая свои дела. Как выяснилось, не все…
Распахнулась резная, стилизованная под старину дверь, и в проёме показался улыбающийся Дан.
- Привет, Макс, - весело бросил он, устраиваясь за столиком. – Чего такой хмурый?
- Здравствуй, Слава, - тускло произнёс Берзин, не отвечая на вопрос. – Как дела?
- Замечательно!
- Угм. А как Тильд поживает? – сразу взял быка за рога владелец «Орихалька».
Просматривавший меню Дан вскинул на него удивлённый взгляд.
- Тильд? Чего это ты о нём вдруг вспомнил? – он помолчал. – Я выставил Тильда вон. В последнее время он меня бесил неимоверно.
- Выставил вон? – невыразительным голосом переспросил Берзин. – И давно?
- Да с месяц назад.
- Месяц назад?!
Лицо Максима Берзина потемнело, и он посмотрел Дану прямо в глаза. Тот не отвёл взгляд и нахмурился.
- В чём дело, Макс?
- Слава, ты, разумеется, не обязан передо мной отчитываться. Но мне казалось, мы друзья, и у нас нет тайн друг от друга. И когда я вдруг узнаю о переменах в твоей личной жизни спустя месяц, узнаю от постороннего человека, своего подчинённого, то мне… Мне это было неприятно, - глухо закончил Берзин. 
Дан слабо улыбнулся и лёгким движением дотронулся до  руки друга.
- Максим, я тебя прошу, не раздувай из мухи слона. Я вовсе не делал секрета из своего расставания с Тильдом. Собирался тебе рассказать, но сразу как-то не пришлось, а потом просто из головы вылетело. Чёрт, Макс, ты что думаешь, будто для меня это такое эпохальное событие?! Не Тильд первый, не Тильд последний. Ты мне лучше скажи, - помрачнев, продолжил Дан, - что это у тебя за такой осведомлённый подчинённый, и какого хрена он интересуется моей личной жизнью?
- Это Иржи Бенда, гендиректор «Орихалька»…
- Я запомню это имя.
- …А заинтересовался он твоей личной жизнью, так как подозревает, что ты решил сделать её частью Андрея Тобольского, - закончил Берзин, внимательно и внешне спокойно глядя на Дана.
В комнате повисла звонкая тишина. Мужчины бесстрастно разглядывали друг друга. Берзин первым нарушил молчание.
- Что у тебя с парнем, Слава?
- Не твоё дело, - резко бросил Дан.
- Не моё дело?! – вдруг придушенно взревел Берзин. – Мой лучший друг трахает моего лучшего игрока, и это не моё дело?! Я не привык узнавать о таких вещах последним! «Орихальк» - мой клуб, и я должен знать обо всём, что происходит с командой!
- Максим, не реви, как больной буйвол, - поморщился Дан. – Люди сбегутся… Я не трахаю твоего игрока.
- Нет?
- Нет.
В конце концов, это было правдой. Просто не всей правдой…
- Прости, погорячился, - выдавил из себя Берзин, остывая. Он не усомнился в словах друга, но ситуация всё ещё была ему непонятна.
- Так значит, ты расстался с Тильдом, - помолчав, констатировал он. – Жаль. Мне парень нравился. Весёлый такой…
Дан закатил глаза.
- И что ты мне предлагаешь? Поехать в Атлантический союз с его либеральными законами и жениться на Тильде, как подобает приличному человеку?!
Они взглянули друг на друга и внезапно расхохотались, разбивая остатки возникшей меж ними напряжённости.
Отсмеявшись, Берзин спросил Дана, смягчив свой вопрос улыбкой.
- Так зачем ты всё-таки приглашал Тобольского к себе домой?
- Захотелось поближе взглянуть на такого красавчика, - пожал плечами Дан. 
- Угм, - в глазах Берзина вспыхнули весёлые огоньки. – На официальные мероприятия парня из-под палки загонять приходится, а к тебе в гости он сам поехал. Я смотрю, ты нашёл к мальчишке подход.
- Может, и нашёл, - буркнул Дан.
- Значит, Тильда ты выгнал, Тобольского не трахаешь. С кем же ты сейчас, Слава? – голос Берзина искрился всё той же непонятной весёлостью.
- Я в поиске, - угрюмо ответил Дан. – Пока безрезультатном. Глаз не на кого положить, откровенно говоря.
Откинувшись на стуле, Берзин посмотрел на него с лукавой улыбкой и вдруг отчётливо произнёс:
- Тебе нравится Тобольский. Ты нравишься ему. Ну так и оприходовал бы мальчишку.
- Что?!
- Оприходуй мальчишку, - безмятежно повторил Берзин и, не выдержав, расхохотался. – Блин, Слава, ты что думал, я буду против?!
- Твой бизоний рёв и потрясание кулаками, видимо, должны были убедить меня в  обратном? – сыронизировал Дан, но смотрел он на друга с непривычной и странной растерянностью.
- Это другое, - нахмурившись, отрезал Берзин. – Просто я должен быть в курсе, понимаешь? Если парень тебе приглянулся, то действуй. У меня нет возражений. Но поставь меня в известность. Хорошо, Слава?
Помолчав, Дан негромко спросил:
- Так ты думаешь, Андрею это не повредит?
- С чего бы? – пожал плечами Берзин. – Полагаю, он только выиграет. Ты его образуешь, вышколишь, научишь держать себя в обществе. Парню из низов общение с тобой будет полезно.
Дан недоумённо воззрился на владельца «Орихалька». Каких ещё, к чёрту, «низов»?!
- К тому же, - продолжал Берзин, - скажу тебе честно, мне на руку, если ты будешь иметь влияние на мальчишку. А то у нас тут некоторые проблемы с ним намечаются…
- Что за проблемы? – вскинулся Дан.
- Не бери в голову, - махнул рукой Берзин. – Если случится, то расскажу. Но, бог даст, может, и обойдётся. В общем, Слава, я всё сказал. Теперь тебе решать.
Дан молчал. Берзин, судя по всему, ожидавший изъявлений благодарности, посмотрел на него с некоторым разочарованием. Затем перевёл взгляд на часы.
- Что-то мы с тобой засиделись. Мне пора в офис. Пойдём вместе?
- Нет… Я… У меня тут ещё дела, - глухо ответил Дан.
- Ну ладно.
Берзин поднялся и, положив ему руку на плечо, повторил:
- Теперь тебе решать. Но если надумаешь, то помни, о чём мы договорились и поставь меня в известность.
Дан сделал неопределённый жест рукой.
- Пока, Слава.
- Пока…
За Берзиным захлопнулась дверь. Дан посмотрел вслед другу с внезапной и острой неприязнью. Он испытывал злость и непривычную растерянность. Чёрт, Макс, какого хрена ты сунул своё рыло в то, что тебя совершенно не касается?!
«Оприходуй мальчишку», - крутилась в голове тошнотворная фраза.
Циничные слова друга бросили низменный отсвет на, как считал Дан, его  изысканную эфебофильскую страсть. В них, как в кривом зеркале, искажённо и неприглядно отразилась благородная игра обольщения.
Или… Дан вдруг до боли заломил пальцы. Или зеркало как раз не было кривым?!

Разговор с Берзиным совершенно выбил Дана из колеи. Вернувшись в офис, он пытался погрузиться в работу, но никак не мог побороть странной рассеянности и холодной задумчивой отстранённости от происходящего.
Расставаясь с Андреем, Дан обещал, что на днях ему позвонит, чтобы договориться о новой встрече. Он собирался сделать это сегодня. Но как-то само собой стало ясно, что звонок лучше пока отложить.
Рабочий день подходил к концу, и Дан, отрешённо уставившись в дисплей, в пятый раз пытался прочесть колонку финансовых показателей, когда в дверь постучали, и в кабинет вошла Ванда.
Серьёзная и собранная, в сером брючном костюме, девушка производила впечатление идеальной офисной служащей, но её строгий облик смягчала  яркая полоска плетёного молодёжного браслета на запястье.
- Мстислав Александрович, я хотела уточнить список дел на завтра.
Дан хмуро кивнул. Они всегда так делали под конец дня. Верный принципу «не гадить, где работаешь», Дан сознательно выбрал себе в секретари девушку, чтобы не давать повода для сплетен и самому не входить в искушение. И ни разу не пожалел о принятом решении. Ванда была незаменимой помощницей, исполнительной и умной. Со временем между руководителем и подчинённой возникла взаимная уважительная симпатия. И нередко, после таких вот импровизированных планёрок, Дан и Ванда почти по-дружески беседовали о посторонних вещах.
Но сегодня Дан не был расположен к беседам. Выслушав девушку и отдав  несколько распоряжений, он уже собирался отпустить Ванду, как вдруг его взгляд скользнул по узкой яркой полоске на её запястье. Вблизи он увидел, что это был фанатский браслет с символикой «Орихалька».
- Не знал, что ты болеешь за «Орихальк», Ванда, - невольно вырвалось у него. – Я думал, ты вообще не интересуешься футраном.
Девушка улыбнулась, восприняв его слова как приглашение к их обычному вечернему разговору.
- Раньше, действительно, не интересовалась. Но всё меняется.
- Понятно. Мода после мундиаля?
- Нет, не мода, - покачала головой Ванда. – Я всегда любила спорт. Но отдельным видом спорта увлекаюсь только тогда, когда мне становится интересен человек в нём, личность.
- И что же это за личность? – спросил Дан, уже зная ответ.
- Андрей Тобольский.
Андрей Тобольский!.. Одно имя мальчика звучало для него как музыка, заставляя чаще биться сердце.
- Мстислав Александрович, вы ведь близко с ним знакомы? – спросила Ванда.
Показалось ли Дану, или в её голосе в самом деле прозвенела нотка напряжённости? Что за чёрт! Неужели его собственная подчинённая в чём-то подозревает и осуждает его?!
- Не то чтобы, - сухо обронил  Дан и озвучил официальную версию. – Я познакомился с Андреем на одном из приёмов. Он интересовался авиацией, и я пригласил его посетить «Плазмаджет». Вот и всё.
- Понятно, - улыбнулась Ванда.
Слишком радостно улыбнулась, по мнению Дана.
- И что ты думаешь об Андрее? – спросил Дан её, не в силах отказать себе в удовольствии поговорить о том, кто занимал все его мысли.
- Он такой необычный…
- О, да! Совершенно необычная красота! Диву даёшься, как такой экзотический цветок вырос посреди сибирской тайги, - с энтузиазмом подхватил Дан.
- Ну, и это тоже… Хотя я имела в виду другое. Он сам по себе необычный, как человек. Такой чистый, простодушный, неиспорченный. Не знаю, как в провинции, а в Диаспаре подобные люди редкость.
Упоминание про «чистоту» и «неиспорченность» почему-то не понравилось Дану.
- У него ещё времени не было испортиться, - буркнул он. – Годков мало, да и успеха добился не так давно.
- Я знаю людей, которым хватило гораздо меньшего успеха и гораздо меньшего срока, чтобы испоганиться напрочь, - независимо заявила Ванда. – А что касается его возраста… Наверное, это тоже влияет. Но мне всё же кажется, что он сам по себе, как бы это сказать… Сам по себе немного не от мира сего.
- Не от мира сего?.. – Дан удивлённо поднял на Ванду глаза.
- В хорошем смысле, - пояснила она. – Ну, идеалист, романтик.
«Этот «романтик» не далее как два дня назад стонал сладким стоном, получая минет, прямо тут, за стенкой. А потом расстегнул мне брюки, и не только расстегнул…», - с неожиданной и непонятной злостью подумал Дан.
Но он знал, что Ванда права.
- Пожалуй, что так, - с усилием выдавил Дан. – Не от мира сего…
- У Андрея и судьба необычная. Я про такое раньше только в книжках читала, - продолжала Ванда. – Сирота из глухой провинции, родители неизвестны. Дети, конечно, всё проще воспринимают, но, думаю, он хлебнул лиха.
- Ну, теперь его беды остались позади, - хмыкнул Дан. – Теперь Тобольский – мировая звезда.
- Остались позади? – Ванда покачала головой. – По-моему, они у него только начинаются.
- О чём ты говоришь? – резко спросил Дан. – Какие ещё беды? Месяц назад парень выиграл чемпионат мира, а в конце года наверняка получит «Золотой мяч».
- Я не имела в виду его спортивную карьеру. Тут, думаю, всё будет хорошо. Я просто хотела сказать, что человеку с его характером в жизни придётся трудно. Он идеалист, а таких всегда хотят сломать. Кроме того, Андрей слишком наивный, неопытный. Диаспар этого не прощает. И прежде чем он наберётся нужного опыта, наверняка сыщется какой-нибудь мерзавец, который захочет использовать его, а затем вытрет об него ноги. Хотела бы я ошибиться, но такова наша жизнь…
Дан резко поднялся. Ванда удивлённо посмотрела на него. Её взгляд был прямым и открытым, и, как понял Дан, она не вкладывала в свои слова никакого скрытого смысла. Зато  этот смысл тёмным вихрем клубился в голове самого Дана.
- Уже поздно, Ванда, - отрывисто бросил он. – Не буду тебя больше задерживать. До свиданья.
- До свиданья, Мстислав Александрович, - растерянно пробормотала девушка.
И с обидой и недоумением взглянув на своего начальника, вышла.
Дан устало провёл рукой по лицу. Зря он обидел девчонку. Но сегодня все как сговорились доставать его! Берзин, Ванда…
Бесцельно послонявшись по кабинету, Дан наконец взял себя в руки. Пора ехать домой. Он собрался и выключил свет, но внезапно замер у двери.
Разноцветные сполохи вечернего города разбавляли полутьму комнаты. Дан медленно подошёл к окну. За стеклом высотные башни, облитые сиянием подсветок, огненными апокалиптическими столбами вонзались в тёмное небо. В провалах улиц стаями нетопырей скользили хищные авиетки. Да, этот город не лучшее место для наивных и юных…
«Оприходуй мальчишку», - снова царапнула сознание бесстыдная фраза.
Дан пантерой заметался по полутёмному кабинету. Чёрт, да что за наваждение такое?! Было бы из-за чего переживать! Чем Тобольский лучше Тильда и многих других, которые были у него прежде?!
Но то были пустые слова. И без разговора с Вандой Дан знал ответ - всем. Всем лучше. Красивей, юнее, чище. Чище… Дану и раньше случалось брать девственников. Но во всех тех случаях девственность была понятием скорее физическим, чем нравственным. С Андреем дело обстояло иначе.
«Оприходуй мальчишку. Теперь тебе решать».
Да, решать ему. Парень может ломаться, сколько угодно, но Дан был уверен, что сможет довести дело до постели. Терпение, немного нежности, немного настойчивости, - и Андрей ляжет под него.
Но что будет дальше?
До сих пор, захваченный охотничьим азартом и страстью, Дан не задавался этим вопросом. Но Берзин, сам того не понимая, своим цинизмом словно вылил на него ушат ледяной воды. И теперь, стоя посреди полутёмной комнаты, в огромном, уже опустевшем здании, Дан с холодным и ясным, будто зимнее утро, пониманием предвидел, что будет дальше…
Его отношения обычно длились несколько месяцев, иногда полгода, редко год. Но рано или поздно вчерашний объект страсти приедался, и он отправлялся на поиски новой игрушки.
Многих своих бывших любовников он навсегда потерял из виду и не смог бы сейчас даже вспомнить их имена. Но некоторые из его пассий  были довольно известными певцами и музыкантами. И бывало, случайно увидев на экране телевизора знакомую холёную мордашку, заносчиво отвечающую журналистам и теребящую кулончик на шее – его давний подарок, -  Дан не мог удержать самодовольной улыбки, вспоминая, как сладко было драть этого парня, как неистово раскачивался кулон, выписывая петли и восьмёрки в ритме его мощных толчков и жалобных вскриков «кумира тинэйджеров».
…Неужели пройдёт год, он увидит на экране лицо Андрея и подумает только это: «Я трахал эту звезду футрана»?!
Если он не сможет остановиться, то именно так и будет.
Дан легко бросал своих любовников, но надо признать, что и его бывшие легко утешались без него в объятиях других богатых мужчин. С кем и как утешится Андрей?..
Внезапно он словно наяву увидел лицо юноши таким, каким тот предстал перед ним в самый первый раз, в памятный вечер финальной игры: взволнованный чистый лик, волосы цвета закатного солнца… Византийский мальчик.
Неужели даже такая дивная красота не может спасти от обычной грязи?
Дан резко развернулся и вышел из комнаты.

Устало откинувшись на сиденье в салоне авиетки, Дан пустым взглядом следил за уплывающими вдаль огнями Диаспара. В голове не было ни единой мысли.
Но когда он вышел из металлической птицы, и «Саграда» вспыхнула золотистым светом окон, приветствуя своего хозяина, - такая прекрасная и такая пустая – Дан уже знал, что всё кончено.
Game is over.
 Охотничий сезон закрыт.
 Мальчик не заслужил подобной судьбы.
Он не позвонил Андрею ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра.
Через три дня, когда Дан проводил совещание в «Плазмаджете», его сонофор вдруг тихо заиграл «Мелодию рая» и на экране высветилось знакомое имя, волнующее кровь, как весна в двадцать лет.
Не обращая внимания на недоумённые взгляды подчинённых, Дан замолк на полуслове и, встав из-за стола, отошёл к окну. Он сжимал сонофор в руке, неотрывно глядя на него, не отвечая на звонок и не сбрасывая его. Томительная, полная светлой печали музыка играла долго, но наконец прекратилась.
Вернувшись к столу, он положил замолкший сонофор так медленно и осторожно, будто тот был хрустальным.
И возобновил совещание.

ГЛАВА 9. ЧТО-ТО НЕ ТАК.

- Мы уже подлетаем. Скоро будем на месте, Андрей, - сказал Иржи Бенда.
Андрей хмуро кивнул и снова отвернулся к окну.  Авиетка стремительно скользила среди лабиринта диаспарских улиц, и два её отражения в зеркальных гранях высоток мчались рядом.
День выдался тёплый, но пасмурный и унылый. Верхние этажи башен тонули в серых клубящихся облаках, и, казалось, весь мир пропитался оттенками серого цвета.
Обычная для Диаспара погода в начале ноября. Начало ноября… Уже больше месяца он не видел Дана.
В сердце зябко царапнулось.
После их последней встречи в «Плазмаджете» Андрей просто летал на крыльях от счастья, но пара безответных звонков погрузили его в встревоженное недоумение, а разговор с Вандой – секретарём Данкевича, до которой он смог дозвониться, - вообще попервости поверг в отчаяние: Дан улетел во Внеземелье! Отбыл во главе делегации «Плазмаджета» на Меркурий, где должны начаться финальные лётные испытания новой модификации «персеев». Господин Данкевич вернётся не раньше чем через три недели, и тогда она обязательно сообщит ему о звонке. Всего хорошего.
Хорошего было мало.
Ждать целый месяц! А главное - почему Мстислав Александрович не сказал ему об отъезде?! Так торопился? Или это какие-то хитрые уловки, чтобы … ну … разжечь его чувство?
Тогда Данкевич разжигал вовсю пылающий пожар.
Дан!.. Этот человек, который, не спрашивая разрешения, вихрем ворвался в его жизнь, перевернул всё вверх дном, вдребезги разнёс привычные представления и предрассудки, согрел и утешил его – он стал дорог Андрею, изменил его, разбудил в нём силу, о которой тот сам прежде не подозревал.
Силу надеяться и верить. Ведь теперь он больше не одинок. Теперь ему было кого ждать. Дан вернётся, обнимет его, улыбнётся, и все недоразумения как-нибудь разъяснятся и забудутся.
И Андрей, приободрившись после первоначального потрясения, стал ждать, даже в отсутствие Дана чувствуя тёплые благотворные токи его влияния. Он не замкнулся в себе, общаясь с Мирчей Радеком. Резко прибавил в игре, показывая такой яростный атакующий футран, что стотысячная «Орихальковая Арена» бесновалась, ликуя, а журналисты, недоумённо примолкшие после невнятно начатого Тобольским сезона, захлёбывались восторженными статьями и репортажами.
А недавно, просматривая в глобале сайты о футране, Андрей наткнулся на интервью президента «Барселоны». С южной экспансивностью Алонсо Сальгадо пророчил ему «Золотой мяч», заявлял, что внимательно следит за игрой юной славийского звезды и клялся обескураженному его напором журналисту, что столь ошеломительно красивые  голы не влетали в створы ворот со времён ухода из спорта «короля футрана» Гауччо.
Экспансивность экспансивностью, но Андрей, чувствуя, как от нахлынувшего счастливого волнения вспотели ладони, понимал, что ни один руководитель клуба, тем более такого гранда, как «Барса», не станет бросаться подобными словами. И говорить это могло только об одном: «Барселона» заинтересована в нём, «Барселона» хочет видеть его в своих рядах.
Андрей распечатал интервью Сальгадо и, аккуратно сложив, таскал повсюду в своём рюкзачке. Вместе с другим своим талисманом – индийским кинжалом. Единственной вещью, которая была у него от Данкевича. 
Дан… Андрей вновь ощутил  укол ледяной иглы в сердце. Сколько же ещё ему ждать?..
- Выходим, Андрюша, - Иржи Бенда мягко дотронулся до его локтя, прервав размышления.
Неприязненно покосившись на гендиректора «Орихалька», Андрей выбрался из приземлившийся авиетки и последовал за ним.
Они присоединились к потоку весёлых, нарядно одетых людей, вливавшихся в прозрачные двери элитного развлекательного центра. Оказавшись внутри, Андрей завертел головой, ослеплённый золотым блеском витрин кафе и магазинов. Но Бенда уверенно двинулся к хрустальной сфере лифта.
Чем выше поднимался лифт, тем меньше оставалось в нём посетителей, пока они не оказались вдвоём в огромной, вопреки закону тяготения возносившейся ввысь прозрачной капле. Из чего Андрей заключил, что ресторан, в который они направлялись, был не по карману даже этим красиво и дорого одетым людям.
- А Максим Яковлевич уже там? – кашлянув, нарушил повисшую тишину Андрей.
- Да. Я звонил ему перед нашим вылетом.
- Он сказал, почему хочет меня видеть?
- Андрей! Зачем по три раза спрашивать одно и то же? – с лёгким раздражением ответил Бенда. – Я ведь тебе уже объяснил почему.
Сжав губы, Андрей отвернулся. Ничего вы мне не объяснили, Иржи Иванович! Не ждите, что я поверю в этот высосанный из пальца предлог!
Мысли о Дане почти полностью поглощали его. Но, несмотря на свою оторванность от реальности, он в последнее время замечал, что  в «Орихальке» творится что-то непонятное. Вокруг Андрея вились загадочные токи и происходила странная возня.
Случалось, игроки замолкали при его появлении и бросали исподтишка заинтересованные взгляды, будто знали о нём нечто, ему самому неизвестное.
А тут вдруг ещё это странное приглашение на ужин от Берзина.
Официальным поводом, который озвучил Бенда и которому не поверил Андрей, было полученное им звание «Лучший игрок октября» в славийском чемпионате. Событие, конечно, приятное, но отнюдь не эпохальное. Не то событие, ради которого владелец клуба станет спускаться со своего Олимпа и приглашать футраниста на ужин. Вполне хватило бы переданных через Бенду поздравлений.
Не понимая, чего ему ждать, Андрей угрюмо молчал, вглядываясь в своё смутное отражение в прозрачных стенах лифта и чувствуя нервозное покалывание в желудке.
Хрустальная сфера замерла, и они вышли в просторный холл, чуть не налетев на склонившегося в поклоне метрдотеля.
В арочном проёме виднелся роскошный зал, откуда доносилось мелодичное позвякивание столовых приборов. Но метрдотель повёл их в противоположную сторону, через коридор с несколькими дверями, ведшими, как догадался Андрей, в отдельные кабинеты.
Он догнал Бенду и спросил его быстрым шёпотом:
- Иржи Иванович, а мы здесь долго пробудем?
- Не знаю, Андрюша. Думаю, не очень. Но только не мы, а ты.
Андрей непонимающе взглянул на него.
- Меня не приглашали, - слабо улыбнулся Бенда. – Я приведу тебя, немного переговорю с Максимом Яковлевичем и уйду.
Андрей отвернулся и скорчил недовольную гримасу. Час от часу не легче! Он недолюбливал и Бенду, и Берзина. Но первого видел гораздо чаще и уже как-то привык к нему, а перспектива провести вечер вдвоём с малознакомым и тяжеловатым в общении владельцем «Орихалька» его напрягала.
Но когда они вошли в услужливо распахнутую дверь, Андрей, быстрым взглядом окинув барочное великолепие комнаты – малиновый бархат, позолота, хрустальный цветок люстры, - увидел, что Берзин там был не один.
Стоя у окна, он беседовал с высоким болезненно-худым мужчиной, который показался Андрею смутно знакомым. И когда тот повернулся навстречу вошедшим, он наконец узнал его.
Это был Михаил Аронов, нефтяной магнат и владелец атлантического футран-клуба «Камелот». Андрей нередко видел его по телевизору, а как-то раз, после чемпионата мира встретил на одном из приёмов. Впрочем их короткая формальная беседа ничем ему не запомнилась.
Андрей недоумённо вытаращился на мужчину. Блин! Этот-то что здесь делает?! Бенда ни словом не обмолвился о присутствии Аронова.
- Здравствуй, Андрей, -  усмехнувшись, Берзин первым поздоровался с ним.
- Здравствуйте…
Извинившись перед Ароновым, владелец «Орихалька» бросил на Андрея острый взгляд и о чём-то вполголоса заговорил с Бендой. Аронов деликатно отошёл в сторону.
 Андрей, предоставленный сам себе, шмыгнул к окну, чтобы немного перевести дух. До темноты было ещё далеко, но в комнате горел золотистый искусственный свет, а портьеры на окнах были плотно задёрнуты. Андрей подцепил тяжёлую ткань и, выглянув наружу, невольно поёжился.
За стеклом клубился густой молочный сумрак. Покров низких облаков был таким плотным, что в нём совершенно тонули силуэты соседних высоток, словно весь двадцатимиллионный Диаспар исчез с лица земли. Ярко-освещённая комната казалась последним островком жизни, медленно дрейфующим в белёсом океане тумана, который своими липкими щупальцами вот-вот сокрушит его.
По спине у него пробежал холодок предчувствия близкой беды.
Андрей торопливо задёрнул портьеру и, повернувшись, наткнулся на внимательный взгляд Аронова. 
Черты лица мужчины были довольно правильными, и тот казался бы почти привлекательным, не производи отталкивающего впечатления его болезненность и бледность. Самым примечательным во внешности Аронова были глаза. Серые и прозрачные, как драгоценные камни, с желтоватыми кошачьими прожилками – они говорили об уме проницательном и холодном.
Увидев, что Андрей смотрит на него, Аронов вдруг улыбнулся ему.
Захлопнулась дверь за ушедшим Бендой, и Берзин повернулся к Андрею.
- Ты ведь знаком с Михаилом Натановичем?
- Мы встречались, - ответил вместо него Аронов. – Помнишь, Андрей?
- Помню, - не особенно вежливо буркнул тот.
- Ну вот и замечательно, - хмыкнул Берзин. – Прошу к столу.
Объяснить присутствие Аронова Андрею так никто и не потрудился.

Он вяло ковырялся в тарелке, когда нефтяной магнат обратился к нему:
- Я слышал, тебя признали лучшим игроком месяца в славийском чемпионате. Поздравляю.
- Спасибо.
Вспомнили наконец-то…
Берзин вдруг широко улыбнулся и, бросив на него весёлый взгляд, обронил:
- Ну, это не последний и далеко не самый важный титул, который он получит в этом году. Верно, Андрей?
- Н-не знаю, - пробормотал тот, недоумённо глядя на владельца «Орихалька».
- Зато я знаю, - Берзин сощурился на него, как кот на сливки, и, выдержав драматическую паузу, произнёс. – На днях состоялось закрытое совещание ЭФФы, и тебя, Андрей, выбрали обладателем «Золотого мяча».
ЭФФа - Экуменическая федерация футрана – вручала «Золотой мяч» лучшему игроку года. Андрей давно слышал разговоры, что он может получить эту награду, но не решался поверить им.
- Откуда вы знаете?! – взволнованно спросил он Берзина. – Я смотрел сегодня новости, там ничего такого не было!
- Официально о решении будет объявлено только через неделю, но у меня свои источники информации. Так что не сомневайся.
 Полюбовавшись его ошеломлённым лицом, Берзин не выдержал и рассмеялся:
- Для тебя это и правда такая неожиданность? Ведь разговоры об этом ходят уже пару месяцев. Кому же ещё вручать «Золотой мяч», как не тебе?
- Очень рад за тебя, Андрей, - своим мягким глуховатым голосом произнёс Аронов. – Это большой успех для всего славийского футрана. Думаю, за такое событие не грех поднять бокалы.
- Ну, только не Андрею, - нахмурился Берзин. – Ему в среду играть.
Но у Андрея и без вина в голове гудело, будто на морском берегу в час прилива. Чувствуя, как пылают щёки, он невидящим взглядом уткнулся в тарелку, пытаясь осмыслить сногсшибательное известие. «Золотой мяч», лучший футранист мира… Блин, неужели он правда так хорошо играет?!
- Максим Яковлевич, а вы не знаете, где в этом году будет проводиться награждение? – ломким от счастливого волнения голосом спросил он Берзина, возжаждав подробностей.
За право провести церемонию вручения «Золотого мяча» ежегодно боролись многие города мира.
По лицу Берзина пробежала тень.
- Знаю, - коротко обронил он. - В Барселоне.
- В Барселоне?! – Андрей так резко подался вперёд, что стол зашатался.
- Тише, Андрей, - поморщился Берзин. - Да, в столице Рохийского Анклава.
Андрей сглотнул, пытаясь успокоить сердце, гулко ухавшее не в груди, а где-то в поднебесной солнечной выси. И в той же сияющей вышине стремительными чайками метались его мысли: Барселона, «Золотой мяч», Барселона…
«Если бы ещё Мстислав Александрович был здесь, со мной!» - вдруг подумал Андрей. Если бы  Дан был с ним, то счастье перелилось бы через край его души и золотистым потоком затопило весь мир.
Вдруг словно издалека он услышал обращённые к Аронову слова Берзина:
- Не знаю, о чём думала ЭФФа, отдавая церемонию награждения рохийцам. Я своим ушам не поверил, когда мне сказали.
Аронов согласно кивнул головой:
 - В ЭФФе недавно сменился председатель, который, как я слышал, слишком близко к сердцу принимает болтовню об идейной многополярности и  плюрализме общественных систем.
Андрей и в обычном бы состоянии рьяно вступился за Барселону, а теперь ему море было по колено.
- Рохийский Анклав такой же член ЭФФы, как любая другая страна, - заявил он. – Почему же они не могут провести церемонию?!
Берзин холодно взглянул на него.
- Потому что, кроме футрана, есть и другие соображения, Андрей. Политические, например. Доверяя рохийцам проведение такого популярного мероприятия, ЭФФа  словно шлёт сигнал, что и сами рохийцы, и их бредовые идеи приемлемы для цивилизованного мира. А это не так, - жёстко подчеркнул Берзин.
Андрей смотрел на своего начальника с нескрываемым возмущением. Какой ещё, к чёрту, «цивилизованный мир»?! Атлантюки, что ли?!
- А мне нравятся рохийцы, - выпалил он. – Я хочу побывать в Барселоне. И саму Альянза Роха тоже с удовольствием бы посетил.
За столом повисла тишина, и взгляды мужчин скрестились на его возбуждённом лице. Но Берзин, не желая портить атмосферу вечера, взял себя в руки и спокойно ответил:
- В Барселоне ты и так побываешь. Почему бы и нет, в конце концов? Город красивый. Но поверь мне, Андрей,  Альянза Роха и рохийцы не стоят твоего внимания. Это просто чудики, немногим лучше обитателей Новой Гипербореи, которые вот уже триста лет сидят в своих антарктических бункерах и ждут конца света. О них анекдоты надо сочинять, а не восхищаться ими.
Андрей упрямо сжал губы. Гиперборейцы и правда давно стали притчей во языцех. Но Альянза Роха  – другое дело. Великий и ужасный Красный Союз раскинулся на всю Южную и Центральную Америку, и его коготь вонзался в Европу огненным Рохийским Анклавом. Каждый год половина Нобелевских премий по фундаментальной науке отправлялась в страну под красным флагом с лучиками солнца, а о рохийских стратосферных прыгунах-«агилах» уважительно отзывался даже Дан. Разве полоумные чудаки смогли бы создать всё это?!
Но взглянув на жёсткое лицо Берзина, Андрей наконец догадался, что лучше ему оставить своё мнение при себе.
- Ты, наверное, любишь путешествовать, Андрей? – мягко спросил Аронов, пытаясь разрядить обстановку.
- Люблю, - энергично кивнул головой он, но, поколебавшись неохотно признал. – Хотя пока больше платонически. Кроме Лютеции, где проводился чемпионат мира, я больше ни в одном зарубежном городе не был.
- Ну, ещё наверстаешь. А в Лондоне ты бы хотел побывать?
- В Лондоне? – слегка удивился Андрей. – Хотел бы, наверное. Я везде хочу побывать.
Лондон был второй, неофициальной столицей Атлантического союза, и там же располагался клуб «Камелот», которым владел Аронов. Магнат начал вдруг рассказывать о знаменитом готическо-модернистском мегаполисе на Темзе. Затем разговор незаметно перешёл на атлантический чемпионат по футрану, за которым Андрей внимательно следил.
Берзин как-то странно примолк, уступив нить беседы Аронову.  Нефтяной магнат говорил глуховатым монотонным голосом, но он много ездил по миру, много знал и, к удивлению Андрея, хорошо разбирался в футране. Слушать его было интересно.
Андрей уже забыл про недавнюю стычку с Берзиным, и в нём снова забулькали пузырьки радости, бросая золотистый отсвет на бледное лицо собеседника. Андрей  взглянул на Аронова почти с симпатией и внезапно осознал, что тот явно пытается расположить его к себе. Это было непонятно, как и само присутствие Аронова здесь, но льстило самолюбию.
- Вы хорошо о Лондоне рассказываете, - похвалил он магната, вызвав у того улыбку. – Я как-то смотрел учебный фильм о нём в школе, но тогда он меня не заинтересовал.
- Кстати, Андрей, - спросил вдруг молчавший до этого Берзин, - когда у тебя выпускные экзамены?
- В мае.
- Угм, в мае… И национальный чемпионат заканчивается в мае.
Берзин и Аронов быстро переглянулись.
- Ну да, - удивлённо подтвердил Андрей, не видя связи.
- Как ты учишься? – поинтересовался Аронов.
- Нормально, - насупился Андрей. – Без троек. Почти…
- А как у тебя обстоит дело с атлантическим языком?
- С атлантисом? Неплохо. Твёрдая четвёрка.
Снова быстрый обмен взглядами между Берзиным и Ароновым.
Андрей недоумённо следил за их переглядываниями, и вдруг с внезапным обвальным холодом в груди сложил наконец два и два.
Непонятное присутствие на ужине Аронова, рассказы о Лондоне, вопрос об атлантисе – всё это могло говорить только об одном: его собираются продать в «Камелот»!
Золотистое марево счастья, в котором плавал Андрей, будто смело порывом ледяного ветра. Он смотрел на Аронова, и взгляд его медленно наполнялся растерянностью и враждой. Этого не может быть! Просто не может быть! Он хочет играть в «Барселоне»! Причём тут «Камелот»?!
Аронов продолжал что-то рассказывать об атлантическом чемпионате, но Андрей резко перебил его:
- «Камелот», конечно, хорошая команда. Но я болею за «Барсу»! Это лучший клуб в мире!
- Ты так считаешь? – вздёрнул тонкую бровь Аронов. – В прошлом сезоне «Барселона» взяла только «серебро», а «золото» выиграли мы.
- Зато «Барселона» разгромила «Камелот» в финале Лиги Экумены, - с напором произнёс Андрей. – Это важнее!
Серые глаза Аронова потемнели.
- Что ж, это так. Но обещаю тебе, следующую Лигу Экумены выиграет «Камелот».
- Откуда вы можете знать?
- Мы многое для этого делаем. Усиливаем состав, например. Я хочу, чтобы мой клуб победил в Лиге Экумены, а я всегда получаю то, что хочу.
Аронов уже без улыбки смотрел на него, ожидая ответа.
- Дело не в одних победах. Просто… Просто «Барса» играет в самый красивый и яркий футран на планете. «Камелоту» до неё, как до звёзд раком, - мстительно закончил Андрей, но голос его предательски дрогнул. 
Берзин наконец не выдержал.
- Хватит, Андрей! – рявкнул он. – Мы здесь не для того, чтобы слушать панегирики твоей драгоценной «Барселоне»!
«Для чего же вы здесь? - с холодной горечью подумал Андрей. – Для того, чтобы продать меня в Лондон, даже не спросив, хочу ли я этого?»
Но он замолчал, погрузившись в растерянные сумбурные мысли. Ослепительно-счастливое известие о награждении его «Золотым мячом» словно отодвинулось в дальнюю даль, и Андрей думал об этом почти равнодушно. Сейчас он хотел только одного – поскорее остаться в одиночестве, чтобы можно было успокоиться и, обдумав ситуацию, решить, что ему следует делать. Что же делать…
Андрей вдруг почувствовал сильную усталость и опустошённость. Он испугался, что если Берзин и Аронов решат сейчас завести разговор о его продаже в «Камелот», то у него просто не найдётся сил, чтобы защитить себя. Однако мужчины беседовали друг с другом и, казалось, не обращали на него внимания. Скорее всего, эта встреча была просто предварительным знакомством с будущим работодателем…
Почувствовав прилив гнева, Андрей метнул в Аронова яростный взгляд, и тот насмешливо улыбнулся ему, словно забавляясь его расстроенным видом.
Неожиданно сонофор Аронова заиграл тихую мелодию, и тот, извинившись, поднялся из-за стола и отошёл к окну. Воспользовавшись его уходом, Берзин внезапно поинтересовался у Андрея:
- Как там обстоит дело с твоим увлечением авиацией?
- Моё увлечение авиацией? – безучастно переспросил Андрей.
- Ты вроде даже «Плазмаджет» посетил.
- Да, посетил… Но это давно было, месяц назад…
- Угм. И после этого ты с Мстиславом Александровичем не встречался?
Имя Дана словно задело внутри какую-то пронзительную струну, завибрировавшую болезненно и остро. Не в силах произнести ни слова, Андрей отрицательно покачал головой.
- Ясно, - протянул Берзин, бросив на него разочарованный взгляд.
- Вы о Данкевиче говорите? – раздался голос вернувшегося к столу Аронова. – Интересно, куда он пропал? В последнее время его нигде не видно. Решил, наверное, по примеру отца стать затворником в своей «Саграде». У того, помнится, тоже был только один маршрут: «Саграда» - «Плазмаджет», «Плазмаджет» - «Саграда».
В тоне Аронова, ещё больше чем, в его словах, звучала едва скрытая неприязнь. Андрей с немым возмущением уставился на магната. Как он смеет так говорить о Дане!
Берзину тоже не понравилась еле завуалированная нападка на его друга, и он, нахмурившись, сдержанно ответил:
- С Мстиславом Александровичем всё в порядке. У него были дела во Внеземелье. А в «Саграда» он, кстати, теперь не живёт. Перебрался в свои диаспарские апартаменты.
- Вот как? – удивился Аронов.
Андрей недоумённо распахнул глаза: когда это Мстислав Александрович успел покинуть «Саграду»? Ведь когда они виделись в последний раз, тот жил на своей вилле и никуда переезжать не собирался. А потом улетел на Меркурий и всё ещё не вернулся, раз не звонит ему…
Андрей насторожил уши, надеясь узнать ещё что-нибудь о Дане. Но мужчины заговорили о другом, и он снова впал в угрюмую задумчивость.
Берзин наконец соизволил заметить его состояние.
- Ты, похоже, устал, Андрей?
- Да…
- Ну что ж, думаю, можно отправить тебя на базу в Княжинку. Или вы хотели ещё с ним пообщаться, Михаил Натанович?
- Если Андрей устал, то не смею его задерживать, - улыбнулся Аронов и мягко обратился к нему. – Хотя наши взгляды не во всём сошлись, мне было очень интересно с тобой беседовать, Андрюша. Я рад, что мы познакомились ближе.
Андрей молча посмотрел на него. Вернуть  Аронову любезность он не мог, а дерзить в присутствии Берзина не решался.
- Уверен, Андрей тоже очень рад, - сухо обронил владелец «Орихалька», нарушив опасно затянувшееся молчание. – Иди, Андрей. Тебя проводят до авиетки.
Он развернулся и вышел из комнаты, провожаемый внимательными взглядами двух мужчин.

Уже стемнело, и плотная осенняя мгла была облита лиловым светом фонарей. Забравшись в авиетку, Андрей упал на сиденье и устало свернулся клубком. За окнами набиравшей высоту металлической птицы вспарывали ночное небо огненные разрезы башен Диаспара.
Его замутило. Обхватив себя руками, Андрей попытался собраться с мыслями. Его контракт с «Орихальком» истекал через год. Время пролетит быстро, и Иржи Бенда уже как-то прощупывал почву на предмет продления договора. Андрей, грезя о «Барселоне», тогда отмолчался. Быть может, это встревожило клубное руководство, которое, не надеясь его удержать, решило срубить деньги за трансфер? Или он стал разменной монетой в бизнес-играх Аронова и Берзина?
Как бы там ни было, они собираются продать его…
Продать после завершения сезона, когда откроется трансферное «окно» и станет возможен переход игроков между клубами, а он, к тому же, окончит школу, и его больше ничто не будет удерживать в Славии… 
Но до весны ещё прорва времени! Всё, что угодно, может случиться! Андрей чуть приободрился.
Он поразмышлял ещё немного и вдруг, подскочив на сидении, вслух выругал себя за паникёрство. Даже в его несведущую в юридических вопросах голову наконец забрела мысль, что времена крепостного права давно миновали. И о чём бы руководители клубов не договаривались между собой, в конечном счёте всё решает подпись игрока на личном контракте. Что ж, значит, Андрей просто не поставит эту подпись, вот и всё!
Конечно, это чревато оглушительным конфликтом с Берзиным, и при одной мысли об этом по спине пробежал холодный озноб. Но он ещё и не такое вынесет, лишь бы играть в «Барселоне»!
Однако эти юридические размышления почему-то не принесли Андрею успокоения, и он продолжал ёрзать на сидении авиетки, ломая руки. Если всё так просто, почему Берзин выглядел таким уверенным в себе? Почему Аронов, этот бледный паук с холодными глазами, смотрел на него так, будто он уже его собственность? Неужели есть что-то ещё, чего Андрей не знает?!

«Орихальку» скоро предстояла очередная игра, и вся команда собралась  на базе в Княжинке. На следующее утро, после тренировки, Андрей отправился на поиски Мирчи Радека, надеясь как бы невзначай выудить у того нужные ему сведения.
Не застав деятельного голкипера в его комнате, Андрей наугад побрёл по коридору, и скоро ритмичный глухой перестук привёл его в небольшой холл, где Мирча, припав к травянистой зелени стола и азартно сжимая кий, играл сам с собой в бильярд.
- Андрюха, присоединяйся! – добродушно предложил он, едва завидев его.
- Э-э, спасибо. Я лучше посмотрю, - сказал Андрей, вскарабкиваясь на подоконник.
Но ему пришлось больше слушать, чем смотреть, потому что общительный Радек, обрадовавшись присутствию живой души, начал стрекотать без остановки, на одном дыхании обсуждая предстоящую игру, новую компьютерную «стрелялку» и перспективы «Орихалька» на чемпионство.
Чувствуя, что сейчас потонет в его болтовне, Андрей, собравшись с духом, попытался неуклюже вырулить на интересовавший его вопрос.
- Слушай, Мирча, а ты ведь не всегда за «Орихальк» играл? – как можно небрежнее спросил он голкипера.
Тот утвердительно тряхнул мелированными прядями.
- Да, я не воспитанник клуба. «Орихальк» купил меня у воронежского «Факела».
- Ты был рад, когда это случилось? – осторожно поинтересовался Андрей.
Мирча, блестя глазами, посмотрел на Андрея и вдруг, наклонившись к нему, таинственным голосом прошептал:
- Скажу тебе по секрету, когда я был маленьким, мама однажды уронила меня головой на пол. Очень сильно уронила, - он выдержал драматическую паузу. – Но не настолько сильно, чтобы я был не рад променять воронежский «Факел» на столичный «Орихальк».
И Радек заливисто расхохотался, довольный собственной шуткой. Андрей, глядя на него, тоже не удержался от улыбки, но продолжал гнуть свою линию.
- Ну, это понятно… Но предположим, что ты хотел бы играть в каком-нибудь другом клубе, а руководство «Факела» собиралось продать тебя в «Орихальк». Что бы было тогда?
Мирча вдруг посерьёзнел и бросил на него внимательный взгляд. Склонившись над зелёным сукном стола, с глухим стуком забил шар в лузу и только потом спокойно ответил:
- Если бы руководство хотело продать меня в «Орихальк», а я хотел играть в каком-то другом клубе, то я всё равно оказался бы в «Орихальке».
- Но как такое может быть?! – забыв о конспирации, взволнованно вскричал Андрей. – Как можно заставить человека заключить контракт против его воли?! Ведь есть же трудовой кодекс, в конце концов… Что это за торговля «живым товаром»?!
- Трудовой кодекс, конечно, есть, - слабо улыбнулся Радек. – И он даже соблюдается. В общих чертах. Но в футране вокруг трансферов игроков вращаются миллионы и десятки миллионов злотых. Неужели ты думаешь, что при таких ставках перейти из клуба в клуб будет так же просто, как какому-нибудь клерку из офиса в офис?
- Я так не думаю. Но не могут же они силой заставить игрока подписать контракт!
- Зачем силой? – пожал плечами голкипер. – Есть множество совершенно легальных, ненаказуемых законом способов сделать жизнь футраниста в клубе невыносимой. Пройдёт месяц, и ты будешь согласен заключить контракт с кем угодно, хоть с любительской командой марсианских шахтёров, лишь бы выбраться из этого ада.
Андрей обескуражено посмотрел на него.
- Да-а, есть тысяча таких способов, - задумчиво протянул Мирча. – А есть ещё один, самый верный способ.
- Какой? – нервно поинтересовался Андрей.
- Просто не давать игроку играть. Посадить на скамейку запасных. Посадить надолго. Закон ведь этого не может запретить, верно?
- Не давать играть?! – ужаснулся Андрей.
Футран был вся его жизнь. Андрей вдруг представил, что завтра на предматчевом собрании он может не услышать свою фамилию в списке игроков основного состава. От этого в желудке сорвалась ледяная лавина. А если он не выйдет на поле не одну игру, а две, три, десять?! Чемпионат и Лига Экумены будут проходить без него… Немыслимо!
- Да, это тяжело, - кивнул головой Мирча. – Хуже всего то, что ты начнёшь терять игровую форму. Чем дольше будешь сидеть на лавке, тем меньше ты будешь нужен клубу, в который хочешь перейти. И в конце концов, подпишешь контракт с той командой, где тебя ещё готовы принять.
Андрей внимательно взглянул на голкипера. Тот говорил так, будто не рассуждал об абстрактной ситуации, а обращался лично к нему. Мирча не отвёл взгляда и неожиданно улыбнулся ему.
- Андрей, «Камелот» - первоклассная команда, настоящий гранд мирового футрана.
- Что?! – задохнулся Андрей. – Откуда ты знаешь?!
- Ну, не то, чтобы знаю, - уклончиво ответил Радек. – Просто такие слухи ходили. Так, значит, они верны?
Андрей отвернулся, кусая губы. Что он за никчёмный человек?! Даже то, что касается его напрямую, узнаёт последним!
- Ты вчера встречался с Берзиным. Он сказал, что собирается продать тебя в «Камелот»? – продолжал настаивать Мирча.
- Нет, - неохотно обронил Андрей. – Он такого не говорил. Но там был Аронов, вёл со мной всякие душевные разговоры и я… Ну в общем, я догадался…
- О, вот как? – удивился голкипер. – Там был Аронов? Знаешь, Андрей, он проявил к тебе уважение.
- Уважение?!
- Конечно. Аронов  был вовсе не обязан встречаться с тобой, знакомиться, доводить информацию о своих намерениях. Это с его стороны жест доброй воли.
- В гробу я видал его добрую волю!! – вскипел Андрей. – И его самого! И его «Камелот»! Я хочу играть в «Барселоне»!
Он отвернулся, чувствуя, как к глазам подступают слёзы.
Мирча поджал губы и, помолчав, отчуждённо обронил:
- Не могу сказать ничего плохого о «Барсе», но «Камелот» ничем не уступит ей, это выдающийся клуб. Многие хотели бы играть за него. Вот я, например… Но меня там не ждут, - тихо закончил Радек.
Андрей бросил на него взгляд исподлобья. Но его-то ждут в «Барселоне»! Однако он не стал этого говорить, чтобы ещё больше не растравить душу приятелю. Спрыгнув с подоконника, неловко пробормотал:
- Спасибо, Мирча, за  информацию. Ты мне помог…
Радек пожал плечами и молча вернулся к игре, но взгляд у него был отсутствующий и потухший.

Хотя Андрей поблагодарил голкипера за помощь, на самом деле после разговора с ним у него земля качалась под ногами. Всё было в самом деле плохо. Если Берзин решил продать его в «Камелот» - а он, судя по всему, решил – то ему просто выкрутят руки и раньше или позже, но добьются своего. И никуда он не денется…
Андрей бесцельно брёл по коридорам базы, и у него было такое лицо, что ему оборачивались вслед.
Ноги сами привели его в главный холл. Просторное помещение было тихим и пустынным, только в углу за стойкой притулился дежурный администратор, деля своё внимание между кроссвордом и выпуском телевизионных новостей. Он удивлённо посмотрел на застывшего посреди холла Андрея   и отвернулся.
Андрей, как сомнамбула, двинулся к выходу, в окружавший здание осенний золотой парк, прочь от людей, их скользких взглядов и бездушных расчётов.   
Он уже коснулся ручки двери, когда сквозь монотонное бормотание телевизора ослепительным всплеском пробилось имя и одним взмахом ножа рассекло его апатию: Мстислав Данкевич.
Мстислав Данкевич!..
Андрей замер на месте, а затем  прыжком метнулся к экрану, взволнованным взглядом вбирая  широкоплечую фигуру Дана, родную и знакомую от копны тёмных волос до рубиновой искры перстня на руке. В окружении  каких-то солидных людей Данкевич сидел за столом рядом с пожилым раскосоглазым мужчиной  и чётким готическим почерком выводил свою подпись на листе бумаге.
- Что? Что это? – бессвязно пробормотал Андрей, перегибаясь через стойку.
Ему ответил не ошарашенный администратор, а диктор государственного телевиденья, которая со сдержанным ликованием в голосе сообщила, что вчера, во время визита австранезийского президента в Славию между правительством Австранезии и концерном «Плазмаджет» был подписан контракт на поставку крупной партии «персеев».
Вчера! Значит, Дан вернулся! С глупой улыбкой на лице Андрей, снося мебель,  ринулся к себе в комнату.
Никаких пропущенных звонков на сонофоре.
Дышать стало трудно. Что происходит?! Мстислав Александрович вернулся ещё несколько дней назад и до сих пор не позвонил ему!
 Андрей нажал было кнопку вызова, но остановился.
И медленно отложил сонофор в сторону.
С внезапной внутренней ясностью он понял, что ответа на его звонок снова не будет. Это понимание пронзило холодом. Переживания из-за продажи в «Камелот» - то, что ещё пять минут назад казалось трагедией, - неожиданно выцвели и побледнели, разлетелись обрывками ненужных мыслей.
Андрей медленно подошёл к окну. До боли сжав руки, впился глазами в горизонт, где невидимый за переплетениями ветвей вонзал свои шпили в ноябрьское небо Диаспар. Что происходит?! Что за игры вы затеяли, Мстислав Александрович, сейчас, когда вы так мне нужны?
Он понял, что во что бы то ни стало должен увидеть Дана.

ГЛАВА 10. УЗНАТЬ О РАЗРЫВЕ.

Фигура склонившегося в поклоне портье исчезла за поворотом коридора, и Дан, уже не сдерживая себя, схватил мальчишку за локоть, увлекая к гостиничному номеру. Рыжеволосый мальчишка послушно семенил рядом, пытаясь приноровиться к его широким шагам. Но у самой двери вдруг замер, и Дан почувствовал слабое трепещущее сопротивление.
Он тоже остановился, но не выпустил руку мальчишки, а ещё сильней, до боли сжал её.
- В чём дело? Ты передумал? – резко бросил Дан.
- Нет, я хочу!.. Просто…
Запрокинув голову, мальчишка посмотрел на него снизу вверх. В его огромных глазах испуг и желание сплавлялись в такой будоражащий, ломкий, полынно-зелёный взгляд, что у Дана на миг перехватило дыхание.
- Неужели в первый раз? – уже мягче спросил он, ослабляя хватку.   
Губы мальчишки вдруг насмешливо скривились, и тот посмотрел на Дана почти с иронией.
- Не первый. Совсем не первый. Просто я хотел сказать, что люблю жёсткий секс, но прелюдию предпочитаю понежнее.
И он улыбнулся блудливой кошачьей улыбкой, так не вязавшейся с невинностью полудетского личика и вдребезги разбившей то странное зыбкое чувство, что на мгновение посетило Дана.
Осталось только звериное желание.
Не обременяя себя ответом, Дан открыл дверь и втолкнул мальчишку внутрь. От резкого взмаха руки вспыхнул светильник, бледным золотом пролившись в пепельные вечерние сумерки.
Мальчишка по инерции пролетел на середину комнаты. Выпрямился и, раскинув руки, сделал медленный пируэт, позволяя любоваться собой. Кокетливо откинул тёмно-рыжую прядь, на пальце блеснула золотая филигрань кольца. Сегодняшний подарок Данкевича, который кое-кому предстояло отработать…
Захлопнув дверь, Дан в два шага оказался рядом с ним. Сгрёб в охапку, впиваясь поцелуем в запрокинутое горло. Как заводят эти тонкие шейки! Так бы и перегрыз.
Мальчишка, тяжело дыша, изгибался в его руках. Невысокий, с хрупким и сильным телом танцора он напоминал того, другого… И если закрыть глаза,  можно было представить…
Дан не закрыл глаза.
Его ладонь с нажимом скользнула по податливой спине, словно рисуя на тонком теле изящный изгиб позвоночника, спустилась ниже, сжав узкую задницу. Мальчишка глухо застонал и подался тазом вперёд, трясь и елозя по его бедру.
- Может, хватит прелюдий?
- Да-а, давайте уже! – всхлипнул мальчишка. – Но только со смазкой!..
Через пару минут он был распластан ничком на столе, с задранной рубашкой и спущенными штанами и протяжно стонал в ритме мощных толчков Дана. Не только стол, но, казалось, вся комната ходила ходуном, раскачивалась, приближаясь и удаляясь.
С хриплым выдохом Дан кончил и навалился на парня, замер, переводя дыхание. Наконец отлепился от потного вздрагивающего тела и, не оглянувшись, отошёл в сторону, приводя себя в порядок.
Хотя Дан и так уже много выпил в ресторане отеля, но снова налил себе бокал вина и залпом осушил его. Оглянулся, отвлечённый оханьем парня, который, опираясь на стол, пытался принять вертикальное положение. Подумав, налил вина и ему.
Дрожащая рука скользнула по тонкому стеклу, и плавным росчерком бокал врезался в пол, разлетевшись на осколки синего льда и тревожные кровавые брызги.
- Ох, чёрт…
- Забудь, - отрезал Дан, подавая ему новый.
Но хрустальный звон отозвался в нём каким-то странным болезненным эхом, словно разбился не только бокал. Дан почувствовал, как пряная истома и без того бледноватого оргазма утекает, будто вода в песок.
Дан опустился в кресло и с внезапной неприязнью взглянул на скорчившегося на диване в обнимку с бокалом мальчишку. Рыжий и зеленоглазый, но черты лица ничуть не похожи. Ничуть!
Дан не жалел, что выбравшись пару дней назад на какую-то светскую вечеринку, подцепил этого парня. Надо же кого-то трахать. Но он надеялся сжечь в яростном сексе снедавшие его тоску и раздражение, а вышло как будто только хуже…
Парень встретился с ним глазами и обессилено булькнул:
- Ну вы даёте, Мстислав Александрович…
- Что такое? Жестковато? Извини, - рассеянно обронил Дан.
- Не-е, я не в претензии. Я люблю пожёстче. Давно мне так не вставляли…
Дан вдруг резко поднялся, оборвав его:
- Номер оплачен до утра. Бар к твоим услугам. Заказывай, что хочешь.
- А вы?.. – парень растерянно уставился на него.
- А у меня дела. На днях позвоню.
Не оглянувшись, он вышел из комнаты.

Никаких дел на сегодняшний вечер у него не было и в помине. Но сил выслушивать пустой и пошловатый трёп парня тоже не было. Похоже, он получил второе издание Тильда. Впрочем все они как под копирку…
«Все, кто доступен тебе», - угрюмо поправил сам себя Дан. Был ведь тот, другой, кого он собственным решением сделал запретным и недостижимым.
Но и сейчас, спустя месяц, когда мальчик, позлившись и пообижавшись,  наверняка уже забыл его, при одном воспоминании об этом странном нездешнем лице, пронизанном мерцающим отблеском внутренней самобытности, окутанном чистосердечным ароматом лилий – у него поднималась не только плоть, но мозг, душа, вся его личность, и что там, блин, есть ещё…
От этого лица, детского и беззащитного, Дан сбежал на Меркурий, хотя вполне мог бы послать Антарову вместо себя, а первое, что он сделал, когда космолёт приземлился на Байконуре, - включил молчавший до этого сонофор, страшась и желая увидеть пропущенные звонки. Звонки были, но – от других. И хотя именно этого Данкевич и добивался, он едва сдержал себя, чтобы не впечатать хрупкую ракушку в металлическую обшивку стены.
 Дан ни секунды не сомневался, что поступил правильно. Но кто бы знал, что будет так паршиво!.. На душе было грозно и тяжело, как не случалось  даже в ранней юности, после оглушительных ссор с отцом. Да, такого раньше никогда не было… Но раньше он никогда и не отказывался от добычи, почти загнав её в угол. Видно, всё дело в этом, и неудовлетворённое желание медленным ядом отравляет кровь.
Распугивая  яростным видом персонал, едва воспринимая окружающее, Дан вынесся из отеля к услужливо поданной авиетке.
Хотелось ещё выпить. Хотелось прибить кого-нибудь. Снова хотелось трахаться.
Но теперь он знал, что это не поможет.

Авиетка, рисуя спираль в ноябрьской ночи, спустилась к элитной жилой высотке. Воздух переливался холодной моросью, и от влаги поверхность расположенной на крыше авиастоянки стала антрацитово-чёрной.
Сфера лифта манила золотистым теплом. Но Дан свернул к кованой металлической лестнице, ведшей на верхний этаж, где он жил.
В последнее время в «Саграде» стало совсем тоскливо. Увядшей чайной розой вилла лежала на берегу свинцового моря, и огромные пустые залы полнились рёвом осенних штормов и тихим меланхоличным шёпотом одиночества. В городе, где пусть на расстоянии, пусть сквозь стены, всегда ощущалось живое тепло людей, было легче. Но в квартире Дана его никто не ждал.
Тоскливая ярость немного улеглась, сменившись угрюмым глухим раздражением, и Дану потребовалась вся его самодисциплина, чтобы отбросить соблазнительную мысль продолжить начатое в ресторане и напиться окончательно, убив наконец этот гнусный вечер.
Он спустился по лестнице, свернул в холл.
И замер как вкопанный, словно знакомая и до тошноты привычная дорога вдруг вывела его в иную ослепительную вселенную.
У двери его квартиры, устало пригорюнившись на диванчике, сидел Андрей.

Он ждал здесь уже два часа, ломая руки и разглядывая нарядные изразцы стен. Об эти стены хотелось биться головой.
Андрей примчался к Дану на крыльях смятения и надежды. Еле отбился от охранников, оберегавших покой состоятельных обитателей высотки и требовавших от него, вопреки инструкциям, отнюдь не удостоверение личности – кто же не знал главную звезду славийского футрана! – но автографы. Скоростной лифт был явно неисправен, потому что путь наверх занял целую вечность, и когда Андрей наконец оказался перед дверью квартиры Дана, то дышал так тяжело, будто добирался на тридцатый этаж пешком.
Но всё лишь для того, чтобы услышать, как синтетический, стерильно-вежливый голос интрафона сообщил ему об отсутствии хозяина и предложил зайти как-нибудь в другой раз, предварительно позвонив.
У Андрея буквально подкосились ноги. Конечно, позвонить было более чем здравой идеей. Если бы имелась уверенность, что Данкевич ответит на его звонок…
Таинственное исчезновение Дана, его неожиданная поездка во Внеземелье, молчание после возвращения и эта запертая дверь, за которой Андрея никто не ждал, - все события последнего месяца обрели наконец пугающую связь. Но смысл её  от него ускользал. Мстислав Александрович за что-то наказывает его? Испытывает? Или… или у него случилась большая беда?
Андрей понял, что не сможет уйти, не получив ответа на свои вопросы, не рассеяв душившую его грязно-жёлтую пелену обиды и страха. Он обессилено упал на стоявший в холле диван, полный отчаянной решимости ждать Дана хоть до Второго пришествия, потому что в последнее время его жизнь и так стала сильно напоминать ад…

Дымчато-серый ковролин впитал звук шагов, и для Андрея фигура Мстислава Данкевича выросла в проёме арки внезапно, как порыв ветра в лицо.
Вспышка смущённой радости рывком подняла Андрея на ноги и, не успев  подумать хоть одну мысль, он уже зарысил навстречу, чувствуя, как сквозь ледок неловкости пробивается пылкое желание броситься Дану на шею.
- Мстислав Александрович!
Раньше, при встречах Дан всегда здоровался с ним за руку, а потом обнимал, и Андрей уже чувствовал себя в тепле сильных рук, прижатым к груди, на которой наконец можно будет выплакать все свои обиды, недоумения и несчастья.
 Но внезапно он замер, чуть не порезавшись о резкий, отстраняющий жест Дана.
- Мстислав Александрович…
- Как ты узнал мой адрес? – вместо приветствия жёстко бросил Данкевич.
- Я… я случайно услышал, что вы переехали из «Саграды» в город, а адрес узнал в  муниципальной службе… Мстислав Александрович! – в третий раз растерянно повторил Андрей.
Дан не отвечал, молча разглядывая его, так пристально и напряжённо, что от взгляда хотелось заслониться рукой. В повисшей тишине лицо Дана удивлённо дрогнуло, словно он не увидел того, чего ждал.
- Зачем ты здесь, Андрей? – спросил Данкевич непроницаемым тоном.
-Что?..
- Я спрашиваю, зачем ты пришёл?
От этого простого вопроса Андрей смешался.
- Но вы обещали мне позвонить, а сами не позвонили, - наконец выдавил он.
- Не позвонил.
- А когда я вам звонил – не ответили.
- Не ответил, - снова холодным эхом откликнулся Дан.
- Ну вот я и пришёл, - развёл руками Андрей, – чтобы узнать, что случилось.
Дан вдруг одарил его усталым болезненным взглядом.
- Что случилось? Тебе не звонят и не отвечают на твои звонки. Что бы это в самом деле могло значить?
Андрей смотрел на него, не находя слов.
- Наверное, мне следовало предвидеть, что для тебя ответ будет неочевиден, - Дан провёл рукой по лицу, замер на мгновение, но затем решительно подошёл к двери и, распахнув её, дёрнул подбородком. – Заходи. Нам надо поговорить.
Помедлив мгновение, Андрей бесшумной тенью скользнул внутрь и, едва поспевая за широкими шагами Дана, последовал за ним куда-то вглубь навевающей агорафобию квартиры. В просторных комнатах было тепло и приятно пахло цитрусами. Но мягкие барочные изгибы помещений  были до краёв наполнены тишиной, пронзительной, как за минуту до катастрофы.
Вслед за Даном он вошёл в какую-то комнату и, оглянувшись, понял, что находится в библиотеке. Стеллажи с книгами подпирали высокий потолок. В центре на цветастом осеннем ковре уютно расположились изящный деревянный столик, кресло и тушка небольшого дивана. Мягкое освещение и золотисто-кофейные тона интерьера рождали атмосферу покоя и умиротворённости, но Андрей с трудом сдерживал ледяной озноб.
- Садись, - Дан указал ему на кресло.
Однако сам садиться не стал, а принялся расхаживать по комнате, не произнося ни слова и бросая на него непонятные быстрые взгляды. Лицо Дана было непроницаемо-спокойным, но глаза лихорадочно блестели.
Вдруг он замер перед одним из узких стрельчатых окон, за которым близким дождём клубилась влажная ноябрьская мгла. Вопросы жгли Андрею язык, но, глядя в неподвижную спину Дана, он едва осмеливался дышать.
Дан стоял неподвижно, как изваяние. Андрей видел в оконном стекле отражение его фигуры – такое тёмное, что нельзя было различить выражение лица. Казалось, между Даном и его чёрным двойником идёт напряжённый безмолвный диалог.
Внезапно Данкевич пошевелился, и, когда он обернулся к Андрею, на его губах светилась улыбка, полная мягкого тепла и почти прежняя.
- Прости, Андрюша, я, наверное, не очень приветливо тебя встретил. Просто я не ожидал… Как у тебя дела? Всё хорошо?
- Да, всё нормально, - негромко ответил он. Всё просто замечательно, не считая того, что они не виделись месяц, с Даном творится чёрте что и вдобавок ко всему его хотят сбагрить в «Камелот». Но сказал он  другое. – Я скучал по вам.
Взгляд Дана заострился. Он подцепил изогнутую арфой спинку стула и, поставив его рядом с креслом Андрея, сел.
- Скучал? А я думал, ты будешь злиться и обижаться на меня.
- Ну и это тоже, - надулся Андрей. – Но скучал больше. Мстислав Александрович, что происходит? – осмелился он наконец спросить. - Куда вы пропали? У вас что-то случилось?
Дан молча смотрел на него, словно не расслышав вопроса. Внезапно он подался вперёд, и ладошка Андрея утонула в его горячих руках. У Андрея перехватило дыхание.
- Значит, скучал, – снова задумчиво повторил Дан. – Андрюша, ответить мне, пожалуйста, кто я для тебя, раз ты по мне скучал?
Прямота вопроса смутила его. Но Дан, продолжая держать Андрея за руку, вдруг осторожно погладил его вспотевшие пальцы. И от этого простого движения у него даже уши покрылись сладкими мурашками.
- Друг, - больше не колеблясь, тихо, но уверенно ответил Андрей. – Вы мой друг.
- Вот как? – насмешливо сощурился Дан. – Андрюша, а ты со всеми своими друзьями занимаешься тем же, чем занимался со мной? Ну не надо дуться, мой милый. Но мы с тобой не друзья. Такие отношения называются иначе.
- К-как же?
- Любовники.
Может, Дан был и прав. Но слово – холодное и склизкое, как кожа рептилии, - Андрею не понравилось. Он промолчал.
- Что, не по вкусу? – понимающе усмехнулся Дан. – Но, знаешь, сейчас мы оба ошиблись. Мы, конечно,  уже не друзья, но ещё и не любовники. И я решил, - Дан наклонился вперёд и, сильнее сжав его руку, отчётливо произнёс, - я решил, что на этом нам следует остановиться, мы не должны переходить эту грань.
Андрей несколько мгновений пытался осмыслить его слова, и, как ему казалось, поняв, не смог сдержать нервного смешка, испытав вселенское облегчение. Так, значит, над этим вопросом Мстислав Александрович эпохально размышлял целый месяц?! Впрочем для него это, наверное, важно…
- Конечно, не должны! Я ведь сам вам сказал, что не собираюсь, ну, быть девушкой… Но нам ведь и без грани хорошо, разве нет?
Андрей бросил быстрый взгляд на болезненно сжатые губы Дана, чувствуя, как в нём поднимается заинтересованность не только в словах, которые из этих губ исходят.
- Ты меня не понял, Андрюша, - покачал головой Дан, мягко улыбнулся ему, и отчётливо, будто не произнося, а рисуя слова в воздухе своим готическим почерком, сказал. – Мы должны прекратить наши отношения. Нам не следует больше встречаться. Это слишком опасно для тебя, мой милый.
Мир поплыл вокруг Андрея, будто его ударили поддых.
Он потерянно пробормотал:
- Но, Мстислав Александрович, я не понимаю… Мне скоро семнадцать, тут нет ничего незаконного… Вам кто-то угрожал из-за меня?
- Кто бы это мог быть, по-твоему? Я сам кому хочешь… - нахмурился Данкевич, но оборвал себя. – Дело не в этом. Я прошу, Андрюша, не мучь и ни в чём себя не вини. Это только моя ошибка. Я её совершил, я её и исправлю.
Дан продолжал говорить ещё что-то и по-прежнему, словно у постели тяжелобольного, держал его за руку, но Андрей едва различал слова и прикосновение.
Он пришёл к Дану, исполненный дурных предчувствий, но реальность оказалась ещё страшней них, потому что, видит космос, такое ни на миг не приходило ему в голову: Дан, его Дан, самый надёжный и лучший человек в мире – гонит его прочь…
Дан наконец замолчал, и в комнате, как тьма за окнами, сгустилась тишина. Она была такой оглушительной, что шорох сминаемой ткани пиджака Дана прозвучал совершенно отчётливо, когда тот наклонился и поцеловал руку Андрея.
- Не убивайся так, мой милый. Ты всё это скоро забудешь. Ничего серьёзного не успело произойти, и тебе нечего стыдиться.
За какую-то долю секунды ледяное оцепенение Андрея сменилось ослепительной яростью. Он рывком вскочил на ноги, вырвав ладонь из рук Дана. И непривычно глядя на него сверху вниз, пронзительно закричал:
- Так, значит, ничего серьёзного не было?! Что же для вас самое серьёзное, Мстислав Александрович?! Дайте-ка я сам угадаю! Для вас самым важным было трахнуть меня, - без запинки выкрикнул грубое слово Андрей, - а когда я сказал, что этого не будет, то вы, пораскинув мозгами, пришли к выводу, что овчинка выделки не стоит! Ведь так?!
- Нет, не так, - взгляд Дана налился заоконной ночной темнотой.
- А что – так?! Что – так?! Вы не хотите меня больше видеть, это я понял! Но почему?! Почему?! Почему?!
- Андрей, не кричи, пожалуйста. Не надо себя накручивать. Всё случившееся – моя вина, и мне жаль…
- К чёрту вашу жалость! – злобно выкрикнул притихший было Андрей. - Я хочу услышать ответ на свой вопрос! Не увиливайте!
Дан, откинувшись назад и нехорошо прищурясь, посмотрел на него.
- Ну чего молчите? Раньше-то вы за словом в карман  не лезли! Я…
- Андрей, сядь! – хлыстом щёлкнул голос Дана.
Он рухнул в кресло, не размышляя, инстинктивно подчинившись одному тону приказа. Тут же попытался снова вскочить на ноги, но Дан уже нависал над ним, упираясь руками в подлокотники кресла и пригвождая его взглядом. Совсем близко от себя Андрей увидел побелевшее от гнева лицо Дана и вдруг почувствовал исходивший от него слабый, но явственный запах алкоголя.
- Да! Я виноват перед тобой! Но я не позволю устраивать мне сцены. Ты меня понял?
- Я вам ничего не…
- Помолчи! Ты сказал уже достаточно. Хотел узнать, почему мы должны прекратить отношения – сейчас узнаешь. Вот уж не думал, что придётся объяснять невинному мальчику, отчего ему не следует играть во взрослые игры с мужчиной! Конечно, я как старший отвечаю за всё, но у тебя  тоже есть голова на плечах, и что ты ею думал, когда с таким энтузиазмом упал в мои объятия?! Положим, тогда, в «Саграде» я не дал тебе выбора. Но позже он у тебя был, и надо было бежать со всех ног…
- Знал бы, как вы со мной обойдётесь, так бы и сделал, - яростным шёпотом ответил Андрей, не осмеливаясь больше кричать. – Но это сейчас вас будто подменили, а тогда… Тогда… В общем, мне всё нравилось.
- Всё нравилось?! – вдруг рявкнул Дан и тряхнул кресло с такой силой, что чуть не поднял его в воздух вместе с ним. – А когда я разложил бы тебя на кровати и поимел, тебе бы это тоже понравилось?!
- Что?! – задохнулся Андрей.
- Неужели ты всерьёз думал, что мы так и будем в бирюльки играть?! Тем бы всё закончилось и гораздо раньше, чем ты себе можешь представить. Хотя, знаешь, мой милый, как раз это тебе бы  понравилось…
- Нет!
- Да! И я бы трахал тебя к нашему обоюдному удовольствию полгода, а, может, год. А потом выставил бы за дверь, потому что мы живём не в розовых детских книгах, а в реальном мире. И как бы тебе понравилось такое?! И если ты сейчас смотришь на меня глазами умирающей лани, то как бы смотрел тогда?! Но не это хуже всего, - негромким, пульсирующим яростью голосом продолжал Дан, - самое худшее то, что после года со мной у тебя появилась бы, нравится тебе это или нет, определённая репутация. И стоило бы только прошелестеть слуху, что мы расстались, как толпа богатых мудаков сбежалась бы со всего Диаспара занимать очередь, чтобы утешить такого милашку. И скорее рано, чем поздно, тебе захотелось бы утешиться. Вот так и идут по рукам, мой хороший. Был византийский мальчик, да весь сплыл бы, - непонятно закончил Данкевич. – Ну что, я доходчиво ответил на твой вопрос?
- Дайте мне встать, - тихим голосом попросил Андрей. Он сам не знал, зачем ему надо встать и вообще с трудом воспринимал окружающее, придавленный нависшей над ним тёмной фигурой Дана и оглушённый чёткими, быстрыми, злыми словами, которые тот, словно стальные гвозди,  вбивал ему в сознание.
Помедлив, Дан молча  посторонился. Андрей заторможено, будто во сне, поднялся и вдруг решительно шагнул прямо в стеллаж с книгами.
В последний момент Дан удержал его за локоть:
- Андрей…
Прикосновение мужчины нашатырём вернуло его к реальности.
- Не трогайте меня! – взвизгнул он, вырывая руку. – Меня от вас блевать тянет! Вас самого-то от себя не тошнит?! Как можно так жить! Для вас другие люди – будто покупки в супермаркете: попользовался и выбросил! Но в одном вы правы: зачем я не бежал сломя голову после того, как вы напали на меня в «Саграде»?! Уже тогда всё можно было понять! Вы говорили, что никогда не причините мне зла, а сами изгадили всё, к чему прикоснулись!
Дан внезапно шагнул к нему, и Андрей испуганно попятился.
- Весь последний месяц я только тем и занимаюсь, что стараюсь не причинить тебе зла! И у меня от этого уже крыша едет! Но, может, не стоило и пытаться, если я такой, как ты говоришь? – сухим яростным ветром прошелестел негромкий голос Дана.
Андрею показалось, что у него переломится позвоночник, когда Дан, в два шага настигнув его, вдруг стиснул в грубом объятии и прижал к себе. Час назад он мечтал оказаться в этих сильных руках, но сейчас испытал только ледяной обессиливающий ужас. Зачем только он вспомнил то, что случилось в «Саграде»?! Зачем вообще пришёл к этому психопату?!
- Отпустите меня! – срывающимся голосом выкрикнул он, безуспешно пытаясь вырваться.
Дан не ответил. Андрей слышал только его тяжёлое дыхание.
- Мстислав Александрович, чего вы хотите? – задыхаясь от страха, рискнул спросить он.
- Чего я хочу, мой милый? – тихо и опасно переспросил Дан. Андрей почувствовал, как губы мужчины  касаются его волос. – Для начала я хочу раздеть тебя. Не надо так биться!.. Я хочу раздеть тебя медленно, чтобы запомнить то, что увижу, на всю жизнь. Хочу положить тебя, обнажённого, на диван. Вон тот, - Дан кивнул головой за пределы его поля зрения, но он всё равно отчётливо, как на цветной фотографии, увидел мягкий золотистый пригорок. – И лечь сверху. А затем взять тебя. Вначале тоже медленно, потом – всё быстрее и жёстче, пока ты не кончишь подо мной, весь мокрый от пота, как мышь, и стонущий. Ты замечательно стонешь, Андрюша, я тебе не говорил? Очень музыкально, будто скрипка вскрикивает. И всего лишь от минета. Очень хочется узнать, как ты будешь стонать, когда я войду в тебя.
Когда?! Великий космос…
- Отпустите меня, - проскулил он в плечо Дана, но сам, словно загипнотизированный, стоял не шелохнувшись, больше не делая попыток освободиться.
Но внезапно стальная хватка исчезла, и Дан мягко отстранил его от себя.
Сделав пару шагов, Андрей обессилено рухнул в кресло, едва не промахнувшись мимо сиденья. Вскинул на Дана потрясённый взгляд.
- Ну чего сжался? Не бойся, не трону, - внезапным усталым тоном бросил Дан. – Я не причиню тебе зла. Хоть ты и считаешь иначе…
Медленно и тяжело, словно преодолевая невидимое силовое поле, Дан отошёл от него и замер перед окном, за которым тёмное небо наконец пролилось давно обещанным дождём. Стальные плети бились в тонкую пластину стекла, грозя ворваться в комнату и затопить дымящиеся руины.
- Прости, Андрюша, я не хотел тебя испугать, - глухо обронил Дан. – Я выпил лишнее, и у меня был тяжёлый день…
Андрей не ответил. Бросив на него внимательный взгляд, Дан продолжил:
- Думаю, теперь ты сам понял, что нам не следует больше встречаться. Конечно, мы ещё будем пересекаться на каких-то мероприятиях. Что ж, давай в таких случаях вести себя как воспитанные люди, хорошо?
Его слова снова потонули в оглушённой тишине. Дан повернулся к Андрею. Тот, как в прострации, сидел на краешке кресла, с таким отрешённым видом, будто созерцал вокруг себя не книжные полки, а иные миры. Довольно пугающие, судя по выражению его лица.
Дан понял, что непредвиденно разыгравшуюся шекспировскую драму пора закруглять.
- Андрей, ты приехал ко мне на авиатакси? Отвечай! – повысил он голос, опять не услышав ответа.
- Да… - наконец отозвался Андрей из той тёмной потусторонней вселенной, в которой пребывал.
- Ты отпустил машину?
- Да…
- Тогда вернёшься на базу на моей авиетке.
- Не надо.
- Надо, - отрезал Дан. – Можешь презирать и ненавидеть меня, сколько влезет. Думаю, так будет даже лучше. Но я должен быть уверен, что сегодня вечером ты в целости и сохранности доберёшься до Княжинки. Идём! – скомандовал он.
Помедлив, Андрей послушно поднялся и, соблюдая безопасное расстояние,  побрёл вслед за Даном через лабиринт полутёмных комнат.
В прихожей Данкевич достал узкий чёрный зонт с закруглённой рукоятью из тёмного дерева и, закрыв дверь квартиры, повёл Андрея наверх, к авиастоянке. Они поднялись по кованой металлической лестнице, и звонкое эхо их шагов стекало в пустой холл.
Замерли на крыше, под узким козырьком, когда холодный, полный колючего дождя ветер вцепился им в лицо. 
Дан резко шагнул к Андрею, и тот непроизвольно шарахнулся в сторону, лишь спустя мгновение осознав, что Данкевич всего лишь хотел укрыть их обоих под зонтом. Он прикусил губу, злой на собственное малодушие, но Дан в самом деле запугал его взрывами своего тигриного темперамента.
Дан отступил на шаг и молча протянул ему зонт. Андрей замотал головой.
- Возьми, я сказал, - холодно велел Дан. – До моей авиетки идти довольно далеко. Если ты вымокнешь, то испачкаешь мне весь салон.
Скривившись, Андрей всё же ухватился за протянутую рукоять зонта, ещё хранившую тепло руки Дана. Тот шагнул в пелену дождя и уверенно повёл его среди лабиринта нахохлившихся, истекающих жидкой сталью металлических птиц.
Когда они подошли к авиетке, Дан уже вымок до нитки. Встав на подножку, он наклонился внутрь кабины, вводя маршрут, и Андрей с угрюмым злорадством наблюдал, как стекавшая с одежды Дана вода капает на светлый беж обшивки.
- Садись.
Андрей, не глядя, вернул зонт и поднялся в салон. Обернулся на запрокинутое к нему бледное лицо Дана. В резком холодном свете фонарей черты Дана заострились, напоминая точёную ацтекскую маску. Волосы липли на лоб, будто у бредящего в лихорадке больного. Дан молча и не отводя взгляда смотрел на него.
У Андрея вдруг защемило сердце. Он разомкнул замёрзшие губы, пытаясь найти слова, которых не было. Но Дан взмахнул рукой, и дверца кабины, сухо клацнув, захлопнулась, непроницаемой прослойкой металла отделив его от мужчины.
С коротким рывком авиетка погрузилась в тёмное, пропитанное ледяной влагой небо.

ГЛАВА 11. ПОСЛЕ РАЗРЫВА.

Пустые в этот поздний час коридоры базы казались бесконечными, и Андрей брёл к себе медленно и устало, словно двигался сквозь толщу тёмной воды.
Дан бросил его. Он снова остался один.
Хотелось забиться в угол и сдохнуть от тоски. Вместо этого он упал на кровать и уснул, будто внутри сработал невидимый предохранитель, отключая измученное сознание от высоковольтной реальности. Лёжа в вязкой густой темноте и отрешённо, словно издалека вслушиваясь, как холодными ногтями дождь барабанит в окно, он тихо соскользнул в серебристо-серую, полную блаженного забытья бездну, желая лишь одного: уснуть – и проснуться в прошлом, когда в яркий солнечный день, умирая от стыда  и счастья, он сидел на коленях у Дана и чувствовал тёплые губы на своём виске…

Когда Андрей проснулся, циферблат показывал полдень. Он проспал четырнадцать часов. Дождь прекратился, но комната тонула в тусклом жемчужном свете первого дня зимы.
Сознание возвращалось к нему медленно и почти без боли, как целебным отваром пропитавшись за время сна отстранённым грустным покоем. Невидяще вглядываясь в белеющий, словно дно сумеречного аквариума, потолок, Андрей попытался осмыслить случившееся. 
Он никогда не озадачивался вопросом, кем стал для него Дан – другом, любовником или кем-то ещё. Это был – его собственный человек. На этом размышления заканчивались. Ещё меньше он задумывался об их будущем, а задай ему кто-то подобный вопрос, то, помолчав,  он предположил бы, что они будут вместе всегда.
Предположение оказалось неверным. Никакого «всегда» не существовало. И выбор был только между расстаться с Даном сейчас или расстаться через год, заплатив за этот год – Андрей облизал сухие губы – своим телом и репутацией.
Немыслимый выбор. И, быть может, лучше, что Мстислав Александрович сделал этот выбор за него…
Наверное, он должен был ненавидеть Данкевича, и вчера ему казалось, он его почти ненавидит. Но бушевавшие в душе страсти схлынули, уйдя в тёмное отливное море, обнажив лишь одно чувство – мучительную, острую, как лезвие бритвы, печаль.
Дан бросил его!..
Он свернулся в комок в успокаивающе тёплой норе одеяла, пережидая, пока уйдёт физически ощущаемая боль.
А когда боль притихла, непрошено – и неизбежно – пришла мысль: Дан сделал выбор за него, но что бы выбрал он сам, дай тот ему такую возможность? Расстаться сейчас или расстаться через год – а это всё-таки ужасно много, разве не так? – но пере… Переспав с Даном.
Андрей приподнялся на локте и нервно оглядел погружённую в сумрак комнату, словно кто-то невидимый мог притаиться в углу и прочесть его постыдные мысли. В углах прятались только тени, и он, снова упав на подушку, вдруг словно наяву услышал низкий, жёсткий, яростный голос Дана: «Я разложил бы тебя на кровати и поимел. И знаешь, мой милый, тебе бы это понравилось».
Воспоминание об этих грубых бесстыдных словах неожиданно взбудоражило его. Почему Дан говорил так уверенно?! Неужели – такое – действительно может нравиться?!
Поток пережитых вчера чувств – горячий и ослепительно-яркий – вдруг снова нахлынул на него, взламывая призрачный лёд отрешённости. Андрей опять стоял посреди тысяч книг, мерцающих корешками как драгоценные камни сокровищницы, стиснутый сильными безжалостными руками, прижатый к груди Дана, снова, задыхаясь от страха и возбуждения, вслушивался в его голос, негромкий и раскалено чувственный: «Я медленно раздену тебя и положу, обнажённого, на кровать. Лягу сверху. А затем…»
С пересохших губ Андрея сорвался вздох, и он выгнулся на постели дугой, сминая и комкая простынь, ошеломительно ярко, будто наяву, чувствуя себя придавленным горячей тяжестью, распластанным в сладкой беспомощности под сильным телом Дана.  «А затем я возьму тебя. Всё быстрее и жёстче, пока ты не кончишь подо мной».
Андрей рывком сел. Возбуждение безвозвратно уходило, стекало с него, как горячая вода с тела купальщика. Он хотел Дана – его руки, его властные губы, его тяжесть на себе. Но не этого! Нет!
С внезапной, его самого поразившей ясностью он осознал, что после вчерашних событий, после того, как Дан столь недвусмысленно высказал свои желания и едва не привёл их в исполнение, его привязанность к Данкевичу – по-прежнему сильная и мучительно-острая – крепко настояна на страхе.
Он боялся Дана.
Боялся не столько непредсказуемых вспышек его гнева и даже не угрозы физического насилия, на грани которого тот всё-таки смог себя остановить, но прежде всего - чувственности, которая исходила от него  и просто обжигала. Чувственности, которой ему пришлось бы покориться, если бы он выбрал год с Даном…
«Нет! - снова мысленно воскликнул Андрей и повторил уже вслух. – Нет! Я этого не хочу!»
Слегка дрожащей рукой он откинул одеяло и встал. Пережитая плотская фантазия электрическим ударом встряхнула его, дав сил встретить наконец лицом к лицу этот день – первый день без Дана, - который уже перевалил за половину.
Умывшись и одевшись, он спустился в столовую, тихую и почти безлюдную, как и вся база «Орихалька», в этот час. Андрей знал, что ближе к вечеру станут съезжаться игроки, так как завтра должен был начаться предматчевый сбор накануне последней игры клуба в этом сезоне. А потом наступят зимние каникулы, и второй круг чемпионата возобновится лишь в январе, когда дни станут длиннее.
Но прежде чем это произойдёт, пятнадцатого декабря в Барселоне ему вручат «Золотой мяч» как лучшему футранисту уходящего года. Мысль о грядущем триумфе всплыла и, не вызвав у Андрея даже тени эмоций, снова беззвучно канула в тот же самый холодный туман, в котором тонула база «Орихалька» и весь мир. 
Вяло поковырявшись в тарелке, он покинул столовую и отправился бродить по коридорам базы.
Казалось бы, сказав «нет», оставалось только признать правоту решения Дана, смириться и забыть. Но вместо этого он снова и снова переживал события вчерашнего дня и всех своих предшествующих встреч с Даном, перебирая воспоминания словно бусины порвавшегося ожерелья, которое надо заново – зерно к зерну – собрать, восстановив утраченную связь.
Погружённый в тоскливые мысли, с отсутствующим видом, рассеянно ведя кончиками пальцев по прохладному древопластику стены, Андрей нарезал круги вдоль этажа. И дежурный администратор, следя из-за свой стойки за его однообразными маневрами, ошарашено качал головой: ну и видок у парня! Словно с призраками разговаривает, да и сам будто призрак! Мальчишка, конечно, гений футрана, но эти его странности…
Андрей обескураживал персонал базы уже пару часов, когда, заходя на очередной круг, неожиданно налетел на чей-то суховатый голос:
- Привет, Андрей. Как дела?
Медленно проявившись в окружавшей его физической реальности, он обнаружил перед собой Мирчу Радека, который, склонив набок белобрысую голову, терпеливо дожидался  ответа.
- Привет, - сомнамбулически обронил Андрей. – Всё нормально.
- Уверен?
Он молча кивнул.
Вратарь сделал какое-то движение, и на миг Андрею показалось, тот хочет положить руку ему на плечо. Но вместо этого Мирча подцепил ручку чемодана и, не оглядываясь, покатил серую колесчатую тушу к своей комнате.
К давившей Андрея тяжести прибавился ещё один камень. Они не ссорились с Мирчей, но после достопамятного разговора о «Камелоте» между приятелями словно пробежала чёрная кошка.
Этажи наполнялись голосами и хлопаньем дверей. Игроки «Орихалька» прибывали на предматчевый сбор, и Андрей понял, что в таких условиях комфортно пострадать не удастся.
Одевшись, он вышел наружу.
Парк, ещё не высохший после ночного ливня, тускло мерцал в сумеречно-зыбком свете декабря. Унизанные дождевыми каплями ветви деревьев неподвижно застыли, словно увязнув в прозрачной смоле.
Было очень холодно. Сырой воздух пробирал до костей, и Андрей повыше поднял воротник лёгкой куртки.
По контрасту с серостью и холодом окружающего мира даже воспоминание о Дане было жар и огонь.
От Дана его мысли переместились к Мирче Радеку и другим одноклубникам. Андрей вдруг подумал, как мало в сущности изменилась его жизнь после отъезда из Зимы, несмотря на славу, успех и немаленькую зарплату. Он был безвестен и одинок  в Зиме. Он стал знаменит и одинок в Диаспаре. Вот и вся разница.
И лишь один человек, нежданно-негаданно ворвавшийся в его жизнь, на краткий миг приоткрыл ему дверь в ослепительный летний мир. Лишь один человек – со всей своей  властностью, пугающими вспышками гнева и ещё более пугающей чувственной страстью – смог это сделать.
Андрей медленно брёл по дорожке парка. Выложенная красноватой плиткой тропинка будто слегка светилась в сгущающихся сумерках и вывела его к широкой, уходящей вверх мраморной лестнице. Он поднялся на круглую смотровую площадку и коснулся рукой мокрого камня балюстрады.
Боковым зрением заметил кусок тёмного мусора, налипший на перила, и уже машинально собирался брезгливым движением сбросить его вниз, когда вдруг понял, что это птица. Ворона. Вцепившись жёсткими проволочными лапами в балюстраду, она сидела совершенно неподвижно и косилась на него чёрными бусинами глаз. Но не улетала. 
«Что люди! – с горечью подумал Андрей. - Даже эта птица смотрит на меня как на призрака». Он сам чувствовал себя холодной бесплотной тенью.
Отвернувшись от наглой твари, он огляделся. Позади в сумерках тускло изгибались корпуса базы, за которыми можно было угадать крыши коттеджного посёлка Княжинка - местообитания диаспарских буржуа. Впереди расстилался обнажённый безмолвный придавленный низким небом лес.
Было невероятно тихо, и Андрей едва мог различить звук собственного дыхания. Но в мертвенной декабрьской тишине каждый камень под его ногами, каждый призрачный завиток дыма в тоскующих о лете небесах кричали лишь об одном: в этом мире холода и одиночества огонь – драгоценен. И лучше обжечься в его пламени, чем проскитаться всю жизнь в одиноком стылом тумане.
Лучше обжечься – лучше сгореть дотла! – чем медленно замерзать в той ледяной клетке, в которую неизвестно кто, непонятно за какую вину его заключил, отделив от мира, людей, их тепла.
Лишь Дан смог пробиться к нему через эту стену льда, поманил настоящей жизнью – и ушёл… Андрей вспомнил свои недавние страхи, и перед оглушительностью этой потери они показались ему неправдоподобно мелкими. Детская боязнь его растворялась в холодном сыром воздухе, каплями влаги оседая на камне и вот – её очертаний уже нельзя было различить. Сквозь зыбкий туманный фон внезапно проступила и оформилась мысль, быть может, стыдная и подлая, но от того не менее истинная: если бы он уступил Дану, тот бы не бросил его.
Потому что Дан слишком сильно его хочет. Потому что бросить, соблазнив, было бы бесчестной жестокостью, на которую Дан не способен. И потому что не было бы смысла ударяться в запоздалое благородство, раз дело уже сделано…
Если бы он не ломался прежде, а изобразил бы хоть намёк на согласие, то у них с Даном был бы целый год. Год близости с дорогим, любимым человеком после шестнадцатилетней жизни в одиночестве.
Вдруг у Андрея перехватило дыхание и слабо, словно во сне, шевеля губами, он шёпотом повторил невольное откровение: «С дорогим, любимым человеком…»
Кусок чёрной пакли с пронзительным карканьем и хлопаньем крыльев метнулся вверх, и Андрей испуганно дёрнулся, безнадёжно вырванный из своих взволнованных размышлений. Ворона сделала в воздухе круг над ним и опять злобно, насмешливо каркнула, словно спрашивая: какой смысл в твоём запоздалом прозрении, зимний мальчик?! Всё кончено! Выбор сделали за тебя. И ты даже не знаешь, суждено ли тебе ещё когда-нибудь снова увидеть Дана…

Тусклым декабрьским полднем Мстислав Данкевич и Максим Берзин, верные традиции, вместе обедали в «Небесном ресторане». Кабинет на пятидесятом этаже диаспарской высотки был полон тёплого света и мягкого колыханья экзотической зелени, оберегая своих гостей от нудного моросящего дождя, который неутомимо покрывал мелким бисером запотевшие окна.   
Дождь, то затихая, то усиливаясь, почти без перерыва шёл уже две недели, ввергая в депрессию жителей мегаполиса. Но даже изливавшиеся на Диаспар тонны ледяной воды не могли потушить сжигавшее Дана раздражение. В последнее время его бесило всё – погода, политика, нерасторопность подчинённых и даже омерзительно волосатая пальма в углу кабинета.
Волны  его раздражения обтекали лишь Берзина, который, откинувшись на спинку кресла, смаковал сигару и собственный рассказ о новой любовнице. Дан слушал друга вполуха, угрюмо завидуя простоте и безмятежности его жизни. Когда-то он сам так жил.  Куда, когда и почему всё делось?!
Берзин наконец замолчал и, выслушав вялый одобрительный комментарий Дана, вдруг поинтересовался:
- Ну а ты как, Слава? Что-то давно я тебя ни с кем не видел.
- Да ну почему, - пожал плечами Дан. – Кое с кем встречаюсь.
- С кем же?
- Дансер из ночного клуба. Говорит, что учится в балетной школе, но врёт, наверное. Зовут Ирка, - хмуро выдал информацию Дан и не сразу понял, почему Берзин едва не уронил сигару изо рта.
- Ирка?! Женщина?!
- Парень из Пражского экзархата. Там такие имена не редкость.
 - А я уж было решил, ты наконец встал на путь истинный! – расхохотался Берзин.
- Я с него и не сходил, - буркнул Дан, не присоединившись к смеху друга, хотя прежде подобное недоразумение развеселило бы и его самого.
Берзин заметил его реакцию, оборвал смех и, помолчав, осторожно поинтересовался:
- Ну и как этот твой Ирка, симпатичный? Он тебе нравится?
- Симпатичный. Рыженький, - ответил Дан, проигнорировав второй вопрос.
Берзин внимательно посмотрел на него, и в его кабаньих глазках плескалась, казалось бы, совершенно неуместная там, но искренняя тревога. У Дана защемило сердце. Он прекрасно знал, что, помимо миллиардного состояния, Макс обладал вагоном и маленькой тележкой недостатков. Но друзей тот выбирал один раз – и на всю жизнь. Поэтому Дан, пристально разглядывая узор на пальмовой кадке, уже знал, какой вопрос  сейчас услышит.
- Слава, что с тобой происходит? Ты такой смурной последнее время… С «Плазмаджетом», знаю, всё великолепно. Я думал, может, что по личной части…
- Всё нормально, Максим, - оборвал его Дан, но, отвечая на встревоженный взгляд друга, признался. – Просто меня всё бесит.
- Да? – озабоченно нахмурился Берзин. – А почему?
- Погода, наверное, действует, - брякнул Дан первое, что пришло в голову. – Ненавижу зиму.
Берзин проглотил это неожиданно легко.
- И не говори, Слава, от этой серой хмари уже блевать тянет. Льёт как из ведра две недели. До рождественских каникул ещё, конечно, далековато, но я бы на твоём месте послал всё к чёрту и махнул бы на какой-нибудь австранезийский курорт. Лично я так и собираюсь сделать после Барселоны. Кстати, о Барселоне, - вскинул палец владелец «Орихалька». – Пока не забыл…
Порывшись в чёрной кожаной папке, он протянул Дану небольшой прямоугольник плотной золотистой бумаги.
- Держи!
- Это ещё что такое? – недоумённо спросил Дан, вертя бумажку в руках.
- Приглашение на церемонию вручения «Золотого мяча». Заставил организаторов поделиться десятком, раз Тобольский играет в моём клубе. Теперь вот не знаю, как от желающих отбиться. Но для тебя, Слава, ничего не жалко, - улыбнулся Берзин.
Дан уронил приглашение на стол так внезапно, будто оно воспламенилось.
- Спасибо, Максим, но я не собираюсь ехать в Барселону.
- Нет?!
- Нет.
Берзин был так удивлён, что даже забыл обидеться.
- Да сейчас все только и говорят, что о Тобольском и его «Золотом мяче»! Последний раз славийский игрок получал такую награду полвека назад!
- Я равнодушен к футрану.
- Дело не только в футране. Я устраиваю приём после церемонии и скажу тебе, Слава, он должен стать главным светским событием года, - не без самодовольства улыбнулся Берзин. – Там соберётся весь высший свет Славии. Будет даже прокуратор.
Дан с мягкой насмешкой взглянул на друга, зная его слабость к организации пафосных мероприятий, и спокойно ответил:
- Максим, я не сомневаюсь, что всё пройдёт великолепно. У тебя к этому талант. Но, прости, я не поеду. Дел невпроворот, да и настроения нет.
- Понятно, - поскучнел Берзин. – Тобольскому, значит, так и передать, когда спросит, что Мстислав Александрович не приехал его поздравить, потому что у него настроения нет?
- Не волнуйся, он не спросит, - вздрогнув, скрежетнул Дан.
Он не собирался бегать от Андрея, прекрасно понимая, что рано или поздно они всё равно где-нибудь случайно пересекутся и им придётся, взглянув друг другу в глаза, холодно поздороваться и разойтись в разные стороны. Но Дан, до жгучей боли отчётливо помня, с каким отвращением в глазах отшатнулся от него мальчик на авиастоянке, не собирался отравлять Андрею день его триумфа своим присутствием…
- Не спросит? – вздёрнул бровь Берзин. – Когда я на днях встречался с ним, чтобы поговорить о церемонии, он за полчаса ухитрился раз пять спросить, получишь ли ты приглашение.
Дан  тяжело уронил:
- Ты  не понял Андрея, Максим. Он хотел удостовериться не в том, что я буду на церемонии, а в том, что – не буду.
- Не знаю, не знаю… Не думаю, - протянул Берзин. – Да и с чего бы? – Владелец «Орихалька» пытливо взглянул на друга.
Дан неопределённо повёл плечами и промолчал.
- Знаешь, Слава, - осторожно начал Берзин, - ты мне сказал, что у вас с Тобольским ничего нет, ну, в этом смысле… И я в твоих словах не сомневаюсь, - торопливо добавил он. – Но не просветишь ли, что же всё-таки между вами? Какие-то отношения у вас непонятные, запутанней, чем славийские законы, честное слово…
- Всё уже распуталось! Раз и навсегда! – неожиданно взбеленившись, Дан треснул ладонью по столу. – Какого хрена ты ко мне прицепился с этой Барселоной! Я уже десять раз повторил, что не поеду!
Лицо Берзина, и без того похожее на разумный булыжник, окаменело. Не произнося не слова, он стал собираться, чтобы уйти.
Опомнившись, Дан  мягким движением положил руку ему на запястье:
- Максим, прости! Прости, пожалуйста. Сам не знаю, что на меня нашло…
- Поговорим об этом в другой раз, когда ты будешь в более вменяемом состоянии, - Берзин высвободил руку, но, взглянув на бледное лицо друга, слегка оттаял. – Позволь дать тебе два совета, Слава. Во-первых, бросай всё и езжай отдыхать, туда, где море, солнце, пляж, де… мальчики в твоём случае… А во-вторых, придумай хорошую отмазку своему отсутствию в Барселоне. Весь славийский истеблишмент ломанётся туда отнюдь не из-за одного Тобольского и его «Золотого мяча», а потому что церемонию решил посетить прокуратор. И на фоне всеобщего верноподданного присутствия твоё отсутствие будет просто зиять. Возникнут вопросы. Подумай об этом. Ну, пока.
Слегка помедлив, Берзин развернулся и вышел, аккуратно прикрыв дверь.
Приглашение осталось лежать на столе, мерцая золотисто и соблазнительно, будто запретный плод. Дан перевёл взгляд с закрывшейся двери на бумажный прямоугольник.
Сейчас, когда сжигавшее его все последние дни тоскливое раздражение немного схлынуло, он понимал, что в словах Берзина заключалось не просто рациональное зерно, а целый амбар рациональности. Особенности ведения крупного бизнеса в Славийской федерации были таковы, что поддерживать хорошие отношения с верховной властью было не просто полезно, но – абсолютно необходимо. А Дан и так нередко манкировал приглашениями и неформальными «просьбами» сверху.
Дан осторожно подцепил прямоугольник, чувствуя пальцами плотную шероховатую поверхность бумаги. Почему бы в самом деле не поехать в Барселону? Поприсутствовать на церемонии, выказать лояльность ясновельможному хорьку, посмотреть на Андрюшу… Это просто… просто как сходить в музей, чтобы полюбоваться на шедевр, которым восхищаешься и который никогда не будет тебе принадлежать. Он постарается держаться подальше от мальчика и, если увидит, что его присутствие тому неприятно, сразу уйдёт. Только и всего.
Поколебавшись ещё пару секунд, Дан решительным жестом опустил приглашение в карман пиджака. Затем встал и вышел из комнаты. За окном ксилофоном перестукивал дождь.

ГЛАВА 12. ИНТЕРМЕДИЯ.

- Папа! Я вижу дверь в небе! Я увидел её!
Смуглый большеглазый малыш отчаянно дёргал отца за рукав, не отводя глаз от закатного неба. Улыбнувшись, мужчина присел на корточки рядом с сыном.
- Вот здорово! Как бы и мне увидеть «Эль-Либро»?
- А ты встань, как я. И наклони голову, вот так…
Мужчина послушно склонил голову к плечу, моргнул, ловя нужный ракурс, и на миг перестал дышать, словно чьи-то тонкие пальцы стиснули горло.
Он видел это тысячу раз. Но невозможно привыкнуть к тому, как над крышами и башнями Барселоны, за рекой Льобрегат небо – в этот час безоблачное и ровное, будто розово-золотая фланель, - вдруг вздыбливается гранями огромного кристалла.
Невольный взмах ресниц – и исполинский осколок закатного льда исчез без следа.  Небо снова стало пустынным, ярким и плоским, как лист бумаги, который чертили лишь силуэты чаек.
Небоскрёб-хамелеон, построенный, чтобы не нарушать гармонию архитектурных сокровищ Барселоны, сам превратился в  одну из главных достопримечательностей города. С утра до вечера можно было видеть туристов, которые статуями застывали  на улицах и площадях и зачарованно всматривались в пустой горизонт, пытаясь разглядеть фантасмагорические грани Дворца братства. А когда им это удавалось, по толпе пробегал нервный, испуганно-восхищённый смешок.
- Зря его прозвали «Эль-Либро», - вдруг авторитетно пропищал мальчик. – Он совсем не похож на книгу. Он похож на большущую дверь.
- Он похож на волшебный кристалл, - тихо ответил отец. – И совсем скоро Андрей Тобольский получит там свой «Золотой мяч». Пойдём домой смотреть?
- Пошли быстрее, - проворчал малыш.
Отец взял его за руку, и силуэты взрослого и ребёнка растаяли среди сумрака узких улиц. Но в гулком вечернем воздухе издалека отчётливо донёсся детский голос:
- Когда я вырасту, то стану таким же знаменитым, как Андрей Тобольский.

В этот же самый час на окраине Барселоны авиаконструктор Сальватор Альенде стоял у порога своего дома, встречая гостей: похожую на мальчика девушку и светловолосого мужчину неопределённых лет.
 Негромко поздоровавшись, гости вслед за хозяином прошли в гостиную. Стены комнаты  от пола до потолка были заставлены книгами и казалось, что старинный дом выложен не из кирпичей, а из книжных томов по аэродинамике, баллистике и философии. Посреди гостиной на тонкой невидимой нити зыбко раскачивалась модель стратосферного прыгуна «агила», и её стремительные изгибы золотисто мерцали в лучах светильников.
- Прошу вас, садитесь, - по сравнению с измождённой аскетической внешностью голос Альенде прозвучал неожиданно раскатисто и звучно. – Я рад, что вы пришли, друзья. Быть может, вместе нам удастся принять верное решение. – Сделав жест в сторону столика с напитками, он вопросительно поднял бровь. – Сок лайма? Гранат?
Девушка порывисто вскочила на ноги.
- Учитель! Позвольте я!
- Спасибо, Куэнта, - благодарно улыбнулся Сальватор, устало опускаясь в кресло. Встреча гостей, столь необременительная для здорового человека, утомила его даже больше, чем он опасался.
Авиаконструктор молча наблюдал, как спокойными, уверенными движениями девушка разливает сок по высоким стаканам. Угловатая, с короткой мужской стрижкой, одетая просто и даже небрежно – Куэнта напоминала взъерошенного подростка. Но, являя странный диссонанс с мальчишеским обликом, на руках её сверкала россыпь драгоценных перстней, среди которых притягивал взгляд одинокий крупный сапфир. Точно такой же сапфировый перстень переливался небесным сиянием на руке самого Сальватора.
- Пожалуйста, - девушка подала сок ему и второму гостю, который до сих пор не проронил ни слова, и вернулась на своё место. – Трансляция из «Эль-Либро» уже началась. Может, немного посмотрим?
Сальватор кивнул. Церемония его мало интересовала. Но он чувствовал витавшее в воздухе напряжение и испытывал его сам. Им нужно время, чтобы собраться с мыслями и решить, как распорядиться неожиданно выпавшей возможностью.
Тонкий, как папиросная бумага, экран вспыхнул объёмным изображением. В огромном зале замирали последние аккорды музыки, и вслед за ушедшими со сцены музыкантами на неё – в сиянии золотых огней и улыбок ведущих – поднимался Андрей Тобольский. Резкие и размашистые движения юноши выдавали его нервозность. Он улыбался, но выражение глаз было странным: то ли испуганным, то ли грустным.
Сальватор, подперев рукой лобастую, с гривой седых волос голову, молча следил за трансляцией. Рукав рубашки немного сполз, обнажив худое запястье, на котором поблескивала тонкая, похожая на причудливое украшение серебряная паутинка. Даже в ярком свете ламп было заметно исходившее от нитей сияние. Тихий лунный отсвет струился и сквозь полурастёгнутый ворот. Почти всё тело мужчины было оплетено имплантированной в кожу паутиной электромеда, и лишь его импульсы заставляли сокращаться сердечную мышцу, дышать лёгкие и поддерживали  неотвратимо угасавшую жизнь  авиаконструктора. Сальватор Альенде, создатель знаменитых «агил», легенда мировой аэронавтики, Сердце амистада «Целеста» - умирал. И знал об этом.
Иногда, в минуты вызванной болезнью слабости он жалел, что не умер несколькими годами раньше, когда ещё не представлял подлинных масштабов постигшего рохийское общество кризиса. Кризиса, который грозил гибелью идеалов, составлявших для Альенде смысл жизни. Идеалист и технократ, он был готов смириться с собственной смертью, но не с утратой мечты.
И теперь, балансируя на грани миров, сносимый в бездну яростным ветром небытия, Сальватор в прощальном усилии напрягал разум, отчаянно пытаясь найти выход для своего народа. Всё было зыбко и неопределённо, и столь многое – слишком многое – зависело от этого непонятного славийского чужака…
Словно откликаясь на его мысли, камера, парившая под потолком зала «Эль-Либро» заложила вираж и заскользила вдоль рядов зрителей. На несколько отчётливых долгих мгновений на экране крупным планом возникло лицо молодого мужчины, кареглазого и темноволосого. Не обращая внимания на стрекозиный полёт камеры, он с напряжённо-болезненным вниманием всматривался в происходящее на сцене.
- Мстислав Данкевич, - выдохнула Куэнта. Её голос разбил зеркальную гладь тишины, лёгким шорохом движения пробежав по присутствующим. – Учитель, вы знали его мать. Скажите, он похож на неё?
- Ничуть, - покачал головой Альенде. – Внешне - вылитый отец. Плохи наши дела, если не только внешне…
Он помолчал и, переходя к делу, медленно, веско произнёс:
- Что ж, так или иначе, скоро мы это узнаем.  Весь вопрос в том, насколько скоро. Мы исходили из того, что переговоры с Данкевичем придётся вести в Диаспаре. Нашему эмиссару уже удалось завязать с ним знакомство на одном из приёмов. Пока наш представитель собирает информацию и прощупывает почву. И вот - этот внезапный визит Данкевича в Барселону… - Сальватор прикусил губу и сделал ломкий изящный  жест, словно нарисовал в воздухе вопросительный знак. - Должны ли мы форсировать события и вступить в контакт с ним сейчас или без должной подготовки это будет слишком опрометчиво? Наши амистады наделили нас полномочиями принять решение. Что вы думаете об этом, друзья?
Светловолосый мужчина, будто не расслышав вопроса, продолжал отрешённо всматриваться в экран. Но Куэнта, повернувшись к Альенде, решительно произнесла:
- Я считаю, мы должны предложить ему сделку сейчас, сегодня вечером. Его приезд в Барселону – слишком удачная возможность, чтобы её упускать.
- А тебя не смущает, что его пребывание здесь столь кратковременно? Данкевич прилетел на личном прыгуне и запросил в аэропорту разрешение на взлёт на десять вечера. Судя по всему, он даже не собирается задержаться до конца приёма. В нашем распоряжении считанные часы.
- Мы могли бы подойти к нему, когда он будет возвращаться с приёма, или даже в самом аэропорту, - в напористом голосе Куэнты проскользнули нотки неуверенности.
Сальватор промолчал.
- Но, учитель, только в Барселоне вы сможете лично провести переговоры, ведь… - Куэнта запнулась.
- Да, у меня не хватит сил лететь в Диаспар, - бесстрастно подтвердил авиаконструктор.  – И это единственная причина, почему я ещё колеблюсь в принятии решения. Потому что все остальные соображения говорят против этого. Всё случилось слишком внезапно. У нас слишком мало времени, мало подготовки. Сама обстановка неблагоприятна…
- Что вы имеете в виду?
- В «Эль-Либро» сейчас чересчур много лишних глаз и ушей. И что хуже всего там присутствует высшее славийское руководство во главе с прокуратором. Это опасно для нас. Кроме того, в такой ситуации Данкевич может вообще отказаться от встречи, испугавшись быть скомпрометированным.
- Неужели он до такой степени разделяет предрассудки в отношении Альянза Роха? Он ведь сам наполовину рохиец! – удивилась Куэнта.
- Только по крови, - пожал плечами Сальватор. – А в остальном… Судя по отчёту, который прислал мне наш эмиссар, Данкевич по своему образу мыслей и жизни – самый заурядный славийский олигарх.
Альенде умолк, задумавшись. В душе авиаконструктора боролись сомнение и надежда. Подсознательно он боялся решающего разговора с владельцем «Плазмаджета». Ведь если тот ответит отказом на их предложение, не пойдёт ни на сотрудничество, ни на сделку, то стоящая перед Альянза Роха задача станет почти невыполнимой…
Куэнта вдруг стремительно повернулась к третьему из присутствующих:
- А что вы об этом думаете, камрад Иравади?
Светловолосый мужчина с красивым странным лицом, будто подёрнутым изморосью отрешённости, до сих пор не принимал участия в разговоре. Внимательно и сосредоточенно он следил за трансляцией из «Эль-Либро», задумчиво поглаживая подбородок. На руке его, как у Сальватора и Куэнты, мрачно мерцал перстень – траурный чёрный обсидиан.
- Действительно, что нам скажет Сердце амистада «Философико»? – поддержал девушку Альенде, усмехнувшись невольной игре слов.
- Прошу прощения, - с извиняющейся улыбкой Иравади  перевёл наконец взгляд с экрана на своих друзей. – Я чересчур увлёкся церемонией и выпал из обсуждения.
Он говорил по-рохийски свободно и бегло, но каждое слово его речи обволакивал льдистый чужеземный акцент.
- Увлеклись церемонией? – в тёмных глазах Куэнты вспыхнули смешливые огоньки. – Неужели футран стал популярен в Новой Гиперборее?
- Не думаю, - безмятежно ответил гипербореец. – Лично я в своей жизни не видел ни одной игры по футрану. 
- Тогда что же вас так заинтересовало?
- Мальчик, - коротко ответил Иравади и кивнул на экран, где Андрей Тобольский с сосредоточенным, как во время боя, лицом произносил явно заученную речь.
- Что ж, красивый мальчик, - почти пропела Куэнта, не сводя с гиперборейца насмешливого взгляда. – Только какой-то несчастный… Вы, видимо, нашли нечто необычное в его ауре?
- Куэнта!.. - предостерегающе обронил Сальватор.
Но Иравади, словно не заметив насмешки, спокойно и серьёзно ответил:
- Ауру нельзя увидеть посредством телеэкрана, необходим личный контакт. Но хотя я ещё не встречался с этим ребёнком, у меня нет ни малейших сомнений, что его аура безупречно индигового цвета.
- Вот как? – пробормотала Куэнта, но, увидев, как нахмурился Альенде, продолжать не решилась.
Сальватор чуть слышно вздохнул. Он был знаком с Иравади гораздо дольше Куэнты и уже привык к тому, что считал чудачествами своего друга. Но для девушки проявления специфической гиперборейской культуры неизменно становились предметом насмешек.
- Так что вы думаете, Иравади? Вы считаете, нам следует вступить в переговоры с Данкевичем сегодня вечером? – авиаконструктор твёрдой рукой вернул разговор в главное русло.
- Ни в коем случае. Скорее всего он даже не станет нас слушать. Сам характер мероприятия и присутствие на нём прокуратора не располагают к серьёзным разговорам о судьбах человечества. Кроме того, - гипербореец лукаво улыбнулся, - мне кажется, что Данкевича сейчас одолевают проблемы поважней, чем эти самые судьбы. Одним словом, момент неподходящий.
У Куэнты вырвался разочарованный вздох, а Иравади как ни в чём не бывало продолжил:
- Думаю, нам не стоит спешить. Я предлагаю следующее. Завтра я встречусь с Данкевичем, познакомлюсь с ним, посмотрю его ауру, - он отвесил Куэнте ироничный полупоклон. – Полагаю, мне удастся договориться о новой встрече и через несколько дней привести его к вам, Сальватор. И тогда… Что ж, увидим.
- Завтра? Через несколько дней? – резким тоном переспросил авиаконструктор.  – О чём вы говорите, Иравади? Разве вы не слышали, что Данкевич уезжает сегодня вечером?
- О! Поверьте мне, он не уедет сегодня, - безмятежно заверил Альенде гипербореец. – И завтра также не уедет. Думаю, что и через неделю тоже.
В гостиной повисло молчание.
- Что заставляет вас так думать? – медленно обронил Сальватор, не сводя с гиперборейца внимательного взгляда. – По какой причине Данкевич задержится в Барселоне?
- Причина перед вами, - Иравади кивнул на экран.
Церемония уже завершилась. Зал был охвачен броуновским движением гостей. Крупным планом камера показала растерянного рыжеволосого подростка, который стоял в окружении группы солидных,  в дорогих костюмах мужчин, покровительственно хлопавших его по плечу.
- Тобольский? – брови Куэнты непонимающе взметнулись вверх.
Сальватор наоборот нахмурился. В отличие от девушки он понял, о чём идёт речь. В отчёте, который по его просьбе составил рохийский эмиссар, дипломат открыто писал о вкусах Данкевича, перечислял его многочисленных пассий и намекал, что, возможно, олигарха и юную славийскую звезду футрана связывают особые отношения… Последнее обстоятельство не добавило Альенде симпатий к Данкевичу. Совратить практически ребёнка! В нём нет ничего от его матери, снова с горечью подумал авиаконструктор: ни её благородства, ни цельности натуры. Хвала космосу, что Нурия уже не узнает, каким человеком вырос её сын…
- Значит, вы предполагаете, что из-за этого бедного мальчика Данкевич отложит свой отъезд?
- Не то чтобы предполагаю, - слабо улыбнулся Иравади. – Но мой внутренний голос…
- Ясно, - отрезал Сальватор.
Он устал и чувствовал приближение боли, и был не в настроении выслушивать очередной экскурс в гиперборейскую эзотерику. Однако Альенде уже давно пришлось признать, что интуиция Иравади стоит его собственной логики. Что ж, случайного человека – тем более иностранца – не избрали бы Сердцем амистада «Философико»…
- Куэнта, ты по-прежнему настаиваешь, что мы должны провести переговоры с Данкевичем сегодня?
Замявшись, девушка отрицательно качнула головой.
- Замечательно. Значит, решение принято единогласно, - подвёл итог Сальватор. – Мы не будем делать опрометчивых шагов. Если Данкевич покинет Барселону сегодня, то будем действовать по ранее намеченному плану и искать контакта с ним через нашего эмиссара в Диаспаре. Если же, как полагает Иравади, он задержится здесь, - авиаконструктор сделал паузу, - то мы поступим так, как предложил наш гиперборейский друг.
Голос Альенде прозвучал твёрдо и властно. Но, откинувшись на спинку кресла, он прикрыл глаза, чувствуя, как мощным и неотвратимым океаническим приливом накатывается боль. Авиаконструктор отчаянно желал, чтобы предсказание Иравади сбылось и Данкевич остался в Барселоне на несколько дней. Тогда он сможет лично поговорить с ним, убедить, обратить в свою веру, показать тот огромный сияющий мир, ради которого жил и умирал Сальватор Альенде. Этот мир не может пойти прахом…
Медленно, с трудом приподняв веки, Сальватор встретился с сострадающим взглядом гиперборейца. Тот мягко улыбнулся ему, и Альенде почти физически ощутил струящиеся от этой улыбки тёплые целебные токи. Боль немного отступила.
- Не терзайте себя, камрад. Делайте своё дело, а я буду делать своё, - тихо произнёс Иравади. – Этот мальчик, который сам себя не знает, - ключ к будущему, о котором мы с вами мечтаем. Звёздная судьба человечества ткётся давно и многими. Но совсем скоро в неё будет вплетена самая прочная и самая красивая нить. Ибо что может быть сильней и прекрасней любви?
Голос гиперборейца был исполнен такой страсти и ясновидческой убеждённости, что усмешка замерла на губах Куэнты. Девушка и умирающий старик молча, как зачарованные, смотрели на антарктического пророка.

ГЛАВА 13. ЗА КУЛИСАМИ «ЗОЛОТОГО МЯЧА».

Огромный зал тонул в жарком сиянии огней, блеске женских нарядов, аромате магнолий и дорогих духов. Церемония вручения «Золотого мяча» - порядком нудная и официозная – завершилась около часа назад, и вечер наконец перетёк в лакомую фазу званого приёма.
Живая музыка тихой золотой волной струилась по залу, обволакивая разноязыкую речь гостей. Дан, рассеянно кивая знакомым, различал обрывки славийских и атлантических фраз. Рохийцы блистательно отсутствовали, и даже обслуга была привезена из Славии. Дан мысленно усмехнулся: Берзин, рассылая приглашения, не обременил себя любезностью в отношении хозяев церемонии, зато проявил завидное понимание политического момента и избавил прокуратора от неприятного общества.
Подпирая стену зала, Дан видел, как сияющий улыбками и драгоценностями поток гостей водоворотом закручивается вокруг некоего центра притяжения. Им был отнюдь не виновник торжества, а низенький лысоватый пожилой мужчина с совершенно невзрачной наружностью деревенского старосты. Но преломляясь в линзе подобострастных взглядов, облик прокуратора разрастался до героических размеров «отца нации», «благодетеля отечества», «гаранта стабильности» и что там, чёрт подери, ещё…
Дан передёрнул плечами, стремясь избавиться от липкого чувства унижения, - ведь только что он сам склонялся в поклоне перед вельможным стариком, бормоча угодливые слова, - и с такой злобой отхлебнул из фужера, будто в нём плескалось не вино, а кровь верховного правителя Славии.
Осторожно выглянув из-за колонны, Дан бросил взгляд в другой конец зала, где водоворот поменьше клубился вокруг рыжеволосой фигурки. Прокуратор был, конечно, вне конкуренции, но свою долю общественного внимания Тобольский тоже получал. Мальчишка держался довольно уверенно, ведя беседу и отвечая на поздравления гостей. Но вид у Андрея как всегда был несколько отсутствующий и отрешённый, будто он находился немножко здесь, а немножко – в своих, для других недоступных ангельских высях.
Толпившиеся вокруг юной знаменитости гости несколько расступились, и Дан, будто солнце в прорехе облаков, отчётливо увидел Андрея, жадно вобрав его взглядом. Вообще-то он не отрываясь таращился на него всю церемонию, но почему-то никак не мог насмотреться. Впрочем оно и понятно: мальчишка сегодня был чертовски хорош. Этот элегантный серый костюм, своей строгостью лишь подчёркивавший ослепительную юность Андрея, узкий галстук с изумрудной заколкой – откуда она у него? Берзин подарил? – до хруста наглаженная рубашечка, просто умолявшая, чтобы её неторопливо, пуговица за пуговицей расстегнули… Дан сглотнул, внезапно ощутив, как температура в помещении подскочила градусов на десять, а магнолии запахли совершенно одуряюще.
В этот момент, будто почувствовав, что на него смотрят, Андрей обернулся. Но за один взрывоопасный миг до встречи их взглядов Дан снова отступил за колонну.
Сердце бешено колотилось. Твою мать, кого хрена, мысленно выругался Дан, кому из нас шестнадцать лет?! Если мальчишка не ослеп, то всё равно уже заметил тебя! Но он ничего не мог с собой поделать, ничего. Не было сил снова увидеть гримасу отвращения и страха на этом красивом тонком лице, как в тот последний раз, под ледяным ноябрьским дождём… 
Угрюмым столбом подпирая колонну и невидяще всматриваясь куда-то поверх голов мельтешащих гостей, Дан неожиданно вспомнил другой вечер, другой приём, когда четыре месяца назад он впервые увидел Андрея. Вспомнил высокие, распахнутые настежь окна, в которые струились летние сумерки, мешаясь с ярким золотом светильников. Вспомнил, как, притаившись, следил издалека за мальчишкой, почти как сейчас… Вспомнил даже назойливую, банным листом приставшую к нему девицу. Он беседовал с ней спокойно и светски, а сам звенел от тигриного азарта, возбуждения и надежды, предвкушая, как уломает, охмурит, соблазнит этого красивого недотрогу, который его ещё даже не знает.
Всё было легко, понятно и просто, а будущее обещало шикарное приключение…  Куда всё делось?! Как случилось, что, почти добившись желаемого, он сам отказался от Андрея?! Почему никак не может забыть, выбросить его из головы?! Почему он – богатый успешный мужчина – вместо того, чтобы наслаждаться жизнью и этим изысканным вечером, прячется за колонной, а в душе будто насрали все кошки мира?!  Какой-то ребёнок, кто бы мог подумать…
Дан не знал ответов на эти вопросы, но ясно понял, что пора валить с долбанного приёма , потому что каждый предмет и каждый атом воздуха в роскошном зале был пропитан неведомой, сокрушительной тоской. Стратосферный прыгун ждёт его в аэропорту. Прочь отсюда!
Он покрутил головой, с высоты своего роста высматривая среди толпы гостей Берзина, чтобы попрощаться. И, обнаружив друга в обществе какой-то расфуфыренной дамочки, - решительно шагнул … в противоположном направлении, к столику с напитками, которые его напрочь не интересовали, но откуда было замечательно видно Андрея.
Вокруг Тобольского успела произойти перегруппировка сил, и  вниманием юноши единолично завладел какой-то импозантный тип в европейском костюме и белоснежном головном платке-куфии. Очередной надцатый отпрыск арабского халифа, мрачно определил Дан. И зачем только Макс пригласил этого козопаса?! Но Андрей смотрел на экзотического гостя с явным интересом, вслушиваясь в его ломаную, обрамлённую пылкой жестикуляцией атлантическую речь. Слов Дан разобрать не мог, но вот мальчишка кивнул,  с чем-то соглашаясь, и вдруг улыбнулся, лёгким, до боли знакомым  движением откинув со лба рыжую прядь.
Дану будто вонзили в живот кинжал, а затем ещё пару раз повернули, наматывая внутренности. А он-то волновался, как Андрей переживёт их разрыв! Да легче тебя, кретин! Улыбается как ни в чём не бывало какому-то пидору из Арабского халифата! Ещё и визитку у него взял!
Дан почти не пил в этот вечер, но в голове внезапно зашумело, будто после бутылки вина.  Может, зря он так цацкался с мальчишкой? Надо было брать то, что само шло в руки! В конце концов, если уж он Тильда год вытерпел, то с этим-то иконным ангелочком они были бы вместе и все два, и больше, да и вообще не убыло бы от парня!
Шейх наконец свалил, и Андрей, оставшись один, вдруг как-то странно замер, медленно повернулся вполоборота к Дану – и снова застыл, не доведя движение до конца. Дан даже издалека разглядел яркий блеск его глаз и понял, что тот его видит, косится исподтишка, не решаясь встретиться взглядом. У Андрея был странный растерянный вид, будто у кабарги, которая вылетела на опушку прямо под выстрел охотника.
Дан почувствовал, как спадает накрывшая было его с головой волна злобы. Всё было сделано правильно. Испоганенная юная судьба – чересчур высокая цена за удовлетворённую похоть и душевный комфорт на год-другой. Пусть мальчишке больше нет до него дела: надо радоваться, что не успел наломать дров в чужой жизни.
Но Дан, мрачным взглядом следя за Андреем, которого снова отвлёк кто-то из гостей, не радовался. Он видел стройную фигуру юноши, а на внутреннем экране заевший кинопроектор вновь и вновь прокручивал, как лёгким извечным движением тот отбрасывает прядь со лба. И улыбается. Не ему.
Багровая пелена ревности смыкалась вокруг Дана, но в неё тонкими серебряными нитями была вплетена… он сам не знал что - то ли тоска, то ли нежность, то ли мучительная щемящая смесь их обоих… Разбитую вазу не склеишь, и в этом не было смысла.
Ни в чём не было смысла.
Дан резко развернулся и, проталкиваясь через провожавших его удивлёнными взглядами гостей, зашагал к выходу.

Он уже почти достиг высокой двустворчатой двери зала, когда сквозь смех и говор толпы прорезался знакомый голос:
- Слава!
Дан обернулся: Максим Берзин, улыбаясь, махал ему рукой. Злой бордовый туман в голове немного рассеялся, и Дан вспомнил, что собирался попрощаться с другом. Они успели помириться после недавней размолвки, но тем более следовало соблюдать политес.
- Да ты никак уже уходить собрался? Неужели скучно? Тебе не угодишь! – Берзин шутливо толкнул его в бок. Лицо владельца «Орихалька», упивавшегося успехом своего приёма, сияло как новёхонькая правительственная награда.
- Э… да нет, я тебя искал… но вообще-то мне и правда пора, - выдавил из себя Дан.
Берзин посмотрел на друга внимательнее, и, вдруг утратив свой масляный лоск, встревожено сказал:
- Слава, у тебя вид неважнецкий, какой-то ты, э-э, красный. Ты себя хорошо чувствуешь?
- Всё в порядке, просто… жарко тут, - брякнул Дан первое, что подвернулось.
- Жарко?.. – Берзин озабоченно оглядел зал, как будто температуру можно было увидеть. – Мне казалось, нормально. Наверное, с климат-системой перемудрили. Сейчас распоряжусь.
- Да всё хорошо, Максим. Не мельтеши, - Дан наконец взял себя в руки, не желая портить другу вечер. – Всё просто замечательно, как всегда, когда за дело берёшься ты. По-моему, прокуратор очень доволен.
- Угм, мне тоже так показалось, - Берзин снова засиял государственным орденом первой степени. – Кстати, поздравил Тобольского?
- Э-э, я его видел, - уклончиво ответил Дан. – Тебя, наверное, тоже можно поздравить. Теперь в «Орихальке» играет лучший футранист мира.
Берзин благосклонно кивнул.
- Это да. По крайней мере, пока играет, - непонятно уточнил он и неожиданно нахмурился. – Плохо только, что кое у кого на этой почве начинается головокружение от успехов.
Не без некоторого усилия Дан сообразил, что речь идёт об Андрее, настолько образ мечтательного византийского мальчика не вязался у него с банальной «звёздной болезнью».
- Ты о чём?
- Да так, - поскучнел Берзин. – Разговор у меня с Тобольским нехороший был накануне. Отвечал очень дерзко.
Ну это он и без всякого «головокружения от успехов» может, подумал про себя Дан и осторожно поинтересовался:
- А что случилось-то?
Владелец «Орихалька» раздражённо повёл плечами:
- В национальном чемпионате сейчас рождественские каникулы. Игроки разъехались в отпуск, а пацан, как выяснилось, намылился провести его в Барселоне. Я ему запретил. Пусть едет с орихальковским молодняком в Лавонгай, на австранезийский курорт. Вот он мне по этому поводу представление и устроил. Я уж не стал заострять ситуацию: церемония, приём, то сё… Но если тенденция получит продолжение, я ему мозги вправлю, - маленькие глазки Берзина превратились в две злые щёлки.
- Тобольский хотел провести свой отпуск в Барселоне, а ты ему запретил? – медленно переспросил Дан, с внезапным холодом глядя на друга. – А почему, собственно говоря? Парень грезил об этом городе. Пусть бы исполнил мечту. Или, выиграв чемпионат мира и получив «Золотой мяч», он всё еще этого не заслужил? – к холоду в голосе Дана добавился ядовитый сарказм.
Берзин сердито засопел.
- В мире полно красивых городов. В Лавонгае тоже есть на что посмотреть. А ещё там есть море, пляж и двадцать пять градусов тепла. Игроки должны хорошенько отдохнуть перед вторым кругом чемпионата. А в Барселоне что? В декабре тут та же хмарь и слякоть, что и у нас.
- Гнилой отмаз, Максим, - прошипел Дан. – Мальчишка мог бы половину отпуска провести в Барселоне, а вторую половину – на курорте, и никаких проблем. Скажи уж честно, - Дан оглянулся и понизил голос до яростного шёпота, - что запретил ему из-за политики, чтоб парень не торчал в Рохийском Анклаве. Видит великий космос, я сам не люблю рохийцев, но, блин, не настолько, чтобы сломать пацану мечту да ещё в день его триумфа.
За время спича Дана сопение Берзина переросло в оглушительное фырканье.
- Да! Мне не нравится, что Тобольский повёрнут на своей Барселоне, - жёстко рубанул владелец «Орихалька». – До добра это не доведёт. Со всех точек зрения – и политической, и спортивной – ему бы лучше увлечься каким-нибудь другим городом. Лондоном, например. Но запретил я ему не поэтому.
- Ах, не поэтому…
- Да, не поэтому! – рявкнул Берзин. Стоявшие рядом гости заоглядывались, и он, послав им нервную светскую улыбку, понизил голос. – Слава, не надо изображать меня чудовищем, которое кушает на завтрак маленьких мальчиков! Ты удивишься, но интересы Андрея мне тоже не безразличны. Просто эти интересы не всегда совпадают с детскими желаниями.
- Вот как? Что же это за интересы такие?
- Интересы безопасности, например. Напряги свой пылающий праведным негодованием мозг и ответь: ты что, действительно, предлагаешь оставить шестнадцатилетнего мальчишку одного, в незнакомом городе, на неделю без всякого присмотра?! Притом, что он за границу-то выехал второй раз в жизни.
- Боишься, рохийцы его похитят и распропагандируют? – буркнул Дан, но сарказма в его тоне поубавилось.
- Не боюсь, - отрезал Берзин. – Но в шестнадцать лет приключений на свою задницу можно найти и без помощи рохийцев. Ты, кстати, не ответил на мой вопрос.
Настала очередь Дана сопеть. Наконец он всё-таки выдавил:
- Наверное, ты прав, Максим. Я как-то не подумал. Да, один, в чужом городе… Лучше не надо.
- Вот то-то и оно, - удовлетворённо надулся Берзин. – А в Лавонгае он будет с ребятами, Мирча Радек за ним приглядит. Станет совершеннолетним, пусть едет хоть в Новую Гиперборею. А пока я за него отвечаю.
- Да, ты прав, - повторил Дан. – Но всё-таки жаль парня. Он так мечтал о своей Барселоне. Представляю, каково ему сейчас. Приехать на один день и уехать, ничего толком не увидев…
Дан погрузился в расстроенное молчание, а владелец «Орихалька» вдруг бросил на него быстрый пронизывающий взгляд.
- Слава, если ты чего-то хочешь – скажи прямо. Намёков я не понимаю.
-Что? – опешил Дан. – Каких намёков?
- Ну, ты ведь  предлагаешь себя в качестве, э-э, сопровождающего для Тобольского в Барселоне? – медленно роняя каждое слово и внимательно всматриваясь в друга, произнёс Берзин.
-Нет! – яростно выдохнул Дан после ошеломлённой паузы. – С какой стати?! Как тебе в голову такое пришло?!
- Да так как-то, - хмыкнул Берзин. – Значит, нет?
- Нет! Я вообще уже собирался уходить. Хочу вернуться в Диаспар сегодня же вечером.
- Понятно. Извини, я тебя неправильно понял. Просто ты всё это так близко к сердцу принял, что я подумал, будто у тебя есть свой интерес.  С тобой я бы разрешил Тобольскому остаться в Барселоне. Но раз нет, то нет. Проехали.
- Проехали, - буркнул внезапно поскучневший Дан. – Ладно, Максим, мне пора. У меня в аэропорту заявка на отлёт на десять часов. – Сделав над собой усилие, он разразился комплиментами другу. - Приём ты организовал замечательный. О нём ещё месяц будут говорить.
- Ну уж, месяц, - Берзин расплылся в улыбке смущённого носорога. – Но так вроде и правда неплохо… Счастливо, Слава. Увидимся в Диаспаре.
Друзья пожали друг другу руки. Дан поискал глазами Андрея, но не смог разглядеть его за сверкающими скоплениями гостей. Помедлив, он ещё раз кивнул Берзину и вышел из зала.

В холле за дверями сновали официанты, чопорные и элегантные, как английские лорды. У стены сиротливо жалась парочка рохийцев – совсем молоденькие парень и девушка в красных рубашках волонтёров.
Волонтёры помогали проводить церемонию награждения, и организаторы, видимо, решили оставить нескольких ребят в помощь своим не особенно любезным славийским гостям. Но рохийский жест дружбы не был оценён.
Юноша и девушка проводили Данкевича внимательными блестящими взглядами.
Дан свернул за угол и зашагал по направлению к лифту, но неожиданно остановился, вполголоса выругавшись: отстаивая барселонскую мечту Андрея, он забыл сказать Берзину, чтобы тот держал мальчишку поближе к себе и приглядывал за ним, а то ведь среди уважаемый гостей полно всякой швали – в куфиях и без.
Поколебавшись, он всё-таки двинулся дальше: возвращаться назад смысла не было. Но воспоминание об арабе, о его чёрных масляных глазках и этой треклятой визитке – когда-то его знакомство с Андреем тоже началось с визитки! – окончательно испортило ему настроение. Сочувствие к Андрею испарилось без следа, и багровый демон ревности снова взял Дана за горло.
Быстро же сопляк оправился после их разрыва: всего две недели назад был чисто умирающий лебедь, а теперь – нате вам! – лучезарно улыбается какому-то забугорному мудаку, у которого на лбу написано: «пидорас»! Неужели он свалял дурака, отказавшись от Андрея только ради того, чтобы тот достался другому?!
От этой мысли Дан чуть не зарычал.
И не сразу расслышал за спиной стремительный шорох настигавших его шагов. Тонкие пальцы сомкнулись на запястье Дана. И срывающийся, ломкий, до боли знакомый голос выдохнул куда-то в правую лопатку:
- Мстислав Александрович!

Узнав от Берзина, что Данкевич приедет на церемонию награждения, Андрей был готов прыгать до потолка и даже простил своему начальнику его самодурство.
С плеч его свалились все горы мира и впервые за две недели он вздохнул свободно. Ведь присутствие Дана могло означать только одно: он передумал! Передумал, отказался от своей дурацкой блажи, понял, что они должны быть вместе. Быть вместе всегда! Или хотя бы год.
Блин, за что ему столько счастья: «Золотой мяч» - и Дан!
Стоя на ярко освещённой сцене, Андрей не мог разглядеть Дана в погружённом в синеватый сумрак зале. Но он мог слышать – и слышал – неведомую музыку, которая пела в его собственном сердце. Музыка была едва заметно припорошена тусклой щепоткой страха, что он ошибается. Но страх лишь придавал остроту и пронзительность ослепительному счастью, которое было совсем-совсем рядом…
Музыка пела в нём и в зале для приёмов, когда перед Андреем вереницей, словно исполняя странный ритуал, проходили с поздравлениями гости, а он отчаянно пытался разглядеть среди них Дана.
И когда наконец увидел его – через ползала ударила молния, и наэлектризованный воздух замерцал.
Дан стоял у колонны и почему-то избегал встречаться с ним взглядом. Но затем медленно двинулся к нему. Андрей, боковым зрением следя за его приближением, улыбался так по-идиотски счастливо, словно надеялся, что улыбки, отразившись от окружающих, рикошетом упадут к ногам Дана.
А потом… Потом они встретились взглядами. Почти. В последний момент Андрей замер, не решаясь поднять глаза. Потому что у Дана было такое злое лицо, будто он хотел ударить его…
И музыка вдруг смолкла, а щепотка страха разрослась до огромных чёрных непроходимых скал. И среди этих скал одиноко стоял Андрей, ошеломлённо следя за тем, как Дан в явном жесте прощания пожимает Берзину руку. И идёт к двери, которую почтительно распахивает слуга. И дверь закрывается за ним с отрывистым револьверным щелчком.
Он не мог услышать его за шумом толпы. Но всё равно услышал, и этот негромкий звук отозвался в нём горным обвалом.
И тогда Андрей сделал единственное, что ему оставалось. Расплескав половину шампанского, поставил бокал на стол, и, не обращая внимания на удивлённый взгляд собеседника, ринулся следом.

И вот он стоял перед Даном, сжимая его запястье, и его трясло так, будто Андрей прикасался не к горячей руке Данкевича, а к оголённому электропроводу.
С мучительным усилием он выдавил из себя:
- Мстислав Александрович! Вы… вы разве уже уходите?
Дан резко повернулся к нему, и на мгновение в глазах его промелькнуло странное потерянное выражение, но он быстро овладел собой, и лицо его подёрнулось изморосью ледяной непроницаемости.
- Да, ухожу. В чём дело, Андрей? – Дан не отнял руку, но его голос прозвучал сухо и зло.
- Но как же… я думал… я думал, вы хотя бы поздравите меня…
- Тебе сегодня не хватило поздравлений? Ты так тщеславен? Тогда возвращайся в зал и быстро получишь недостающую долю.
Андрей вздрогнул, как от удара. Слова Дана прозвучали почти неприкрытым оскорблением. Ему уже приходилось видеть Дана в гневе и бешенстве, но раньше тот никогда – никогда! – не унижал его.
- Если вы не захотели даже поговорить со мной, зачем вообще приехали на церемонию? – осипшим голосом спросил он.
- Я был вынужден это сделать, - лаконично ответил Дан.
- Вынуждены?  Вы приехали в Барселону только потому, что были вынуждены? – медленно переспросил Андрей. – Кто же вас вынудил? – его пальцы, всё ещё сжимавшие запястье Дана, вдруг ослабели и скользнули вниз, дотрагиваясь до руки мужчины уже почти невесомым касанием.
Дан бесстрастно смотрел на него, не произнося ни слова.
Андрей отвёл взгляд и потерянно огляделся по сторонам, будто надеялся найти в коридорах и холлах «Эль-Либро» другого Дана – правильного и настоящего, а не того незнакомца, который стоял перед ним.
Внезапно в душе его вспыхнул гнев. Какого чёрта! Неужели об этом чужом человеке он думал и грезил все последние дни?! Неужели ради этого бессердечного олигарха он был готов пожертвовать столь многим?! Многим, но чувством собственного достоинства – никогда!
- Молчите? Может, хотя бы скажете, кто вас вынуждает всё и всегда портить? Даже этот день, когда меня признали лучшим игроком мира, - Андрей выпустил руку Дана и отступил на шаг.
И в ту же секунду Дан, ничего не ответив, резко повернулся к нему спиной и стремительно зашагал по коридору.
Раньше чем опешивший Андрей успел произнести хоть слово, Дан был уже в нескольких метрах от него, подходя к прозрачной сфере лифта.
У Андрея потемнело в глазах. Этого не могло быть никогда, но это – происходило: Дан оскорбил его, Дан им пренебрёг, Дан уходил от него!
Жгучая волна ярости и отчаяния накрыла его с головой. С каким-то невнятным воплем он бросился вслед за Даном и, догнав его, обеими руками снова схватил за запястье, сжав так, будто хотел оторвать ему кисть.
- Ну уж нет! Вы так просто не уйдёте! Я вас слушал, и вы меня будете! – бессвязные пронзительные крики рвали Андрею горло.
Дан рванул руку, пытаясь освободиться, но Андрей вцепился ещё сильнее, вися, как терьер. Ледяная маска слетела с лица Дана, разбившись на тысячу острых осколков, и он смотрел на него растерянно и потрясённо.
- Андрей, ты что творишь?! Я ведь уже ухожу! Никто больше не будет портить тебе вечер!
Дан вырывал руку, а Андрей продолжал держать его мёртвой хваткой. В слепой борьбе они кружили по площадке перед лифтом, словно разыгрывая сцену из драмы абсурда.
Внезапно бессвязные угрозы Андрея сменились столь же бессвязными мольбами.
- Мстислав Александрович, не уходите! Мне надо с вами поговорить! Очень-очень надо!
- Мы обо всём поговорили! Тогда, в библиотеке! Забыл?! – прошипел Данкевич, дёргая на себя уже онемевшую руку и сатанея медленно, но верно.
- Мне ещё надо с вами поговорить! Или нет… Я хотел вас попросить, очень попросить кое о чём!
- Попросить? – Дан вдруг замер.
Андрей утвердительно замотал головой с такой страстью, что та едва не отвалилась.
- Попросить… - задумчиво повторил Дан, неожиданно успокаиваясь. – И я даже, кажется, знаю, о чём.
Андрей тоже замер, изумлённо воззрившись на него, потому что сам он не имел ни малейшего понятия, о чём собирается просить, сказав это лишь для того, чтобы задержать Дана.
- Вряд ли я смогу тебе помочь, но… Ладно, - Дан помолчал и вдруг мягко попросил. – Ну отпусти уж, Андрюша. У меня и так синяки останутся.
Андрей вспыхнул и выпустил запястье Дана, но так медленно и осторожно, словно был готов тут же вцепиться в него снова при малейшем поползновении в сторону лифта. 
Однако Дан не двинулся с места.
- Ну что там у тебя? Говори.
Андрей кашлянул. В голове у него была только растерянность и – ни единой мысли.
Он нервно огляделся по сторонам. За углом коридора послышался какой-то шорох. Его вопли и шум борьбы вполне могли привлечь чьё-то ненужное внимание.
- Мстислав Александрович, давайте в сторонку отойдём, - пробормотал он, махнув рукой в направлении арки небольшого холла.
- Нет, - отрезал Дан. – Говори здесь.
В это мгновение шорох стал громче и явственнее, и из-за угла высунулись две юные темноволосые головки, уставившись на Андрея и Дана круглыми глазами испуганных птиц.
Данкевич одарил не в меру любопытных рохийских волонтёров свирепым взглядом, и парень с девчонкой, тихо пискнув, снова исчезли за углом. Послышался удаляющийся дробный топот ног.
- Шарятся тут, - злобно процедил Дан.
И неожиданно, схватив Андрея за локоть, втолкнул его в тот самый арочный проём, куда минутой раньше отказался идти.

В небольшом холле горела лишь часть светильников, и помещение тонуло в золотистом сумраке. Перистые листья тропических растений едва заметно колыхались, словно водоросли на дне неведомого моря.
Андрей покачнулся после толчка, помедлил и, пугливо оглянувшись на Дана, скользнул к окну, вцепившись в подоконник, как в последний бастион. Его боевой запал стремительно иссякал.
За окном с головокружительной высоты «Эль-Либро» Барселона была видна как на ладони – россыпь драгоценных огней в бархате ночи, расчерченная узкими серебряными лентами авиатрасс. У Андрея комок подступил к горлу: воплотившаяся в реальность мечта лежала перед ним, а он не чувствовал ничего, кроме отчаяния, ожидая, что вот-вот за  спиной снова щёлкнет хлыстом резкий голос Дана: «Ну что там у тебя? Говори!»
Что он мог сказать? Мстислав Александрович, останьтесь со мной, пусть всё будет, как раньше, я согласен на всё? Эти слова, такие убедительные, когда он повторял их бессонными ночами, теперь – в присутствии Дана – казались никчёмными и жалкими, словно букет увядших цветов. Да и вправду ли он хотел быть с Даном? Не придумал ли  он себе свою любовь, когда в реальности было только одиночество и чужой недобрый человек, который безмолвно и невидимо стоял за его спиной…
Позади послышался шорох движения, и Дан, шагнув к окну, замер рядом с Андреем. Текли мгновения, а оба до сих пор не проронили ни слова, словно, пройдя сквозь арку входа, пересекли границу миров и оказались в измерении вечных золотых сумерек и странного обволакивающего безмолвия.
Андрей первым нарушил его, ринувшись в повисшую тишину с безрассудством высотного ныряльщика.
- Мстислав Александрович, правда, Барселона очень красивая? – дрожащим, но отчаянным голосом спросил он.
- Очень красивая, - с неожиданной пылкостью подтвердил Дан, будто он сказал бог весть какую умную вещь. 
- Теперь я понимаю, почему её называют «огненной розой». Ночью с высоты она действительно похожа на цветок из пламени и света.
- «Огненной розой» Барселону назвали не из-за иллюминации, - хмыкнул Дан. – А из-за радикализма и анархизма её жителей, которые вечно против кого-то восставали и за что-то боролись.
- Ну, такое объяснение мне нравится даже больше.
- Не сомневаюсь, мой милый.
Мой милый… От нахлынувшей как океаническая волна надежды Андрею стало трудно дышать. Сжав вспотевшей ладонью эту ласку, словно талисман на счастье, он наконец отвернулся от окна, решившись взглянуть Дану в лицо.
И обомлел.
Дан улыбался ему. Прежней, знакомой улыбкой, какой во всём свете мог улыбаться только он. В эту улыбку можно было завернуться, как в плащ, и тогда в самый лютый мороз – будет тепло.
- Мстислав Александрович…
- Ты об этом хотел меня попросить, Андрюша?
- О чём? – не понял он.
- Я разговаривал с Максимом Яковлевичем и знаю, что он запретил тебе провести отпуск в Барселоне. Ты хотел, чтобы я его переубедил?
Андрей издал невнятный звук, который можно было понимать, как угодно.
- Тебе, наверно, не понравится то, что я скажу. Но Максим Яковлевич поступил совершенно правильно. – Дан помедлил, подбирая необидные для самолюбия слова. – Тебе лучше отложить своё самостоятельное пребывание в Барселоне хотя бы на следующий год, пока ты не освоишься в зарубежных поездках. Не огорчайся, Андрюша. Время пролетит быстро.
Андрей, захваченный встречей с Даном, забыл об иных своих горестях, но слова Дана разбередили его раны.
- У Берзина нет права, указывать мне, где проводить отпуск! – со злостью ответил он. – Он мой работодатель и ничего больше. Как он может запретить мне ехать туда, куда я хочу, в свободное от работы время?!
- Максим Яковлевич за тебя отвечает.
- За меня отвечает государственный департамент по опеке! И они вначале были не против, обещали дать мне... - Андрей пошевелил пальцами, вспоминая слово, - ну в общем бумага такая разрешительная для выезжающих за рубеж несовершеннолетних. А потом им позвонили из «Орихалька», и начальник департамента резко передумал и подписал разрешение приехать в Рохийский Анклав только на время церемонии. Без бумаги мне нельзя тут задержаться. Если бы не это, в гробу я видал Берзина с его запретами!
- Андрюша, постарайся его понять. И не расстраивайся так: пройдёт время – ты и не вспомнишь о том, что сейчас кажется тебе такой катастрофой.
- Я и не расстраиваюсь, - всхлипнул Андрей.
Он с ужасом понял, что вот-вот разрыдается. Какой позор! Но он так устал и измучился! Грубость Берзина, невозможность остаться в Барселоне, горечь и душевное смятение последних недель, а главное – тоска, сокрушительная тоска по Дану, прежнему Дану, его собственному человеку  – всё сплелось в один мучительный жгут, сдавивший горло.
- Ну будет, мой милый, - Дан встревожено наклонился к нему. – Говоришь, не расстроился, а сам совсем расклеился.
Андрей судорожно дышал, ничего не отвечая.
И вдруг – почувствовал прикосновение к своему плечу. Дан лёгким, осторожным движением погладил его по спине. Андрей перестал не только всхлипывать, но, кажется, и дышать, чувствуя, как по телу разливаются волны приятного тепла.
- Когда вы с Максимом Яковлевичем улетаете? Завтра утром? – спросил Дан, наклоняясь ещё ближе и заглядывая ему в лицо.
Дыхание его коснулось щеки Андрея. Пол под ногами зашатался.
- Не-ет, - как во сне, ответил он. – Завтра вечером. У Берзина ещё какие-то дела с организаторами.
- Солнышко, так у тебя будет целый день в Барселоне! – обрадовано воскликнул Дан. – А ты тут слёзы льёшь.
Рука его скользнула по спине Андрея, чтобы обнять.
Время застыло в ослепительном взлёте…
… а затем – всё кончилось. Дан резко убрал руку и отступил на шаг.
- Один день, конечно, немного, но лучше, чем ничего. Главные достопримечательности города осмотреть можно, - странным чужим голосом обронил он.
Андрей вздрогнул, словно проснувшись, и нервно оглянулся, ожидая увидеть в холле постороннего человека, которому предназначался этот тон.
Но и холл, и коридор, и площадка лифта были пусты.
Посторонним был он сам.
- Кстати, Андрей, тебе не пора возвращаться в зал? Гости, думаю, тебя заждались, - всё тем же паскудным светским тоном поинтересовался Дан.
- Хрен с ними! – неожиданно вспылил Андрей. – Подождут! Может, я в уборную отлучился!
Дан пожал плечами, словно говоря «ну как знаешь», и бросил выразительный взгляд на двери лифта.
- Что ж, желаю приятно провести вечер. А завтра обязательно погуляй по Рамбле и осмотри Саграда-Фамилия. Всего хорошего, - уже через плечо бросил Дан, собираясь уходить.

Равнодушно обронённая Даном фраза  в одно мгновение отсекла все чувства в душе Андрея - и вспыхнувшую было надежду, и подступавшее отчаяние. Осталось только странное грозное спокойствие, в глубине которого, как холодная вода на дне колодца, мерцала ярость.
Ярость на Дана, на себя, на весь мир.
Им помыкали все, кому не лень, решая за него, в каком клубе играть, где отдыхать, с кем быть вместе… С самого начала и до конца, полностью и во всём их отношения были инициативой Данкевича. Он захотел влюбить в себя Андрея – и влюбил. Решил его бросить – и бросил. Играл на его чувствах, как на скрипке.
Когда же наконец он перестанет быть марионеткой в чужих руках?!
«Сейчас», - шепнул кто-то внутри.
- Не так быстро, Мстислав Александрович, - словно со стороны услышал Андрей свой собственный, лишённый всякого выражения голос. – Я ведь ещё не сказал, о чём собирался с вами поговорить.
Он не бросился вслед, не хватал за руку, но странный, полный неожиданной силы тон его слов заставил Дана замереть на месте.
- Что такое, Андрей? – нахмурился Дан. – Я думал, ты хотел, чтобы я походатайствовал за тебя перед Максимом Яковлевичем.
- Вовсе нет. Я хочу, чтобы вы вернули мне долг.
- Долг? Какой ещё долг?
- А вы считаете, - медленно и спокойно проронил Андрей, - что так-таки ничего мне не должны?
- Объяснись! – коротко велел Дан.
Его властный тон подействовал на Андрея, как красная тряпка на быка.
- Значит, по-вашему, вы мне ничего не должны?! – повышая голос до крика, повторил он. Сжал губы, пытаясь успокоиться, и затем отчеканил. – Вы поднимали на меня руку. Вы меня чуть не изнасиловали. Вы заставили меня делать то, о чём я раньше и помыслить не мог. А потом выбросили за дверь, как ненужную вещь. Я считаю, что это кое к чему вас обязывает. А вы?
Дан почти в ужасе смотрел на него.
- Андрей! Не изображай меня монстром! Всё было не так! – дрогнувшим голосом произнёс Дан.
- Может быть, не только так, но так – тоже было, - сухо ответил он. – Неужели скажете, что я всё придумал?
- Не скажу, - после паузы глухо пробормотал Дан.
Он вдруг закрыл ладонями лицо, но тут же опустил руки и принялся мерить шагами маленький холл.
Андрей с удивлением следил за его метаниями. Он думал, уверенность у Дана в крови, и не представлял раньше, что тот может быть настолько выбит из колеи. Видеть Дана в смятении было … пожалуй, это было приятно.
Заложив очередной вираж, Дан внезапно замер перед Андреем и, не глядя на него, с усилием выдавил:
- Я не думал, что ты так всё воспринимаешь. Мне это и в голову не приходило. Поверь, Андрюша…
- Довольно слов! – пронзительно закричал Андрей, не дослушав его. – Я устал от ваших слов! Я знаю всё, что вы скажете! Что вы сожалеете, что это для моего же блага, что я обо всём скоро забуду! Я не желаю этого больше слышать!
- Андрюша, - беспомощно повторил Дан, - но это правда… Я действительно сожалею… Но что сделано, то сделано. Чего ты от меня теперь хочешь? Какой компенсации?
- Мстислав Александрович, вы ведь уже бывали в Барселоне? – вдруг абсолютно спокойным голосом спросил Андрей.
Дан опешил.
- Что?! Да, бывал… При чём здесь это?!
- И вам понравился город? – поинтересовался Андрей, пародируя светский тон, которым разговаривал с ним Дан десять минут назад.
- Очень понравился, - тяжело обронил Данкевич.
Растерянность в его глазах сменилась нехорошим блеском. Андрей понял, что пора брать быка за рога.
- Завтра я собираюсь погулять по Барселоне. Обязательно пройдусь по Рамбле и осмотрю Саграда-Фамилия, как вы мне и советовали, - он ёрнически поклонился. – Но я хочу, чтобы вы не ограничились одними советами, а  - стали мои гидом. – Андрей сделал паузу и отчётливо произнёс. – Я хочу, чтобы завтрашний день вы провели со мной.
В повисшей тишине можно было услышать, как микроскопическая пылинка оседает на цветную мозаику пола.
- Я улетаю меньше чем через час, - наконец медленно произнёс Дан.
Андрей пожал плечами.
- Отложите отлёт.
- Андрей, зачем тебе это? – всё так же медленно роняя слова и не сводя с него пристального взгляда, спросил Дан. – Ты сказал, что я испортил тебе вечер. Затем ты почти сказал, что я испортил тебе жизнь. А теперь хочешь, чтобы я испортил твой единственный день в Барселоне. Что у тебя на уме?
Андрей посмотрел ему прямо в лицо и спокойно ответил:
- Я не собираюсь устраивать сцен и выяснять отношения, если вы об этом. Я вам надоел, и вы решили от меня избавиться – что ж, замечательно…
- Такого я никогда не говорил! – рявкнул Дан.
- Не важно. Я не собираюсь ни в чём вас переубеждать. Но я хочу, чтобы мы расстались как равные, а не как олигарх и его наивная опостылевшая игрушка. Не перебивайте меня! Вы были инициатором нашего знакомства. Будет справедливо, если расстанемся мы на моих условиях. Так, как я хочу, и тогда, когда я решил. Завтра.
Дан помолчал. Вид у него был довольно диковатый.
- Так, значит, ты хочешь, чтобы завтра я собачкой бегал за тобой по Барселоне и своей покладистостью залечил нанесённые твоему самолюбию раны. Я всё правильно понял?
-  Воспринимайте это, как хотите, - огрызнулся Андрей. – Главное – сделайте.
Дан опять принялся мерить шагами помещение. Затем резко спросил:
- Если я сделаю так, как ты хочешь, будет ли это означать, что, как ты выражаешься, мой долг перед тобой уплачен?
- Да, - глухо ответил Андрей и повторил твёрже. – Да.
Ничего не ответив, Дан продолжил нарезать круги по холлу.
На Андрея внезапно навалилась смертельная усталость. Осенившая его странная сила утекала, словно вода в песок.
- Мстислав Александрович, - устало и тихо произнёс он. – Я не считаю вас монстром. Вы причинили мне зло, но… Но и добро тоже. Поэтому мне тяжело вспоминать тот последний разговор в библиотеке. Все эти крики… Да и сегодня тоже получилось нехорошо. Давайте просто погуляем вместе по Барселоне. Не будем ничего вспоминать и ничего выяснять. Просто проведём один день вместе, чтобы в памяти осталось только хорошее. А потом – каждый пойдёт своей дорогой.
Дан наконец прекратил метаться, как тигр в клетке, и остановился перед ним. Было ясно, что он принял какое-то решение. Сердце Андрея забилось тревожно и льдисто.
- Что вы решили?  - спросил он почти умоляюще.
- Сейчас скажу. Но сначала ты мне ответь. О чём вы говорили с этим арабом?
Андрей поперхнулся.
- С каким арабом?! – на секунду он усомнился в рассудке Дана. – А, с тем…
- Отвечай!
- Да я уже не помню, - ошарашено пробормотал  Андрей. – Что-то о футране. Я едва понимал его ломаный атлантис. Зачем вам это? Вы что, с ним знакомы?
- Он дал тебе визитку. Покажи мне её, - потребовал Дан, проигнорировав вопрос.
Андрей обиженно засопел. Чего это Мстислав Александрович опять раскомандовался?! Но моральных сил спорить с ним уже не было никаких. Он молча выгреб из кармана пиджака горсть визиток и, выбрав нужную, протянул Дану.
Тот внимательно изучил плотный прямоугольник бумаги с арабской вязью и атлантическим шрифтом. А затем – с явным наслаждением разорвал его на клочки.  И, ссыпав обрывки себе в карман, как ни в чём ни бывало повернулся к изумлённому Андрею.
- Я согласен, мой милый. Завтра я побуду твоим личным гидом и психотерапевтом. Я покажу тебе Барселону.
Лицо Андрея озарилось, словно подсвеченное лучом солнца.
- Но только один день, - твёрдо закончил Дан. – А после каждый из нас пойдёт своей дорогой.
Он медленно кивнул, не сводя с Дана сияющих глаз.

ГЛАВА 14. ДАН, АНДРЕЙ, БАРСЕЛОНА.

Авиетка замерла на пике ослепительной параболы – и тихо скользнула вниз, отозвавшись внезапным холодом в желудке. Руки почему-то тоже мёрзли, и в запястьях бился рваный анархический пульс. «Как с бодуна», - угрюмо подумал Дан.
Под крыльями планирующей авиетки Барселона разворачивалась ярким разноцветным свитком с всплесками шпилей, щетиной старинных каминных труб и серебряными струйками текучих тротуаров. Дан любил этот город, броский и загадочный, древний и вечно юный, невыразимо прекрасный, словно мечта. Родной город его погибшей матери.
В последнее время – на фоне непривычной депрессии и злого беспредметного раздражения – его часто мучили мысли о странном, пугающем, каком-то мистическом параллелизме судеб  отца и его собственной. Словно кто-то взял узкие ленты их жизней и связал с Барселоной – на зло и добро, как благословение и как проклятие.
Много лет назад из столицы мятежного и радикального Рохийского Анклава в гламурный мещанский Диаспар приехала девушка, полная огня и таланта, с копной жёстких тёмных волос, которые топорщились столь непримиримо, что их так и тянуло пригладить рукой. И в один незабываемый день учитель девушки в Академии авиастроения – подлинный гений и редкостный сухарь - именно так и сделал. Это был его отец – Александр Данкевич.
Девушка вышла за него замуж, родила ребёнка. А потом задумчиво взъерошила тёмные пряди и, взглянув ему прямо в глаза, спокойно обронила: «Ты меня разочаровал». И уехала прочь, бросив мужа, сына и  причитающиеся после развода миллиарды. Увезя с собой лишь разбитое сердце его отца.
Такая история… А теперь из дремучей сибирской глуши появился мальчишка, грезящий всё о той же, расположенной на другом конце континента Барселоне. Мальчишка с опасной способностью воплощать грёзы в реальность. Такая наивная лапочка, который – не успел Дан и глазом моргнуть – превратился из лёгкого романа и вызвавшей жалость добычи – в сводящее с ума наваждение.
Ещё совсем недавно Дану казалось, что всё кончилось. Но сейчас, глядя в насмешливое и соблазнительное лицо утреннего города, он отчётливо понял, что, похоже, это была только завязка, и стремительный, смутный, необоримый поток нёсся в неведомое будущее. Чем закончится сегодняшний день? Дан не знал, но сердце почему-то холодело и начинало биться быстрее.
«Надо было гнать щенка пинками со всеми его требованиями «моральной компенсации», - угрюмо подумал он, выходя из приземлившейся на краю площади авиетки. Но эти мысли мгновенно потонули в бездонном, ослепительно-синем небе, распахнутом из декабря прямо в июль.
Андрея он увидел сразу. Моментально вычленил из толпы гуляющих, словно их связывала невидимая, но неоспоримая нить. Мальчишка, нервно озираясь, голенасто вышагивал рядом с памятником древнему мореплавателю, у которого Дан назначил ему встречу. Да ведь можно сказать, почти свидание! – неожиданно пришло ему в голову.
Дан помахал рукой, стремясь привлечь внимание, - и изумлённо моргнул, когда Андрей вместо того, чтобы дождаться его у монумента Колумбу, вдруг рванул через площадь, едва не сбивая с ног прохожих.
Стартовая скорость звезды футрана впечатляла. С торможением дела, видимо, обстояли хуже. Потому что каким-то неведомым для Дана образом Андрей оказался в его объятиях, цепляясь за отвороты его плаща, чтобы перевести дух.
- Я уж думал, вы не придёте!
- С чего бы, Андрюша? – полюбопытствовал Дан, не торопясь отстраняться от прижавшегося к нему юноши. – Я ведь тебе обещал. И вообще-то пришёл на пятнадцать минут раньше. Ты давно здесь ждёшь?
- Вовсе нет! – Андрей наконец отцепился от Дана и сделал маленький шажок в сторону. – Я… так… Приехал чуток пораньше, чтобы оглядеться.
- Понятно.
Дан внимательно и остро посмотрел на Андрея. Вчера тот с холодной и сухой ожесточённостью выкатил ему список обвинений, достойных Нюрнбергского трибунала. Сегодня – вешался на шею и глядел из-под ресниц застенчивым оленьим взглядом. Как же он на самом деле к нему относится? И чего добивается?
Этого Дан не знал. Но настроение почему-то резко скакнуло вверх.
- Ну и как ты себя чувствуешь в городе своей мечты, мой милый?
- Да вчера-то я  толком ничего не увидел, кроме аэропорта и гостиницы. И вообще мне как-то не до того было, – Андрей  сделал паузу. – Но вот сегодня… – в широко распахнувшиеся мятно-зелёные глаза Андрея можно было смотреться, как в зеркало. – С утра хожу, сам себе не верю, что уже проснулся. Неужели я и правда в Барселоне? – в подтверждение своих слов он ошарашено огляделся.
Дан подавил смешок.
- Охотно верю, что от Зимы до Барселоны путь был неблизок и нелёгок. Но вот ты здесь. Пойдём посмотрим?
Дан после неуловимого колебания приобнял Андрея и мягко подтолкнул вперёд.

- А куда мы идём, Мстислав Александрович? – спросил Андрей, запрокинув просиявшее лицо к Дану и стараясь приноровиться к его шагам.
- Доверься мне, Андрюша. Я ведь твой гид на сегодня.
- Мстислав Александрович, ну скажите!..
- Ладно, - смилостивился Дан. – Сейчас мы направляемся к Рамбле. Если ты посетил Барселону, но не совершил променад по Рамбле, считай, тебя здесь не было. А потом… Потом тебя ждёт столько чудесных мест, что перечислить их нет ни малейшей возможности. Ну а где-нибудь по дороге мы перекусим, - буднично закончил Дан, съехав со своего пафосного тона.
Они обогнули постамент памятника и купу стройных пальм, своей тропической знойностью вводящих в заблуждение относительно времени года, - и Андрей увидел, что запруда площади вливается в широкую реку проспекта.
У него перехватило дыхание. Главная аорта Барселоны текла и сверкала, полнилась смехом и далёкой музыкой, пульсировала в богемном, анархическом ритме. По краям Рамблы серебрились текучие тротуары, оккупированные старичками и пожилыми туристами. Но Дан, придерживая его за локоть, словно Андрей был маленьким и мог потеряться, направил его к пешеходному центру проспекта.
Шагая по волнистым узорам плит, Андрей сглотнул, пытаясь побороть головокружение. Во всём теле словно булькали пузырьки, наполняя его, как шарик гелием, - ослепительной, головокружительной радостью. Он будто заново родился, скинув подавленность  и отчаяние последних недель. В ритме шагов пульсировало и билось: «Золотой мяч», Барселона, Дан! Дан!!
Андрей скосил глаза на Данкевича. Тот ответил ему тёплой улыбкой. Он выглядел расслабленным и спокойным и явно наслаждался прогулкой. Может, всё как-нибудь само собой устаканится, вдруг с золотым душевным трепетом понадеялся Андрей. Может, и объясняться не придётся, добиваться, предлагать руку, сердце … и иные части тела. Дановские загоны растают, словно дым, и всё станет как прежде. Такой прекрасный, до хрустального звона промытый день не может закончиться плохо!
Придя к этому выводу, он почти успокоился и принялся внимательно осматриваться по сторонам. Очень скоро Андрей убедился, что и сам является объектом наблюдения для прогуливающихся по Рамбле рохийцев. Его явно узнавали, дарили улыбки и махали руками. Он надулся от счастливой гордости, тщеславно надеясь, что Дан тоже замечает  признаки его славы. Пусть теперь локти кусает, что бортанул такую знаменитость! Ну это мы исправим…
Пялясь на рохийцев, Андрей очень скоро заметил нечто необычное.
- Я смотрю, они тут все помешаны на украшениях, - задумчиво поделился он своим наблюдением с Даном.
- Ты о чём, Андрюша? – фыркнул Дан. – Рохийские женщины даже не красятся. Какие уж, к чёрту, украшения?
- Да ну посмотрите сами. Они все носят перстни. И женщины, и мужчины. А многие даже не по одному.
Андрей осуждающе покосился на проходившего мимо парня, руки которого были унизаны кольцами, как новогодняя ёлка игрушками.
- Это не перстни, а фиоры. Искусственные кристаллы со встроенной микросхемой связи между членами амистада.
- Амистада? – Андрей, вывернув шею, уставился на Дана так, словно тот заговорил с ним на иностранном языке, что в принципе соответствовало действительности.
Дан помолчал и без особой охоты пояснил:
- Амистад в переводе означает «содружество». Это что-то вроде… - он щёлкнул пальцами, подбирая слово, - коммуны, или клуба по интересам, или самоуправляемого предприятия. Социологи по этому поводу уже много лет копья ломают. В общем, амистад – это ячейка общества рохийцев. А фиор – знак принадлежности к определённому амистаду, одному или нескольким, и одновременно средство  связи и коллективного принятия решений.
- Что-то нам в школе такого не рассказывали, - протянул Андрей, озадаченно глядя на Дана.
- Меня это совершенно не удивляет, мой милый, - обронил Дан. Но почему именно этот факт его не удивляет, пояснять не стал.
На пару минут Андрей погрузился в молчание, а затем озвучил итог своих размышлений:
- Так что, получается у них и государства нет, если все сами собой управляют в этих амистадах?
- Трудный вопрос. Об этом спорят. Сами рохийцы считают себя безгосударственным обществом, - отрывисто ответил Дан.
- Здорово! Я бы хотел так жить!
- А я – нет.
Андрей удивлённо посмотрел на Дана:
- Но почему? Вы только представьте, ни властей, ни начальников, ни олигархов! - он запнулся, сообразив наконец, что его спутник и есть начальник и олигарх. – Я вот и смотрю, люди тут другие, чем в Славии, приветливей и дружелюбней, - несколько скомкано закончил он.
- Люди везде одинаковы, - с напряжением в голосе ответил Дан, но тут же неожиданно согласился. – А, пожалуй, что и другие. Но фанатики, готовые навсегда отвернуться от человека, который чуточку не дотягивает до их высоких идеалов, ничего, кроме отвращения, у меня не вызывают.
Андрей поёжился от странной озлобленной ноты, скрежетнувшей в тоне Дана.
- Мстислав Александрович, вы о чём? Рохийцы вовсе…
- Хватит! – оборвал его фразу резкий голос Дана.
Дан остановился и повернулся к нему.
- Андрей, я ценю твой пламенный идеализм. Он тебе очень идёт. Но я не в настроении выслушивать панегирики рохийцам. Ни сейчас, ни впредь. Ты меня понял?
Не дожидаясь ответа, он отвернулся от него и зашагал дальше. Помедлив, Андрей двинулся на ним. Лицо его горело, словно его отхлестали по щекам. Никогда раньше Дан не разговаривал с ним так грубо.
- Давай не будем ссориться из-за политики, мой милый, - остывая после своей непонятной вспышки, проронил Дан. – Барселона – прекрасный город. Я её очень люблю и собираюсь показать её красоту тебе. И для этой красоты политические споры только помеха.
- Да, разумеется, - скованно ответил Андрей, не глядя на него.
Они продолжили путь в молчании. Солнце светило по-прежнему ярко, заливая сверкающую Рамблу своим сиянием. Но Андрею вдруг стало зябко, он уткнулся подбородком в ворот свитера.
Вот, значит, как?! Трясётесь из-за своих миллиардов, Мстислав Александрович! Снобизм Дана стал для него неприятным открытием. Как и его грубость. На смену первоначальному потрясению накатила запоздалая злость. Как Данкевич посмел разговорить с ним в таком тоне?! Кулаки непроизвольно сжались.
Дан, явно пересиливая себя, начал что-то рассказывать об истории и архитектуре зданий, мимо которых они шли. Андрей слушал вежливо и отчуждённо, уже почти жалея, что вынудил вчера Дана согласиться на эту прогулку. Может быть, надо было оставить всё, как есть, и не ломиться в закрытую дверь. Радужная переливчатая субстанция, искрившаяся между ними с самой первой встречи, - безнадёжно уходила.
Неожиданно громкая многоголосая рохийская речь вырвала Андрея из его подавленных размышлений.
Он недоумённо огляделся и увидел каменное, исполненное торжественной строгости здание с высоким парадным крыльцом. Над фасадом в солнечных лучах тускловато мерцала голографическая надпись: Academia de Ciencias y Artes. Но вопреки солидному официальному названию учреждения на его ступенях словно разбил стоянку цыганский табор. Человек двадцать разномастно одетых рохийцев, мужчин и женщин, стоя и сидя прямо на каменных плитах крыльца, оживлённо галдели, привлекая внимание прохожих, которые останавливались рядом и даже вступали в разговор.
До Андрея долетали обрывки пылких рохийских фраз: transcendentalismo, existencia, sentido de la vida…
- Что здесь происходит? – не выдержав, спросил он у Дана.
Тот мельком взглянул в сторону Академии.
- Какой-то философский диспут.
- Философский диспут?! – поразился Андрей.
Рохийцы дискутировали с таким жаром, будто речь шла о финале Лиги Экумены, а не об отвлечённых научных материях. Андрей бросил через плечо заинтересованный взгляд и вдруг заметил среди смуглых и темноволосых спорщиков странного светлокожего человека, явно не рохийца, который, мягко улыбаясь, словно выступал дирижёром этого философского цунами.
Дана необычная интеллектуальная баталия не заинтересовала, но вот на Андрея он бросал быстрые внимательные взгляды. И наконец не выдержал:
- Ты чего в свитер так кутаешься? Замёрз?
Андрей злобно зыркнул на него и неопределённо повёл плечами.
Дан вдруг осторожно взял его за руку, и подержав пару секунд, отпустил.
- У тебя руки совсем ледяные. Куртку надо было надевать, а не идти в одном свитере. Декабрь всё-таки, хоть и южный. Давай-ка зайдём в какое-нибудь кафе. Выпьешь горячего.
Дан подхватил Андрея под локоть и уверенно повлёк его в одну из боковых улочек, ручейками растекавшихся от Рамблы. Андрей молчал и не сопротивлялся, но его душила злость на властную, деспотическую заботу Дана.
- Вот неплохое кафе. Я тут как-то был, - Дан кивнул на невысокое старинное здание с увитыми плющом стенами и гостеприимно приоткрытой дверью.
Андрей сощурился на стилизованную под старину деревянную вывеску, напрягая свои скудные знания рохийского.
- Dos gatitos. Два – чего?
- Два котёнка, - подсказал Дан.
- Дурацкое название! - с чувством произнёс Андрей. Он не решался открыто напасть на Дана, но кипевшая внутри обида требовала выхода. – Они там что, жареных котят подают? И почему именно два котёнка? Уж сделали бы тогда одного или три.
- Третьим будешь ты, мой милый, - слегка раздражённо ответил Дан, подталкивая его к дверям.
Андрей задохнулся от неслыханного оскорбления. Но худшее ждало его впереди. Увидев в электронном меню сангрию, - подогретый напиток с вином и фруктами, о котором он раньше только читал в туристическом путеводителе, он уже собирался решительно цокнуть ногтём по экрану, но Дан вдруг перехватил его руку.
- Андрюша, там алкоголь. Закажи что-нибудь другое.
Побледнев, Андрей почти с ненавистью взглянул на Дана.
- Алкоголь? Какой ужас! Что бы мне тогда заказать? Может, блюдечко тёплого молока? Для котёнка – в самый раз.
Их взгляды  скрестились во внезапно накалившейся атмосфере. Но лицо Дана вдруг странно и болезненно дрогнуло, и он первым отвёл глаза.
- Извини, я перегнул палку. Решай сам, что заказать, - Дан сделал паузу. – И за то, что я на тебя тогда накричал, тоже извини. Я иногда забываю, что ты уже почти взрослый.
«Не почти, а совсем», - сердито подумал Андрей. Но гнев его остывал.
- И ещё, Андрей. Я вчера тебя так и не поздравил с получением «Золотого мяча». Ты – молодец. Столь многого добился своим талантом и трудом, совсем один, без всякой поддержки. Я бы так не смог, - просто закончил Дан.
- Да ну бросьте, Мстислав Александрович, - смущённо пробормотал Андрей. – Вы тоже … это … талантливый.
На сердце стало тепло, и он простил Дану всё и сразу. Но Андрей был рад, что настоял на своём, не подчинившись. Он – не ребёнок, и Дан должен понять, что с ним необходимо считаться.
Тихо звякнув, из центра стола поднялся поднос с заказом, и Андрей победно схватил высокий бокал.
В это время двери кафе распахнулись, и в помещение ввалилась гурьба рохийцев, в которых Андрей с удивлением узнал недавнюю философскую ораву, буйствовавшую на ступенях Академии наук. Но сейчас они вели себя не в пример спокойно и мирно.
Андрей снова невольно выделил взглядом их лидера, настолько светловолосого и белокожего, что тот мог бы сойти за альбиноса.
- Гипербореец! – вдруг удивлённо присвистнул Дан. – Редкая птица за пределами Антарктиды!
- Гипербореец?! – поперхнулся сангрией Андрей.
Выходцев из антарктической страны ему ещё видеть не приходилось. Новая Гиперборея будоражила умы вот уже триста лет, со времён Великой Смуты, когда скваттеры из движения «Нью-Эйдж» оккупировали ледяной материк и нарыли там бункеров, уверовав, что только так смогут пережить предсказанный календарём майя конец света. Конец света не наступил, но Антарктида осталась в их распоряжении. Диковинная секта долго вызывала жгучее любопытство у  остального – нормального – человечества, но в последнее время интерес к гиперборейцам поугас, сменившись насмешками и анекдотами. Впрочем, что за жизнь текла в подлёдных городах Новой Гипербореи, никто доподлинно не знал.
- А он вовсе не похож на придурка, - слегка разочарованно проронил Андрей после пары минут пристального наблюдения за незнакомцем.
- Гиперборейцы – не придурки, - хмыкнул Дан. – Они – чокнутые, а это немного другое. Я слышал, помимо эзотерики, у них здорово развита математика и вообще теоретические науки. Просто гиперборейцы редко публикуются в международных журналах.
- Вот как?
- Да, мой милый. Но если ты будешь так таращиться на антарктического гостя, то скоро прожжешь в нём дырку взглядом.
Андрей смущённо потупился, вспомнив наконец о правилах приличия.
Но было уже поздно. Светловолосый мужчина заметил его бесцеремонное разглядывание, и внезапно, встав со своего места, направился прямиком к их столику.
У Андрея внутри всё похолодело. Блин, неужели он нарушил какое-нибудь табу и жутко оскорбил гиперборейца?! Он бросил панический взгляд на Дана. Тот спокойно следил за приближением незнакомца и явно забавлялся ситуацией.
- Прошу прощение за вторжение. Не позволите ли присоединиться к вам? – славийский гиперборейца был почти безупречен. Лёгкий металлический акцент смягчался дружелюбной улыбкой.
Андрей смотрел на него во все глаза. А тот - на секунду раньше кивка Данкевича - уже садился за их столик. Незнакомец перевёл взгляд с Дана на него.
- Я хотел поздравить вас, Андрей. От своего имени и от имени моих друзей, - он кивнул на соседний столик. – Думаю, вчера вся Барселона смотрела церемонию вручения «Золотого мяча». Это большая честь для города.
- О … э … спасибо.
Взгляды Андрея и гиперборейца встретились. И Андрей вдруг заметил, что глаза его неожиданного собеседника были не голубыми, не серыми и даже не белёсыми, как у слепых. В глазницах гиперборейца сверкали осколки дымчатого стекла, антарктический лёд – настолько прозрачный, что, казалось, вглядевшись, в его глубине можно было различить переплетения нервных волокон.
Его пробрала дрожь.
Гипербореец опустил веки, - и наваждение исчезло.
- Вы знаете Андрея. А вот мы вас – нет, - попытался перехватить инициативу разговора Дан.
- Моё имя  Иравади Иту Мар. Я гражданин Новой Гипербореи, но уже много лет живу в Барселоне, - не смутившись, мягко улыбнулся светловолосый мужчина.
- Рад знакомству. Меня…
- Я наслышан о вас, камрад Мстислав, - перебил Дана Иравади.
Андрей прикусил губу, чтобы скрыть улыбку. Но на лице Дан не дрогнул ни один мускул.
- Вот как? Полагаю, вы имеете какое-то отношение к аэронавтике? – спокойно полюбопытствовал он, откинувшись на спинку стула.
- Не совсем. Хотя полёты в эмпиреях мне не чужды. Я – философ.
- Замечательная профессия, - в голосе Дана проскользнула едва уловимая нотка сарказма.
- Я тоже так считаю, - поклонился Иравади.
Манера держать себя у гиперборейца была слегка вычурной и странной. Он мягко улыбался и делал медленные, изящные жесты, полные шутливого артистизма. Но смотрел на собеседников до боли пристально и внимательно.
Андрей был заинтригован.
- Как вам понравилась Барселона? – обратился к нему Иравади.
- О, очень понравилась! Она такая … такая красивая и праздничная. Такое чувство, что куда бы ты ни пошёл, везде играет музыка, - выпалил Андрей и тут же смутился. – Хотя я мало ещё что посмотрел …так … по Рамбле прошлись немного.
- А что ещё, кроме Рамблы, вы собираетесь осмотреть? – поинтересовался гипербореец.
- За один день много не увидишь, - вступил в разговор Дан. – Наверное, пройдёмся по Готическому кварталу. Парк Гуэль, Саграда-Фамилия. В общем, стандартный набор.
- Непременно, непременно посетите Саграда-Фамилия! - вдруг оживился гипербореец, переводя взгляд с Дана на Андрея. – Это сердце и душа Барселоны. Не увидев её, нельзя понять этот древний город. Обязательно посетите Саграда-Фамилия, - повторил он.
- Мы так и собираемся сделать, - с прохладной вежливостью ответил Дан. – Наверное, сразу после кафе и пойдём.
Иравади покачал головой.
- Примите мой совет и идите в собор ближе к вечеру, когда схлынет толпа туристов. Собор открыт до девяти часов. Вы ничего не потеряете, если придёте попозже, а только выиграете.
- Хорошо, - поколебавшись, согласился Дан. – Спасибо.
- И ещё кое-что, - гипербореец жестом фокусника извлёк из кармана тонкую стопку каких-то разноцветных бумажек. – Я хоть и не коренной барселонец, но живу здесь уже много лет. Поэтому, прошу вас, в знак гостеприимства примите от меня небольшой подарок. На следующей неделе в Барселоне состоятся международные соревнования по биопланеризму. Их организует амистад «Целеста», где у меня много друзей, и так случилось, что я прихватил с собой несколько лишних приглашений. Прошу вас, возьмите их. Это будет изумительное зрелище, которое вас развлечёт. А кроме того, - Иравади безмятежно улыбнулся, - мы сможем продолжить наше знакомство.
Соревнования по биопланеризму! От этого новомодного вида спорта сходила с ума вся молодёжь Экумены. Андрей, забыв поблагодарить, выхватил билеты из рук гиперборейца. На переливающейся голографической поверхности хрупкая девушка с могучими крыльями кондора за спиной парила в поднебесье.
Но неумолимая реальность в лице Дана немедленно развеяла его восторг.
- Благодарю вас, Иравади, за подарок. Но, к сожалению, мы не можем его принять. На следующей недели ни меня, ни Андрея уже здесь не будет. Мы улетаем сегодня вечером. Андрей – в Лавонгай, а я возвращаюсь в Диаспар.
Слова эти пронзительной больной нотой отозвались в душе Андрея. До разлуки оставалось всего несколько часов! Он побледнел и, потупившись, неуверенно протянул гиперборейцу приглашения.
Тот отрицательно покачал головой.
- Мы не сможем воспользоваться вашим подарком, - нахмурившись, повторил Дан.
- Что ж, в таком случае оставьте их себе на память о Барселоне. Я не могу принять свой дар обратно.
Дан раздражённо пожал плечами.
Андрей, помедлив, убрал билеты в карман. Он сидел молчаливый и потухший, будто придавленный безжалостной каменной глыбой. «Мы улетаем сегодня вечером. Андрей – в Лавонгай, а я возвращаюсь в Диаспар», - как на дурном проигрывателе крутились у него в голове слова Дана. Неужели ничего нельзя изменить?!
Иравади заметил его состояние.
- Я вижу, вам отчего-то взгрустнулось, Андрей. Не стоит грустить. Барселона развеет вашу печаль. Это город, где исполняются мечты.
- Таких городов не бывает, - с усилием выдавил Андрей.
- Барселона – великая волшебница, - со странной интонацией почти пропел гипербореец. – И если в правильном месте, в правильное время попросить её от чистого сердца об исполнении заветного желания, то оно обязательно сбудется.
Да что несёт этот придурок?! Андрей яростно вскинул голову, - и наткнулся на призрачный, колдовской взгляд Иравади. Тот вдруг наклонился к нему и лёгким, еле ощутимым, ободряющим жестом дотронулся до его руки.
- Непременно сбудется, Андрей.
- А как найти эти правильное место и время? – буркнул Андрей, невольно поддаваясь гипнозу.
- О, вы почувствуете! Просто почувствуете, - безмятежно улыбнулся гипербореец и вдруг засобирался. – Не смею больше навязывать вам своё общество. Желаю хорошо провести время в Барселоне. И я всё-таки от всего сердца надеюсь, что мы ещё встретимся с вами, камрады, - Иравади несколько картинно прижал руки к груди, поклонился и - стремительно ретировался за свой столик.
Андрей и Дан проводили его слегка ошарашенными взглядами. И, понимающе переглянувшись, одновременно рассмеялись. Гипербореец, поначалу казавшийся почти нормальным, всё-таки оправдал репутацию своих соотечественников.
Но на душе у Андрея странным образом полегчало. Погасшая было надежда снова со страстной силой вспыхнула в нём, залив своим искристым светом кафе, и улицы города, и красивое, мужественное лицо Дана…
Когда они выходили из помещения, и сидевшие в зале уже не могли их видеть, Дан вдруг придержал Андрея за плечо – и быстрым движением стёр с его губ сладкие капли сангрии.
- Салфеткой надо пользоваться, мой милый, - проворчал он, тут же отвернувшись.

Все последующие часы слились в сознании Андрея в один счастливый, невыразимо растянутый миг блужданий по волшебному городу, в яви ещё более прекрасному, чем в мечте.
Перед его потрясённым взглядом рвалась в небо пламенеющая готика Старого квартала, прихорашивался франтоватый модернистский Эшампле, плыли по воздуху невесомые и строгие, как математические формулы, конструкции ультра-авангарда. Вечереющий город казался букетом стилей, перевязанным атласной лентой барокко и спрыснутым пряными мавританскими духами.
Они шли, разговаривали, смеялись, соприкасались рукавами… А  красавица-Барселона, сверкая огненным взором, пристально следила за очарованными чужестранцами и раскрывала перед ними свои чудеса.
Андрею казалось, он превратился в эльфа, вдыхающего эфир. Он не чувствовал ни усталости, ни голода и готов был бродить по улицам Барселоны целую вечность, пить впечатления, как нектар, - и смотреть на Дана полными обожания глазами.
Дан тоже был непривычно весёлым и раскрепощённым, не вспоминал о времени, но в конце концов, вняв голосу рассудка, затащил его в морской ресторанчик, чтобы подкрепить силы.
Они сидели вдвоём над огромным обжигающим блюдом с морскими гадами, и Андрей, подцепив на вилку креветку, разглядывал и обнюхивал её со всех сторон, брезгливый и подозрительный, словно кошка. А Дан следил за ним смеющимися глазами и улыбался, смакуя вино.
Андрей не пил, но от этих устремлённых на него глаз цвета тёмного гречишного мёда у него кружилась голова, давило виски … и в джинсах тоже давило. Нервным движением он  попытался натянуть свитер почти до колен.
Дан поставил пустой бокал на стол. Его взгляд упал на циферблат наручных часов, - и по лицу его вдруг пробежала тень.
- Андрей, когда ты должен вернуться в гостиницу?
- Что? - он смотрел на него как спросонья.
- Я спрашиваю, до какого времени Максим Яковлевич тебя отпустил?
- До девяти часов, - не моргнув, солгал Андрей.
- До девяти? Неужели вы так поздно улетаете из Барселоны?
- Я уговорил Берзина задержаться, - Андрей, скосив глаза, лихорадочно отключал под столом сонофор.
Но он весь похолодел, чувствуя, как задул из тёмных щелей стылый сквозняк реальности, сметая сказочную атмосферу вечера.
- Что-то мы совсем счёт времени потеряли, - не глядя на него, произнёс Дан. – Нам ведь ещё надо Саграда-Фамилия посетить. Быстренько осмотрим собор, и я отвезу тебя в гостиницу.

Когда они вышли из ресторана, уже вспыхнули лиловые цветы фонарей. Андрей надеялся, они пойдут к собору пешком, и у него будет время, чтобы собраться с мыслями перед решающим разговором.
Но Дан торопился и повёл его к серебряной шкуре текучего тротуара, змеившегося вдоль улиц. Они ехали в молчании. Андрей дышал часто и мелко, словно в удушье, и весь мир сузился до холодного профиля Дана рядом с ним.
Вот сейчас… Или нет, вот сейчас, за тем поворотом, я скажу… Что я скажу?! Слова рассыпались бессмысленным ворохом, катились и разбегались прочь. Слов не было. Готовясь к этому разговору, он до последнего надеялся, что вчерашняя странная сила вновь осенит его, подскажет нужные фразы и поведение. Но силы не было, был только – ледяной, паскудный, выворачивающий желудок страх быть отвергнутым. «Почему я вообще решил, что нужен Мстиславу Александровичу хотя бы на год?» – вдруг подумал Андрей. Положим, Дан его хочет. Надо  быть слепым, чтобы этого не замечать. Но мало ли на свете симпатичных парней, которых Дан с удовольствием бы трахнул?!
У него подкосились ноги.
Он понимал, что пора поговорить напрямик, но решимость таяла, словно дым.
- Мстислав Александрович… - сдавленно пискнул наконец он.
- Что, Андрей? – не повернув к нему лица, отозвался Дан.
- Я тут подумал … в общем … я … - выдавил он и вдруг, смертельно себя ненавидя, протараторил. – Я тут подумал, а почему ваша вилла называется «Саграда»? Это ведь рохийское слово.
- Рохийское, - спокойно подтвердил Дан. – Означает «святая», а ещё – «убежище». Отец построил «Саграду» для моей матери, и дал название  на её родном языке.
- У вас есть мать?! – совершенно по-идиотски брякнул Андрей.
Он знал, что отец Дана был знаменитым авиаконструктором, но почему-то никогда не озадачивался вопросом, кем была его мать и где она сейчас.
- Была, - Дан даже не улыбнулся. – Рохийка из Барселоны. Она развелась с отцом вскоре после моего рождения, а спустя год погибла во время лётных испытаний.
- Мне так жаль, - пробормотал Андрей.
Дан ничего не ответил.
Андрей в смятении смотрел на него. Так, значит, Дан по рождению наполовину рохиец?! Почему же он так нападает на них? И чего ещё Андрей о нём не знает? И судя по всему, уже никогда не узнает…
Тротуар пологой дугой завернул за угол, - и внезапно все его мысли словно вышибло взрывной волной.
Из глубины улицы на него наплывала громада собора.

Ни фотографии, ни книги, ни кино не подготовили Андрея к тому, что он увидел. К этой огненной от сияния подсветок махине, надменно глядевшей с высоты на окружающие здания, - такие обычные и человеческие в сравнении с её надмирной, неземной красотой.
Слитком тёмного золота Саграда-Фамилия горела на бархате декабрьского неба, и казалось, что стометровые, опалённые неведомым огнём башни вот-вот оторвутся от земли и, полыхнув ракетными дюзами, умчат звездолёт собора в иную галактику.
- Великий космос! – только и мог выдохнуть Андрей.
- Трижды великий, - тихо отозвался Дан, переводя взгляд на его лицо  и будто загораясь отражённым светом его восторга.
Лента тротуара несла их к собору тихо и неотвратимо, будто и её притягивал этот циклопический золотой магнит.
Как и говорил Иравади, к вечеру туристов стало меньше.
В сущности, их вообще не наблюдалось.
Вокруг собора не было ни души.
Серебристо мерцавшая над узорчатой металлической оградой надпись проинформировала их, что Саграда-Фамилия уже час как закрыта для посещений.
- Наебал нас гиперборейский засранец! – злобно ругнулся Дан и виновато покосился на него. – Андрюша, ты очень хотел попасть внутрь?
- А там так же красиво, как снаружи? – жалобно спросил Андрей, пытаясь просунуть лицо между прутьями ограды. Воздух рядом с изгородью был ощутимо теплее и суше, свидетельствуя о включенном  охранном поле.
Дан неопределённо хмыкнул, из чего стало ясно, что внутри так же красиво или ещё красивее, но он просто не хочет его расстраивать.
Андрей, не отрываясь, смотрел на стремительный и грандиозный абрис собора. Казалось, от него исходило сияние и тихий подземный гул.
И струился аромат чуда. Оплавленная золотая махина искривляла пространство, попирая законы мироздания, и по желобкам неведомой геометрии к ней стекало со звёзд волшебство. 
Поэтому Андрей совсем не удивился, когда в глубине улицы раздался негромкий, но отчётливый стук копыт, и в серебряных отблесках текучего тротуара прорезались силуэты трёх всадников, словно сошедших в вечернюю Барселону прямо со страниц старинных рыцарских романов.
Впрочем Дан их неожиданному появлению тоже не удивился.
- Милисьянос, - проворчал он. – Рохийские дружинники.
Всадники на тёмных, как ночь, андалузских конях приблизились, - и замерли, натянув поводья. Двое парней и девушка, совсем юные, но спокойные и решительные.
- Buenas noches, camrades. Teneis un problema? – вежливо, но с лёгким официальным холодком спросила девушка. Однако её тон тут же потеплел, стоило ей увидеть выглядывающего из-за плеча Дана Андрея. - Hola, Andrusito!
- Hola, - неуверенно отозвался Андрей и обернулся к Дану, ища поддержки.
Но, судя по всему, ночь чудес только начиналась, потому что Дан вдруг решительно шагнул вперёд и заговорил с девушкой-милисьяно на беглом рохийском. Андрей был так изумлён его внезапно открывшимся лингвистическим талантом, что не сразу задался вопросом, что именно Дан так пылко и напористо втолковывает рохийцам.
Девушка что-то коротко ответила Дану и начала совещаться со своими спутниками.
- Мстислав Александрович, - воспользовавшись паузой, прошептал Андрей, - что вы им сказали?
Дан лукаво улыбнулся.
- Я сказал им, что одна ужасно знаменитая звезда футрана прибыла в Барселону только на один день и просто умирает от желания осмотреть шедевр рохийской архитектуры, - Дан мотнул головой в сторону запертой ограды Саграда-Фамилия и, увидев непонимающий взгляд Андрея, пояснил. – Раз они патрулируют квартал, то должны иметь коды от всей охранной системы. Были бы мы в другой стране, я бы знал, как гарантированно решить проблему, - Дан пошуршал пальцами, будто считал деньги. – Но к этим камрадам не знаешь, как подступиться…
Вдруг тихо звякнул металл, и, обернувшись, Андрей увидел, что калитка ограды приоткрылась, больше не удерживаемая силовым полем.
Девушка опустила руку, произнеся несколько слов. Тронув поводья, всадники  поехали прочь, в перестуке копыт и призрачных лиловых отсветах фонарей удаляясь в ту волшебную страну, из которой они явились.
- Buena suerte! – долетел издалека звонкий голос.
Андрей поражённо смотрел им вслед.
- Оказывается, слава открывает двери не хуже денег, - хмыкнул Дан и деловито подтолкнул его к калитке. – Пойдём, Андрюша. Сам собор открыт, а ограду они запрут на обратном пути. В нашем распоряжении час.

Андрей шёл вслед за Даном и ему хотелось ущипнуть себя, чтобы убедиться, что это не сон. Весь этот бесконечный, фантастический, небывалый день в Барселоне словно сгустился в одно пронзительное ощущение чуда. Странные всадники на чёрных, как ночь, конях. Дан, парой непонятных фраз отомкнувший запоры. Волшебная гора собора, на целый час принадлежавшего только им…
Что же там внутри? Они шагнули сквозь низкий портал, словно в иную вселенную.
На мгновение Андрей разучился дышать.
Тёмно-сизые, как предрассветное небо, колонны взмывали на невообразимую высоту, ветвились, переплетались и расцветали диковинными каменными цветами, на которые хотелось смотреть и смотреть, запрокинув голову. Откуда-то сочился слабый, приглушённый свет. В его тихих струях ослепительно вспыхивали отблески витражей, рассыпаясь мириадами разноцветных искр.
Они стояли, прижавшись друг к другу, в зачарованном инопланетном лесу, который не мог быть сотворён человеческими руками.
- Невообразимая красота, - тихо произнёс Дан. – К этому невозможно привыкнуть.
Ступая медленно и осторожно, словно собор каждую секунду мог растаять, будто мираж, они шли по огромному гулкому нефу.
Андрей облизал сухие губы, сжигаемый томительным и неумолимым ощущением близящегося чуда, которое вот-вот облечётся в реальность, поступок, событие. Он пристально вглядывался в голубоватый сумрак собора, расшитый цветными нитями витражей, - и увидел дверь первым.
Арочный проём, уводивший в таинственную темноту.
- Мстислав Александрович, что там? – его шёпот всё равно был слишком громок для царившей торжественной тишины, которая откликнулась серебристыми осколками эха.
- Я не знаю, Андрей, - тоже почему-то шёпотом ответил Дан. – Давай посмотрим.
Они подошли ближе, взволнованные, как два конкистадора в затерянном городе майя.
Темнота в проёме не была непроглядной. Сверху струился слабый, золотистый отсвет, обтекая невообразимой крутизны винтовую лестницу.
- Это подъём на смотровую площадку башни, - вдруг догадался Данкевич. – Я там был, но поднимался на лифте. Такой старинный, винтажный… Он должен быть где-то рядом.
- Мстислав Александрович, давайте поднимемся здесь!
Дан хмыкнул, глядя на его умоляющее лицо, но согласился неожиданно легко.
- Ну если ты так хочешь, Андрюша. Только подозреваю, подъём будет не из лёгких. Смотри, как бы мне тебя на руках не пришлось нести.
Я бы не возражал, подумал про себя Андрей, шагая в медовый полумрак лестницы.
Подозрения Дана полностью оправдались. Безумный в своей гениальности архитектор Саграда-Фамилия словно творил эту лестницу не для людей, а для ангелов или бесплотных духов. Крутой, узкой, головокружительной спиралью возносилась она наверх, освещаемая лишь бледным светом из окошек-бойниц.
Андрей упрямо карабкался по ступеням, слыша тяжёлое дыхание Дана за своей спиной и ожидая, что вот-вот на него посыплются попрёки и прозвучит приказ поворачивать назад. Но Дан молчал, лишь однажды вполголоса попросив его быть осторожнее.
Наконец Андрей совсем выдохся. И плюхнулся прямо на лестницу.
- Давайте передохнём немного, - попросил он, бросив на Дана пристыженный взгляд.
- Что, мой милый, скоростные эскалаторы в «Плазмаджете» были лучше? – в царившем полумраке улыбку Дана можно было скорее угадать, чем увидеть.
Дан опустился рядом с ним на узкую ступеньку.
Их плечи и колена соприкоснулись.
Андрей странно обмяк, растворяясь в каком-то непонятном, сладком и жгучем томлении. Стих шум их дыхания, - и наступила тишина. Они были одни в огромном соборе. Одни в целой вселенной.
Призрачный свет из окошка-бойницы слабо освещал лицо Дана, сделав глаза его невообразимо тёмными и загадочными, подчеркнув линию скул, сжатые губы. Губы… Мстислав Александрович всегда целовал его первым. Андрей никогда, ни разу…
Он шевельнулся, - и в то же мгновение Дан поднялся на ноги.
- Пойдём, Андрюша. Остался последний бросок.

На смотровой площадке кто-то был. Два высоких силуэта по её краям в странных плащах.
Это были не плащи, а крылья.
Каменные ангелы благословляли с высоты Барселону.
Город растекался на побережье потоками огня, - ослепительно яркого на фоне тёмного неба и едва угадываемого  моря.  Огненный лабиринт. Огненная роза, питаемая солёной морской водой.
И посреди города и моря, между землёй и небом – фантасмагорический звездолёт собора, готовый к старту…
Андрей делал глубокие, болезненные вдохи. Но дыхание существовало отдельно от него. А он - стоял на капитанском мостике космического корабля, который вот-вот умчится к звездам.
Алмазный венец Сириуса, кровавый рубин Бетельгейзе, ослепительный Альдебаран, - самоцветная россыпь звёзд на иссиня-чёрном декабрьском небе ждала их.
Его и Дана.
Пусть они всегда будут вместе. Всегда. Вечно. Среди небывалых звёзд, раз уж нельзя на земле…
Всё странно мерцало и двоилось, и дышать стало совсем трудно.
Дан стоял за его спиной, невидимый, но ощущаемый каждой клеточкой и каждым атомом тела.
И вдруг Дан пошевелился. Негромкий голос разбил оглушительную тишину.
- Тебе нравится, Андрей?
Ненужный вопрос.
- Ты доволен? Ты получил то, что хотел? – со странной интонацией продолжал настаивать Дан.
Андрей непонимающе обернулся.
- О чём вы, Мстислав Александрович?
- Нам пора возвращаться. Я отвезу тебя в гостиницу, и мы расстанемся. И я хочу знать, - Дан запнулся, - хочу знать, уплатил ли я тот долг, о котором ты говорил.
Андрей потрясённо смотрел на него: мы расстанемся… Реальность, от который он безуспешно пытался убежать целый день, настигла его здесь, в самом средоточии волшебства.
- Андрюша, ты ведь не сердишься на меня за то, что было? – вдруг просто и почти жалобно спросил Дан.
Ты не сердишься на меня… Так спрашивают дети. И эта неожиданная беспомощность Дана вдруг придала ему сил.
- Нет, - сказал он, преодолевая комок в горле. – Нет, я на вас не сержусь. И никогда не сердился, ни одной минуты… А, может, и сердился, не знаю, это уже не важно.
Он сделал шаг к Дану, но замер перед тонкой, невидимой, стеклянной стеной.
- Мстислав Александрович, я всё думал о нашем разговоре, тогда, в библиотеке. Дайте мне сказать! – слова уже сами рвались из него, их было не остановить. – Я всё думал и думал о том, что вы мне сказали. И я понял только одно: я согласен. Не знаю, почему. Наверное, это унизительно. Но мне уже всё равно, мне нет до этого дела, я так измучился. И я согласен.
- На что ты согласен, я не понимаю, - каким-то онемевшим голосом выдавил Дан.
- На всё! – вдруг выкрикнул он ему в лицо. – Я согласен на всё! Чтобы мы спали вместе  и чтобы вы бросили меня через год! На все ваши условия!
Дан отшатнулся от него.
- Андрей, о чём ты?! Космос великий! Я не ставил тебе условий! Я просто хотел уберечь тебя, потому что ты не такой, тебе это не нужно…
- Я такой! Я знаете какой!.. Я взрослый! Я сам могу решать! Я не могу без вас!
Он чувствовал, что вот-вот разрыдается, презирал и ненавидел себя, и не мог остановиться.
- Мстислав Александрович, я вас люблю! Я вас так люблю!.. – слёзы застилали глаза, и он видел перед собой трёх Данов. И каждый был отделён от него непроходимой стеклянной стеной.
А потом стена исчезла.
Всё исчезло.
Остался только Дан, который прижимал его к груди, и пуговица плаща больно давила щёку.
- Ну что ты, мой хороший… Что ты такое говоришь, - нетвёрдым голосом произнёс Дан.
- Я вас люблю, - упрямо всхлипнул Андрей. – По-настоящему, так и знайте. А если вы опять скажете, что я ничего не понимаю и что всё пройдёт… Тогда я пойду и отдамся первому встречному. Гею, - уточнил он. – Назло вам! Из принципа!
Я не то говорю, не то, с ужасом понял он. Слишком по-детски. И посреди разверзнувшейся бездны отчаяния оставалось только зарываться носом в колючую ткань плаща и оглушительно, безостановочно, бесповоротно шептать:
- Я вас люблю, я так вас люблю, я вас очень люблю…
Слова застыли у него на губах, выпитые жёстким, горячим поцелуем.

Они целовались на лестнице, и в полумраке галерей собора, и в стремительно несущейся авиетке. Дан вжимал его в сиденье, наваливаясь всем телом.
И от жадных, злых прикосновений его реальность рвалась клочьями.
Оставалось чистое наркотическое безумие.
Андрей никак не мог понять, где он находится. Гостиница вроде бы напомнала ту, где он остановился. Но всё-таки какая-то другая. И номер похож, но не его… Точно не его.
Грубо сбитый с ног, уже падая на кровать, он запоздало догадался, что это номер Данкевича, в соседнем гостиничном крыле.
Потом все мысли исчезли, отшвырнутые Даном в сторону вместе с его свитером и рубашкой. Тело изгибалось и корчилось, как бумага в пламени костра. Тонкая кожа саднила, оцарапанная щетиной.
А затем – мир застыл.
Дан медленно приподнялся на руках, отстраняясь от него.
- Не сейчас, мой хороший, не сейчас. Не сейчас, - Дан будто уговаривал сам себя.
- Не уходите! – задыхаясь, прошептал Андрей.
- Я не уйду, Андрюша.
Они лежали, обнявшись. Возбуждение утекало, отступало, как тропическое море в отлив, обнажая невозможную, невыносимую нежность. Дан рядом. Дан с ним. Дан гладит его, словно маленького, по голове, ерошит волосы и снова разглаживает их.
Всё сбылось. Спасибо тебе, Барселона, донья, сеньора, камрада…
Он не заметил, как уснул.

Тёмно-золотые пряди с тихим шорохом сминались под широкой ладонью. В них хотелось зарыться лицом, как в душистое летнее разнотравье.
Вожделение отхлынуло, мысли плавились в бездумном, блаженном забытьи, мелькали обрывки фраз и сцен, признание Андрея пожаром горело в сознании. 
Так не бывает.
Такого никогда ещё не было.
Дан закрыл глаза, но прибой пульса в висках стал только слышней и болезненней. И даже сквозь веки он продолжал видеть лицо мальчика -тонкое, уставшее, просветлённое. Андрей спал.
«Ты первым меня бросишь, малыш», - пришла вдруг откуда-то холодная ясная мысль. Она тут же исчезла. Но что-то неуловимо изменилось.
Он осторожно высвободил руку и посмотрел на циферблат часов. Почти десять вечера. Они бродили по Барселоне двенадцать часов.
Идти никуда не хотелось, но надо было решать проблемы и улаживать дела. Звёздная пыль  осыпалась, обнажая контуры реальности. Реальности, в которой их теперь было двое. Поцеловав Андрея в чёлку, Дан тихо встал и вышел из комнаты. Андрей не проснулся.

- Я думал, ты уже в Диаспаре, Слава, - недоумение лишь на миг скользнуло по лицу Берзина, его мысли явно занимало другое. – Тобольский исчез.
Владелец «Орихалька» стоял посреди гостиничного номера, сжимая в руке бесполезный сонофор.
- Он уже два часа как должен быть в отеле. На звонки не отвечает. Поганец малолетний! Я уверен, с ним всё в порядке, шляется где-то по своей Барселоне. Но похоже пора связаться с рохийскими милисьянос. Пусть его за шкирку притащат, - в низком голосе Берзина звенело бешенство.
- Не надо, Максим, - спокойно произнёс Дан. – Андрей уже здесь. Он был со мной, я показывал ему город и не рассчитал время. Так что это моя вина. Прости.
Пару мгновений Берзин ошарашено смотрел на друга, но быстро овладел собой.
- Ты показывал ему город? Угм, ясно… - протянул он. – Мог бы и предупредить. Ладно, проехали. Так Тобольский в гостинице?
- Да, у меня в номере. Спит, - коротко ответил Дан.
Взгляд владельца «Орихалька» внезапно заострился.
- Спит у тебя в номере? – сделав паузу, со значением переспросил он. – Вы что … э-э…
- Он спит у меня в номере, а когда проснётся, выйдет из него таким же невинным, каким зашёл! – неожиданно для себя самого рявкнул Дан. – Парень просто устал, - добавил он, понижая голос.
- Понимаю.
Берзин смотрел ему прямо в глаза, и Дан решил идти напролом.
- Максим, ты сказал, что разрешишь Андрею провести отпуск в Барселоне, если я за ним присмотрю. Ну так я решил остаться и присмотреть. Он говорил, там вроде какие-то бумаги на него как несовершеннолетнего нужны?
- Что ж, я от своих слов не отказываюсь, - проронил Берзин. Просьба друга, казалось, не стала для него сюрпризом. – Конечно, Лавонгай был бы лучше… Ну да ладно, - оборвал он себя и неожиданно улыбнулся. – Долго же ты думал, Слава. На тебя не похоже… А бумаги не проблема.
Подойдя к столу, он открыл кейс и стал перебирать документы. Дан молча ждал.
Найдя нужную папку, Берзин повернулся к Дану и одарил его долгим проницательным взглядом.
- Слава, просто чтобы расставить все точки над «и». Я тебе уже говорил, что не возражаю против ваших, гм, отношений. Но я должен быть в курсе. Поэтому скажи, пожалуйста, - владелец «Орихалька» с иронией вздёрнул бровь, - Тобольский покинет Барселону таким же невинным, каким сюда прибыл?
- Нет, - после короткой паузы спокойно ответил Дан. – Нет, я так не думаю.
Берзин кивнул – и протянул ему документ.

ГЛАВА 15. СУМЕРКИ НАД СТРАНОЙ СОЛНЦА.

Утро выдалось ясным и тихим. Но под солнечными лучами уже рождался ветер, разбивая неподвижность ушедшей ночи. 
Лучше погоды для полёта не придумаешь, подумала Куэнта Касильяс, стоя на ступеньке эскалатора, возносившего её к холмам Кольсерола. Хвойной зелёной шалью окружали они Барселону, набирали высоту и разбег от самого моря и венчались хрустальным всплеском аэробашни.
В этот ранний час на площадке перед зданием не было ни души. Прищурившись, девушка бросила взгляд вверх. Створы ещё закрыты. Похоже, она пришла первой.
Светлые коридоры были полны гулкой зачарованной тишиной, и Куэнта ощутила укол беспокойства: неужели, кроме неё, в башне никого нет? Поднявшись на верхний этаж, она наконец услышала тихие голоса. В зале шло занятие для новичков. Группа заспанных подростков, сидя в йогических асанах, шумно дышала и медитировала, следуя наставлениям инструктора. Многие откровенно скучали.
Куэнта усмехнулась. Биопланеризм не требовал большой физической силы, но дисциплина сознания, безупречная координация и контроль над нервной системой были абсолютно необходимы. Понимание этого кое-кому давалось с трудом.
Стоя в дверях зала, она бросила внимательный взгляд на инструктора.  Молодой парень, горбоносый, с густыми локонами поэта. Вроде бы они знакомы… Хоакин, вспомнила она, его зовут Хоакин, нанотехник из пригорода. 
Парень наконец заметил её. Подошёл, улыбаясь:
- Привет, Куэнта! Ты рано. Собираешься полетать?
- Да уж не постоять, - машинально буркнула она. – Дежурного ещё нет. Мне нужна помощь.
- Конечно. Надевай пока биоплан, я через пять минут подойду к створу, - голос Хоакина звучал по-прежнему дружелюбно, но взгляд стал далёким.
Он вернулся к группе, а Куэнта заспешила в раздевалку, ёжась и передёргивая плечами. Зачем она нагрубила парню? Ведь вовсе не хотела, просто так вышло… Всегда так выходит.
В раздевалке из огромного, в полстены зеркала на неё привычно и хмуро глянуло отражение отнюдь не двадцатитрёхлетней девушки, а мальчишки-подростка, угловатого и большеротого, с высокими скулами и вздёрнутым носом. Будь она парнем, всё равно была бы некрасивой, а уж девчонкой…
Дверца шкафчика оглушительно хлопнула в пустынной тишине помещения. Куэнта присела на скамью, держа в руках небольшой, но тяжёлый пакет. Осторожно вынимая биоплан, ласково провела рукой по сиалитовой ткани, плотной и серебристой, с едва заметным пунцовым отливом. Неактивированный биоплан напоминал шкуру морского млекопитающего, чуть тёплую, будто нагретую невидимым солнцем, прошитую нервными волокнами и миостимуляторами, которые ещё дремали, не разбуженные волей хозяйки.
Быстро одевшись, она неуклюже зашагала к выходу, сгибая спеленатые руки в локтях, чтобы крылья не волочились по полу. Хвостовая лопасть сковывала шаги. Биопланерист на земле – фигура комичная. Но только на земле.
Хоакин уже ждал её. Он успел открыть створ, и солнечные лучи потоком вливались в огромный полукруглый проём. За ним в золотистой дымке виднелись склоны холмов, город и далёкий блеск моря.
- Погода сегодня замечательная, - улыбнулся инструктор. – Закончу с новичками и сам полчасика полетаю. А ты решила просто размяться или…
- Или, - оборвала она его. – Я готовлюсь к «Барселонскому небу».
- Ого! В какой категории заявилась?
- Максимальная скорость полёта по маршруту.
Хоакин с уважением взглянул на неё. Эта категория считалась самой престижной. А я считаюсь одним из лучших биопланеристов города, с вызовом подумала Куэнта. Лучшей среди девушек и одной из лучших среди мужчин. От бьющего в глаза света, мыслей о соревновании и приближающегося  мига полёта сердце забилось часто и гулко.
Хоакин осторожно прикрепил к её мочке паучок нейрогенератора. Кожу будто кольнуло тонкой иголкой. Осмотрев биоплан и расправив складки пожухлых крыльев, инструктор застегнул на Куэнте прозрачный шлем.
Она досчитала до трёх и судорожно вздохнула. Крылья дрогнули, встраиваясь в нервную систему человека. Ощущение рук и ног исчезло.
Остался только лазурный проём створа – и Куэнта.
Птица-Куэнта.
Коротким разбегом она бросила тело в ослепительную пустоту. И её тень на бетонных плитах площади ринулась ей навстречу.
Пустота была полна солнца, и ветра, и невидимой упругой субстанции. Опираясь на неё всем телом и размахом огромных крыльев, Куэнта плавно планировала. Её подбросило, как на ухабе, когда она поймала восходящий от подножия холмов воздушный поток. Мягко покачивая и дрожа в кончиках крыльев, он понёс её вверх – в пронзительную, торжествующую синь.
Мир превратился в макет, затем – в карту. Горизонт распускался волшебным цветком. Воздушный поток ослабел, но Куэнта медленными мощными взмахами продолжала набирать высоту, и остановилась, лишь увидев, как на прозрачном щитке шлема альтиметр вспыхнул  отметкой в полторы тысячи метров.
Ветер здесь был сильнее, он подхватил её, неся над огромной чашей мира, принадлежавшего только ей. Но усилием воли Куэнта вырвалась из адреналинового транса и сосредоточилась на тренировке.
Небо, которое снизу кажется таким пустынным и мирным, в действительности дрожит от переплетения невидимых потоков, стремительных ветров и вихрей турбулентности. Подчинить их себе, задыхаясь от экстаза, трезво рассчитать безупречную комбинацию скорости и направления было скорее интеллектуальной, чем спортивной задачей. Не каждому по плечу. Но, косясь боковым зрением на стекавшие по щитку шлема результаты тренировочных полётов, Куэнта всё больше проникалась уверенностью, что на «Барселонском небе» она не затеряется среди элиты мирового биопланеризма. Как минимум, не затеряется…
Спустя час, когда тело гудело от яростных усилий, а крылья отяжели, она наконец дала себе отдых, тихо планируя и освобождая сознание от полностью захвативших его километров, минут и секунд.
Солнце стояло уже высоко. Город, проснувшись, украсился серебряной диадемой авиатрасс. Безбрежным зимним сапфиром вязко колыхалось море. На западе, за горизонтом, куда не достигал даже поднебесный взгляд Куэнты, Медитерранео вливалось в великий океан, который нёс свои воды к далёкому континенту. Там, свернувшись огромным пятнистым ягуаром, Альянза Роха щурилась и потягивалась, подставляя огненную шкуру лучам наступавшего дня, включаясь в бодрый, неукротимый ритм, в котором уже билось сердце Рохийского Анклава, её заокеанского форпоста в Европе.
Столица анклава Барселона сверкала, как огромный алмаз. Небо было безоблачным, и кто-то невидимый твёрдой рукой проводил по нему вертикальные росчерки инверсионных следов: стратосферные прыгуны летели во все концы мира. Сердце Куэнты сжалось от странной щемящей радости и несколькими мощными взмахами она устремилась вперёд.
Рохийская цивилизация рвалась в зенит, и она – Куэнта Касильяс – была частью этого необоримого потока.

Аэробашня – такая пустынная и тихая ранним утром – теперь кипела людьми: все залы для тренировок были забиты под завязку, а из створов ежеминутно трепещущими сгустками крыльев срывались в небо биопланеристы.
Куэнта шла по коридору, как всегда после полёта чувствуя себя пигмеем-ампутантом, но в душе плескалась радость, и она одарила попавшегося ей на глаза Хоакина благосклонным взором.
- Ты уже полетал, как собирался? Что-то я тебя не видела.
- Э-э … ещё нет, - как-то нервно улыбнулся парень. – Жду следующую группу новичков. Может быть, после них.
Куэнта удивлённо вздёрнула бровь. Опытные биопланеристы должны были отработать определённое количество часов, занимаясь с начинающими, но никто не заставлял вести по несколько групп в день. С чего бы у Хоакина вдруг вспыхнули такие неукротимые педагогические наклонности? Вдруг она вспомнила, что и на прошлой неделе видела парня, возящимся с новичками. И на позапрошлой…
- Ты что – в отпуске?
- Нет, - быстро ответил Хоакин.
«Почему тогда не ходишь на работу?» - вертелось на языке у неё. На руке парня сверкал изумрудный перстень-фиор. Амистад «Амальгама», определила Куэнта. Содружество нанотехников,  по атомам собиравших уникальные сплавы, неповторимые для каждой детали. Это были владыки трансмутации, подлинные алхимики двадцать четвёртого века.
Хоакин правильно истолковал её молчание, и лицо парня вдруг исказилось.
- Ты разве не знаешь? – резко спросил он. – Не знаешь, что случилось с «Амальгамой»?
Напрягшись, Куэнта покачала головой.
- Амистад распался. Его больше нет. Я ещё ношу фиор, но… - Хоакин замолчал, глядя в сторону.
Куэнта похолодела: распался амистад!..
- Что произошло? – тихо спросила она, уже догадываясь, каким будет ответ.
- Полгода назад в производство были внедрены репликаторы нового поколения. В два раза более производительные. Но заказов-то у нас не стало в два раза больше! Зато появились лишние люди. На общем собрании нанотехнологических амистадов было решено распустить половину содружеств. В том числе и «Амальгаму». Ничего другого не оставалось…
- Но вы могли не устанавливать новые репликаторы!..
Хоакин вскинулся, зло сощурившись на неё:
- Блестящая идея! Ты предлагаешь работать медленнее и хуже, когда можно работать быстрее и лучше? Кому нужна такая работа?!
Куэнта молчала, даже не подумав огрызнуться.
- Прости, - с усилием выдавил парень, беря себя в руки. – Всё в порядке, правда. Такое ведь сейчас нередко случается. Сменю специальность, только и всего. Кстати, - оживился Хоакин, - ты ведь работаешь в «Целесте», а я тут подумывал об авиастроении. Стратосферные прыгуны – интересная отрасль. Что ты на это скажешь?
- Да, разумеется, - с мучительной неловкостью проговорила Куэнта. – Но только… Только, знаешь, мы сейчас мало кого берём. Совсем мало. Желающих больше, чем мест. Но, может быть, к тому времени, как ты получишь образование, появятся новые проекты и производство расширится, - скороговоркой закончила она.
Пару мгновений они молча смотрели друг на друга. Затем Хоакин отвернулся.
- Может быть, - скованно согласился он.
Куэнте вдруг мучительно, до боли захотелось сжать руками это худое, горбоносое лицо – и поцеловать, найти нужные слова, утешить и обнадёжить.
 Она знала, что не сделает этого.
Из дверей лифта внезапно вырвалась орава старшеклассников. Хоакин хмуро кивнул им и, не взглянув на Куэнту, повёл новичков в зал.
Куэнта понуро побрела к выходу. От сверкающей лазурной радости не осталось и следа. Перед глазами стояло грустное лицо парня, который так отчаянно и безысходно пытался почувствовать себя нужным. Что ж, кому-то надо обучать начинающих биопланеристов… Но было нечто глубоко неправильное в том, что бывший повелитель материи занимался теперь делом, с которым справился бы любой перворазрядник. Надолго ли Хоакина хватит?
То, о чём предупреждал Сальватор Альенде, впервые так явственно предстало перед ней, и по спине у Куэнты пробежал холодок. Спираль научного прогресса, всё ускоряясь, душила рохийское общество, превращая творцов в лишних людей на обочине жизни.

Порыв ветра прошелестел в голых ветвях декабрьского сада, - и Сальватор Альенде проснулся. Он сидел на веранде своего дома, в кресле, укутанный пледом. Авиаконструктор не помнил, откуда взялось одеяло. Наверное, медсестра, когда уходила, укрыла его.
Брезгливым движением Альенде сбросил плед на пол. Веранда, кресло и плед – как это по-стариковски. Ты и есть старик, одёрнул он себя. Весной Сальватору должно было исполниться восемьдесят. Но он знал, что не доживёт до весны.
Мысль о надвигающейся смерти пришла привычно и тихо. И так же привычно и бестрепетно авиаконструктор взглянул ей в глаза. Когда придёт время, я умру, как подобает человеку мысли, подумал он, но – ещё не сейчас.
После сна он чувствовал себя на удивление хорошо. Терзавшая последние дни боль ненадолго отступила, и серебряная паутинка электромеда, оплетавшая руки и торс Альенде, едва заметно мерцала на бледной старческой коже.
Медленными, осторожными шагами, словно каждое мгновение пол мог обрушиться под ним, Сальватор прошёл в дом. На улице было ещё светло, но комнаты, по которым стелился сладковатый запах увядших цветов, тонули в сумраке. Бессчётные корешки книг мерцали таинственно, будто драгоценные камни. На рабочем столе, рядом с макетом прыгуна-«агилы» поблескивала дужка прямого интерфейса «мозг-компьютер», готовая расцвести голографическим цветком незаконченного чертежа.
Авиаконструктор рассеянно повертел серебряный завиток в руках и положил обратно.
Его время прошло.
Теперь другие будут двигать вперёд технику, у истоков создания которой он стоял. «Какими чудесными, полными счастья и яростной устремлённости были те годы!» - с внезапно нахлынувшей тоской подумал Альенде.
Когда он родился, самый первый, героический период освоения Внеземелья остался уже позади, но его детство и юность прошли в отсвете того небывалого времени. Человечество, добравшись до самых дальних уголков Солнечной системы, теперь бросало все силы на освоение этих холодных пространств.
Именно тогда одной из главных проблем стала разработка нового вида транспорта, который обеспечил бы связь между редко разбросанными колониями в пределах заселяемых планет. Наземный - был слишком медленен, воздушный – гиперзвуковые реактивные лайнеры – был плохо приспособлен к буйству чужой атмосферы. Немногие энтузиасты грезили о новом летательном аппарате, созданном на основе плазменного двигателя.
Одним из этих немногих был юный Сальватор Альенде.
Два десятилетия ушло на то, чтобы подчинить плазму, заковать огненную стихию в металл, найти идеальное сочетание скорости, мощи и безопасности. Но спустя двадцать лет непрестанной, подвижнической работы первый стратосферный прыгун пронзил марсианское небо.
Это была рохийская «агила».
Да, потом появились «чейферы» и «персеи», не уступавшие ей. Но он – Сальватор Альенде – был первым. Он был тогда невозможно, просто бессовестно счастлив тем ослепительным  счастьем, о котором раньше лишь читал в книгах. И совершенно не представлял, какой переворот стратосферные прыгуны, созданные как рабочая лошадка колоний, произведут на самой Земле, полностью изменив инфраструктуру, отправив на свалку архаичные авиалайнеры, обрушив железные дороги и морские перевозки.
Это было немыслимое время!.. Научный прогресс нёсся и сверкал, как лавина с гор. Тонкими иглами пронзали атмосферу прыгуны, отрывались от земли первые авиетки, раскрывались над мегаполисами крылья солнечных батарей. Целые отрасли рушились в прах, рождая в дыму и грохоте новый мир.
Но когда дым рассеялся, на пепелище старой экономики оказались миллионы людей, - растерянные, забытые, неготовые для нового производства и ненужные в стремительно сокращавшейся под напором автоматизации сфере услуг.
Именно тогда социолог Айя де ла Торре впервые произнёс грозные слова, подхваченные затем всей Экуменой: кризис постиндустриального общества. Именно тогда Сальватор Альенде обнаружил, как узок мир техники и засел за труды по обществознанию.
Но и то время было полно надежды, взрослой, взглянувшей в глаза реальности, но не менее ослепительной, чем прежде. Кризис был общим. Но на него две системы дали два разных ответа.
В Атлантическом союзе и его сателлитах миллионы людей с руин старых отраслей переместились в трущобы, в искусственные анклавы регресса, где пылили допотопные автобусы на воздушной подушке и, как сотни лет назад, шаркали по асфальту мётлами дворники.
В Альянза Роха перед безработными распахнулись двери новых университетов и лабораторий. Переобучение миллионов потребовало колоссальных средств, но Совет амистадов пошёл на это. На время прогресс рохийского общества замедлился, - чтобы затем развернуться, как сжатая пружина.
Страна творцов и учёных теснила атлантистов на всех рубежах. Впервые за почти три сотни лет зыбкое равновесие между двумя системами нарушилось. Казалось, ещё чуть-чуть -  и красный рохийский флаг взовьётся над всей Экуменой…
Так казалось и самому Сальватору Альенде ещё пять лет назад.
Пять лет назад распался первый амистад.
Амистад уже новой экономики.
И снова Айя де ла Торре был первым, кто избавился от самообмана. Рохийцы смогли лишь оттянуть и воспроизвести на новом этапе кризис постиндустриального общества, но не разрешить его. Альянза Роха могла предоставить своим выбрасываемым из гибнущих амистадов товарищам не трущобы, но высокий уровень жизни: досуг, развлечения, практически любое потребление.
Всё – кроме общего дела и мечты.
Люди искали спасения в хобби, искусстве и спорте. Но то, что доставляло такую радость, когда жизнь была полна, став единственно доступным загончиком, вело лишь к подавленности и скуке. Моральная язва начинала разъедать общество Альянза Роха. Пока ещё малозаметная и скрытая, но Сальватор понимал, что с каждым годом – более того, с каждым месяцем – гибнущих амистадов будет становиться всё больше. И всё больше людей, утратив две главные опоры рохийского общества – творчество и товарищество, будут погружаться на дно тоски и безнадёжности или, что хуже, мещанского потребительства.
Как избежать этого, не знал даже великий социолог Айя де ла Торре.
Зато знал Сальватор Альенде.

- Куэнта Касильяс пришла с визитом, - от тихого голоса интрафона авиаконструктор вздрогнул, словно его толкнули.
Он сидел за столом в полутёмной комнате, а в коридоре уже слышались лёгкие шаги, от звука которых сухие губы Сальватора тронула улыбка.
- Свет, - обронил он вполголоса.
Светильники пролились жидким золотом, наполняя гостиную уютом и вычертив в дверях настороженную фигурку девушки.
- Добрый вечер, учитель, - неуверенно произнесла она. – Я не помешала? У вас было совсем темно.
- Я просто задумался, космос знает о чём. Сумерки всегда навевают на меня воспоминания. Проходи, Куэнта. Я очень рад тебя видеть.
Девушка присела на стул, бросив на Сальватора встревоженный, изучающий взгляд.
- Сегодня я чувствую себя гораздо лучше, - широко улыбнулся авиаконструктор, отвечая на её невысказанный вопрос. – Правда-правда. А после того, как мы с тобой выпьем чаю, мне станет совсем хорошо.
Куэнта смущённо вспыхнула ответной улыбкой. Не произнеся ни слова, она выбежала из гостиной, свободно ориентируясь в доме Альенде, и через пару минут вернулась с двумя тонкостенными фарфоровыми чашками, над которыми поднимался горячий аромат трав.
- Спасибо, Куэнта, - суровые черты авиаконструктора непривычно смягчились, когда он взглянул в лицо девушки.
Он знал, что скоро она, несмотря на молодость, станет Сердцем амистада «Целеста», займет тот пост, который сейчас – пока ещё – занимал он сам, продолжит его дело. Сальватор выделил Куэнту Касильяс среди своих учеников ещё на первом курсе университета, обнаружив в этом резком нескладном подростке ум - гибкий, как ветка ивы, и мощный, как удар шпаги.
А ещё – пылкое одинокое сердце, созвучное его собственному.
За прошедшие годы бездетного Альенде и его талантливую ученицу соединили нити привязанности – молчаливо, неброско и нерушимо.
Наблюдая за девушкой, Сальватор заметил, что она явно чем-то огорчена, хотя и пытается это скрыть.
- Всё в порядке, сиело? – осторожно спросил он. – Ты выглядишь такой грустной.
На скулах Куэнты проступил румянец: сиело – небо, ангел, дитя… Она бросила на Альенде благодарный взгляд и, помедлив, ответила:
- Сегодня у меня была тяжёлая встреча. Один мой знакомый, он … в общем, его амистад распался. Парень держится хорошо, пытается чем-то себя занять, но… Это так нехорошо! – вдруг пылко воскликнула она. – Я весь день не могу избавиться от тягостных мыслей. Не представляю, как бы я смогла жить без авиации и «Целесты»!
- Расскажи мне об этом подробней, - в голосе Альенде прорезались привычные властные нотки.
Внимательно выслушав рассказ девушки о разговоре с Хоакином, он покачал головой:
- Амистад «Амальгама»… Да, я уже слышал об этом. Нанотехники, наша гордость, авангард прогресса. Кто бы мог подумать ещё пару лет назад, что они тоже пойдут под нож.
- Учитель, я всё думаю о том, что, возможно, не стоило спешить с разработкой и внедрением новых репликаторов? Ведь тогда «Амальгама» не распалась бы.
- В таком случае распался бы амистад инженеров-механиков, который разработал эти репликаторы, - жёстко ответил Альенде. – Труд и творческий порыв сотен людей оказались бы напрасными. Я понимаю твои чувства, сиело, - добавил он, смягчаясь, - Но это не выход. Выход совсем в другом.
- Я знаю, - тихо ответила Куэнта.
В гостиной повисло молчание, и их мысли невольно обратились к одному и тому же человеку.
- Вы ведь уже знаете, что Данкевич остался в Барселоне, - утвердительным тоном произнесла девушка. Авиаконструктор кивнул, и она продолжила. – В городской службе сказали, что он… то есть они, - Куэнта странно запнулась, - он и Андрей Тобольский выехали из гостиницы и сняли коттедж на Журавлиной улице, рядом с морем. Там часто селятся туристы.
- Вот как? – слегка удивился Сальватор. – Я разговаривал сегодня с Иравади по сонофору, но он об этом не упомянул. Впрочем наш гиперборейский друг был каким-то возбуждённым, и разговор вышел не особенно содержательным.
- Иравади? Возбуждённым? – девушка вскинула на Альенде удивлённый взгляд.
Представить отрешённого, отгороженного от людей прохладной изысканностью гиперборейца взволнованным было в самом деле сложно.
- Меня это тоже озадачило, - признался Сальватор. – Конечно, Иравади принимает интересы Проекта также близко к сердцу, как и все мы, но всё-таки это на него не похоже.  Кроме того, он говорил не столько о Данкевиче, сколько об этом мальчике-футранисте, который тут вообще ни при чём. Не понимаю, чем он так его заинтересовал. Впрочем пути мысли нашего философа неисповедимы.
- Учитель, - вдруг напряжённым голосом произнесла Куэнты, внимательно разглядывая свои руки, - я не понимаю, каким образом Иравади мог предвидеть, что Данкевич останется в Барселоне. Я лично звонила в аэропорт, и мне сообщили, что он подал заявку на отлёт в тот же вечер после церемонии. И вдруг так резко поменял планы. Ну, хорошо, пусть бы и поменял, но как камрад Иравади мог об этом знать и знать заранее?!
- Я задавал ему этот вопрос, но, как ты сама можешь догадаться, ничего, кроме туманных фраз о предчувствии и внутреннем голосе, не услышал.
- Это просто чушь! – вскипела Куэнта.
Сальватор усмехнулся.
- Я тоже так считаю. Но знаешь, сиело, Иравади действительно мыслит иначе, чем мы с тобой. Мы – технари, ставим цель и идём к ней напрямик. И часто это приносит успех. Но не всегда. Гиперборейцы действуют по-другому, для них важна, - Альенде пошевелил пальцами, - зыбкая субстанция человеческих отношений, симпатий и антипатий, привязанностей. Они выдающиеся математики, однако просчитывают не только формулы, но и чувства. Я думаю, дело заключается  в этом.
- Чувства? – каким-то странным тоном переспросила Куэнта.
- Я имею в виду отношения Данкевича и Тобольского, - суховато пояснил Альенде. – Ты понимаешь, о чём я. Иравади в тот вечер сказал, что мальчик захочет задержаться в Барселоне и уговорит остаться Данкевича. Что ж, похоже, так и вышло. Я знал об их отношениях, но должен признаться, не придал этому никакого значения. А вот Иравади проявил больше внимания и, видимо, оказался прав.
- Мне он совершенно не нравится! – вдруг выпалила девушка.
- Кто? Иравади? – изумлённо воззрился на неё авиаконструктор.
- Нет, Данкевич! Чем больше я о нём узнаю, тем больше меня от него тошнит! – темпераментно заявила Куэнта. – Просто немыслимо, что такой нечистоплотный человек окажется причастен к нашему Проекту!
- Я очень надеюсь, что окажется, - нахмурившись, Сальватор со стуком поставил чашку на стол. – Что на тебя нашло, сиело? Данкевич далеко не худший представитель славийского истеблишмента. Чем он тебе так не угодил?
- Взять хотя бы его отношения с этим юношей, - упрямо ответила Куэнта, кусая губы. – Неужели вам не кажется, что Данкевич его просто использует? Он ведь совсем юный, и сирота. Мне его жаль, - тихо закончила она. – Он так талантлив и… и очень красив.
Альенде невольно улыбнулся, удивлённый проявлением столь девичьих чувств у своей ученицы – прямолинейной и язвительной интеллектуалки.
- Возможно, ты права, и Данкевич его действительно просто использует. Но каким бы юным этот мальчик не был, он уже достаточно взрослый, чтобы решать самому. В любом случае, нас это не касается, - жёстко подвёл черту Сальватор. – Интересы Проекта – вот что важнее всего.
Куэнта молчала, глядя в сторону.
- Или ты так не считаешь? – резким тоном спросил Альенде.
- Я считаю, что мы могли бы обойтись и без Данкевича. Мы сами можем сделать всё, что необходимо, - на лице Куэнты застыло упрямое выражение.
Вспыхнувший было гнев Сальватора внезапно остыл, и он посмотрел на свою ученицу ласково и печально. Что за неукротимый утёнок!
- Да, можем, - спокойно ответил он. – Но нам потребуется на это десять лет. Только у нас нет десяти лет, сиело. У нас их нет.
А у меня нет и полугода, с тоской подумал Альенде. Страха не было, но он хотел лишь одного – умереть, зная, что все части задуманного наконец соединились воедино.
Куэнта, казалось, поняла его невысказанную мысль. Её лицо дрогнуло, и, вздохнув, она провела по лбу ладонью.
- Я знаю, что вы правы, учитель. Мы ведь так много об этом говорили. Просто… Просто мне не по душе эта зависимость от иноземца, - призналась Куэнта.
- Послушай меня, сиело, - мысли о смерти разбередили душу Сальватора Альенде, и во внезапном порыве он поднялся на ноги, подходя к окну. – Вот уже триста лет Экумена разделена на два мира: мы и атлантисты, наши союзники и их. Пусть войны остались в прошлом, но тем сильнее расцвели соперничество, ревность, стремление превзойти. Я сам бы таким, - помолчав, добавил авиаконструктор. – Но всё изменилось. Всё изменилось, сиело, - он смотрел девушке прямо в лицо. – Кризис угрожает всем.  И мы, рохийцы, не должны думать лишь о себе, о собственном спасении. Это было бы предательством наших идеалов товарищества и братства. Всеобщего братства, Куэнта! Мы должны найти выход не только для себя, но для всех людей Экумены. И сделать это можно лишь общими усилиями. То, что нам придётся обратиться за помощью к славийцу; то, что мы уже получили такую бесценную помощь от Новой Гипербореи – это не унизительно, сиело. Это правильно. Так и должно быть.
Сальватор умолк. Но в комнате словно ещё звучало эхо его слов. Куэнта смотрела на своего учителя сверкающими глазами.
Тот улыбнулся ей из тех далёких пространств, где он сейчас пребывал. Пространств, которые ему было не суждено увидеть воочию, но которые обязательно, непременно, неизбежно – увидят другие.
- Реализация Проекта станет величайшей вехой в истории человечества, - тихо произнёс Сальватор Альенде. – Люди превратились в исполинов и не заметили этого. И глупо теперь удивляться, что им ничем заняться в детской песочнице. Нам нужно новое огромное дело. Проект А.
- El proyecto A, - звенящим голосом откликнулась Куэнта.
Старик и девушка смотрели друг на друга, пылая одним и тем же огнём благоговения и восторга перед грандиозностью стоявшей перед ними  задачи.
И пронизанное одухотворённым светом лицо Куэнты вдруг стало почти красивым.

ГЛАВА 16. ЧЕРЕЗ ГРАНЬ.

- Вот мы и на месте, - Дан легко шагнул из авиетки и бросил на  Андрея внимательный взгляд. – Как тебе дом, Андрюша?
Неуклюже вывалившись следом, он растерянно огляделся.
- Нравится, - ответил неуверенно. – Симпатичный. И дом, и улица, и вообще…
Улочка и правда была прелестной. Расположенная далековато от центра, зато близко к морю, она пропиталась солнцем, терпким солёным ветром и яркими бликами на стенах домов. Двумя нитями бус нарядные модернистские особнячки тянулись до самой набережной, пленяя глаз старинным шармом и почти июльской зеленью газонов.
Дом, перед которым они стояли, - коричневато-осенний, одноэтажный коттедж – казался приветливым и уютным. Но у Андрея от его безмятежного вида вспотели даже ногти.
Он будет жить здесь с Даном.
Почти две недели.
Только вдвоём.
Чего больше было в этой мысли, - радости, испуга или смятения – он и сам не знал.
- Забери  вещи из машины, - спокойный приказ Дана вывел его из ступора. – Надо отпустить такси.
Сумка Дана уже стояла на тротуаре. Ринувшись к авиетке, Андрей выволок свой похожий на обожравшегося бегемота чемодан и преданно заглянул Дану  в глаза. Тот улыбнулся уголками губ.
С самого утра – утра, когда он проснулся в номере Дана, на его кровати, но в одиночестве – Дан только и делал, что командовал. О вчерашнем не было сказано ни слова. Но будто о чём-то само собой разумеющимся Дан сообщил ему, что снял коттедж на окраине Барселоны, где они проведут отпуск.
Вместе.
И вот теперь Андрей стоял на тихой улочке, перед тихим домом, но сердце билось так отчаянно, а мир кружился в таком разноцветном вихре, что казалось, он бежит над пропастью по тонкой нити, и всё вокруг весело, жутко и непонятно, словно во сне.
Дан открыл дверь, и, Андрей, шмыгнув следом, оказался в небольшом, светлом холле. Будто сердцевина цветка, тот распускался арочными проёмами комнат: гостиная, столовая, спальня…
Спальня. Губы неожиданно пересохли, а ладони вспотели.
Кровать в спальне была большая, но - только одна. Дан спокойно поставил на неё свою сумку и, молча забрав из его рук чемодан, вкатил его в комнату.
- Устраивайся, Андрюша. А я пойду отпущу такси.
Оставшись в одиночестве, Андрей нервно огляделся. Внутри дом выглядел таким же уютным и аккуратным, как снаружи. Но Андрей пребывал в полном смятении. Взгляд, будто намагниченный, снова и снова возвращался к кровати, к их вещам, так естественно и небрежно брошенным вместе. Мужская сумка, чёрная, как пантера, и стильная, как всё у Дана, и его серый «бегемот».
Вот значит как, глубокомысленно подумал Андрей. Вот значит, как оно бывает, когда люди живут вместе… До сих пор, мечтая о Дане, он не задумывался, что же будет, если его мечты сбудутся. Будет здорово, будет классно, больше не будет одиноко, но ему даже в голову не приходило, как тесно переплетутся их жизни: дом, комната, быт, кровать – всё будет одно на двоих.
Андрею стало не по себе. Мысли словно по кругу возвращались к проклятой кровати. Вчера, разрывая тот угар чувственности, на который он теперь смотрел, будто со стороны, Дан сказал: «Не сейчас». Не сейчас – это когда? Неужели сегодня?
Глупо ломаться после того, как сам напросился, но, блин, как всё внезапно и странно…
В холле раздались шаги Дана.
Сам не понимая зачем, Андрей метнулся к чемодану и, разодрав «бегемоту» пасть, выгреб охапку одежды. Он утрамбовывал её в стенной шкаф, когда шаги, приблизившись, стихли.
Сильные руки обхватили его за плечи и развернули. Космос великий, неужели прямо сейчас?! Дан уже целовал его, властно и требовательно мял губы. Полка больно давила спину, но по позвоночнику волной струилось обволакивающее безволие. Пусть будет, что будет…
Неожиданно Дан выпустил его.
- Вечером вещи разберём, мой милый. А сейчас пошли погуляем по городу. Не стоит терять такой прекрасный день.
- Конечно, - пробормотал Андрей.
Дан выглядел спокойным и довольным, а у него щёки горели так, что от них можно было прикуривать. Нетвёрдой походкой он вышел вслед за Даном из дома.

В тот день – их второй день в Барселоне – они снова бродили по городу до самого вечера. Долго стояли на набережной, гранитными ступенями, без парапетов и перил стекавшей прямо в море - Мезогейос Таласса, или Медитерранео, как называли его рохийцы. Серебристые синусоиды тротуаров домчали двоих путников до холмов Кольсерола. Там десятки тропинок разбегались среди тёмных сосен, одуряюще пахло хвоёй, а смола на высоких стволах была такого же цвета, как глаза Дана. Запрокинув голову, Андрей счастливо улыбнулся – и вздрогнул, увидев, как в вышине, за переплетением ветвей парит огромная, огненная птица, словно африканский фламинго затерялся в барселонском небе. Они увидели ещё много таких птиц: белых, лимонно-жёлтых, сиреневых, разноцветных, как радуга, - это тренировались биопланеристы.
Барселона была пленительна, обед в ресторане на вершине холма вкусным, Дан много шутил и улыбался. Андрей улыбался ему в ответ и чувствовал себя счастливым.
Но он смотрел на Дана, словно сквозь тонкое стекло. Словно что-то забыл и никак не может вспомнить, что именно…

Был уже вечер, и пали сумерки, когда они вышли из авиетки на небольшой площади.
- Посмотри, Андрюша, - кивнул Дан на работающий фонтан. – Ты спрашивал, почему улица называется Журавлиной. Думаю, вот поэтому.
Трое журавлей, таких изящных, что они казались почти живыми, танцевали посреди струй воды.
- Наш дом недалеко. Давай пройдёмся пешком.
Наш дом… Здесь, вдали от центра с его шумом и музыкой, было удивительно тихо. Только стихающий за спиной шорох фонтана, звуки их шагов, далёкие редкие голоса. Андрею казалось, что он слышит дыхание Дана.
Дыхание это было неровным.
А на него вдруг накатила расслабляющая усталость. Столько всего случилось, подумать только… Церемония вручения «Золотого мяча» была только позавчера, а кажется – столетия назад. И даже вчерашнее признание Дану на башне Саграда-Фамилия вспоминалось, будто сквозь дымку сна.
Хотелось сесть в уголок и всё хорошенько обдумать. А ещё хотелось спать. Да-а, вот закатиться бы к Дану под горячий бок, обняться и уснуть…
Неожиданно Дан, ни слова ни говоря, взял его за руку, стиснул ладонь и ускорил шаги. Андрей вздрогнул, словно замкнулась электроцепь. Похоже, у Мстислава Александровича другие планы на сегодняшний вечер…
Они вошли в дом.
- Иди умойся, Андрюша, и будем пить чай, - фраза Дана была обыденной, но в тоне опасно скользнула вкрадчивая, бархатистая нота.
Андрей послушно свернул в ванную, но обиженно нахмурился. Чего это Мстислав Александрович посылает его, словно маленького, руки мыть?
Он уже собирался включить воду – как вдруг замер, поражённый внезапной мыслью. Умыться или вымыться?! Нет, Дан точно сказал умыться. Но, может, он имел в виду – вымыться? Зачем? Ну понятно зачем…
Ох, чёрт! Андрей обессилено рухнул на край ванны и спрятал лицо в ладонях. На хера Дан вчера не сделал всё, что хотел?! Вчера Андрею море было по колено, просто крышу рвало от одних лишь прикосновений. И он до последнего надеялся, что жгучая волна накатит снова.
Но ничего не было, просто ничегошеньки. Хотелось спать. Ну, может быть, чуть-чуть поцеловаться. И всё.
Однако за базар надо было отвечать. Сам ведь сказал, что согласен, никто тебя за язык не тянул, угрюмо подумал Андрей. Помедлив, он начал расстёгивать рубашку. Но встретившись взглядом с бледным, испуганным подростком в зеркале, вдруг понял то, что первоначально ускользнуло от него в вихре эмоций, однако неосознанно томило весь день: Дан так ведь ничего и не ответил на его признание… Ни вчера, ни сегодня. Остался в Барселоне, но вёл себя так, будто ничего особенного не произошло. Не сказал, как они будут жить дальше. Закончатся две недели отпуска, и что потом? Андрюша, адьос?
Нет-нет-нет, этого не может быть!
Но на душе стало холодно и погано. Застегнув рубашку, Андрей умылся и вышел из ванной. Он своё слово сдержит, но, если Мстиславу Александровичу что-то надо, пусть выражается яснее.

Нерешительно потоптавшись перед матовой дверью гостиной, он вошёл в комнату. Дан стоял у окна и нетерпеливо обернулся на звук открывшейся двери.
Взглянув на него, Андрей моргнул, - и сердце ухнуло куда-то в пятки.
Пока его не было, Дан успел переодеться. В мягкой светло-серой рубашке с расстегнутым воротом и свободных брюках он всё равно выглядел броско и авантажно. Но Андрей, привыкнув всегда видеть его в строгом официальном костюме, таращил глаза: Дан, одетый по-домашнему, – это было так … так интимно. 
- Что такое, Андрюша? – сверкнув глазами, вкрадчиво поинтересовался Дан. – У меня выросла чешуя, как у дракона?
- Вовсе нет, - глупо брякнул Андрей и покраснел.
- Это радует. Садись к столу.
Перестав наконец пялиться на Дана, Андрей опасливо просочился мимо него к резному круглому столику. Но здесь его ждало новое потрясение. Никакого обещанного Даном чая не наблюдалось. Посреди вазочек с конфетами, джемом и персиками гордо возвышалась бутылка вина. И стояли бокалы.
Два бокала.
Вот значит как, Мстислав Александрович, то сангрию нельзя, потому что там, видите ли, капля алкоголя, а как до дела дошло, то и вино не проблема… Андрею стало совсем тоскливо.
Всё было слишком нарочито и неправильно.
Он нервно впился зубами в персик и, не зная, куда спрятаться от пристального, выжидающего взгляда Дана, отвернулся к окну. За окном была ночь и переплетение голых ветвей сада, в которых запутались огни Барселоны. Насмешливыми, мерцающими светляками смотрели они на него и тоже словно чего-то ждали.
- Как тебе дом, мой милый? – нарушил молчание Дан. – Я снял его сегодня утром, особенно не было времени выбирать…
- Всё замечательно, - торопливо ответил Андрей и отважно перевёл стрелки. – А вам самому он нравится?
- Гм, мне?.. На мой вкус, здесь тесновато.
Андрей ошарашено уставился на Дана.
- Тесновато?! Ну если только с «Саградой» сравнивать. Там-то действительно целый дворец, заблудиться можно…
- Поэтому я и искал дом поменьше и поуютнее, - улыбнулся Дан. – Чтобы ты чувствовал себя… - он сделал паузу, - раскованно.
Андрей промолчал, с хлюпаньем вгрызаясь в персик. Персик заканчивался катастрофически быстро.
- Ну хватит, Андрюша, - внезапно поднявшись, Дан взял его за подбородок и вытер ему лицо салфеткой. – Не трясись так. Я же не людоед. Вчера ты… - Дан оборвал себя и мягко обнял Андрея, увлекая на диван. – Иди ко мне, мой милый.
Уткнувшись лицом в грудь Дана, чувствуя его тепло и тонкий, смолистый запах, будто принесённый с холмов Кольсерола, Андрей и правда немного успокоился. Это же Дан, Дан, его собственный человек… Надо просто сказать всё, как есть. Один день ничего не решает.
Рука Дана медленно, но неумолимо заскользила по его спине, всё ниже и ниже, - и Андрей решился.
- Мстислав Александрович, - поёрзав в объятиях, пробормотал он.
- Что, мой хороший?
- Вы знаете, мы вчера весь день по городу ходили, сегодня вот тоже…
Рука замерла.
- И?..
- И я устал, - отчаянно сообщил пуговице Дановской рубашки Андрей. – Я хотел сегодня пораньше спать лечь.
- Конечно, Андрюша, - заминка перед ответом была едва уловима. – Конечно. Если ты устал, то иди ложись спать.
Дан поднялся и, не глядя на него, стал собирать бокалы на поднос.
- А вы? – подозрительно спросил Андрей, удивлённый его покладистостью.
- Я отнесу посуду и зайду к тебе.

Ух ты, пронесло!.. Андрей с облегчением привалился к двери спальни.
Он не врал Дану, говоря, что устал и, когда мобилизующая опасность миновала, спать действительно захотелось неимоверно. Кровать была предусмотрительно постелена Даном, но сумки так и стояли неразобранные.
Андрей быстро покидал свои вещи в стенной шкаф, запинал «бегемота» под кровать, а Дановскую «пантеру» с опаской повесил на стул. 
Сам Дан где-то в отдалении  гремел посудой.
Слишком громко гремел, по мнению Андрея.
Ну нельзя же вот так сразу, сердито подумал он, ныряя в постель и закапываясь в одеяло. Надо всё постепенно делать. Например, сегодня они впервые будут спать вместе в одной кровати. Андрей ещё никогда ни с кем вместе не спал. Это ли не событие?!
Событие не состоялось.
Зайдя в спальню, Дан присел на краешек кровати и, задумчиво порассматривав свои руки, перевёл взгляд на притихшего под одеялом Андрея.
- Андрюша, я тебя завтра не буду будить. Спи, сколько надо, - он наклонился и поцеловал его в лоб. – Спокойной ночи, мой милый.
Встал, вскинул сумку на плечо и, погасив свет, вышел.
Андрей ошарашено уставился во внезапно свалившуюся темноту. Вот это номер! Зачем Мстислав Александрович забрал свои вещи? Где он собирается ночевать, если не здесь?
Вскочив, Андрей подкрался к двери и выглянул в щёлку. Сквозь матовые створки гостиной было видно, как Дан разбирает свою сумку. И… и похоже, Дан решил спать там ни диване.
Вернувшись в кровать, Андрей свернулся обиженным, одиноким комком. Уснуть под боком у Дана он бы совсем не отказался. Так далеко его усталость не заходила…
Ну ничего, подумал он, соскальзывая в жемчужный сумрак сна. Завтра всё наладится.

Завтра всё было непонятно и смутно. И послезавтра – тоже. И ещё через день.
Посмотреть со стороны – они проводили просто идеальный отпуск. Гуляли по Барселоне, посещали музеи, однажды Дан нанял катер и они весь день плавали вдоль побережья, любуясь сосновыми лесами, суровыми скалами и золотым песком пляжей. Дан был ласков и заботлив в своей властной, деспотической манере, с которой Андрей, вздохнув, просто смирился. Да и так ли уж плохо после шестнадцати лет одиночества и ненужности, когда кто-то беспокоится, чтобы ты был накормлен, напоен, тепло одет и весело проводил время. Это очень даже хорошо, думал Андрей, тихо млея, когда Дан с озабоченным видом поправлял ему воротник куртки.
На следующий вечер обещанный чай всё-таки появился на круглом кипарисовом столике в гостиной. А вместе с чаем – долгие полуночные разговоры. Дан не любил вспоминать своих родителей и детские  годы, но обо всём остальном говорил охотно и интересно. Конструкторская работа, места, где он побывал, другие планеты, книги, кино и музыка – Андрей словно вступал с надёжным проводником в новый мир, огромный, сверкающий и манящий. Он смотрел на Дана и с замиранием сердца думал, как невероятно и чудесно, что он нравится этому человеку – сильному, взрослому мужчине, который так много знает, объездил весь свет, которому подчиняются небеса Экумены, который… Ох, ты, блин!.. Это не укладывалось в голове. В джинсах – тоже не укладывалось.
Под ложечкой сосало, но в тот вечер Андрей чувствовал, что готов идти до конца. За долгие, полные беспросветного сумрака недели после их достопамятного разрыва он успел провести переоценку ценностей. Близость с Даном пугала меньше, чем холодное, бесприютное одиночество его прошлой жизни. Ну, наверное, будет больно, но ведь не смертельно. Не станет же Дан над ним измываться. Ну, да, непривычно, чего уж там – дико, ну как-нибудь, раз Мстиславу Александровичу это так надо…
Однако его жертвенный порыв остался в тот вечер невостребованным, и они опять спали порознь. На следующий день всё повторилось.
И это уже становилось стрёмно. Если Дан вдруг расхотел, хм, этого, то и космос бы с ним: Андрей был готов уступить, но сам-то не рвался. Но как насчёт иных радостей, против которых он ни капельки не возражал, более того – доходил до умопомрачения, из-под ресниц наблюдая, как Дан задумчиво тянет через соломинку золотистую сангрию. Но ведь и этого тоже не было! Не было ничего, кроме редких и почти отеческих поцелуев.
А ещё – изматывала неопределённость. Дан так ни разу и не заговорил об их будущем, о том, как они станут жить, вернувшись в Диаспар. Наверное, он считает это чем-то само собой разумеющимся, успокаивал себя Андрей. Но на душе было тревожно, и мучительная подвешенность угнетала. Попав в Барселону, он словно оказался в сказке, в ярком круге света, где воплотились все его мечты, но за границами света – клубилась тьма, с каждым днём смыкаясь всё плотнее и ближе. Отпуск кончится, и что потом?
Горькое недоумение Андрея постепенно переходило в раздражение и гнев. Он признался Дану, вывернулся перед ним наизнанку, обнажил душу, сказал, что согласен на всё. А Дан?! Дан так ничего и не ответил! Хотел охмурить, словно девку, вином и персиками. Теперь вообще избегает, спит в гостиной и целует братским поцелуем в лоб! Чего он ждёт?! Андрей что ли соблазнить его должен, стриптиз устроить или ещё как?!
Бесит, бесит!..

На третий день, проснувшись утром в томлении души и тела – один, посреди огромной постели – Андрей понял, что дошёл до ручки.
Одевшись, он угрюмо прошлёпал в гостиную. Дан, судя по всему, уже давно встал и сидел перед экраном ноутбука. Голографический дисплей призрачно мерцал потоками цифр и диаграмм.
- Доброе утро, Андрюша.
Утро было совсем не доброе, а, бросив взгляд на циферблат часов, Андрей убедился, что и не совсем утро.
- Почему вы меня не разбудили? – сварливо поинтересовался он у Дана. – Полдня уже, считай, пропало.
- Не преувеличивай, мой милый. Но мне надо немного поработать. Я решил, что не будет большой беды, если первую половину дня мы проведём дома, а вечером поедем на фестиваль, и там уж своё наверстаем, - Дан тепло улыбнулся, наливая ему чай.
Сердце Андрея болезненно сжалось. Вот как, ему надо поработать!.. Начинается…
- Что ещё за фестиваль? – мрачно спросил он.
- Ежегодный Зимний фестиваль искусств в Барселоне. Он открывается как раз сегодня. Это одно из самых громких культурных событий года. Нам повезло, что мы на него попадём.
Культурное событие года, ёлки-палки…
- И где это будет?
- Зимний фестиваль проходит на нескольких площадках, но главная – в парке Гуэль.
- Мы там уже были, - не сдержал раздражения Андрей.
- Когда мы там были, фестиваль ещё не начался, - невозмутимо ответил Дан и снова уткнулся в ноутбук.

День тянулся уныло. Дан полностью ушёл в работу, а Андрей слонялся по комнатам, слишком злой и взвинченный, чтобы чем-нибудь себя занять. Надо что-то делать, что-то решать, это не может так дольше продолжаться. Но он понимал, что на повторное объяснение с Даном у него просто не хватит пороха. Да и почему он должен переступать через самолюбие?! Пусть Дан сделает первый шаг.
Только Дан – не сделает…
В пять часов, когда короткий зимний день сгустился в сумерки, а тоска и досада Андрея – в жажду скандала, он оделся для поездки на фестиваль и вышел в холл.
Дан - в своём неизменном  костюме, чёрном и элегантном - уже ждал его. Увидев его, он покачал головой.
- Андрюша, переоденься.
- Что?!
- Свитер и джинсы – не самый подходящий выбор для фестиваля искусств. Иди переоденься.
Андрей молча вернулся в комнату, но внутри у него всё кипело. Раздражённо расшвыривая вещи, он вытащил из шкафа официальный костюм, который надевал на церемонию вручения «Золотого мяча», и торопливо его натянул. Узнать бы, что за урод изобрёл галстук, найти его и повесить!..
Всё ещё сражаясь с проклятой удавкой, Андрей снова вышел в холл. Дан терпеливо ждал.
- Зря ты не любишь строгую одежду, мой милый, - проронил Дан, одобрительно его разглядывая. – Она тебе необычайно идёт. Просто юный принц… Давай-ка повяжу тебе галстук.
- Не надо, я сам! - процедил сквозь зубы Андрей, с силой отталкивая руку Дана.
В глазах Данкевича сверкнул гнев, и он молча отступил в сторону.

В авиетке, несущей их к парку Гуэль, царило молчание – густое, тягучее и чреватое надвигающейся ссорой.
Парк сверкал иллюминацией, напоминая с высоты яркую диадему огней. Несколькими ярусами взлетал он на высокий, пологий холм, обтекая его склоны лестницами, эскалаторами, изящными мостиками и виадуками. Деревья были голы, но тропические красавицы-пальмы томно обмахивались перистыми веерами, а в глянцевитой листве вечнозелёных кустарников разноцветными бликами отражался свет фонарей.
Авиастоянка бурлила людьми, серебряные стрекозы десятками срывались в вечернее небо, чтобы тут же вернуться, принеся новых гостей. Элегантные мужчины и женщины в ярких шалях с длинными кистями растекались по дорожкам парка, наполняя его разноязыкой речью и гортанным смехом. Откуда-то струилась музыка, пленительная и будоражащая, вибрирующая в ритме голографических реклам фестиваля, которые серпантином разворачивались над гуляющими.
Свежий вечерний воздух пах сказкой. Казалось, вот-вот из-за кустов рододендрона выступят грациозные эльфы и закружатся в танце, чтобы сразиться за венок победителя фестиваля.
 Андрей немного повеселел, невольно поддавшись общему настроению.
Они подошли к одной из мерцающих голографических афиш и принялись изучать программу фестиваля: спектакли, выставки и концерты проходили прямо под открытым небом в разных уголках парка.
- «Фантастическая симфония» Берлиоза, вот как! И «Весна священная» на третьей площадке. Каирская труппа ставит «Антоний и Клеопатра». Что ж, солидно, организаторы хорошо подготовились, - увлечённо витийствовал Дан.
Андрей вдруг, словно проснувшись, зябко поёжился. Кто такой Берлиоз? Фигли весна – священная? А Клеопатра – это разве не античная проститутка? Блин, какой же он тёмный! Неудивительно, что Мстиславу Александровичу стало с ним скучно и началось «мне надо поработать» и прочая дрянь. После Барселоны у них ничего не будет, ничего, ясно понял Андрей.
- Ну это вряд ли тебе будет интересно, - подтверждая его худшие опасения, спохватился Дан. – Может, сходим на выставку картин? Думаю, визуальное искусство тебе окажется ближе.
Андрея перекосило. Нахлынувшая было подавленность снова сменилась гневом. Как Дан смеет говорить с ним, будто с каким-то недоумком?! Да, он тёмный! Но у него не было папаши-миллиардера, который бы заботился о культурном развитии сыночка! Если бы Дан получил образование не в своих элитных колледжах и университетах, а в Зиминской школе-интернате для детей-сирот, то был бы, небось, ещё тупее него…
- Давайте, что ли, картины посмотрим, - нарочито грубо ответил Андрей.
Они зашагали по тропинке, ведомые светящимися золотыми стрелками. Андрей уже давно приметил расставленные там и сям изящные треножники, на которых стройными пунцовыми нимфами замерли бокалы с вином. Проходя мимо одного такого живительного оазиса, он, не колеблясь, сцапал нимфу за талию.
Дан нахмурился. Ответив ему вызывающим взглядом, Андрей пригубил вино.
- Андрей, я полагаюсь на твоё чувство меры, - с холодком проронил Дан.
Полагайтесь, Мстислав Александрович, полагайтесь…
На пустой желудок вино быстро ударило в голову, и мир вокруг Андрея слегка поплыл. Но даже винные пары не могли затушить сжигавшее его раздражение.
Выставка располагалась вдоль широкой аллеи, по краям которой на невидимых подставках парили картины. Пейзажи, портреты, абстракции – они распахивались стереоскопической глубиной, словно двери в иные миры. Дан принялся вполголоса что-то рассказывать Андрею, сыпал именами художников, которые тому ни о чём не говорили, и названиями стилей, чтобы выговорить которые требовалась солидная подготовка у логопеда. Просвещает, злобно думал Андрей. 
Вдруг Дан стиснул его руку и, наклонившись к нему, прошептал:
- Андрюша, видишь ту женщину справа от нас?
- Экваториалку? Ну вижу, - ответил Андрей, мрачно разглядывая чернокожую красавицу в длинном тёмно-бордовом платье – уже немолодую, но изящную и точёную, будто обсидиановая статуэтка.
- Это Амиэль Соланго, знаменитая художница из Чёрного Экваториала.
Знаменитая художница… Первый раз в жизни слышу об этой тётке, в бешенстве подумал Андрей. И зачем только они пошли на этот долбаный фестиваль?!
Экваториалка, казалось, заметила, что её разглядывают и не спеша, томной кошачьей походкой приблизилась к ним. Обворожительно улыбнувшись, заговорила на гортанном атлантисе. Андрей разобрал своё имя. Вот как, она его знает! Вот это и есть настоящая слава, Мстислав Александрович! А вы: знаменитая художница… У себя в Сахаре она, может, и знаменитая.
- Андрей, госпожа Соланго, спрашивает, какая из её картин тебе больше всего понравилась, - толкнул его в бок Дан.
- Вот эта, - наугад махнул он рукой.
Экваториалка что-то негромко проронила, и Дан, ответив ей дрогнувшим голосом, повернулся к нему.
- Она просит тебя принять эту картину в дар.
- Да на что она мне! - изумился Андрей.
Взгляд Дана потемнел и, наклонившись к Андрею, он яростно прошептал:
- Сделай благодарное лицо, мой милый. Немедленно. Это огромная честь.
Ах, вот как вы со мной заговорили! Андрей непроизвольно сжал кулаки. Не глядя на Дана, он испепелил взглядом темнокожую красотку и, мобилизовав все свои познания в атлантисе, отчеканил:
- Thank you for your gift. But I don't need it. I don't like your paintings at all.
Исказившееся в горестном изумлении лицо обсидиановой статуэтки и яростная гримаса Данкевича были ему ответом.
Не обременяя себя прощанием, Андрей решительно зашагал прочь. Перед женщиной было немного стыдно, но злая обида на Дана захлёстывала всё. Ну и плевать, подумал он, пусть всё катится к чёрту, достало, не могу больше!..
Увидев очередной спасительный треножник, Андрей потянулся было к бокалу, - и вдруг больно получил по руке.
Дан возвышался над ним.
- Нам надо поговорить, - сдавленно произнёс Дан, стискивая его локоть  и почти силком увлекая его в пустынную боковую аллею.
Андрей слегка струхнул, но обида кипела в крови.
- Что такое, Мстислав Александрович? – заносчиво поинтересовался он, вырвав руку.
- Что такое?! – рявкнул Дан. – Это ты мне сейчас объяснишь, что за детский сад продолжается с самого утра! Дуешься, капризничаешь, хамишь мне! Ладно мне, но как у тебя язык повернулся брякнуть такое Амиэль Соланго?! – Дан сделал паузу и тяжело уронил. – Андрей, я был готов сквозь землю провалиться от стыда за тебя.
Его будто ударили под дых. Вот значит как…
- Но что я такого сделал? – помертвелыми губами выдавил Андрей. – Мне действительно не понравились её картины. Я просто сказал то, что думаю.
- Говорить то, что думаешь, и оскорблять - разные вещи. Ты оскорбил Амиэль Соланго. Оскорбил женщину и одного из лучших художников нашего времени! Притом сделал это публично. Можешь мне поверить, твоя выходка не осталась незамеченной. И для Соланго это хуже всего. Найдутся недоброжелатели, которые эту эскападу, следствие твоего дурного вкуса и недостатка воспитания, обратят против неё. Как же, звезда футрана отказался даже в подарок принять её картину! Андрей, если бы ты видел её лицо…
Дурной вкус и недостаток воспитания… Андрей задыхался. Вот он и узнал, что на самом деле думает о нём Данкевич! Наверное, он и правда безмозглый, невежественный, недостойный Дана… Но как Дан может быть таким жестоким?!..
- Иди и немедленно извинись перед госпожой Соланго, - жёстко подвёл черту Дан.
- Нет! – яростно выдохнул Андрей. – Пусть я не прав, мне всё равно! Но вы, вы… За неё вы, значит, переживаете, а как же я?! А за меня?!.. Да кто вы вообще такой, чтобы читать мне нотации?! – вдруг выкрикнул он. – Терпеть вас не могу! Меня тошнит здесь от всего! Я ухожу!
Ничего не видя перед собой, он бросился прочь.
- Авиастоянка в другой стороне, Андрей, - холодной насмешкой донёсся вслед голос Дана.
Андрей мчался не разбирая дороги, по тропинкам и лестницам, едва не сбивая с ног прохожих, злые слёзы застилали глаза. Как же так всё вышло?! Он почти осознанно провоцировал Дана, стремясь разбить то тонкое стекло, что стояло между ними. Но чтобы услышать о себе такое?! Он никто для Мстислава Александровича, просто никто!.. Дан остался с ним в Барселоне лишь из жалости или минутного увлечения. Надо возвращаться в Диаспар, внезапно понял Андрей. Надо возвращаться в Диаспар и снова учиться жить в одиночестве.
Внутри всё помертвело, и он наконец остановился.
Чёрт, куда его занесло?! Андрей оказался в каком-то глухом углу парка, издалека доносилась музыка, но вокруг не было ни души. После яркой иллюминации центральных аллей освещение казалось тусклым.
Андрей завертел головой, пытаясь сориентироваться.
Внезапно над узорчатыми кронами пальм взмыла серебряная птица авиетки. Значит, авиастоянка там. Он побрёл, затем побежал вдоль тропинки, ища поворот. Хотелось плакать, и Андрей со злостью стукнул себя по лицу. Ты уже рыдал однажды перед Даном и к чему это привело?! Забыть, забыть, прочь отсюда…
Поворота всё не было, и он, не выдержав, перепрыгнул через невысокую ограду газона и ломанулся к авиастоянке напрямик. Трава цеплялась за ноги, ветки как одержимые хлестали по лицу, а в довершение всего перед ним выросла стена густого кустарника. Развели всякой дряни, психовал Андрей, продираясь сквозь заросли. Да она ещё и колется! Ох, ты, чёрт!..
Яростным броском он наконец вырвался из глянцевитых кущей – и рухнул в пустоту. 

Голова гудела, а сердце колотилось как бешеное. Андрей осторожно приподнялся с земли. Вроде целый… Метра два высоты, не меньше, запрокинув голову, определил он. Ещё удачно приземлился.
Ну что он за идиот, опять накатила волна самоуничижения. Надо же было ухитриться сверзиться с верхней террасы парка. Исцарапанный и грязный, Андрей сидел на узком земляном виадуке. Летом тут, наверное, цвели цветы, но сейчас было пусто и голо. Не загораживаемый деревьями, нижний ярус расстилался как на ладони. До авиастоянки  и центральных аллей было рукой подать. Если только совершить прыжок на бис…
Не увидел бы кто его эпического полёта, испугался Андрей. Позора не оберёшься. Блин, как же отсюда выбраться?!
Вдруг над головой раздался шум: кто-то ожесточённо продирался сквозь заросли кустарника, как и он сам пятью минутами раньше.
- Андрей, ты цел? – бледное лицо Дана склонилось к нему с высоты.
- Цел, - пролепетал он, мигом позабыв свои синяки и болячки.
Дан вернулся за ним!..
- Дай руку.
Подпрыгнув, Андрей ухватился за протянутую ладонь, и Дан рывком втащил его наверх. Схватив за шиворот, поволок за собой, снова прорываясь сквозь колючие кусты.
Исцарапанные и тяжело дышащие, они вывалились на тропинку.
Дан внимательно оглядел его.
- Ты точно цел?
- Цел, цел, - смущённо закивал Андрей.
И полетел оземь, сбитый с ног мощной оплеухой.
В последний момент Дан подхватил его и, яростно встряхнув, рявкнул в лицо:
- Андрей, ты меня до смерти напугал! Когда я увидел твоё пике… За каким чёртом ты туда полез?! О чём ты вообще думал?!
- Пустите, - ошеломлённый нападением, слабо трепыхнулся он.
И охнул от неожиданности, когда его развернули и смачно влепили пониже спины.
- Просто руки чешутся прибить тебя как следует! Стой смирно! Хватит уже, набегался! Мы возвращаемся домой, - ещё пару раз отведя душу, Дан наконец выпустил его.
Андрей стоял потрясённый, не сопротивляясь и не протестуя.
- Блин, Андрей, ты мне сегодня всю душу вымотал, - вдруг устало обронил Дан и, крепко взяв его за руку, молча зашагал к авиастоянке.
Хмель давно выветрился из головы Андрея, но мир вокруг странно плыл и кружился. Мысли неслись в разные стороны: ссора, бегство, экзекуция… Сильная рука Дана до боли сжимала запястье. И вдруг накатила, сладко накрыла с головой непонятная истома. Дан вернулся, помог ему, а затем наказал, Дан сильный, надёжный, Дан рядом…

Юркнув в авиетку, Андрей забился в угол, испуганно и выжидающе следя за Даном. Голографический экран маршрутизатора призывно мерцал, но тот не торопился вводить адрес.
Пригвоздив его взглядом, Дан пристально разглядывал его пару минут, а когда он дошёл до нужной кондиции, отчеканил:
- Не умеешь пить – не пей. Не умеешь держать себя в обществе – учись. Не разбираешься в искусстве и комплексуешь из-за этого – тоже учись. Это всё поправимо, мой милый, - смягчаясь, добавил Дан. – Но представлений вроде сегодняшнего больше быть не должно. Ты меня понял?
Андрей кивнул, откашлялся и произнёс:
- Я всё понял.
- Вот и замечательно. Я взял у Амиэль Соланго визитку. Ты ей позвонишь, извинишься, сошлёшься на плохое знание языка. Если она ещё будет согласна подарить тебе картину, с благодарностью примешь. И выразишь пылкое, просто неимоверное желание приобрести вторую картину за деньги. Я оплачу все расходы, но позвонить должен ты сам. ..В чём дело, Андрей? – повысил голос Дан, заметив его недовольную гримасу.
- Мстислав Александрович, - запинаясь, проговорил он, - я всё сделаю, как вы говорите, извинюсь… Но лучше обойтись без картин. Я не из-за упрямства!  – заторопился Андрей, увидев, как нахмурился Дан. – Мне эти картины просто деть некуда. Если эта Соланго, как вы говорите, такая великая художница, то что хорошего, если её картины будут пылиться в кладовке?
- Что значит, некуда деть? Повесишь на стену и будешь приобщаться к прекрасному, - теряя терпение, отрезал Дан.
- Некуда мне их вешать. Картины большие, а моя комната на орихальковской базе маленькая. Они там ни к селу ни к городу будут.
В кабине авиетки вдруг повисла звенящая тишина. Блин, что я опять не так сказал, затравленно подумал Андрей.
- Твоя комната на базе «Орихалька»? – после паузы каким-то странным тоном переспросил Дан. – А я почему-то думал, ты будешь жить со мной, в «Саграде». Уж там-то места хватает. Видно, ошибся. И, впечатлившись  твоими пламенными признаниями, тоже ошибся! - повысил голос Дан и вдруг взревел, шарахнув кулаком по стене кабины. – Долго ты мне нервы будешь мотать, щенок?! Я ведь не железный!
Андрей обмер, моргнул – и рванулся к Дану, обнимая его, цепляясь руками за жёсткую ткань пиджака.
- Мстислав Александрович, да что же вы раньше не сказали, что «Саграда», что вместе!.. Я весь извёлся, а вы всё молчали, молчали…
Дан сидел очень прямо, не отстраняясь, но и не обняв его в ответ.
- Молчал? А что ты хотел от меня услышать? Любовные клятвы под звёздами? Извини, в этом я не мастак. На признание предпочитаю отвечать действиями.
- Действиями?! – не выдержав, возмутился Андрей. – Да я от вас уже три дня действий жду!
- Неужели, уставший ты мой? – голос Дана сочился ядом.
Андрей смотрел на него, запрокинув голову, не находя слов, чтобы распутать липкую паутину ошибок, непонимания и взаимных упрёков, в которую они попали. Слов не было и оставалось лишь идти напролом.
- Мстислав Александрович, я вас люблю. Правда, люблю.
Данкевич смерил его долгим взглядом – и отвернулся. Ввёл адрес в маршрутизатор. Андрей словно завороженный следил за  его медленными движениями, чувствуя, как холодеет сердце.
Коротким рывком авиетка взмыла в тёмное небо. И он повалился на сиденье, придавленный тяжёлым телом Дана.
- Динамо мелкое, - выдохнул тот ему в губы. – Теперь не отвертишься.

Журавлиная улица, ступени крыльца. Хлопок двери, и Андрей, ошалевший и зацелованный, прижат к стене полутёмного холла.
- Раздевайся, - низкий голос Дана.
Андрей послушно сбрасывает пиджак, присев на корточки, рвёт шнурки ботинок.
- Быстрее!
Они вваливаются в спальню. Свет не горит, но призрачное сияние уличных фонарей льётся в окно. Глаза Дана сверкают. Андрей сам запрыгивает на кровать, оборачивается, падает, принимая на себя Дана. Тот срывает с него рубашку. Оторванная пуговица брызгой серебра катится на пол. Сильные руки терзают ремень брюк. В каком-то исступлении он вцепляется в запястья, пытаясь отвести.
- Ну-ну, что опять такое?
- Вы первый, - сипит Андрей.
И Дан неожиданно слушается его. Спустившись на пол, начинает раздеваться. Неспешно, напоказ, улыбаясь. Андрей смотрит, как околдованный, тягучий и жаркий воздух застревает в лёгких. А кость у Дана тонкая, вдруг думает он. Перевитый мышцами, но кость – тонкая. Стремительный и поджарый боец-фехтовальщик. Острые длинные ключицы, словно лезвия, прорывают кожу. Он тянется к ним руками, дотронуться до горячего тела, красивого тела, излучающего тепло и мощь.
- Нравлюсь?
- Очень! – выдыхает Андрей.
- Ты красивей, Андрюша, мой византийский мальчик…
Оба обнажены, трутся друг о друга телами. Жарко как в тропиках. Всё нереально, нечётко, размазано, жарко… Жарко. Дан целует его, склонённое лицо его нависает над ним. Какой же Дан красивый, какой он небывало красивый!..
Андрея переворачивают на живот, утыкают лицом в подушку, ничего не видно. Нет, так хуже! Зачем…
- Тихо, мой хороший, лежи смирно, - Дан удерживает его за плечи.
Руки скользят ниже… Чёрт! Какая-то холодная слизь … там. Он тоже холодеет – и дёргается, когда палец Дана входит в него. Дан цокает языком.
- Это вовсе не больно.
Не больно, но дико, дико, дико! Что-то идёт не так. Как зябко в комнате, кожа покрывается пупырышками. Он жмурится и лежит неподвижно, не шевелясь, позволяя Дану делать с его телом всё, что тот хочет. Но что-то уходит, утекает, растворяется в стремительно холодеющем воздухе…
Дан вдруг ложится сверху, прижимает, согревая горячим телом. Дыхание его щекочет шею.
- Уступи мне, Андрюша. Пожалуйста, уступи, - голос ласковый, но ладони Дана жёстко оплетают его запястья. Не вырваться.
- Я согласен. Делайте, что хотите.
- Нет, не так. Уступи мне по-настоящему, - уговаривает Дан, но запястья стиснуты, будто в колодках. Всё равно ведь не отпустит, так зачем просит?!  Он беспомощен, он больше не может себя защитить. И вдруг накатывает, сладко захлёстывает истомная хмельная волна. Знаменитый футранист, стотысячные стадионы рукоплескали ему стоя, как же… А сам ведь мальчишка, просто одинокий мальчишка! Лежит распластанный и голый под взрослым мужчиной. Которого обожает. Которого боготворит. Который совсем скоро возьмёт его, хочет он того или нет.
Стыдно и унизительно, но эта беспомощность так сладка, что Андрей обмякает под Даном, подчинившись.
- Вот так, всё правильно. Ничего не бойся, моя любовь.
Дан застывает на мгновение.
И входит в него.
Больно. Терпимо, но больно. Дан замер в нём, всё замерло, только резкое дыхание Дана рвёт тишину, словно клинок-ассам, - и вдруг тихий придавленный скулёж. Его собственный.
- Сейчас, малыш, сейчас станет легче.
А сам наваливается ещё сильней, вжимает в матрас, толкается глубже. Не легче. Больно. Но пусть делает, что хочет. Всё равно ведь сделает. Уже сделал. И, космос, как же это оказывается сладко – подчиниться, утратив собственную волю.
Дан мягко покачивается в нём. Но от этой мягкости внутри всё разодрано. Зато плоть трётся о горячий шёлк простыни. Приподняться бы и помочь себе руками. Но Дан держит крепко, не вывернешься. Сейчас он – главный, Дан всегда главный.
Внезапный громкий стон, - но не его. У Дана будто что-то порвалось в лёгких, будто снесло резьбу,  и он срывается в жёсткий природный ритм. Мир ускоряется в рваных конвульсиях.  Больно, хорошо, сладко, больно, пот заливает лицо, ничего не видно. Ничего нет, - только Дан, везде Дан, на нём, в нём. Мир, ночь, комната, он сам – всё подчиняется Дану, обретая единый ритм. Всё быстрее и жёстче. Простыни сбились, лицо уткнуто в подушку, не вдохнуть. Стоны и непрерывный скулёж, что чьи не понять.
И вдруг – рёв. Ему просто выламывают стиснутые запястья и разрывают насквозь. Как же больно и хорошо! Что-то горячее течёт по ногам. Кровь? Плевать! Лишь бы кончить, кончить, ради всего святого – кончить! Да помоги же мне наконец!!
Дан вздёргивает его вверх. Горячая рука сжимается вокруг налитой плоти.
И в ту же секунду мир взрывается, вывернувшись наизнанку. Как же хорошо! Как невыносимо хорошо! Так не бывает! И, словно вняв ему, ослепительный свет меркнет, остаётся лишь жаркая, медовая тьма, в которой навсегда тонет сознание…

Когда Андрей очнулся, он по-прежнему лежал под Даном, всё ещё соединённый с ним плотью. Дан пошевелился, приподнимаясь. Хрипло выдохнул:
- Андрюша, ты как? Живой?
Живой… Я только сейчас и стал живым.
- Андрей, не молчи! – Дан развернул его к себе, испуганно заглядывая в лицо.
- Я живой, - просипел Андрей, обретя наконец дар речи.
Дан с облегчением рассмеялся.
- Вот и умница.
Он лежал, свернувшись клубком в объятиях Дана. Тот что-то говорил про душ, тормошил его, пытаясь взять на руки. Андрей слабо отбрыкивался. Не было ни сил, ни желания, ни мыслей. Только заливавший комнату золотой свет, – и Дан. Дан рядом с ним.
Прижавшись к его плечу, Андрей уснул.

ГЛАВА 17. НА ДРУГОЙ ДЕНЬ.

- Иди завтракать, мой милый, - ласково позвал Дан, не без волнения всматриваясь в мнущегося на пороге гостиной Андрея.
Тот с каким-то странным выражением взглянул ему в лицо и снова потупился, будто не слыша. Рыжие, ещё влажные пряди упали на лоб, затеняя взгляд. Какой-то он бледный, обеспокоенно подумал Дан.
- Садись, Андрюша, - Дан отодвинул стул.
Всё так же молча Андрей наконец подошёл к столу и, помешкав, сел. Его осторожное, медленное движение и мелькнувшая на лице гримаска  вдруг жарко отозвались в Дане. Переведя дыхание, он положил Андрею ладонь на затылок, заставив посмотреть на себя.
- Ты ведь мне правду сказал, что всё в порядке? Не надо ничего стыдиться. Отвечай, как есть.
- Всё в порядке, Мстислав Александрович, - нерешительно откашлялся Андрей.
- А почему морщишься, будто болит?
- Ну, болит. Немного, - Андрей с сосредоточенным видом водил пальцем по скатерти. – Но… но я думаю, что при данных обстоятельствах это естественно, - скороговоркой пробормотал он  и снова опустил голову.
Дан прикусил губу, чтобы скрыть улыбку.
- Тогда поешь, мой милый.
Дожидаясь пробуждения Андрея,  Дан успел заказать доставку мало что не всего ассортимента ближайшего общепита, и теперь стол ломился от снеди, которой хватило бы не только на утреннее пропитание худощавого отрока, но и на приличный фуршет. Однако самого Андрея это, похоже, не смутило. Он оживился, вывалившись из своей непонятной прострации, и, оглядев поле битвы, принялся за дело.
Глядя, как стремительно исчезают яичница с ветчиной, булочки, джем и фруктовый салат, Дан облегчённо перевёл дух. Да уж, подобный аппетит не наводил на мысли о серьёзном нездоровье. 
Только повисшая в гостиной вязкая тишина начинала напрягать.
- Спасибо, Мстислав Александрович, - тихо обронил Андрей, отодвигая вылизанную тарелку, и опять, прежде чем потупиться, быстро и странно взглянул на Дана с непонятным, затаённым выражением, которого тот у него раньше не видел.
- Ты бы, может, ещё прилёг, Андрюша, - скованно произнёс Дан. – Я сейчас вернусь.
Он отнёс посуду на кухню, загрузил в сервисный блок – и вдруг замер, привалившись к холодному боку агрегата. Что-то шло не так. Мальчика можно понять, не каждый день невинность теряешь, постарался успокоить себя Дан. Но на душе стало тревожно. Первое утро их новой жизни представлялось иным. Хоть бы сказал, понравилось ли ему, с какой-то детской обидой подумал Дан.

Андрей копошился в спальне. Дан замер у входа, наблюдая, как тот перекладывает в шкафу свои вещи, которые, по мнению Дана, и так находились в полном порядке.
Андрей, искоса взглянув на него, тряхнул куртку,  - и на пол вдруг спланировали два ярких прямоугольника.
- Что там такое, Андрюша? – мягко поинтересовался Дан, пытаясь разговорить молчавшего всё утро Андрея.
Тот поднял с пола бумажки и, не сказав ни слова, протянул их ему. Да что это ещё за обет молчания?!
- Гм, приглашения, которые дал нам тот гипербореец. Соревнования по биопланеризму, и как раз сегодня. Антарктический чудик будто в воду глядел, что мы задержимся в Барселоне. Хочешь пойти, мой милый?
- Не знаю… Наверное. Я - как вы, - отверз наконец уста Андрей.
Дан с сомнением вертел билеты в руках.
- Я вообще-то предполагал, что мы сегодня весь день проведём дома. Думаю, для тебя так будет… - он запнулся, - лучше. А на биопланерные соревнования ещё как-нибудь сходим.
- Как скажете, Мстислав Александрович.
С каких это пор мы такие послушные, со сжавшимся сердцем подумал Дан. Парня будто подменили.
Не выдержав, он решительно шагнул к Андрею, сгрёб его в охапку, прижимая к себе. С липким холодком в груди Дан почти ждал, что Андрей вырвется из его объятий. Но тот засопел, обмякая, зарылся лицом в ворот Дановской рубашки и нерешительно обнял в ответ.
- Андрюша, ну что с тобой? Ты почему такой тихий? Утро скоро закончится, а ты ещё ни разу не поворчал, - попытался за шуткой скрыть тревогу Дан. – Поговори со мной, мой милый. Или ты…
…жалеешь о том, что было вчера, мысленно закончил он оборванную фразу.
- Я не знаю, почему я тихий, Мстислав Александрович. Но всё в порядке. Правда, - негромко ответил Андрей и в доказательство своих слов слегка боднул Дана головой.
Ситуация не прояснилась, но от сердца немного отлегло. Как с тобой непросто, мой милый…
 Дан погладил худую спину, чувствуя на своей груди тёплое дыхание. Рыжие волосы тонко пахли шампунем. Этот аромат – сладкий, свежий и почти детский – внезапно отозвался тугим спазмом в паху. Одного раза прошлой ночью было явно мало. И непривычная податливость Андрея уже не пугала, а будоражила.
Дан мотнул головой, пытаясь взять себя в руки. Не стоит и думать об этом – ни сегодня, ни завтра. Да и на третий день лучше воздержаться, чтобы у мальчика наверняка всё зажило. Но, может быть…
Резче чем хотел, он запрокинул Андрею голову. Тот смотрел ему в лицо невозможно зелёными глазами, всё с тем же незнакомым выражением, с тихой, сгущающейся поволокой. Послушный, уступчивый, согласный…
Дан вспомнил, как билось под ним вчера гибкое тело, и сомнения растворились в жарко нахлынувшем мареве. Он провёл большим пальцем по губам Андрея.
- Андрюша, я уже как-то просил тебя об одном одолжении, - голос его хрипло загустел. – Но тогда ты отказался. Скажи, мой хороший, твои взгляды не переменились? Может, всё-таки порадуешь меня?..
Андрей тяжело дышал, ничего не отвечая, но внезапно отстранился, шагнув назад. Дан скорее прочёл по губам, чем услышал: «Да».
Андрей странно мялся, переступал с ноги на ногу, не отводя от Дана оцепенелого взгляда, - и вдруг как подкошенный рухнул на колени.
 За мгновение до рокового мига Дан подхватил его, вздёрнув вверх.
Несколько секунд они ошарашено таращились друг на друга.
- Андрей, так-то зачем? – наконец потрясённо выдавил Дан. – Это можно совсем по-другому сделать. Давай… - он оборвал себя. Желание неотвратимо уходило, сметаемое острой тревогой. Да что происходит?! Чтобы Андрей, которого он знал, отколол подобный номер?! Комплексы, конечно, проходят со временем, но чтобы такими темпами и в такой форме…
Андрей молчал.
- Вот что, мой милый, - принял волевое решение Дан. – Мы, пожалуй, сходим на эти твои соревнования. Нечего дома киснуть, тебе надо встряхнуться. Почувствуешь себя плохо, вернёмся домой. Переодевайся.
- Да, Мстислав Александрович.
Тихий и покорный ответ отозвался в ушах Дана ударом набата. Закрыв за собой дверь комнаты, он яростно запустил руку в шевелюру. Что за чёрт?!.. Боится он меня, что ли, внезапно кольнула мысль.

Выйдя из дома, Андрей замешкался на крыльце. День выдался солнечный, но ночью прошёл дождь, и улочка влажно сверкала, окутанная радужным сиянием. Радуга играла на плитах мостовой, кованом узоре перил, в его сердце…
- До начала соревнований времени ещё достаточно. Так что давай обойдёмся без авиетки, - бросил Дан и хмуро шагнул к ленте текучего тротуара.
Андрей заторопился следом. После объятий  сердце всё ещё билось где-то в горле, гулко отдавалось в запястьях, пульсируя в ритме шагов Дана.
На тротуаре Данкевич стоял рядом, почти соприкасаясь с ним рукой, высокий, странно строгий, элегантный, заколка на галстуке сверкала, будто капля росы. И теперь он принадлежит этому человеку, обмирая, подумал Андрей. Немыслимо!.. Немыслимо, что вчера он лежал под ним обнажённый, уступив власть над своим телом, подчинившись, всецело отдавшись. Космос трижды великий, да было ли это?! Разрезая знойный морок, боль – стыдная и сладкая – подтверждала: было.
Вчерашнее вспоминалось фрагментами, горячечными вспышками, приходившими словно извне, будто весь мир был свидетелем их любви, пропитался ею, и теперь каждый образ и звук расцветал внезапным воспоминанием: фигура Дана в полумраке, призрачная в заоконном свете фонарей, и горячая реальная тяжесть тела, губы и руки, боль, золотое сияние, залившее комнату и весь мир…
Андрей видел это свет до сих пор.
В ночную фантасмагорию вплеталось недавнее, утреннее… Почему Мстислав Александрович передумал? Он бы всё для него сделал, видит космос, просто всё. Ноги внезапно стали ватными. И зачем только Дан не позволил ему встать перед ним… На колени, мысленно закончил он. От одних этих слов захлестнула жаркая слепая волна. Будто наяву Андрей увидел себя  посреди комнаты, на полу, и он смотрел на Дана снизу вверх, как всегда, иначе и быть не может…
- Андрей! Под ноги смотри! – Дан сжал его локоть, когда он чуть не навернулся с ленты тротуара. – Да что с тобой такое? – яростно прошептал Дан, понижая голос.
- Я… я задумался.
- О чём?!
Что, прямо вот так и сказать…
Не дождавшись ответа, Дан выпустил его руку:
- Мы уже приехали. Постарайся не убиться, мой милый, когда будешь сходить с тротуара, - Дан бросил на него сердитый взгляд и шагнул с серебряной ленты на неподвижные плиты мостовой.
Андрей спрыгнул следом – и вдруг попятился, едва не свалившись под ноги едущим сзади. Вокруг было полно людей. И все они таращились – на него. И улыбались ехидными, скабрезными улыбками.
Он похолодел. На мгновение мелькнула дикая мысль, что все знают о том, что случилось прошлой ночью, прочитали об этом по его лицу, в мыслях, в ноосфере. Какой позор!
Кто-то крикнул приветствие, - и Андрей перевёл дух. Чёрт, что за бред лезет в голову! Просто его узнали, он же знаменитость, это обычные зрители, приехавшие на соревнования, и улыбки у них вовсе не сальные, а открытые и дружелюбные.
Его эквилибристика  не осталась незамеченной Даном, но тот ничего не сказал. С болезненным выражением покачав головой, Дан двинулся по ведшей к аэростадиуму улице, придерживая Андрея за локоть, словно тот в любой момент мог споткнуться на ровном месте.
После пережитого страха сердце бешено колотилось. Я не в себе, вдруг осознал Андрей, я всё утро будто не в себе. Ничего не соображаю. Веду себя, как девчонка, как … как весенняя кошка. Как мазохист. Блин, неужели он мазохист?!
Дан всегда был главным, ведущим, дарил покровительство и защиту. Андрей и тогда, когда между ними ещё ровным счётом ничего не было, смотрел на Дана снизу вверх, обожал, восхищался, признавая его лидерство. А уж после того, как его вбили в матрас под аккомпанемент собственных стонов…
После этого что-то нарушилось и стало чересчур. Он любит Дана, но так нельзя, нельзя так…
Мстислав Александрович получил слишком большую власть надо мной, с горечью понял Андрей.

- Как тебе представление, Андрюша? – Дан отвёл взгляд от биопланериста, последней одинокой птицей парившего над ареной, и посмотрел на него. – Понравилось?
Они стояли у барьера, дожидаясь, пока схлынет толпа, и можно будет без помех пройти к лифту. Билеты им достались хорошие, на самый верх: витки зрительских ярусов, мачта аэробашни с округлым створом, громадный телеэкран и уже пустынное небо - всё было видно как на ладони. Здесь, наверху, воздух, казалось, ещё звенел от взмахов огромных крыльев.
- Не то слово понравилось! – с чувством выдохнул Андрей. – Это было просто шикарно! Когда они выстроились в «звезду», все яркие, разноцветные, крылатые, чёрт, я и сказать не могу… Это уже будто были не люди, а новая раса. Хотел бы я тоже научиться летать с биопланом!
Щёки его горели, а внутри всё ещё бурлили эмоции. Горячечная атмосфера состязаний встряхнула Андрея, словно удар тока, перешибив на время моральные терзания.
Дан улыбнулся. Похоже, его обрадовала смена настроения Андрея.
- Не сердись, мой милый, но я бы предпочёл, чтобы на экстремальные виды спорта ты смотрел со стороны. Воздушная акробатика мне тоже понравилась. Но всё же полёты на скорость захватили сильней, в них больше азарта и нет этой судейской субъективности. Кто первый, тот и победил. Пойдём-ка, - он слегка подтолкнул его, заметив, что очередь рассосалась.
Они шагнули к лифту, и Андрей бросил последний взгляд на чашу аэростадиума. Огромный хай-тековский колизей напоминал теперь жерло потухшего вулкана. Циклопический телеэкран, на который транслировались дальние этапы гонки, был тёмен, и золотой лентой его пересекало имя победителя: К. Касильяс.
Что ж, молодец парень, поддержал честь хозяев соревнования…

 - Пойдём поищем, где здесь можно выпить чаю, – предложил Дан и, оглядевшись, нахмурился. – Или это была неудачная идея?
Выйдя из лифта, они очутились в просторном холле, откуда лучами расходились галереи сувенирных магазинчиков, кафе и ресторанов – настоящий мини-город, примыкавший к аэростадиуму. В обычное время здесь можно было весело и приятно провести время. Но сейчас, после отгремевших воздушных баталий, все заведения были полны зрителями и участниками, и за столиками кафе яблоку негде было упасть.
В нерешительности они мялись посреди залитого солнцем холла.
- Рад вас видеть, камрады! - льдистый акцент прорезал гомон толпы.
Перед ними стоял Иравади Иту Мар – изящный и чопорный, как идальго.
Пробормотав приветствие, Андрей вспыхнул улыбкой. Здорово было снова встретиться с их чудаковатым антарктическим знакомцем. Ведь это с его странного предсказания всё началось…
- Здравствуйте, Иравади, - благосклонно кивнул гиперборейцу Дан. – Мы, как видите, воспользовались вашим подарком. И не пожалели.
Прижав руку к груди, Иравади склонился в театральном поклоне.
- Счастлив был услужить. Разрешите пригласить вас на чашку чая … или чего-либо иного.
- Соблазнительное предложение, только сомневаюсь, что мы найдём свободные места, - усмехнулся Дан.
- Для победителя «Барселонского неба» место непременно найдётся. А, значит, и для нас с вами. Позвольте представить…
- Касильяс?! – против воли выдохнул Андрей.
Гипербореец сверкнул глазами.
- О, да.
Только сейчас Андрей обратил внимание на маячившего за спиной Иравади мальчишку. Угрюмый и тощий, он лохматил короткие жёсткие волосы и стоял, как посторонний, будто речь шла не о нём. Андрей таращился на парня, наливаясь изумлением до самой макушки. Да этот чемпион выглядит младше него! Вот это да! Ну, здравствуй, собрат-вундеркинд!..
Он вцепился в протянутую худую ладошку, заменив незнание рохийского пылким рукопожатием.
Дан был более учтив.
- Buenas tardes! Me alegro de conocerle, camrad… - Дан замялся, не зная имени.
- Камрада. Камрада Куэнта. Давайте говорить по-славийски. Я владею вашим языком.
У Андрея отвисла челюсть. Это девушка! Переглянувшись со злым от своей промашки Даном, он последовал за невозмутимой чемпионкой в распахнутые двери кафе.

Апельсиновые деревья скреблись глянцевыми листьями в стёкла террасы и отшатывались, колеблемые ветром. За аэростадиумом начинался парк, быстро превращавшийся в лес и убегавший к близкой кайме холмов.
Вид был шикарный, а сангрия, которую, стараясь потише хлюпать, тянул через соломинку Андрей, - сладкой, но за столом сгущалась неловкость. Дан, с прохладной любезностью поздравив Куэнту с победой, замолчал. Тема для общего разговора не находилась.
- Спасибо за добрые слова, камрад, - наконец прервала молчание девушка. – Я надеялась победить на этих соревнованиях и рада, что это мне удалось. Но биопланеризм – моё хобби, а не профессия. Вообще-то мы с вами коллеги.
- Вот как? Вы имеете какое-то отношение к авиации?
- Самое непосредственное, - Куэнта положила ладонь на стол, и на её пальце сверкнул сапфировый перстень-фиор.
Дан вздёрнул бровь.
- Амистад «Целеста»? Что ж, в таком случае мы действительно коллеги. Скажу больше, конкуренты. Вы проходите там преддипломную практику?
- Я руковожу  отделом электронного оборудования, - усмехнулась Куэнта. – Мне двадцать три, и я уже окончила университет.
- Года два назад, судя по всему. Неужели в «Целесте» такой дефицит кадров?
- С кадрами в «Целесте» всё в полном порядке, - не поддалась на провокацию Куэнта. – Не понимаю, почему вас удивил мой возраст, камрад Мстислав. Вы сами возглавили «Плазмаджет» в двадцать четыре. И вроде бы справились?
- Смею надеяться, - после паузы наклонил голову Дан, и в его взгляде, обращённом на девушку, мелькнула симпатия.
Проломив холодок, они, всё более увлекаясь, заговорили об авиации, перспективах создания прыгунов для Нептуна и прошедшем недавно Джакартском авиасалоне.
Иравади помалкивал, изредка вставляя слово, а Андрей из-под ресниц разглядывал Куэнту. Большеротая, с высокими скулами и вздёрнутым носом – она напоминала утёнка. Гадкого утёнка, невольно подумалось ему. Ну правда же, некрасивая. Но умная и смелая. И глаза большие, как у мультяшки…
Андрей поёрзал на стуле. Вообще-то он уже освоился в новой компании, и теперь на него можно обратить внимание. Даже нужно...
Словно прочитав его мысли, Куэнта повернулась к нему.
- Вам, наверное, не очень интересны разговоры об авиации, Андрей?
- Нет, ну почему же, я интересуюсь авиацией. Раз это важно для Мстислава Александровича, то и… - Андрей прикусил язык, едва не спалившись.
Причём тут Дан?! То есть Дан ещё как причём. Но они-то об этом не знают! Вроде как…
- Андрей первый раз отдыхает заграницей, и меня попросили немного ему помочь. Мы нередко разговариваем о моей работе, так что, думаю, Андрею это интересно. Не волнуйтесь, камрада, - пришёл ему на выручку Дан.
- Понятно, - сухо кивнула Куэнта. - Но вообще-то я хотела поговорить о футране. Знаете, Андрей, я ваша поклонница.
У него даже уши порозовели от удовольствия.
- Правда?!
- О, да! С того самого раза, как впервые увидела вашу игру на чемпионате мира. У вас просто фантастическая техника! Уверена, вы много тренируетесь, но с этим надо родиться. А скорость… Вы бы, наверное, и в спринте добились громких успехов.
- Может быть, - скромно потупился Андрей.
Нет, всё-таки, свернув с авиации, разговор стал гораздо интересней!..
- Надеюсь, следующий сезон вы начнёте уже в «Барсе». Наши болельщики просто жаждут увидеть вас в сине-гранатовой форме. И, полагаю, это взаимно? – сумрачное лицо Куэнты осветилось улыбкой.
Андрей в ужасе смотрел на девушку. Блин, зачем только она это сказала?! Забытые было проблемы навалились на него.
- Вы ведь говорили в своих интервью, что мечтаете играть за «Барселону». Разве не так?
- Да… Говорил… Мечтаю, - с усилием выдавил  Андрей. – Но не всё зависит от меня.
Куэнта поняла его слова по-своему.
- Руководство клуба тоже хочет видеть вас в его рядах. Даже не сомневайтесь в этом. А раз желание взаимно, то нет никаких причин, чтобы «Барса» не договорилась с «Орихальком» о вашем переходе.
Каждая фраза девушки ножом проворачивалась в Андрее. Он съёжился, будто сдувшийся шарик, и, не отвечая, с тоской смотрел в окно. Он пробудет здесь ещё неделю, но, казалось, Барселону у него уже отняли. Навсегда.
- Может… может, и договорятся, - глухо прервал Андрей затянувшееся молчание.
Дан с тревогой смотрел на него.
- Андрюша, хочешь ещё что-нибудь заказать? – внезапно спросил он и, когда Андрей отрицательно качнул головой, добавил. – Что ж, в таком случае мы, пожалуй, пойдём.
Иравади и Куэнта переглянулись.
- Но, может быть… - начала девушка.
- Нам действительно пора, камрады, - отрезал Дан. – Спасибо за угощение. Позвольте пожелать вам всего наилучшего и… - Дан на секунду замялся, - передайте при встрече моё почтение Сальватору Альенде. Я слышал, он серьёзно болен, и должен сказать, что какой бы острой ни была конкуренция между «Плазмаджетом» и «Целестой», эта новость меня искренне огорчила. Камрад Сальватор – выдающийся авиаконструктор. Я учился по его книгам.
- Мы с радостью передадим Сальватору Альенде ваши слова, - проронил Иравади. – Но вы можете сделать это и сами, - гипербореец протянул Дану матовый прямоугольник бумаги.
Тот машинально взял его.
- Что это?
- Адрес камрада Сальватора. Он знает, что вы в городе. Скажу больше, вспоминал вас в разговорах. Не сомневайтесь, ваш визит доставит ему радость. Возможно… - Иравади помедлил, - возможно, вам найдётся, что обсудить.
- Мой визит? Вспоминал меня в разговорах? – Дан откинулся на спинку стула, не сводя с гиперборейца посуровевшего взгляда. – Вы говорите неожиданные вещи. Я с огромным уважением отношусь к Сальватору Альенде, но мы едва знакомы.
- Что ж, тем более вам следует навестить его и познакомиться ближе. Простите, что говорю напрямик, но ему осталось немного времени.
Дан молчал, барабаня пальцами по столу.
- Мне очень жаль, - наконец произнёс он. – Но я не могу встретиться с Альенде. Это было бы… - Дан запнулся, - неуместно.
Сверкнув глазами, Куэнта подалась вперёд.
- Неуместно?! Для кого же, позвольте узнать?! Для вас? Для Альенде? – девушка отмахнулась от успокаивающего жеста гиперборейца. – А, может, вы просто боитесь?
- Боюсь? – медленно, словно рисуя в воздухе каждую букву, переспросил Дан. – Чего же?
- Последствий встречи с одним из лидеров Альянза Роха. В вашей сказочно демократической стране за это по голове не погладят. Для славийского олигархата люди вроде Альенде - враги.
- Славийского олигархата? – холодно усмехнулся Дан. – Спорный термин, но вы забываете, что я сам…
- Я ничего не забываю. Это вы хотели бы забыть, что не только к рохийцам они относятся как к париям.
Андрей ошеломлённо вертел головой, переводя взгляд с девушки на Дана. Что за перепалка разгорелась на ровном месте?! О каких ещё париях она говорит?!
Но Дан, похоже, прекрасно понял, на что намекала Куэнта.
Побледнев, он резко поднялся. Мгновение казалось, Дан вспылит. Но он сдержался и, демонстративно проигнорировав девушку, с нарочитой любезностью обратился к Иравади.
- Благодарю за приглашение посетить камрада Сальватора. Я подумаю над этой возможностью.
Даже Андрей понял, что это был вежливый отказ.
- Андрей, мы уходим, - Дан со стуком отшвырнул стул с прохода.
Они уже сделали несколько шагов, когда им в спину долетел тихий голос Куэнты.
- Забыла спросить, камрад Мстислав, «Плазмаджет» всё ещё реализует свою космическую программу?
Дан замер.
- Не знаю, от кого вы получили эти сведения, но они устарели лет на десять, - после паузы бросил он через плечо. – Космическая программа была свёрнута ещё при жизни моего отца. Сейчас «Плазмаджет» занимается только атмосферной авиацией. Прощайте.
- Прощайте, камрад…

Дан пулей вылетел с террасы с парк. Андрей ожидал, что они свернут в сторону авиастоянки, но Дан на всех парах мчался куда-то по аллеям, и ему оставалось только послушно трусить следом.
Пария, космическая программа… Что за чёрт?! Почему Дан так взбесился?! Мысли мелькали, словно в калейдоскопе. Но стекло этого калейдоскопа было свинцово-серым. Весь мир будто выцвел. Наглая девчонка успела испортить настроение не только Дану. Да ладно, при чём тут она… Это он, как последний дурак, надеялся, что проблема рассосётся сама собой.
- Куда ты так несёшься, Андрей? – Дан внезапно затормозил, и он едва не впечатался ему в спину.
Да я-то вообще-то никуда…
Они стояли у ажурной беседки, укрытой от посторонних взглядов высокими зонтиками пиний и кустами рододендронов. Дан, будто привязанный к невидимому столбику, принялся молча нарезать круги, метая в Андрея непонятные взгляды.
Он испуганно прижух. Как бы не попасть под горячую руку…
- Мстислав Александрович, - наконец прокашлялся Андрей. – А эта девушка, Куэнта, о чём она…
Дан злобно выругался.
- Забудь о ней! Нам надо поговорить.
Андрей похлопал глазами.
- Как скажете, Мсти…
- Андрюша, - с тихой угрозой в голосе оборвал его Дан. – Если ты ещё хоть раз скажешь «как скажете», то получишь в лоб. Я не шучу, - палец Дана упёрся ему в грудь.
Андрей попятился.
- О… о чём вы хотели поговорить?
- О тебе.
- Обо мне?!
Дан опустил руки ему на плечи и развернул к себе.
- Андрей, я так больше не могу. Нам надо обсудить… - Дан запнулся, - обсудить то, что случилось вчера. Мой хороший, тебя будто подменили. Мне казалось, после соревнований ты вроде бы пришёл в норму, стал улыбаться, разговаривать… Но сейчас, когда мы сидели в кафе… Андрюша, на тебе лица не было! Неужели… Неужели всё так плохо?!
Плохо, но не то, про что вы подумали, Мстислав Александрович…
Андрей помотал головой.
- Это из-за другого.
- Из-за чего?
- Из-за другого, - тупо повторил Андрей.
Дан явно ему не поверил.
- Андрюша, - после паузы тихо спросил он, - ты стыдишься того, что было между нами?
- Нет, Мстислав Александрович! Нет! Правда, нет!
Ну, вообще-то он стыдился. Но этот стыд – сладкий и пряный – был другим, не тем, про который говорил Дан.
- Тогда в чём дело? – продолжал допытываться Дан. – Тебе не понравилось? Я тебя испугал? Что ты думаешь о вчерашнем?
- Что я думаю… о чём? – с опаской переспросил Андрей.
- Ты прекрасно понял о чём! – взорвался Дан. – О сексе, который у нас был!
Андрей нервно огляделся. Блин, ну как можно так всё в лоб говорить?! Секс… Слово-то какое мерзкое, будто плевок. Он снова посмотрел на Дана. Тот притих так же неожиданно, как вспылил. Неуверенно погладил его по плечу и убрал руку, будто не решаясь его больше касаться.
- Ну скажи уж, Андрюша…
Андрей молчал, внезапно проникнувшись ситуацией. Угу, вот значит как… Не далее, как вчера, Дан заявлял ему, что слова не нужны, отвечать надо действиями. Ну так разве Андрей не ответил?! Блин, он кончил Дану в руку! Чего ещё тому надо?! Но оказывается, слова всё же потребовались…
- Было больно. Очень больно, - выдержав драматическую паузу, он насладился видом стремительно зеленеющего Дана. – Но потом мне понравилось. Да что там понравилось! Это просто нирвана! Теперь понимаю, отчего люди так с ума сходят, ну, из-за этого…
Последние слова он уже глухо бубнил, прижатый к груди Дана. В мгновение ока к тому  вернулся весь его апломб.
- Было больно? – с хрипотцой рассмеялся Дан, тиская его. – Если заниматься этим регулярно, мой милый, то больно не будет. А мы будем заниматься регулярно.
Кажется, это был не вопрос, а утверждение.
Андрей и млел от беззастенчивых облапываний Дана, и трясся, что вот-вот какой-нибудь прохожий выйдет из-за кустов и застукает их. Но, заслоняя всё, стоп-кадром горело воспоминание: Дан, переминаясь с ноги на ногу, боязливо пытается поймать его взгляд в тревожном ожидании ответа. Похоже, не только Мстислав Александрович получил власть надо мной, внезапно подумал Андрей. Но и я – над ним.

Дан так просто от него не отстал, в авиетке продолжая выпытывать, что же это за «другая» проблема. Поёрзав в крепких объятиях, Андрей обтекаемо признался про неурядицы в клубе.
- И только-то?! Расскажи подробнее. Надо будет, я поговорю с Берзиным.
- В нём-то всё зло и есть, - буркнул Андрей. – В нём… и ещё в одном человеке.
Однако лёгкий тон Дана разбудил в нём надежду. Почему бы Мстиславу Александровичу и, в самом деле, не уладить его беду?! Дан – сильный, умный, влиятельный, в одной весовой категории и с Берзиным, и с этой сукой Ароновым. Он сможет с ними справиться.
Но Андрей мялся, блаженно вздрагивая от тисканий Дана, и волна возбуждения всё дальше уносила  его от забот реального мира.
- Ладно, потом расскажешь, - понял его состояние Дан. – Но мы об этом обязательно поговорим.
Энергично кивнув, Андрей окончательно повеселел.

Дом на Журавлиной улице был пронизан золотым вечерним светом. Андрей поглощал хрустящие булочки и запивал горячим шоколадом, но вид сидящего напротив Дана был ещё горячее. Дан улыбался, подкладывал ему разные вкусности - и смотрел на него опасным, двусмысленным взглядом.
Мысли Андрея невольно обратились к спальне. Однако многострадальная пятая точка решительно противилась подобному направлению. Эх, чёрт, болит ещё, болит… Что ж делать-то?!
Потянувшись с горя за очередной булочкой, Андрей заметил на столе небрежно брошенную Даном визитку с адресом авиаконструктора. Кошачье любопытство вспыхнуло в нём пожаром.
- Интересно, Мстислав Александрович, чего Альенде от вас надо? – пробубнил он с набитым ртом и доверительно добавил. – Знаете, мне кажется, они с самого начала хотели вас к нему залучить.
Дан хмыкнул.
- А мне кажется, мой милый, что и наша первая встреча с Иравади не была случайностью.
- Да-а?! – изумился Андрей. Такая многоходовая комбинация ему в голову не приходила. – Чего же они хотят, как вы думаете?
Дан пожал плечами.
- Надеюсь, услышать это от самого Альенде.
- Так вы пойдёте к нему? – Андрей перестал жевать. – Но вы же сказали…
- Надо было преподать им урок. Терпеть не могу, когда роют обходные траншеи. Но к Альенде сходить придётся. Человек его масштаба имеет право на уважение. К тому же, любопытно, что у него за дело ко мне.
Дан тягуче ронял слова, с медовой улыбкой наблюдая за ним. Похоже, занимали его сейчас отнюдь не интриги рохийцев. Но надо было пользоваться моментом, пока Дан добрый…
- Я вот всё думаю про то, что сказала эта девчонка. Про славийских богачей, которые к кому-то относятся как к парии. Кого она имела в виду?
Улыбка Дана погасла так внезапно, будто выключили свет.
- Меня, - после паузы спокойно ответил он.
- Вас?! – поперхнулся булочкой Андрей. – Не может такого быть! Вы же, ну, жутко богатый, у вас прорва денег… Как вы можете быть парией?!
Дан поморщился.
- Я – не пария. Камрада загнула, чтобы меня спровоцировать, - он помолчал. – Но ты имеешь право знать, что среди «золотых» семей Славии я, действительно, не самая популярная личность. Впрочем дело не во мне, точно также они портили кровь моему отцу.
- Но чем вы хуже их?!
- Ничем, - сверкнул глазами Дан. – Только тем, что мой отец сделал состояние тридцать, а не триста лет назад, в Смутное время, когда разбогатела нынешняя славийская элита. Для них мы – выскочки.
Андрей молчал, лихорадочно соображая. Так вот почему Аронов с таким пренебрежением говорил о Дане! Он тогда решил, что это из-за личной неприязни, но дело оказалось сложнее. Внезапно его захлестнул гнев. Как смеют эти богатые уроды обижать его Дана?! Мстислав Александрович в сто раз лучше их всех, он… он умный, талантливый, он – творец, а эти – просто хапнули природные богатства! Трёхсотлетнее ворьё…
- Не придавай этому значения, Андрюша, - Дан внимательно наблюдал за ним. – Тут нет ничего драматического. Никто не посмеет бросить мне оскорбление в лицо, а на шепоток за спиной я не обращаю внимания. Со временем всё наладится… лет этак через пятьдесят. И вот ещё что, мой милый, - лицо Дана напряглось. – Меня не любят, но со мной считаются. Вынуждены считаться. Поэтому не сомневайся, какие бы проблемы тебя не одолевали, я смогу их решить.
Андрей уже жалел, что, поддавшись любопытству, поднял эту тему – явно болезненную для самолюбия Дана, как бы тот ни пытался это скрыть. Дан смотрел на него пристально, непроницаемо, но на бледных скулах выступил румянец. А ведь Дан боится упасть в моих глазах, вдруг понял Андрей. Вот ведь гордый! Это же хорошо, что он – другой, не такой, как остальные олигархи! У них в Зиме их все ненавидели…
- Мстислав Александрович, - проникновенно начал Андрей, - вы же лучше всех и я…
Дан вскинулся, как удара.
- Довольно, Андрей! Сменим тему.
Вместо новой темы в комнате сгустилось молчание. Андрей в муках догрызал булочку, не сводя глаз с посуровевшего, отчуждённого Дана. И что вот, блин, ему скажешь?! Что ни скажи, Дан воспримет это как унижение…
Тупо поразглядывав дно пустой чашки, он нервно скомкал салфетку и встал.
- Ты поел? – стрельнул в него хмурым взглядом Дан. – Пойдёшь в спальню? Оставь тут всё, я приберусь. Только посижу немного…
Андрей мялся.
- Ну что такое?
- Я ведь вас ещё не поблагодарил. Знаете, вы просто гениально делаете горячий шоколад, а я вот совсем не умею, - он медленно огибал стол.
- Не велика наука, - буркнул Дан, удивлённо глядя на приближающегося Андрея. Но когда он положил руки ему на плечи, в глазах Дана вспыхнул отблеск желания. Я ещё ни разу не целовал Мстислава Александровича первым, подумал Андрей, наклоняясь.
Губы у Дана были мягкие и податливые, и сразу уступили его неловким движениям.
Андрей поцеловал – и отпрянул, будто обжёгшись, с бешено стучащим сердцем.
- Смелее, мой милый. У тебя отлично получается.
Ну раз Мстиславу Александровичу нравится… Он целовал Дана неумело, отчаянно, задыхаясь. Облапил руками, карабкаясь на колени и прижимаясь всем телом. Дан сжал его, словно в тисках, дёрнулся, разворачивая стул. Чёрт, Дану же неудобно…
Андрей отстранился.
- Пойдёмте.
- Куда, Андрюша? – Дан послушно встал.
- В спальню.
Блин, что я делаю?!
Андрей стоял посреди комнаты, таращась на застеленную кровать, и, как наяву, видел Дана, который лежит на нём, распластанном, обнажённом, придавленном, и жёстко двигается внутри. Это было здесь, было прошлой ночью.
Но сейчас… Сейчас Дан сидел на краешке кровати, тяжело дышал и смеялся глазами, а руки, будто первоклассник, сложил на коленях. Ну и ладно… Трясясь в жарком ознобе, Андрей принялся расстёгивать на Дане рубашку, едва не кончив от этой нехитрой процедуры.
Положил руки на ремень, - и тут отвага покинула его.
- Мстислав Александрович, давайте… давайте просто полежим вместе.
- Давай полежим, Андрюша.
Дан вытянулся на кровати, обнимая его. Андрей приткнулся к горячему боку, закрыл глаза, вдыхая смолистый, корсарский, такой родной запах. Но от этого лишь сильней забурлила кровь, требуя действий.
Вывернувшись из рук Дана, он вскарабкался на него, облапил руками и ногами, словно детёныш коалы. Снова принялся целовать, шалея от собственной смелости, от того, что он – сверху, целует Дана, входит в него языком. Было ужасно тихо, только звук их дыхания и липкое потрескивание губ.
Андрей замер, уткнувшись Дану в плечо.
- Мстислав Александрович, вы меня любите?
- Люблю, Андрюша, - просто ответил Дан.
- И когда мы вернёмся из Барселоны, то будем вместе жить в «Саграде»?
- Будем, мой милый. Будем жить вместе.
- Всегда? Мы будем вместе всегда?
Дан медлил.
- Пока ты сам этого хочешь.
- Я хочу, чтобы всегда, - голос его сорвался.
- Значит, всегда, моя любовь.
К горлу подступил комок. Космос трижды великий, за что ему столько счастья! Андрей сжал Дана в объятии так сильно, что онемели руки. Ёрзал и беспокойно вздрагивал, не находя слов, чтобы выразить то огромное, ослепительное, небывалое, что переполняло его.
- Мстислав Александрович, вы… вы утром меня просили… Вы ещё этого хотите?
Дан оживился.
- Очень хочу, Андрюша. Но если тебе противно, не принуждай себя. Обойдусь.
- Чего это мне противно?! Вовсе мне противно. Вы же мой человек, можно сказать, моя собственность. В общем, я согласен. Только… Только с вас предварительный мастер-класс, - протараторил Андрей во внезапном приступе малодушия.
Он никогда ещё не слышал у Дана такого смеха – звонкого и счастливого, словно россыпь хрустальных нот.
- За мной не заржавеет, Андрюша!
Не успел он вздохнуть, как его развернули и подмяли под себя. Покрыв его тело  поцелуями, Дан сполз вниз. Оглушительно звякнула пряжка ремня, - и Андрей слегка протрезвел.
Они ведь так и не договорили, он не успел спросить про другую непонятную фразу Куэнты. Может, лучше и не надо? Но если за этим  кроется тайна и беда для Дана?!
- Мстислав Александрович, подождите!.. Скажите, что это за космическая программа, о которой говорила Куэнта?
Дан горестно воззрился на него.
- Мой милый, тебя это правда сейчас волнует? Космическая программа – она и есть космическая программа. Что тут непонятного?
- Значит, «Плазмаджет» раньше производил не только прыгуны, но и межпланетные космолёты?
- Не космолёты, - покачал головой Дан. – Мы пытались спроектировать звездный корабль.
Андрей рывком сел, скинув с себя Дана.
- Звездолёт?!
- Да, мой хороший, - теряя терпение, буркнул Дан. – Это, знаешь ли, такой летательный аппарат, передвигающийся с околосветовой скоростью.
- Я знаю… Но это ведь технически невозможно! «Три тернии» на пути к звёздам! Нам в школе рассказывали…
- Вот поэтому программа и была свёрнута. Может, мы наконец делом займёмся?
Применив грубую физическую силу, Дан снова уложил его на кровать и решительным движением сдёрнул с него джинсы. Но Андрей не мог переключиться.
- Звездолёт! Круто! Жаль, что не получилось, - бормотал он, таращась в пространство.
- Спорим, мой милый, я тебя сейчас без всякого звездолёта в космос отправлю? Когда кончишь, только попробуй сказать, что не побывал за десять световых лет отсюда. Мастер-класс начинается, - улыбнувшись, Дан склонил голову, тёмные пряди упали ему на лицо.
Застонав, Андрей выгнулся, и в золотых сумерках два тела слились воедино. Он – и Дан, его собственный человек.

ГЛАВА 18. ПАУТИНА СУДЬБЫ.

- Мой прокуратор, - с церемонным поклоном секретарь протянул поднос, на котором в тонком стекле бокала колыхалась зеленоватая жидкость.
Казимир Потоцкий молча пригубил травяную настойку. На вкус – гадость редкостная, но, по уверениям медиков, пользы в ней до хренища. Что делать: шестьдесят три года – возраст немаленький, приходится следить за здоровьем. Он правил Славией уже десять лет и собирался оставаться у власти ещё столько же. Как минимум.
Морщась, прокуратор допил витаминизированный отвар и со стуком впечатал бокал в поднос.
- Господин офиц-севаст прибыл для еженедельного доклада. Прикажите впустить? – голос секретаря был отчётлив и звонок, но взгляд вышколено прилип к узору ковра.
- Пусть войдёт.
Потоцкий утвердился за массивным, словно саркофаг, палисандровым столом. Утренняя работа с документами завершилась и пора было переходить к более серьёзным делам.
Спустя минуту в кабинет прокуратора скользнула тихая худощавая тень. Мужчина в серой форме без знаков различия почтительно замер у двери.
- Садитесь, севаст.
Серый человек примостился на винно-красном бархате стуле. Начальник службы госбезопасности Славии был немолод и некрасив: маленькое тело подростка венчалось морщинистым лицом старика, в складках которого чужеродно, будто инкрустация, сверкали тёмные проницательные глаза. Гротескная фигура, мысленно усмехнулся Потоцкий, и – незаменимая, как правая рука.
- Ну, чем порадуете? Неделя прошла спокойно?
Севаст откашлялся.
- Если сделать скидку на прошедшие январские праздники, то, думаю, можно так сказать, мой прокуратор.
- Тогда что нового?
- Новое… Наши аналитики закончили обработку данных за прошлый год, который… - безопасник сделал едва уловимую паузу, - вместил в себя довольно много событий… - ещё одна пауза, - по линии моего ведомства.
- Что ж, я вас слушаю.
Почти всё, о чём говорил севаст, Потоцкому было уже известно.  Но он слушал внимательно, делая на бумаге пометки. Новизна заключалась в целостности картины, составленной, как мозаика, из разрозненных эксцессов и происшествий. 
Движение так называемых «енисейских партизан» на данный момент почти полностью ликвидировано: грамотные действия внутренних войск и наступление зимы сделали своё дело. Однако есть все основания полагать, что весной «енисейцы» получат приток новых сил. Это проблема не столько военная, сколько социальная, мой прокуратор. В студенческой среде тоже неспокойно. Среди молодёжи распространяется создание задруг – неумелое подражание рохийским амистадам. Возможно, это просто глупая эпатажная мода, но ещё год назад ничего подобного не было…
Севаст говорил невыразительно и неспешно, выделяя каждое слово микроскопической паузой, будто нанизывал на нитку бусины, подводя прокуратора к неизбежному выводу.
- Я уловил вашу мысль, севаст, - проронил Потоцкий в тишину, повисшую после доклада безопасника. – Протестная активность населения выросла.
- Значительно выросла, мой прокуратор.
Потоцкий побарабанил пальцами по столу.
- Ну, такое на моей памяти бывало неоднократно. Разброд и шатания нарастают, волна идёт на подъём, а потом – раз! – всё уходит в песок.
- Действительно, подобная периодичность характерна для общественной сферы, - без особого энтузиазма согласился севаст. – И всё же нельзя не отметить новые явления. Например, рост популярности рохийских идей.
Прокуратор фыркнул.
- В таком случае этот рост слегка запоздал. Рохийцы уже выдохлись, у них самих проблем по горло. Великая «красная» мечта не состоялась.
Севаст промолчал, и Потоцкий, вопреки собственным словам, тоже на несколько минут погрузился в неприятные размышления. «Проблема скорее социальная», вспомнил он фразу безопасника. Ловко перевёл стрелки, старый прохвост! Но в общем-то он прав. Только что тут поделаешь, если при существующем уровне экономики половина населения Славии просто не нужна. Не нужна, - и всё! Им следовало бы это понять, и быть благодарными правительству за социальные пособия, а не бежать в тайгу с дохленькими дедовскими плазмомётами  времён Третьей Мировой.
- Пока что я не вижу причин для серьёзного беспокойства, - прервал молчание прокуратор. – Посмотрим, что будет дальше. Моё мнение: волна пойдёт на спад. Продолжайте мониторить ситуацию.
- Будет исполнено.
- Замечательно. У вас всё?
Потоцкий уже собирался взмахом руки отпустить севаста, но тот выкатил на него внимательные чёрные бусины глаз.
- К сожалению, нет, мой прокуратор. Мой доклад касался, - безопасник пожевал губами, - только ситуации среди низших классов. Но… у моего ведомства… возникли вопросы, - севаст разделял фразы паузами, словно мерными ударами рубил под корень дерево, - к одному из представителей «золотых» фамилий. И я не мог не поставить вас об этом в известность.
На кабаньем загривке прокуратора щетина встала дыбом. Нелояльность среди «золотых» семей, подлинной опоры режима – это было действительно серьёзно.
- Кого вы имеете в виду? – отрывисто бросил он.
- Мстислава Данкевича.

Выслушав короткое сообщение безопасника, Потоцкий озадаченно нахмурился: один из богатейших людей Славии встречался с неофициальным лидером Альянза Роха – приватно, тет-а-тет, более трёх часов! Странно, если не сказать больше…
- И о чём шла речь на встрече?
- К сожалению, я не располагаю  данной информацией, мой прокуратор. Наши резиденты в Барселоне пока не смогли этого выяснить.
Потоцкий яростно вскинулся:
- Не располагаете информацией?! Зато вы располагаете полномочиями, севаст! Полномочиями задавать вопросы любому гражданину Славии, независимо от занимаемого им положения. Вам следовало выяснить содержание разговора у самого Данкевича, а не являться ко мне на доклад, чтобы гадать на кофейной гуще!
Лицо безопасника осталось непроницаемым.
- Я действительно взял на себя смелость побеспокоить звонком Мстислава Александровича, который был так любезен, что уделил мне целых три минуты, - невыразительный голос севаста неожиданно налился злой иронией. – По его словам, это был сугубо частный визит. Они, э-э, беседовали об истории стратосферной авиации, вспоминали соперничество Сальватора Альенде и Данкевича-старшего.
- Чушь собачья! Мне легче представить восьмидесятилетнего Альенде в боевой рубке орбитального авианосца, чем предающимся ностальгическим воспоминаниям у камелька!
Севаст позволил себе слегка усмехнуться.
- Мне тоже, мой прокуратор. Но это именно то, что соизволил сообщить Мстислав Александрович. Должен сказать, подобная уклончивость меня насторожила. Немного, - крысиные бусины глаз на мгновение вспыхнули. – Поэтому я и взял на себя смелость доложить вам об этом… об этом загадочном событии.
Потоцкий понял невысказанный вопрос севаста: тот нуждался в официальной санкции на дальнейшие действия. Глава концерна «Плазмаджет» был не тем человеком, на которого можно было так просто щёлкать зубами.
Лазерная ручка в руке задумавшегося прокуратора отбивала стаккато о поверхность стола. Что и говорить, странная встреча, ещё более странное нежелание распространяться о ней… Человек старшего поколения, Потоцкий в своё время хорошо знал Александра Данкевича, сына – похуже, но и с ним встречался неоднократно. Молодой ещё парень: сколько ему? тридцать? тридцать два? Долговязый надменный хлыщ. Гонору много, а было бы с чего: только второе поколение в элите. Но что может быть общего у этого выскочки с рохийским фанатиком?! Или…
…враг моего врага – мой друг?!
Ледяной звоночек оглушительно тренькнул в сознании прокуратора.
Неужели заговор верхов?!
Потоцкий впился взглядом в невозмутимо молчавшего севаста.
- Я хочу знать, о чём разговаривали Данкевич и Альенде. Я хочу знать, были ли у них другие контакты после той встречи. Проверьте все его связи, высказывания, политические взгляды. Лояльность в целом, - ноздри прокуратора раздувались. – Пока не появятся доказательства  полной благонадёжности, Данкевич должен оставаться под наблюдением. В этом вопросе нельзя рисковать. Вам понятно?
Безопасник склонил голову.
- Да, мой прокуратор. Я немедленно распоряжусь об организации оперативного наблюдения. Кроме того, - в голосе севаста скользнула нота профессиональной гордости, - человек из ближнего окружения Данкевича оказывает услуги нашему ведомству. Мы будем знать каждый его шаг.
- Вот как? – Потоцкий одарил севаста благосклонным взглядом. Можно биться об заклад, у этой лисы в каждом крупном бизнесе по соглядатаю. – Кто же это?
- М-м, его… её имя вряд ли вам что-то скажет, мой прокуратор.
Потоцкий усмехнулся.
- Ладно, севаст, можете оставить свои тайны при себе. Но через две недели досье на Данкевича должно лежать на моём столе. Выясните, что это за шашни с рохийцами!
- Будет исполнено, мой прокуратор.

Зимний день был ясен, и высокое синее небо сверкало над башнями Диаспара. Небоскрёбы расправляли крылья солнечных батарей, тянулись к светилу, нежась в его лучах, словно исполинские ящеры мезозоя.
Зимовье драконов, подумал Дан. Вид прекрасного и хищного града за окном возбуждал, как сполох огня. А вот Андрюша не любит Диаспар. Словно наяву Дан представил, как его мальчик сердито ерошит волосы, морщит нос и бурчит: «Понастроили монстров…» Не удержавшись, он фыркнул. Ничего, мой милый, главное, что жить в «Саграде» тебе нравится…
Дан отвернулся от окна и наткнулся на удивлённый взгляд Антаровой.
Он спохватился:
- Спасибо, Кора, вы чётко изложили все моменты, которыми завтра мы будем соблазнять наших индийских друзей.
- Клиентов, без пяти минут клиентов. Давайте мыслить позитивно, - красивое лицо женщины осветилось улыбкой.
- Что ж, будем держать пальцы.
Он встал, показывая, что разговор окончен.
- Ближе к вечеру я вернусь в офис. Так что не прощаюсь, сегодня мы ещё увидимся.
- Вы уходите?
- У меня важная встреча.
Аметистовые серьги вице-президента «Плазмаджета» вопросительно дрогнули, но Дан, не вдаваясь в пояснения, приветливо кивнул и вышел из помещения.
Скоростной эскалатор золотой стрелой рванулся к куполу, вынося его к расположенной на крыше авиастоянке. Мегаполис расстилался как на ладони, в ушах ещё звенело после стремительного броска, а мысли кружились в солнечном вихре. Дан глубоко вдохнул колючий морозный воздух, чувствуя себя до неприличия счастливым. Вся его жизнь будто брала разбег, будто только-только начиналась, неслась сверкающим потоком всё выше и дальше, была полна до краёв. Бизнес, сказочная детская мечта о звёздах, которой поманили его рохийцы, и – Андрюша.
Андрюша… Детёныш на днях, собравшись с духом, наконец-то поведал о своих клубных проблемах. Сказать по правде, Дан ждал чего-то большего. Он понимал Берзина: бизнес есть бизнес. И не очень понимал, какая уж такая принципиальная разница существует между «Барселоной» и «Камелотом»: оба клуба – гранды футрана, так не всё ли равно, где играть?!
Но если его мальчик хочет «Барсу», он её получит. На блюдечке с голубой каёмочкой.

В отдельный кабинет «Поднебесного ресторана» - не так давно место их традиционных встреч – они с Максимом Берзиным вошли почти одновременно.
Не обременив себя приветствием, владелец «Орихалька» немедленно сгрёб друга в охапку, то ли обнимая, то ли беря в борцовский захват.
- Явился-таки, заблудшая душа! Где пропадал целый месяц?!
- Пусти, носорог! – смеясь, Дан отбивался от косолапых объятий. Берзин был на полголовы ниже его, но мощнее и шире в плечах, так что силы оказались равны. – Знал бы, что так встретишь, ещё бы на месяц пропал!
Запыхавшиеся, взволнованные, стыдясь своего мальчишества и втайне радуясь ему, они наконец плюхнулись за стол. На несколько мгновений повисла хрупкая тишина, и Дан с неловкостью встретил испытующий взгляд друга.
- Чем же ты всё-таки так занят, Слава, что и на друзей времени не остаётся? После Барселоны ты как сгинул, честное слово. Ни ответа, ни привета, на звонки – одни отговорки. Я уж думал, может чего случилось.
- Э-э… пожалуй, что и случилось, но в хорошем смысле. В общем, есть одна причина…
- И я даже с ней знаком, - с нездоровым энтузиазмом подхватил Берзин. – Рыженькая такая причина, конопатая, в прошлое воскресенье «Рубину» два гола забила. Угадал?
Дан звонко расхохотался.
- Угадал, Максим! В самую точку.
- Славка, ну как ты мог?! – пародийным жестом Берзин воздел руки к потолку. – На кого ты меня променял?! Да этому мальчишке меньше лет, чем мы друг друга знаем!
Тон был шутливый, но в нём сполохами прорывалась ревнивая и кровная обида. Берзин не преувеличивал относительно давности их дружбы. Встретившись и подружившись ещё подростками, они пронесли своё товарищество через всю жизнь. Дану это было нетрудно, но вот Максиму потребовалось преодолеть немало предрассудков в своём окружении и, как иногда подозревал Дан, в себе самом: как же, представитель трёхсотлетней бизнес-аристократии и выскочка-нувориш, отец которого начинал карьеру  рядовым инженером!
Дан ощутил укол нечистой совести. В последний месяц он действительно пренебрегал другом, да и сейчас явился не по зову сердца, а с корыстным мотивом.
- Максим, прости. Я знаю, что нехорошо получилось. Но, понимаешь, у меня сейчас такое особенное время в жизни, я сам не думал не гадал… В общем, раньше такого не было.
Берзин ответил ему исполненным хмурого скептицизма взглядом.
- Чего такого раньше не было? У тебя этих мальчиков были десятки. Я не понимаю, у Тобольского что, мёдом в одном месте намазано?
Дан вздрогнул, словно в лицо ему плеснули кипятком. Вцепился в подлокотники кресла, заставляя себя успокоиться. Максим просто ещё не знает…
- Не говори так. Пожалуйста. Это не то, что ты думаешь. Андрей теперь – моя семья, - произнёс Дан  с напором, будто выделяя фразу жирным шрифтом, и добавил в потрясённую тишину. – Ты бы что ли порадовался за меня, Макс. Я вот на твоей свадьбе радовался.
Но Берзину пока было явно не до радости. Перекосив в умственном напряжении лоб, он молча таращился на друга, распространяя по комнате скрипучую звуковую волну вращающихся мозговых шестерёнок.
- В смысле твоя семья?! Наследник, что ли?
Дан закатил глаза.
- Ну и это тоже, если тебе так понятнее.
Берзину стало понятнее. Он поёрзал, разморщил лоб, пригладил жёсткий ежик волос – и наконец расплылся в улыбке.
- Славка, ну ты удивил так удивил! Но вообще, конечно, всё правильно сделал! Бизнес передавать надо и о таких вещах лучше заботиться заранее. Сказать по правде, - владелец «Орихалька» заговорщически понизил голос, - я чего-то такого ждал. Учитывая твои, гм, предпочтения, так и думал, что рано или поздно какому-нибудь твоему мальчику перепадёт. Тобольский – не худший выбор. Парень смышлёный, безбашенный, правда, слегка, но мы в его возрасте такими же были. Перевоспитаешь ещё. Ну и вообще, - смущённо оскалившись в улыбке, Берзин моргнул маленькими носорожьими глазками, - я за тебя рад, что ты теперь будешь  не один. То есть на постоянной основе не один. На свой лад, конечно, не один, но я всегда уважал… Короче, семья – это здорово, - вырулив к концу своего косноязычного спича, Берзин удовлётворённо замолк.
Дан закусил губу, чтобы не рассмеяться. Будучи женат, Максим менял любовниц как перчатки, но при этом ухитрялся сохранять викторианские представления о святости семейного очага. Эх, носорог ты, носорог…
- Спасибо, Максим, - с абсолютной серьёзностью в голосе ответил он. – Спасибо, что понял. Я собственно и хотел с тобой поговорить об Андрее, о его будущем, - пошёл напрямик Дан, решив воспользоваться приступом сентиментальности друга. – Его образование, подготовка к бизнесу – это я решу. Но пока что Андрей играет в футран и ещё как минимум несколько лет будет играть. Я хотел обсудить с тобой перспективы его спортивной карьеры.
Берзин сцепил руки на животе, покрутил большими пальцами, размышляя.
- Перспективы спортивной карьеры… Угм, ну что тебе сказать. Перспективы блестящие, но ему надо уезжать. Славийский чемпионат он перерос: задержится здесь – начнёт регрессировать. Тобольскому надо играть в сильном иностранном клубе, мировом гранде. «Орихальк», - Берзин скривился, - таковым пока не является. В общем, Слава, если желаешь парню добра, придётся отпустить его заграницу и смириться с тем, что будете видеться реже.
Дан слабо улыбнулся.
- Может, и не реже. Придумаем что-нибудь. Я согласен, что Андрею надо переходить в сильный клуб. Весь вопрос в том – какой? – он выразительно посмотрел на друга.
Тот ответил ему твёрдым взглядом.
- В «Камелот». Бумаг мы с Ароновым пока не подписывали, но ещё осенью обо всём договорились. Тобольский об этом разве не догадался?
- Догадался. И в восторг не пришёл.
Берзин поморщился.
- Слава, я тебя умоляю, это просто детские капризы. Ту игрушку не хочу, подайте мне эту. Сыграет он за «Камелот» в Лиге Экумены, забьёт гол, устроит ему стотысячный стадион овацию – и всё будет путём.
Дан и сам думал примерно так же, но слова друга не поколебали его решения. Он обещал своему мальчику решить его проблему и решит, какой бы детской ему самому та не казалась. Да и ему поперёк горла, что эта тварь Аронов, с которым он на ножах, может получить власть над Андрюшей.
- Сколько Аронов готов заплатить за контракт Андрея? – напрямик спросил он Берзина.
Тот помялся, но таиться перед другом не стал.
- Пятьдесят миллионов злотых.
Дан присвистнул.
- Солидно! Я даю шестьдесят.
С полминуты он созерцал изумлённое лицо друга. Наконец тот облёк своё недоумение в слова:
- На хрена тебе контракт мальчишки?! Повесишь на стенку и будешь им любоваться?! Или, - Берзин прищурился, - успел прикупить собственный футран-клуб?
- Хорошая идея. Обдумаю на досуге, - хмыкнул Дан и посерьёзнел. – Макс, не тупи! Я всё обговорил с юристами. Контракт футраниста может выкупить кто угодно: хоть клуб, хоть частное лицо. Вот я и хочу стать таким, гм, лицом. Тогда только от меня будет зависеть, куда перейдет Андрей.
- Хочешь привязать к себе пацана? Умно, но только… - Берзин помялся, - у нас с Ароновым вроде как договорённость.
Дан одарил друга проникновенным взглядом.
- Максимушка, ты когда успел переквалифицироваться из бизнесменов в филантропы? Что значит – договорённость?! Кто больше дал, того и товар. Я даю больше.
- Логично… Но Аронова по любому придётся поставить в известность.
- Ну так ставь, - напирал Дан. – Пусть, если хочет, поднимает цену. Я всё равно подниму выше. Он не станет взрывать трансферный рынок заоблачными суммами, а мне это по барабану. Неужели ты продашь дешевле, когда мог продать дороже?!
Берзин дал слабину.
- Не то чтобы мне так уж были нужны твои деньги, Слава, но подход, конечно, справедливый. Правильный подход, - владелец «Орихалька» задумчиво разъерошивал свой ежик до размеров дикобраза. – Только… - Берзин метнул в друга быстрый взгляд, - может, не стоит перебегать дорогу Аронову, э? Не съест он твоего мальчика в «Камелоте», а вот на тебя давно зубы точит…
- Я точу лучше, - вставил Дан.
- … и не простит, если ты его в лужу посадишь. Аронов – мужик злопамятный. И сейчас в большую силу входит. В политику пошёл, вот-вот членом Стратегикона станет.
- Предлагаешь начинать его бояться? В гробу я видел эту бледную поганку, - Дан собирался добавить ещё что-нибудь резкое, но оборвал себя, прекрасно поняв то, что Берзин не произнёс вслух: если трансфер в «Камелот» сорвётся, его отношения с Ароновым тоже испортятся. – Максим, я всё понимаю. Но я тебя как друга прошу. Не по душе мне, что за мальчика его судьбу будет решать кто-то другой.
Берзин ухмыльнулся.
- Сам, значит, хочешь за него решать. Ладно-ладно, шучу, - он выдержал паузу и вдруг хлопнул Дана по плечу. – Хорошо, уговорил, по рукам! Считай, это мой свадебный подарок!
- Хорош подарок – за шестьдесят лимонов! Моих!
Смачный шлепок рукопожатия потонул в громком хохоте. Всё ещё смеясь, Дан с облегчением откинулся в кресле. Вот всё и уладилось. Проблему, из-за которой малыш переживал в тряпочку несколько месяцев, он решил за полчаса. За полчаса и шестьдесят миллионов злотых. Дан почти видел, как Андрей, распахнув глаза, смотрит на него с изумлением и восторгом, ещё не до конца веря, что путь в его драгоценную «Барсу» открыт, виснет на шее, благодарит неловко и пылко. Это стоило любых денег. Но одной благодарностью не отделаешься, мой милый…
- Кстати, если ты собирался продать Тобольского в «Барселону», забудь об этом, - голос Берзина вторгся в его принявшие неприличное направление мысли.
- А что такое? Думаешь, рохийцы не хотят видеть Андрея у себя? У меня другая информация.
Берзин покачал головой.
- Они-то хотят. Даже выходили на меня с предложением, но я их послал лесом. И тебе придётся. Тобольского запрещено продавать рохийцам.
Дан выпрямился.
- Максим, ты  о чём?! Кем запрещено?!
Владелец «Орихалька» выразительно ткнул пальцем вверх. Для человека уровня Берзина это могло означать только одного человека. Дан напряжённо молчал, ожидая пояснений, и благостное настроение облетало с него холодными липкими клочьями.
- Мальчишка сам виноват, - буркнул наконец Берзин. – Нечего было распинаться в каждом интервью, что он мечтает играть за «Барсу». А после того, как он побывал в Барселоне, то вообще будто с цепи сорвался. Альянза Роха то, Альянза Роха сё, Альянза Роха просто мечта. Чёрт, Слава, это уже политика! В общем, мне был звонок, - владелец «Орихалька» отвёл глаза. – Продавать Тобольского куда угодно, кроме «Барселоны». Он – кумир для молодёжи и, хочет сам того или нет, при существующих настроениях его переход в рохийский клуб стал бы, - Берзин развёл руками, - политическим событием.
- Значит, тебе звонили из администрации прокуратора… - тупо повторил Дан. Выходит, всё зря?! Он будто на полной скорости врезался в непробиваемую стену. В Славии, имея деньги и свору юристов, можно было обойти любой закон – и Дану случалось это делать, но негласное предписание прокуратора… Это не обсуждается.
Потоцкий – старая жаба, но есть вещи, которых не делают просто потому, что не делают. К тому же, - мысли Дана приняли новое направление - надо признать, Андрюша в последнее время действительно стал каким-то … политизированным. Читает запоем всякую рохийскую пропагандистскую хрень. Откуда только набрался?! А уж если он окажется в Барселоне…
- Если Тобольский со своим подростковым максимализмом окажется в Барселоне, - словно откликнулся на его мысли Берзин, - он там таким «красным» соловьём запоёт, что мама не горюй. И прямо в уши нашему безмозглому молодняку, которому только свистни на баррикады. Слава, ты знаешь, какая в стране ситуация. Не стоит лишний раз раскачивать лодку. Нам же с тобой будет хуже. Мне эти окрики сверху, конечно, не по нутру, но, знаешь, тут они правы.
Дан устало откинулся на спинку кресла.
- От одного мальчишки, каким бы знаменитым он ни был, страна не рухнет. Но Андрея надо держать подальше от этого политического дерьма, тут я согласен.
Но как он скажет мальчику, что вожделенной, ненаглядной, заветной «Барселоны» - не будет?! Дана передёрнуло.
Берзин смотрел на него с сочувствием.
- Что, уже успел пообещать пацану? Вот и не надо было. Не переживай, ты для него и так много сделал. Не хочет к Аронову в «Камелот», пусть выбирает любой клуб по вкусу. А эти его капризы… Блин, Слава, кто из вас главный?! Прибери мальчишку к рукам. Это он должен на ситуацию твоими глазами смотреть, а не наоборот.
- Ну да, верно…
Дан молча наполнил бокал и пригубил. У вина был мерзкий свинцовый привкус.

ГЛАВА 19. ТЕНЬ НАДВИГАЕТСЯ.

Удар!.. С певучим стоном мяч врезался в стойку ворот и рикошетом отскочил в угол штрафной. Хавбек промазал. Но за секунду до того, как кожаный шар коснулся земли, - Андрей был уже там, первым на добивании.
Время не замедлилось, он сам ускорился, разрезая мгновения, как тягучую патоку, вбирая в сознание тяжёлое дыхание защитника, его тушу, медленно – слишком медленно! – идущую на перехват, толчею своих и чужих у прямоугольника ворот, ноги, руки, тела, яростную борьбу и сквозь них, как нить сквозь бусины ожерелья, безупречную биссектрису удара.
Мяч послушно вздыбил сетку ворот, прогнувшуюся, словно восклицательный знак. Голкипер с енотовой шевелюрой, признавая поражение, картинно вскинул руки к лицу. Спустя миг Андрея уже хлопали по плечу, ерошили волосы, поздравляли, и в толкотне потных тел он не сразу заметил, каким ослепительно-синим вдруг стало небо, изумрудно-зелёной – трава газона и счастливым – мир…
Позже, когда двусторонняя тренировочная игра закончилась, и игроки «Орихалька», галдя, копошились в раздевалке, Мирча Радек подгрёб к нему вальяжной походкой. Мелированные пряди вратаря были ещё влажными после душа, а на лице неизменной праздничной иллюминацией сияла улыбка.
- Уел, уел ты меня сегодня, Андрюха, по все статьям уел! – звонкий голос Радека легко перекрыл гул раздевалки. – Но… я тебя прощаю, - в шуточном жесте примирения голкипер  протянул ему руку. - При условии, что в следующую игру ты «Зениту» так же наваляешь.
Андрей пылко потряс костистую лапу, радуясь, что приятель, с которым судьба в лице тренера развела его сегодня по разные стороны баррикад, не затаил обиды.
Вместе с остальными игроками они выплеснулись из дверей раздевалки. Несколько молодых ребят из числа приезжих, отпочковавшись от общего потока, побрели вглубь базы, в свои комнаты. Андрей проводил их полным превосходства взглядом. Пару месяцев назад он брёл бы вместе с ними, но теперь…
Теперь он ехал - домой.
Авиетка – новенькая, с иголочки, недавний подарок Дана – дожидалась его на стоянке, поблескивая в лучах уже почти весеннего солнца.
Ах, блин, вот и март на носу! А там и конец сезона не за горами. И что-то будет дальше? Радостное настроение внезапно отхлынуло, и Андрей помрачнел.
- Андрюха, пойдёшь завтра с нами в «Жару»?  – голос Мирчи вырвал его из тревожных дум. – Музычку живьём послушаем, развлечёмся…
- Спортивный режим понарушаем, - буркнул Андрей.
Вокруг раздались протестующие голоса. Мирча заливисто рассмеялся.
- У-у, какой ты правильный! Не боись, всё законно. Руководство разрешило, культурно-массовое мероприятие для укрепления командного духа, так сказать. Почти весь «Орихальк» идёт.
Андрей медлил. Раньше он отказался бы на автомате, но теперь у него уже была за плечами пара подобных «мероприятий» с одноклубниками, и всё выглядело не так уж страшно, а скорее даже привлекательно: будет живая музыка, смех, лёгкая искристая атмосфера, в которой, быть может, отступит грызущее его последние дни беспокойство…
 Но ещё ведь у Мстислава Александровича отпроситься надо.
- Спасибо, Мирча. Я… я подумаю.
- Давай думай. Если надумаешь, то завтра в шесть.
Закинув спортивную сумку в авиетку, Андрей вскарабкался внутрь. С тихим шорохом опустилась дверь, и плавно, как пёрышко, металлическая птица вознеслась в небо. В накренившемся от виража окне он разглядел запрокинутое лицо голкипера. Тот улыбался и махал ему рукой, и другие игроки тоже. Он помахал им в ответ.
Интересно, подумал Андрей, откидываясь на сиденье, знают ли ребята, откуда у него появилась собственная авиетка и куда она его увозит после игр и тренировок? По тому, как старательно одноклубники избегали задавать вопросы на эту тему, можно было с уверенностью предположить: знают. Но, похоже, здесь, в огромном мегаполисе, пресыщенном и эксцентричном, подобными отношениями никого не потрясёшь.
Мелькнули на горизонте и закатились куда-то вбок шпили Диаспара, авиетка заложила вираж, разворачиваясь в сторону моря. Под узким корпусом металлической птицы стремительно бежали леса, ещё голые и бурые, но готовые вот-вот вспыхнуть клейкой весенней зеленью.
Андрей невидящим взглядом смотрел в окно. Футран как всегда встряхнул его, но теперь воодушевление осталось далеко, и мысли вернулись в привычную болезненную колею. Так что же делать: попробовать снова поговорить с Даном? Или … или ещё подождать, пока тот сам соизволит? Но сколько ж можно?! Он весь измучился в этом подвешенном состоянии, болтается, как муха в паутине, с того самого дня, как открылся Данкевичу.
Когда он поведал Дану печальную повесть своих бедствий, тот выслушал его спокойно и без особого сочувствия, но финальный вердикт засиял для Андрея ярче тысячи солнц: «Будет тебе твоя «Барселона», мой милый».
С тех пор прошёл месяц.
Дан больше не проронил об этом ни слова.
Пара робких попыток выяснить, как же обстоят дела, наткнулись на неожиданно жёсткое и обидное: «Не канючь. Я этим занимаюсь. Скоро поговорим». «Скоро» никак не наступало, время шло, солнца одно за другим коллапсировали в чёрные дыры, и Андрей с содроганием ждал, что вот-вот его призовут в огромный кабинет с пустыми высокими окнами, под тёмные очи Иржи Бенды – а то и самого Берзина – и объявят, что лежит ему путь-дороженька в Лондон, прямо пауку в жвалы…
Почему Мстислав Александрович молчит?! Неужели у него ничего не вышло?! Делает ли он хоть что-нибудь?! Как же плохо не быть хозяином своей судьбы!..
Мягкий толчок посадки прервал процесс философских обобщений. Андрей выполз из авиетки и хмуро огляделся: вилла, море и парк – всё было на своих местах.
Здесь, на побережье, царила удивительная тишина: только мерное шорханье волн да редкие чаячьи вскрики. Обрамлённая глянцевитой зеленью олеандров «Саграда» лебединым крылом сияла на фоне неба. Взмахом беломраморной лестницы вилла тянулась к морю, и Эвксинский Понт послушно ласкал ступени, словно ножку капризной красавицы.
Ветер растрепал Андрею волосы, и он глубоко вдохнул морской воздух, такой терпкий и бодрящий, что его хотелось расфасовать в целебные склянки и продавать вместо всех лекарств на свете. Тревога и беспокойство притупились, сменившись внезапной решимостью. Надо ещё раз поговорить с Даном, когда тот вернётся с работы. Решительно и по-взрослому! Сегодня же! И… и всё будет хорошо. Ведь Мстислав Александрович обещал.
Немного успокоившись, Андрей побрёл в дом. «Саграда» была всё той же, какой он впервые увидел её полгода назад: светлая, безупречно изящная, полная медовой солнечной тишины, книг, картин, редкостей и чудес.
Немного чужая своей роскошью.
Он шваркнул спортивную сумку на пол холла, и баул испуганной дворнягой свернулся под антикварным столиком. До возвращения Дана оставалась ещё пара часов. Андрей любил эти томительно-сладкие часы ожидания. Плохо, что Дан возвращается домой позже него. Но как же здорово, когда есть кого ждать! Однако теперь в мелодию предвкушения вплеталась новая нота, резкая и нервная, как тиканье часового механизма.
Они поговорят. Непременно поговорят. И всё будет хорошо.
Совершив набег на кухню, Андрей оборудовал наблюдательный пост в библиотеке. Стрельчатые окна выходили прямо на лужайку перед особняком. Он сразу же увидит Дана, когда тот вернётся. Сканером косясь в окно, он грыз яблоко и пытался читать книгу по истории Альянза Роха. Книга была о рохийцах и на рохийском, но Андрей читал уже довольно бегло, без труда разбирая лексику и сложные синтаксические конструкции.
Куэнта говорит, он очень способный…

За стеклом мелькнула тень авиетки, и тут же на стене вспыхнул лепесток интрафона, отозвавшись раскатистым баритоном Дана: «Андрюша, я дома!»
Раньше, чем замерли звуки родного голоса, книжка полетела на пол, а Андрей – к дверям. На полной скорости он вынесся в коридор, споткнулся о «черепашку» робота-уборщика, вскочил, потирая ушибленную ногу и ликующим колобком выкатился в холл – прямо в руки Дана. 
- Ну-ну, мой хороший, ты меня с ног собьёшь, - рассмеялся тот, стиснув его в объятиях.
Андрей сопел, блаженно жмурился, подставляя лицо для поцелуя, ёрзал, пытаясь обнять в ответ. От Дана могучими волнами исходили тепло и свет, озаряя дом, весь мир, сметая его тревогу.
Они поговорят. И всё будет хорошо. Всё будет хорошо.
- Андрей, ты ужинал?
Он покачал головой.
- Ну и почему спрашивается?
- Вас ждал, - нахально ответил он. – Без вас у меня аппетита нет.
Полтонны сгрызенных конфет и яблок – не в счёт. Дан хмыкнул, довольный его ответом.
Сидя в гостиной за сервированным, словно в ресторане, столом, Андрей исподтишка разглядывал Дана, разрабатывая план атаки. Судя по всему, настроение у Дана хорошее. Это удачно. Как бы теперь половчее подкатиться…
- Как прошёл день, мой милый?
Андрей уже знал, что ответить «хорошо» или «нормально» - нельзя. Мстиславу Александровичу требовался подробный доклад: с чувством, с толком, расстановкой. Собравшись с мыслями и выдав детальный отчёт, он неуверенно добавил:
- Меня тут ребята в развлекательный центр позвали. Руководство разрешило. Так просто посидеть, там ещё певец будет выступать, этот, как его … известный…
- Сходи, Андрюша, - после паузы разрешил Дан. – Тем более мне завтра придётся задержаться на работе. Но в девять, - Дан одарил его стальным взглядом, - жду тебя дома.
- Конечно, Мстислав Александрович. А … у вас как день прошёл? – волнуясь, закинул удочку Андрей.
Дан пожал плечами.
- Всё  как всегда.
Андрей молчал, ожидая продолжения. Продолжения не было. Он с трудом подавил вспышку раздражения. Да почему же Дан его за сущего ребёнка держит?! Никогда ничего не расскажет! И во всём-то он так: наобещал – и молчит!
Андрей резко отодвинул тарелку. Гнев придал смелости, и голос прозвучал неожиданно твёрдо.
- Мстислав Александрович, нам надо поговорить.
Дан выпрямился, облокотившись  на стол.
- О чём же, мой милый?
- О… - Андрей слегка притух под проницательным взглядом Дана, но мысли вдруг совершили спасительный стратегический кульбит. – О … о моём образовании. Я хотел поговорить с вами о моём образовании, - уже твёрже повторил он. – Я ведь в этом году школу заканчиваю.
- Я в курсе, Андрюша, - губы Дана тронула улыбка. – Рад, что ты наконец проявил интерес к этой теме. Футран футраном, но и профессия нужна. Решил уже, куда поступать? На какую специальность?
Андрей замялся.
- На социологию, наверное. Или атомную физику. А вот ещё астробиолог – интересная профессия…
- Самое главное – востребованная, - поддакнул Дан.
- … Но мне надо знать, где я буду играть в следующем сезоне! – вдруг с отчаянием выпалил Андрей. – Чтобы знать, куда поступать! В Барселонский университет или ещё куда-то… В Лондонский, например… - тихо закончил он и впился взглядом в Дана.

Данкевич с трудом подавил усмешку. Лондон или Барселона – что и говорить, чудовищная дилемма! Особенно для приехавшего  из сибирской глухомани мальчишки-сироты. Максим прав: это просто детская прихоть, вбил себе в голову и теперь вынь ему и положь ненаглядную «Барсу». Астробиолог ты мой…
Но неприятный разговор действительно не стоило больше откладывать, раз документы практически готовы.
- Я тебя понял, Андрей. Что ж, давай поговорим, - Дан скользнул взглядом по бледному лицу на другом конце стола, отставил чашку с кофе в сторону и тщательно, как хирург перед операцией, вытер салфеткой руки. – Я беседовал насчёт тебя с Максимом Яковлевичем…
- Так вы всё-таки занимались моим делом? – вскинулся Андрей.
- Естественно, занимался. И могу тебя успокоить: вариант с «Камелотом», который был тебе так не по душе, отпал. Максим Яковлевич, - Дан выдержал удовлетворённую паузу, - от него отказался. Твои бумаги уже готовы и отправлены на регистрацию в ЭФФу. Это обычная формальность, и я сам собирался через пару дней…
В этот момент Андрей с грохотом вскочил, едва не опрокинув стол. Он был бледен, словно перед расстрелом.
- Мои бумаги?! Так эти уроды меня всё-таки продали?! Не Аронову?! Но кому?!
- Сядь, пожалуйста, - поморщился Дан. – Андрюша, без фанатизма. Мы обсуждаем твою будущую карьеру, а не вопрос жизни и смерти. Если под «уродами» ты подразумеваешь руководство «Орихалька» и Максима Яковлевича, то да, они продали твой контракт. Не Аронову. Мне.
Андрей опрокинулся на стул. Моргнул.
- Вам? – ещё раз моргнул. – Вам?! Вы выкупили мой контракт?! – его глаза вспыхнули. – Мстислав Александрович, вы просто гений! Мне такое и в голову не приходило… Так, значит, вы теперь, ну … мой начальник?!
- Думаю, в этом нет ничего нового, мой милый, - усмехнулся Дан.
Андрей его уже не слышал. Статуэткой обмерев на стуле, он вперил в пространство отрешённо-блаженный взгляд, и Дан мог поклясться, что видит, как радужным потоком несутся взахлёб мысли мальчишки. Он догадывался в каком направлении…
Андрей встрепенулся.
- Но если вы выкупили мой контракт, - Андрей сфокусировал взгляд на Дане. – Если вы теперь главный. Если от вас зависит, где мне играть, - торжественно роняя фразы, он будто восходил по ступеням к хрустальному дворцу. – То, ну, значит … я буду играть в «Барселоне»! Мстислав Александрович, я вас так люблю! – он вскочил на ноги и, казалось, вот-вот сиганет через стол Дану на шею.
Дан вздрогнул, но быстро взял себя в руки. Надо сделать всё быстро, чётко и наотмашь, а потом… Приласкать и пожалеть. И мальчик будет в норме.
- Прости, Андрюша. Я помню своё обещание, но обстоятельства изменились. «Барселона» отменяется. Это исключено.
Андрей осел, словно проколотый шарик.
- Они … меня не захотели?
- Рохийцы? Предложения от них поступали, сначала Максиму Яковлевичу, недавно – мне. Я его отклонил.
- Отклонили?! П-почему?!
- Сейчас объясню, мой милый, - Дан говорил ласково, однако ноздри защипало от гнева. Он с самого начала решил, что не станет скрывать от Андрея подлинную причину. Хватит! Пацан заигрался! Эти его разговоры, пламенные интервью, растущая стопка рохийских книжек, которые тот, поняв, что его интересы не одобряются, усердно ныкал на задних полках библиотеки в твёрдой уверенности, что Данкевич ничего не замечает, - этому пора положить конец. Пусть видит последствия своих действий.
Холодно и чётко, как на совещании совета директоров, Дан обрисовал ситуацию.
- Ты стал развиваться куда-то не туда, Андрей, - добавил он под конец. – Но даже не будь этого, я рад, что твои пути с рохийским клубом не пересеклись. В последнее время отношения Альянза Роха с нами и атлантистами снова обостряются. Окажись ты там в такое время, то будешь втянут в опасные игры. Так что всё к лучшему, - жёстко подвёл итог Дан.
В гостиной повисла льдистая тишина. Дан ждал, что вот-вот она треснет, обрушится криками, возмущением, протестом, даже слезами, и приготовился в зародыше давить мятеж.
Но Андрей молчал. Он смотрел куда-то в сторону, бледный и внешне спокойный, с тем замкнутым, маскообразным выражением лица, которое Дан видел у него только в их первые встречи и уже успел подзабыть. Дану стало не по себе.
- Вам, значит, звонили от имени прокуратора?  – голос Андрея был таким же невыразительным, как лицо.
- Звонили Максиму Яковлевичу. Но раз я выкупил твой контракт, то всё сказанное относится и ко мне.
Снова воцарилось молчание.
- Им не понравилось, что я хорошо отзывался о рохийцах?
- Им много чего не понравилось. В любом случае в Альянза Роха ты играть не будешь.
Опять пауза.
- Но как они могут помешать? Все трансферы утверждаются в ЭФФе, это международная организация и никакое правительство…
Дан потерял терпение.
- Хватит, Андрей! Так далеко даже твоя наивность не простирается. Ты прекрасно понимаешь – как.
Не успел он закончить фразу, как взвизгнули ножки отшвыриваемого стула.
- Нет, не понимаю! – Андрей уже стоял, опирался на стол, наклоняясь к Дану, и кричал, кричал так, будто у него что-то порвалось внутри. – Я не понимаю, зачем вы их слушаете! Какое им на хрен дело?! Какое у них право?! Что они могут вам сделать?! Госбанк процент по кредиту повысит? Или на банкет какой-нибудь не пригласят? Что?! Что?! Ну скажите, что?!
Гнев и облегчение алкогольным коктейлем ударили в голову. Облегчения было больше. Теперь Дан знал, что делать.
- Сядь, Андрей, -  его голос не повысился ни на полтона, но Андрей резко замолчал и чуть подался назад, будто под порывом ветра. – Сядь, я сказал! Ты перегнул палку, - Дан поднялся на ноги, и в тот же момент Андрей рухнул на стул, словно стоял на другом конце трамплина.
Два шага – и Дан навис над ним. Тот снова попытался встать, но он опустил руку ему на плечо, заставив остаться на месте. Их взгляды – твёрдый и испуганно-гневный - встретились.
- Я понятия не имею, что они могут сделать. Потому что не собираюсь этого выяснять. И терпеть твои истерики тоже не собираюсь. Ты меня знаешь! - он встряхнул мальчишку, тот клацнул зубами, и вызов в его глазах притух. – Андрюша, - уже мягче заговорил Дан, - понимаю, ты расстроен. Но держи себя в руках. Я тебя избаловал, мой хороший. Взгляни на ситуацию со стороны: в «Барселону» ты не поедешь, зато сможешь выбрать любой другой зарубежный клуб. У многих ли футранистов есть такая свобода выбора? Куда их продают, туда и едут. Я тебе это право выбора обеспечил. За весьма круглую сумму, кстати говоря. Благодарить не надо, но избавь меня от скандалов и криков.  Договорились?
- П-простите, - после паузы просипел Андрей. Он отвёл взгляд и потупился, поник под рукой Дана, словно из него вдруг вынули стержень.
Дан ласково потрепал понурую рыжую макушку.
- Прощаю, мой милый. Полно, хватит убиваться. Всё будет хорошо. Ты вроде бы как-то говорил, тебе нравится игра «Орифламмы»? Сильный клуб. Я смогу устроить твой переход, обещаю. А, может, что другое надумаешь. Время ещё есть…

Голос Дана отдалялся, доносился будто издалека, сквозь слой ваты, такой плотной, что слова уже не проникали через неё, сочась одной лишь утешающей интонацией. Злость схлынула, оставив после себя гулкую пустоту. Дан не понимает. Совершенно не понимает. Но он в своём праве, мог вообще ничего не делать, мелькнула у Андрея блёклая мысль.
Мелькнула – и взорвалась фейерверком негодования. Правительственная мразь, одним звонком решившая его судьбу, - вот кто во всём виноват! Сволочи, уроды, мерзавцы! Кулаки непроизвольно сжались. То, что раньше было истинным, но далёким знанием, теперь предстало въяве, пропахав его жизнь насквозь.
- Куэнта права, мы живём в авторитарном государстве! - слова сами сорвались с губ.
Дан, всё ещё вещавший нечто ободрительное, замер на середине фразы.
- Куэнта?
- Ну да… Ай! – жёсткие пальцы стиснули ему подбородок, запрокидывая голову.
Дан навис над ним.
- Ты сказал – Куэнта?!
- К-куэнта Касильяс, - испуганно пролепетал Андрей. - Та рохийская девушка, помните?..
- Я-то помню! Почему вдруг её вспомнил ты?! Или, - глаза Дана сузились, - вы встречались с ней после Барселоны? Отвечай!
- Нет, вовсе нет! Мы просто общаемся по видеосвязи…
Черты Дана исказились от бешенства, и он понял, что ляпнул что-то не то.
- Общаетесь?! То есть это было не один раз?! Два, три, сколько?
Андрей вжался в сиденье, страстно мечтая оказаться не на нём, а под ним. Почему Дан так выбесился?! Но нечистая совесть уже нашёптывала – почему, и стало ещё страшнее. Он молчал.
- Отвечай! – рявкнул Дан.
На мгновение Андрею показалось, Дан вот-вот влепит ему пощёчину. Он поспешно пробормотал:
- Я не помню… часто… Нет, совсем не часто! Перезваниваемся раза три-четыре в неделю и всё… Мстислав Александрович, мне больно! – вскрикнул он, когда Дан словно тисками сжал ему подбородок, надавив на нежную подъязычную косточку.
Дан отпустил его так же внезапно, как схватил. Отступил на шаг, тяжело дыша и сверля взглядом. И вдруг, взвившись пружиной, шарахнул кулаком по столу.
- Твою мать! Я как чувствовал, тут что-то не так! Я чувствовал, что на тебя кто-то влияет! Так, значит, эта мерзавка воду мутит! – бесновался он. – Когда она успела задурить тебе голову? Ты видел-то её один раз!
- Д-два, - проблеял Андрей. - Второй, - когда вы пошли к Альенде о чём-то беседовать, а я в кафе ждал. Она подошла, мы разговорились, потом номерами обменялись… Что тут такого? – еле слышно добавил он, пытаясь подавить ледяные спазмы в желудке. Он ещё никогда не видел Дана в такой ярости.
- Что такого? – неожиданно спокойно переспросил Дан. – Ты два месяца, чуть ли не ежедневно общаешься с рохийкой, она засирает тебе мозги, а я – ничего не знаю об этом. Действительно, что тут такого? – Дан сделал паузу, играя желваками, а затем будто выплюнул в Андрея. – Почему ты скрывал это от меня?
Андрей молчал, не решаясь поднять голову. Он не скрывал, всё само так вышло…
- Ты мне врал, Андрей! – тяжело подвёл итог Дан.
Ну почему он врал, если просто не говорил?! Андрей ещё додумывал эту мысль, когда его схватили за шиворот и с размаху швырнули на стол. Жалобно звякнула, опрокидываясь, кофейная чашка, и бурая жидкость заструилась по скатерти прямо перед его носом. Левую руку безжалостно вывернули за спину, не позволяя подняться,  и он вскрикнул от жгучей боли в плече.
- Что вы делаете?! Отпу…
Он снова вскрикнул от боли и потрясения, когда тяжёлая ладонь хлёстко опустилась на  ягодицы. Дан наказывал его, как ребёнка!
- Не ври мне! Никогда! Я всё прощу, вранья твоего не прощу! – Дан бил методично и резко, наотмашь, до слёз из глаз. – А ну, не дёргайся! Что, не нравится?! А шушукаться за моей спиной с рохийской девкой нравилось?!
Андрей сам не понял, что вдруг изменилось. Но среди боли, слёз и  соплей нежданно вспыхнула решимость сопротивляться. Скрюченный жёсткой хваткой в три погибели, он рванулся в сторону. Зацепил ножку стола, и тот с оглушительным грохотом рухнул на пол. Андрей отчаянно вырывался, не обращая внимания на заломленную руку. Он закричал, когда казалось, сухожилия вот-вот треснут, разорвутся, как ткань, но в этот момент Дан отпустил его, и Андрей кубарем отлетел в сторону.
Вскочил, вжимаясь в косяк, однако голос почти не дрожал:
- Не смейте называть её девкой! Слышите?! Я не позволю, чтобы при мне... - он осёкся, когда Дан, пинком отбросив подбитую тушу стола, двинулся на него.
- Не буду. При тебе – не  буду. Я всё выскажу ей лично. А теперь иди сюда, мы ещё не закончили.
Державшая его струна отваги надорвалась с мучительным звоном, остался только ледяной, рыхлый страх, который лавиной накрыл Андрея. Всхлипнув, он бросился прочь, едва не высадив дверь головой, но за секунду до того, как чужой, жестокий человек схватил его, успел вывалиться в коридор.

Он сам не понял, как после бешеного бега по переходам особняка, заячьих петляний, падений, вдребезги разбитой вазы, тонкий звон которой без остатка потонул в грохоте крови в висках, - вдруг оказался в библиотеке.
Андрей нырнул в спасительный сумрак, готовый прятаться и забиваться в каждый угол, как испуганный зверь. Пересилив себя, на несколько долгих мгновений прильнул к щёлке двери.
Коридор был тих и пустынен.
Его никто не преследовал.
Пятясь, он дополз до дивана и скорчился в углу. Свет не горел. В полумраке остовами доисторических чудовищ вздымались стеллажи, но их ребристые тела, загораживая его от двери, от мира, от того человека, рождали эфемерное чувство безопасности.
Андрея била дрожь. Ныла выломанная Данкевичем рука и … то место тоже болело. Я и забыл, что он бывает таким, пришла мысль. Думал, взрывы Дановского темперамента остались в прошлом. Как же! Получите – распишитесь! Психопат чёртов! Добрый и ласковый, только пока ходишь перед ним по струнке, а шаг влево, шаг вправо… Да что я такого сделал в конце-то концов?! Можно подумать, он мне о всех своих друзьях докладывается! Вообще ведь ничего не рассказывает. Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу!!
Обида и страх бурлили в крови, и, судорожно дыша, Андрей впился зубами в руку, чтобы не разрыдаться. Как Дан мог с ним так обойтись?!
Он не знал, сколько прошло времени. Но вдруг заметил, что серые вечерние сумерки успели сгуститься в темень, рассекаемую лишь узким лучиком света из коридора. Сколько он здесь уже сидит? И где же Дан? Где-где! В гостиной, небось, чай пьёт, читает газету и думать про него забыл. А он здесь один, в темноте и ему больно, страшно, плохо…
В этот момент, вымораживая кровь, скрипнула дверь. Луч света на полу распахнулся жёлтым прямоугольником. Раздались неторопливые уверенные шаги, и после щелчка настольной лампы в закуток, где не дыша притаился Андрей, просочились ручейки бледного золота.
Он вжался в угол дивана. Не станет он больше убегать! Да и некуда…
Заслоняя свет, перед ним выросла высокая фигура Дана. Сил поднять глаза не было никаких, и Андрей, съёжившись, уставился перед собой.
Прямо в ремень Данкевича.
Он сглотнул. Мятежный порыв давно иссяк. Пусть делает с ним, что хочет, лишь бы всё поскорей закончилось…
Жёсткая ладонь погладила его по щеке.
- Выплакался, Андрюша?
Нежданная ласка словно спустила невидимую тетиву, развязала узлы, прорвала плотину, - и непролитые слёзы вдруг хлынули потоком. С надрывным всхлипом Андрей уткнулся Дану в живот, вцепился  обеими руками в теперь не страшный ремень.
- Мстислав Александрович, простите меня! Пожалуйста, простите, простите, простите! – захлёбывался он.
Дан уже сидел рядом, обнимал, прижимая к груди, гладил его по голове, укачивал, как ребёнка.
- Тихо, Андрюша, тихо. Я не сержусь. Я больше не сержусь. Ну полно, успокойся, ш-ш…
Андрей успокоился не раньше, как залил всю рубашку Дана слезами. Всхлипнул последний раз – и затих. Дан поцеловал его в висок.
- Досталось тебе сегодня, мой милый.
От вас же и досталось, сердито подумал Андрей, ещё крепче вцепляясь в Дана – человека, который так жёстко его наказал, но единственный на всём белом свете мог теперь утешить. Выплакавшийся и прощённый, он притих в сильных объятиях. Но ржавой каруселью вертелись в голове события вечера: то нежданное и непредвиденное, что обрушилось на него, разметав мечты, перевернув жизнь вверх дном, сделав будущее смутным и непонятным.
- Мстислав Александрович, что же теперь будет?
- Всё будет хорошо, мой милый. Осенью поедешь в Лютецию, будешь играть в «Орифламме», поступишь в Сорбонну. Тамошняя бизнес-школа одна из лучших в мире. Если хочешь, - в голосе Дана вспыхнули искорки смеха, - можешь ещё записаться на курс астробиологии.
- А вы?
- Я буду с тобой. А ты  как думал? Купим дом и будем жить. На работу в Диаспар стану летать на прыгуне. Зря я что ли владею авиационным концерном.
Андрей благодарно засопел Дану в шею. Но вопросы ещё толклись в голове.
- А … Барселона?
- Мы туда ещё съездим, - пальцы Дана, перебиравшие его волосы, замерли лишь на мгновение. – Как-нибудь.
Оставался самый последний вопрос. Не вопрос, а – имя, короткое и гулкое, как взмах крыла птицы. Тонкой и яркой птицы, парившей над зелёными изгибами холмов Кольсерола… Андрей молчал, понимая, что не он задаст этот вопрос, но вот-вот – ему.
- Андрюша, та девушка… Куэнта, - после паузы с усилием произнёс Дан. – Я помню, она была, - Дан запнулся, - странноватой. На вид от парня не отличишь, да и интересы у неё какие-то неженские. Ты, должно быть, воспринимал её … как товарища?
Показалось, или Дан затаил дыхание?..
- Да, как товарища. Воспринимал.
Прошедшее время. Он ответил на вопрос Дана, но и тот ответил на невысказанный его. Лёгкими взмахами птица удалялась всё дальше, тая в вечернем небе Барселоны, будто цветок в тёмной воде. Он её больше не увидит…
Не было ни горечи, ни протеста. Только покорность наказанного ребёнка. Пусть будет так, как хочет Дан. Пусть будет эта новая судьба в «Орифламме», о которой он и не помышлял, но которую Дан твёрдой рукой определил для него. Дан сильный, умный, он знает лучше…
Дан по-прежнему держал его в объятиях, ласкал и гладил, но движения стали лихорадочней и резче. Андрей вдруг заметил, как неровно, часто дышит Дан, и… Что это? Так обострилось обоняние? Воздух вокруг пропитался тонким смолистым запахом, кружащим голову, будоражащим кровь, навевающим видения пиратских бригов, тропических островов и знойных южных морей.
Он потянулся к Дану, задышал так же нервно и часто, запрокинул лицо.
- Всё у нас будет хорошо, моя любовь. Я обещаю.
Поцелуй, - слишком короткий, - и большой палец Дана вдруг толкается ему в рот. Андрей послушно размыкает губы, сосёт. Дан этого от него хочет? Он уже собирается скользнуть на пол и, примостившись между колен Дана, окончательно искупить вину, но тот удерживает его. Стискивает по-хозяйски выпоротое, ещё саднящее место.
- Пойдём-ка наверх, Андрюша. Или хочешь, - тихий смех обжигает шею щекоткой, - я отнесу тебя на руках?..

За тёмными окнами спальни бьётся море, мерно колышется, ритмично дышит в ночи, будто лаком, покрытое лунным светом. Лунно-морские монетки бликов рябятся на стенах.
Он ничего не видит, уже не видит, без сантиментов уткнутый лицом в подушку. Барахтается в жарких простынях, словно в зыбучих песках, с трудом выгребает наверх. В сторону – мерзкий кляп подушки, но всё равно не видно ничегошеньки: только витой орнамент изголовья, залитый лимонным соком луны.
Усилия выплыть рушатся прахом, когда Дан всем телом ложится на него, прижимает, снова вдавливает в горячую зыбь. Не выбраться, не пошевелиться. Мир застыл в неподвижности, лунной и жаркой, и только море за окном содрогается в древнем ритме.
От поцелуя в затылок, словно круги по воде, по телу растекается дрожь.
- Скажи, мой милый, скажи мне это.
Зачем? Зачем он каждый раз просит, будто сомневается, что…
- Я ваш, ваш, только ваш!..
Восклицательным знаком короткий вскрик, когда жёстче обычного Дан берёт своё. Мир застывает в последнем миге неподвижности – и рушится с откоса. Скользит, сначала тихо и плавно, ускоряясь, раскачиваясь. С грозным змеиным шорохом льётся в окно море, заливает пол, кровать, комнату, всё вокруг. Он задыхается, неспособный спастись, лишённый воли, подчинённый жёсткому ритму, в который вбивает Дан их дыхание, стоны, шлепки, грохот крови в висках, созвучный грохоту моря, и витое лунное изголовье раскачивается перед глазами, приближаясь и удаляясь, приближаясь и отдаляясь, дёргаясь, будто изображение в арт-хаусном кино, всё быстрей и жёстче, больней, слаще, желанней - пока тёмное море не озаряется взрывами их криков.

- Я тебя совсем придавил, Андрюша. Сейчас, мой хороший, - Дан приподнялся, давая ему вздохнуть. – Кончил? Ты моя умница…
Он лежал на боку, прижавшись спиной к Дану, стиснутый его руками так сильно, будто тот пресекал попытку побега. Дан быстро уснул, но даже во сне продолжал крепко держать Андрея. Дан был рядом: вот он – большой и горячий, - и его уже не было, он спал.
Бессонным взглядом Андрей всматривался в заоконный лунный блеск, но ничто не оставалось прежним, всё менялось, луна уходила, лимонный сок утекал и тени сгущались. Тело ещё остывало, подрагивало, сладко саднило внутри, но разум – был странно холодным, события дня прокручивались в нём на чёрно-белой, немой киноплёнке. Мечта рухнула, но на этом ментальном морозе её было не жаль, ничего не было жаль. Может быть, завтра раны откроются, но пока – он лишь смотрел со стороны, удивляясь. 
Дан обещал – и не сделал. Не захотел, не смог, испугался. Испугался. Я и не думал, что он может кого-то бояться… Стало совсем холодно.  Вздрогнув, Андрей понял, что отодвинулся от Дана, и между их телами струится студёный сквозняк.
В испуге он развернулся лицом к спящему Дану, вырвавшись из лунного морока, прильнул к нему, положил голову ему на плечо. Это же Дан, Дан, его собственный человек…
Завтра всё будет хорошо, завтра будет новый день, он пойдёт на концерт как-его-там-певца, а вечером – вернётся к Мстиславу Александровичу, вернётся домой…
Посопев и повздыхав, Андрей тоже уснул.
Но на грани яви и сна, нежданно и ненужно всплыло вдруг имя: Сагитов.
Тильд Сагитов.
Всплыло, - и снова кануло в сонную зыбь.

ГЛАВА 20. ПОБЕГ.

- Скучаете, Андрей? – вкрадчивый голос за спиной вырвал его из задумчивости.
Андрей стоял, облокотившись на узкое перильце балкона, параболой опоясывавшего танцпол, и меланхолично созерцал, как внизу, в синеватом тумане колышется саргассово море рук и тел.  На балконе музыка из динамиков звучала тише, и пыхтенье незнакомца за спиной действовало на нервы. Не оглянувшись, Андрей скорчил гримасу. Назойливый клаббер, узревший знаменитость? Блин, только не сейчас…
- Чтобы не скучать, мне хватает собственного общества, - сухо обронил он наконец.
- Чего вам точно не хватает, так это бокальчика дайкири.
Андрей резко обернулся. В улыбке пухлого молодого мужчины, одетого по последнему писку моды, можно было утонуть, словно в чане с патокой. Спустя мгновение он узнал гламурного толстяка: хозяин клуба, который час назад приветствовал орихальковцев, шумной гурьбой ввалившихся в «Жару».  Марат, кажется…
Помедлив, Андрей взял протянутый бокал с золотистым напитком и снова отвернулся к залу. Толстяк тут же привалился рядом.
- Вы какой-то грустный. Проблемы?
Что за докучливый брюхан! Проблемы… Барселонскую мечту его выбросили на помойку, дружба с Куэнтой запретна, Дан отлупил ни за что ни про что, обидел и унизил, а в остальном – всё прекрасно. Сжав губы, он невидяще смотрел в пространство. Жаркая ночь, казалось, растопила больные чувства, но утром Дан уехал на работу, свет потускнел, и он снова брёл среди холодных теней горечи и обиды, рассеять которые блеск и грохот столичного ночного клуба были не в силах.
- Никаких проблем, - ровным голосом ответил Андрей. - Просто … клубный отдых не мой формат.
Марат сочувственно покивал. Повисло молчание. Андрей, сжимая в руке так и не пригубленный запотевший бокал, отрешённо скользил взглядом по зыблющемуся в синеватой дымке танцполу и  ярко освещённой сцене, где райской птицей порхал певец. Песенка была глуповатой, но голос звонким и свежим, как трель флейты. Наконец исполнитель под аккомпанемент криков и визгов покинул зал.
Марат проводил его внимательным взглядом и, колыхнув телесами, с улыбкой повернулся к Андрею.
- Надеюсь, сегодняшний вечер всё-таки не стал худшим в вашей жизни. Я очень рад принимать у себя игроков «Орихалька». Полагаю, за это следует благодарить вас? – толстяк придвинулся ближе.
- Меня? – удивился Андрей. - Нет. Не знаю, чья это была идея пойти именно в «Жару». Мирчи Радека, наверное.
Марат сладко сощурился и покивал.
- Ясненько. А что вы думаете о выступлении Сагитова? -  вдруг спросил он, почти вплотную пододвигаясь к нему.
- Я далёк от поп-музыки. Но голос у него хороший.
- Вот как?! – хохотнул толстяк. – Пожалуй, передам Тильду ваши слова. А то он, бедный, весь извёлся, когда узнал о вашем приезде. Даже хотел концерт отменить.
Андрей вытаращился на хозяина «Жары». Он привык, что на его известность люди реагируют по-особому. Но всё-таки не настолько!..
- А … почему мой приезд его так взволновал?
- Думаю, по той же причине, почему вас так взволновало его выступление.
Андрей вдруг заметил, что толстяк успел подобраться к нему почти вплотную, настолько близко, что руки их соприкоснулись. Он отступил в сторону, потеряв к разговору остатки интереса. Похоже, Марат под шафе. Пора ехать домой. Развеяться с помощью клуба не удалось. Дан  вчера выплеснул на него злые новости и свой гнев, как ушат кипятка, сам пусть теперь и утешает.
- Извините, я, пожалуй, пойду, - буркнул Андрей, оглядываясь, куда бы пристроить бокал.
Глаза Марата масляно заблестели.
- Я вовсе не хотел вас обидеть! Ни-ни! Я на вашей стороне, - толстяк заговорщически понизил голос. – Я большой ваш поклонник. Знаете, такие вот стремительные, непредсказуемые маневры, когда одним махом и любопытство удовлетворить, и хвост недругу прищемить – мне это по душе. Только в бутылку вы зря лезете, - Марат с деланным огорчением поцокал языком. – Про особые отношения, которые связывали Сагитова с Мстиславом Данкевичем здесь каждая собака знает. Будете отрицать – только себе навредите.
Холод бокала в ладони взрывной волной пронзил тело, свернувшись в желудке ледяным эпицентром. Он знает про них с Даном! Сглотнув, Андрей мысленно обругал себя за трусость: пусть знает, многие уже знают, и когда-нибудь это знание должно было выплыть публично. Он выпрямился и взглянул лыбящемуся толстяку в глаза.
- Так вы знакомы с Мстиславом Александро … вичем? – слова застряли в горле, когда смысл фразы Марата наконец полностью проступил в сознании. Особые отношения?! С Сагитовым?! Что это значит?!
- Ну, лично-то не знаком. Не имею чести, так сказать. Но кто же его не знает? А уж в эстрадной тусовке Мстислав Данкевич оч-чень известная личность, - сквозь внезапно нахлынувшее марево донеслись слова.
Сердце гулко бухало в разреженной, ледяной пустоте. Этого не может быть! Просто не может быть! «Почему? - спросил кто-то мудрый внутри. – Дану тридцать два года. Ты ведь не думал, что стал у него первым? Ведь не думал, дурак?» Я вообще об этом не думал… Но почему Сагитов?! Кто такой Тильд Сагитов?! Он и не разглядел его толком. В памяти маячил смутный образ кого-то яркого, звонкого, голосистого. Кого-то, кого прежде любил Дан…
- Андрей, вам … тебе плохо? Присядь. Выпей дайкири, - Марат держал его под локоть.
Панибратское «ты» пощёчиной вернуло подобие самообладания. Андрей вырвал руку. Поднёс бокал к губам, и в  ноздри ударил приторный, ванильный запах. Не почувствовав вкуса, он залпом осушил коктейль до дна.
Марат следил за ним обеспокоенно и возбуждённо.
- Разве ты…
- Вы! - яростно перебил его Андрей. -  Я выпил, но не с вами на брудершафт!
Толстяк мигал, неуверенно улыбаясь. Андрей вдруг заметил на лице его лёгкий макияж, который таял потными пятнами. Его передёрнуло от отвращения. Кулёк, набитый жиром и похотью! Но мучительное, мазохистское любопытство пересилило тошноту.
- Марат, - заставил он себя выговорить имя. – Так что там насчёт собак. Собак, которые всё знают.
- Ну, это я капельку преувеличил, - заюлил тот. – Имелись в виду, э-э-э, тусовочные собаки. Про других сказать не могу. Но я решил, что, э-э, вы проявили интерес … к творчеству Сагитова … именно по этой причине. Да все тут так решили, - толстяк замолк и впился в Андрея вопросительным взглядом.
Андрей молчал. В сознании, словно вырезанная ножом, вдруг проступила фраза. «Оч-чень известная личность в эстрадной тусовке…»
- Марат, - голос звучал глухо. – Вы можете посоветовать, на творчество каких ещё исполнителей мне следует обратить внимание?
- О, разумеется! – обведённые тушью глаза толстяка вспыхнули от удовольствия. Явно упиваясь двусмысленностью ситуации, он медленно обронил с полдюжины смутно знакомых Андрею имён: певцы, солисты бойз-бэндов, музыканты. – У Мстислава Данкевича прекрасный вкус, - добавил Марат, пожирая его глазами.
- Мстислав Александрович ненавидит попсу.
Толстяк ухмыльнулся.
- Я говорил не про музыку.
Андрей впечатал бокал в узкий металл перил. Звон без следа потонул в глухом ритме музыки. Он повернулся и бросился прочь.

Винтовая лестница швырнула его в давку танцпола, словно в душный, тропический океан. Он проталкивался, протискивался, плыл через полный огней и тумана зал. Это нормально, что у Дана до него кто-то был. Совершенно нормально. Полностью. Абсолютно.
Столики, усеянные галдящими посетителями, рифами воздвиглись на пути. Андрей налетал на углы и стулья, прорываясь к выходу. Но почему этих «кого-то» было так много?! Почему все они похожи, будто экспонаты коллекции?! Молодые, красивые, знаменитые…
Коридор изгибался, как в наркотическом бреду, но здесь было тише, лишь за редкими арками пенился смех и стекольный звон. Зачем только он пришёл сюда?! Зачем узнал то, что узнал?! Стоп!.. Андрей и вправду остановился. Может, Марат наврал? Может, этот жирный, крашенный, похотливый гомик всё наврал?
Дышать стало легче, но тут же кто-то вцепился ему в руку.
- Вот ты где! А мы уж тебя потеряли, - Мирча Радек улыбался с высоты своего роста, и татуировка дракона щерилась на скуле. – Заворачивай сюда, Андрюха! Наши все здесь.
Голкипер потащил Андрея к одной из арок.
- Мирча, подожди… Я… у меня голова разболелась. Я домой поеду.
Он наконец вырвал руку и замер в дверном проёме. Его уже хлопали по плечу, протягивали бокал, пытались усадить. Небольшое помещение вибрировало от смеха и гвалта орихальковцев. А среди них, в ауре всеобщего внимания, небрежно облокотился на трёхногий вычурный столик…
- Домой? – поджал губы голкипер. – Ну, ты хоть с Тильдом сначала познакомься.
Сагитов, не вставая, помахал рукой. Раздвинул в улыбке губы. Но раскосые тёмные глаза смотрели настороженно и зло, как через прорезь прицела. В один оглушительный миг Андрей осознал: всё, что говорил Марат, - правда.
Словно заворожённый, он примёрз взглядом к лицу татарина. Среди славийцев тот выделялся, будто экзотический цветок среди бурьяна, - смуглая, резкая, ядовитая тигровая лилия. А он красив, с внезапным отчаянием подумал Андрей. Очень красив. И его любил Дан. Любил, целовал, называл «мой милый»…
Андрей попятился.
- Я … я пойду.
Одним плавным хищным движением Сагитов поднялся с кресла.
- Я тоже пойду, - мурлыкнул он, не сводя с него огненных глаз. – Пойду покурю на свежем воздухе. Пойдём вместе … Андрей.

Скрипнула дверь служебного входа, и в лицо толкнулся зябкий ночной ветер. Андрей глотал его маленькими частыми гранулами и не мог отдышаться, кошмар испариной проступал на коже. Это всё не на самом деле, это сон.
Вокруг смыкалось кольцо авиастоянки, где ровными серыми рядами, точно кладбищенские надгробия, замерли металлические птицы. Не надо с ним разговаривать, не надо сцен, надо ехать домой, из последних сил напомнил себе Андрей.
Он бросил взгляд в сторону своей авиетки – и не двинулся с места.
- Ну, что молчишь, золотая рыбка? – Сагитов прислонился к стене и закурил тонкую сигарету. – Не ожидал, что я к вам заявлюсь? Не один ты такой резвый. Будут и порезвее. – Он снова со злобой, будто высасывая жизнь, затянулся и выплюнул вместе с дымом. – Какого хрена ты сюда припёрся?! Любопытство заело? Или унизить меня думал? Мы с тобой в одной лодке, ангелочек. Завтра кости перемывать будут нам обоим. Встретились любовник бывший и нынешний, - писклявым голосом, будто рассказывая анекдот, спародировал он и вдруг рявкнул. – Держись от меня подальше, а не то пожалеешь! Усёк? Чего молчишь? Язык от злости проглотил?
Андрей, как марионетка, качнул головой.
- Думаешь, это я тебя ненавижу? – сощурился Сагитов. – Да мне на тебя насрать! Не ты бы так другой подвернулся, всё равно к концу шло… Мне ведь двадцать три, - непонятно добавил он и снова взвился. – Дан пока с тобой, вот и не нарывайся! Чё тебе ещё надо?!
Фамильярное «Дан» ударило поддых. Андрей вздрогнул. Не пока! Не пока, а навсегда! Тильд прочёл что-то на его лице и вдруг расплылся в странной улыбке.
- Слушай, а ведь Данкевич у тебя первый? Угадал? То-то ты такой невменяемый. Первая любовь, все дела, - Сагитов смотрел на него с непонятной смесью жалости и торжества. – Тогда есть кое-что, что тебе следует знать, золотая рыбка. Словечко «эфебофил» слыхал? Нет? Посмотри в словаре – не обрадуешься. Данкевичу ты интересен, только пока молоденький и зелёненький. А потом он даст тебе пинка под зад  и найдёт другого, посвежее. Так что мой тебе совет: держи руку на пульсе и успей бросить его первым. Не так больно будет. Усёк? Ну, бывай, - он выпустил ему в лицо струю дыма и с грохотом захлопнул дверь.
От приторного запаха ванильных сигарет защипало в глазах.

Грозно и мерно рокотало море, близкое, но почти невидимое – дышащая, сливающаяся с ночным небом антрацитовая масса в тонких прожилках огней «Саграды». Андрей скорчился на сидении авиетки. Сухо клацнув, дверца крылом взметнулась вверх, но он даже не пошевелился.
Он не знал, сколько прошло времени с момента, как он покинул клуб, сознание едва заметило полёт и вираж посадки, мысли текли вяло и мучительно, будто смерзающаяся в лёд вода. Вспоминался Иркутск. Впервые за долгое время пришли, – вырвались джинном из бутылки, - воспоминания: в отчаянии и смертной тоске он мечется по далёкому, холодному городу не в силах перенести кошмар: словно в фильме ужасов, дорогой, любимый, взлелеянный в мечтах человек – вдруг превратился в чужака,  в оборотня, рассыпался фальшивкой. Неужели ему суждено пережить это снова?! Я не вынесу этого, просто не вынесу…
- Где ты был?! – грубым рывком его выволокли из авиетки. Схватив за плечи, Дан встряхнул его, будто куклу. – Где ты шлялся, чёрт возьми?! Я ждал тебя не позже девяти, а сейчас уже двенадцатый час!
- Я … задержался в клубе, - издалека донёсся собственный голос.
- Задержался?! А почему не отвечал на звонки?
- Сонофор не сразу в рюкзаке нашёл, - равнодушно солгал Андрей.
- Десять раз подряд не сразу нашёл?! – низкий голос Дана дрожал от гнева. – Андрей! Я от беспокойства уже по потолку бегал: то ли ты сейчас явишься с повинной головой, то ли надо спасательную операцию разворачивать. Трудно было позвонить?! – Дан снова встряхнул его.
Ледяная короста внутри треснула с тонким, жалобным звуком.
- Мстислав Александрович!.. - всхлипнул Андрей.
Помедлив, Дан отпустил его. С беспокойством окинул взглядом.
- Ну-ну, не смотри на меня такими глазами, мой милый. А то я себя чувствую мучителем котят, - после паузы уже спокойней произнёс он. – Не пугай меня так больше. Договорились? – Дан отвесил ему символический подзатыльник и тут же, нагнувшись, быстро поцеловал. – Иди в дом. Будем пить чай.

Вслед за Даном на автопилоте, в ледяном, снежном тумане Андрей ввалился в гостиную - и застыл, поражённый внезапной мыслью. Испуганно огляделся, точно впервые увидел особняк. А ведь Тильд жил в «Саграде»! – пронзила мучительная уверенность. Валялся на этом самом диване, хрустел чипсами, уставившись в вот этот телевизор, ужинал вместе с Даном за круглым, со скатертью в осенних листьях столом…
- Смелее, мой хороший! – фыркнул Дан, проследив за его потерянным взглядом. – Сегодня стол послужит только для еды. Обещаю.
Андрей вздрогнул от оскорбительной насмешки. Думает, я боюсь, что он как вчера нагнёт меня здесь для порки… Недавние потрясения вспоминались смутно, будто сквозь дым пожара. Он молча прошёл к столу и сел – так осторожно, словно всё вокруг пропиталось липкой грязью, в которой вот-вот обнаружится чужой темно-каштановый волос…
Он с утра ничего не ел, но есть всё равно не хотелось, и Андрей загружал в себя еду механически, будто складировал в холодильник, каменея под пристальным взглядом Дана.
- Как прошёл вечер, Андрюша? Судя по твоему опозданию, крайне увлекательно.
Андрей что-то невнятно булькнул в тарелку.
Не дождавшись продолжения, Дан раздражённо скрипнул стулом.
- Хм! Я надеялся, поездка в клуб тебя развлечёт … после вчерашнего. Вижу, что не особо. Ну, ладно, - Дан отвернулся и с резким вжиком развернул электронный свиток газеты.
Бегущие столбцы слов и биржевых сводок бросили на его лицо нереальный, призрачный отсвет, словно за столом напротив Андрея вместо живого человека находилась голограмма.
Мучительно сжалось сердце, и, будто со стороны, он услышал свой голос:
- Мстислав Александрович, я хотел вас спросить…
- Что такое, мой милый? – газета отодвинулась в сторону, и взгляд Дана потеплел.
- Где… где вы увидели меня в самый первый раз?
Дан рассмеялся.
- Что это ты вдруг озадачился, Андрюша? Да вот прямо здесь и увидел, - он кивнул на серебряную плёнку настенного телеэкрана. – Увидел твою игру в финале мундиаля. Пока досмотрел матч, у меня нервы чуть на лоскутки не порвались. Никогда раньше не думал, что футран может так захватить. Но это был твой футран, мой милый.
- И что … я вам вот так сразу понравился?
- Понравился – не совсем то слово. Или совсем не то, - в глазах у Дана заплясали черти.
- Но почему? Почему я вам понравился? Вы же меня тогда совсем не знали, – продолжал допытываться Андрей.
Дан перегнулся через стол и погладил его согнутыми пальцами по щеке.
- Чаще смотрись в зеркало, мой хороший. Тогда не будешь задавать глупые вопросы. Ты ведь у меня такой красивый мальчик. Красивый и  юный, - склонив к плечу голову, Дан с усмешкой посмотрел на заледеневшего Андрея, будто любовался картиной. – А уж после нашей встречи на том приёме, когда ты, сама наивность и одиночество, излил мне поток романтических грёз о путешествиях, дальних странах, Барсе… лоне, - медленно закончил Дан и вдруг метнул в Андрея подозрительный взгляд. – В общем, ты мне очень понравился, - скомкано закончил он и снова потянулся за газетой. – Пей чай, Андрей.
Он медленно, словно во сне, наполнил чашку. «Красивый и юный, красивый и юный…» Вот и всё, дурак. Ничего иного он в тебе и не видел. Булочка на подносе лежала рыхлым слизняком-переростком и тошнотворно, приторно, сладко до лживости пахла ванилью.
Грохот упавшей на пол чашки расколол тишину.
- Андрюша, что с тобой?! – Дан уже стоял рядом, обнимал за плечи, встревожено заглядывая в лицо. Такой родной, любимый, самый лучший на свете его собственный человек. Слёзы сами брызнули из глаз.
- Мстислав Александрович, вы ведь меня любите? Правда, любите?
Дан медленно выпрямился, отступил на шаг, заложив руки за спину, и со странным выражением посмотрел на него.
- Конечно, люблю, мой милый, - после паузы сухо проронил Дан. – Но вот чего я не люблю. Что я просто-напросто ненавижу, - его голос загустел от еле сдерживаемого гнева, - так это, когда меня шантажируют моими чувствами. Я-то думаю: к чему эти сентиментальные воспоминания?.. А ты, не добившись своего напрямик,  решил выклянчить «Барселону», как девица шубку?! – Андрей содрогнулся. – Посмотри на себя! – рявкнул Дан. – Сидишь тут в слезах и соплях, пытаешься мной манипулировать… Я был о тебе лучшего мнения. В Барселону ты не поедешь. Это окончательное решение. Ты меня понял?
Властным привычным жестом Дан взял его за подбородок. Не успев подумать ни единой мысли, Андрей хлёстко отбил его руку  в сторону.
В комнате воцарилась тишина – такая густая, что ею можно было подавиться. Наконец Дан отвёл от него кипящий холодным бешенством взгляд и осмотрел гостиную. На полу, в тёмной лужице мокли фарфоровые осколки, словно опавшие лепестки белой розы.
- Убери этот бардак, - процедил Дан. – И поднимайся наверх.
С испуганным взвизгом за ним захлопнулась дверь.

Несколько мгновений Андрей сидел неподвижно. Затем, как сомнамбула, встал и обогнул комнату. «Черепашка» обнаружилась в эркере стрельчатого, закрашенного снаружи чернильной тьмой окна. Пинком он швырнул робота на середину гостиной и заковылял следом. Матовая полусфера как ни в чём ни бывало с тихим жужжанием принялась за дело.
Она металлическая, ей – не больно…
Узор из виноградных лоз на плитах пола расплывался перед глазами. Андрей стиснул кулаки и проглотил ком в горле. Значит, как девица! Так, значит, идти наверх! Зачем?! Собрался снова меня побить?! Волна ярости обдала его с ног до головы, высушив остатки слёз. Ни за что! Он смирялся со многим, считая, что принадлежит Дану полностью, так же, как тот – ему. Но теперь, после того, что он узнал, - никогда больше!

Широкая лестница в кристаллах огней спиралью возносилась на верхний этаж, но казалось, - вела в непроглядное подземелье. С бешено стучащим сердцем Андрей замер наверху. Что приготовил для него этот псих? Рывком он распахнул дверь спальни, словно выдернул чеку у гранаты.
Настольная лампа разбрызгивала по комнате бледный свет. Окно было открыто, и прозрачный газ с тихим шорохом зыбился под дыханием ветра. Данкевич сидел в кресле и читал книгу. Увидев Андрея, он отложил потрёпанный томик в сторону, и на корешке тускло блеснуло название «Двигатели галактических кораблей». Дан уже приготовился ко сну: на нём были только свободные домашние брюки, обнажённый торс тёмно-золотой статуей мерцал в лучах светильника.
Открывшаяся картина не походила на начало военных действий, и Андрей перевёл дух, только сейчас осознав, как скрутил его боевой мандраж. Замерев в дверях и демонстративно не замечая вопросительного взгляда Дана, он с омерзением огляделся. Сколько парней до него перетрахал Дан вот на этой самой широкой кровати с лунным витым изголовьем? Дезинфекцию-то хоть проводил после этого? К горлу подкатила тошнота.
Но делать было нечего: спать-то надо, завтра утром на тренировку… Пересилив себя, он с грохотом раздвинул створку стенного шкафа и начал расстёгивать рубашку. За спиной приблизились и смолкли шаги.
- Андрюша, - спокойно и почти ласково позвал Дан. – Скажи, у тебя сегодня … что-то случилось? Что-то, что тебя огорчило?
- Нет. Ничего не случилось, - после паузы отрывисто бросил Андрей.
Дан невесело хмыкнул.
- Ясно. Значит, второй акт барселонской драмы. Сколько их ещё будет, мой милый? Я понимаю, ты расстроен, но чем я заслужил подобное отношение? – голос Дана звучал устало. – Барселона - просто город, просто клуб, просто место работы. Конечно, это важно, но мне казалось то, что мы будем вместе, важнее. Разве ты сам так не думаешь?
Андрей молча терзал пуговицы.
- Ответь мне, мой милый.
Он наконец стянул рубашку и теперь комкал её в руках. Молчание облепило комнату, словно осенняя паутина.
- Я и не думал, что ты можешь быть таким жестоким, Андрюша…
Андрей дёрнул спиной, будто прогоняя назойливую муху. Спустя мгновение он скорее ощутил кожей, чем понял, как что-то неуловимо изменилось, и температура в спальне вдруг подскочила на десяток градусов.
- Да что ты там возишься со своими тряпками?! – взорвался Дан. – Давай помогу!
Мятую рубашку вырвали у него из рук и швырнули на пол. Быстрее, чем Андрей успел возмутиться, Дан развернул его к себе, до боли стиснув в объятии, и впился губами в жилку на шее.
- Не..
Его повалили на кровать и одним рывком сдёрнули брюки.
- … надо!
Дан придавил его сверху и заткнул рот грубым поцелуем. Андрей зажмурился и дышал испуганно и часто, будто выброшенная на берег рыба, пока жёсткие руки тискали его заледеневшее тело. Коленом ему раздвинули ноги. Он чувствовал, как подрагивают бёдра лежавшего на нём Дана, готового овладеть им, подчинить, закрепить право собственности, трахнуть, как трахали на этой самой кровати до него других.
- Андрей, - прохрипел Дан, сжав его лицо в ладонях. – Скажи мне это. Скажи, что ты мой.
Миг – и застывшее, испуганное тело взорвалось бешеным, неукротимым протестом. Он забился под Даном, отталкивая, лягаясь, молотя кулаками. Крик разорвал лёгкие, как бумагу.
- Нет! Я не ваш! Я вас не хочу!
Зарычав, Дан втиснул его в матрас, давя сопротивление. От ужаса пополам с яростью разрывалось сердце. Неужели Дан возьмёт его силой?! Мразь, подонок!
В ту же секунду Дан выпустил его и, схватив за плечи, швырнул на пол.
- Убирайся! Пошёл вон отсюда! Ночуй, где хочешь!
Повторять приказ не потребовалось. Андрей сгрёб раскиданную по полу одежду и ринулся к выходу. Уже захлопывая дверь, оглянулся: Дан огромной горгульей сгорбился на кровати, спрятав лицо в ладонях.

Босой и раздетый, Андрей трясся посреди полутёмного холла, словно щит прижимая к груди комок ткани. Вывернув шею, сторожко, будто дикий зверь, прислушался: сверху не доносилось ни звука. Мёртвая тишина до краёв заполнила особняк.
Дрожащими руками, вздрагивая от собственного шума, Андрей натянул одежду. Его трясло и выворачивало от пережитого потрясения, но голова работала поразительно ясно. Данкевич считает его слабаком? Считает, что ради крох любви он вытерпит любое унижение? Считает, что завтра найдёт его свернувшимся на диване в гостиной, словно побитую хозяином собачонку?
Этого урода ждёт сюрприз.
Бо-о-льшой  сюрприз!
Уличная одежда и обувь хранились внизу. Рюкзачок – слава трижды великому космосу! – валялся там же, где он его бросил. Так, сонофор, деньги, банковская карта… Мысль о дремавшей перед особняком авиетке – подарке Дана – была отброшена сразу. Он нажал кнопку сонофора, и экран распустился призрачным голографическим цветком. Координаты посадки для авиатакси Андрей выбрал в дальнем конце парка, у ротонды, подальше от всевидящих окон виллы.
Следующие десять минут захлёстывались волнами мучительного ожидания, как каюта терпящего крушение корабля. Он прятался под лестницей, вздрагивая от каждого шороха, страшась услышать наверху грозные шаги. Сонофор звякнул первым, вспыхнул тёплым миганием, будто спасительный маяк: авиатакси прибыло.
В тот же миг Андрей метнулся через холл к выходу. Львиной мордой оскалилась ручка двери, но прозрачный, ментоловый, ночной ветер принял его снаружи в объятия, словно брат. Он летел как крыльях, бежал во весь дух, будто в детстве, будто в олимпийском финале, и бледное лицо «Саграды» в оспинах чёрных окон горестно смотрело вслед. Топот шагов по аллее тонул в  змеином шорохе ветвей, тянувшихся к нему, чтобы схватить, помешать, не пустить. Но злые чары, некогда заворожившие его, поманившие призраком счастья, обманувшие и предавшие, - больше были над ним не властны.
Серебряные створки авиетки сомкнулись за ним, даря вожделенную безопасность. В развернувшимся мерцающем списке диаспарских гостиниц он наугад выбрал первую. У него ещё будет свой дом, дом, где он станет хозяином, а не приблудным щенком, но пока – пусть так…
Авиетка сполохом ворвалась в тёмное небо, полное светлых весенних звёзд, унося его прочь, к далёким городским огням, к новой жизни.
Новой жизни без Дана.

ГЛАВА 21. PER ASPERA AD ASTRA.

Взгляд Ружены Новак скользил по строкам референтной справки, схватывая суть, как ястреб добычу. «Ещё сто лет назад … плазменный двигатель … принципиальная возможность достижения околосветовых скоростей, однако … получили образное название «три тернии» на пути к звёздам…»
Резким движением стратегесса обороны отодвинула бумаги в сторону, и тяжёлый золотой браслет скрипнул по поверхности стола. К чему эти хрестоматийные сведения?! Не таясь, она обвела взглядом присутствующих. На лицах стратегов отражалось то же недоумение, что переполняло её саму. Взгляды мужчин, словно невидимые лучи, метались между противоположными концами стола – от напряжённо молчавшего прокуратора к невозмутимому, точно шумерская статуэтка, севасту.
Ружена уже было повернулась к начальнику госбезопасности Славии, как сидевший напротив неё стратег экономики опередил её вопрос.
- Мы освежили наши познания, - глуховатый голос Аронова сухой полынью прошелестел в огромном Аметистовом зале. – Но, полагаю, срочное заседание Стратегикона было созвано не для обсуждения школьной программы по космонавтике?
Безопасник выпрямился, будто струнка, и положил ладони на тёмную гладь стола, но вместо него ответил Потоцкий.
- Отнюдь не для этого, - буркнул прокуратор и мотнул головой. – Покажите им, севаст.
Тот наклонился к портативному компьютеру, и спустя мгновение над столом заседаний развернулся голографический экран – серое слепое окно посреди чернильно-фиолетовых колонн зала. Севаст склонился ещё ниже, будто колдуя, и экран заклубился антрацитовой тьмой, а затем – Ружена невольно затаила дыхание, когда прямоугольник пространства, словно вырезанный невидимой пилой, провалился в глубокий космос.
На его тёмном фоне летательный аппарат – гранёная ребристая конструкция в шлейфе белой плазмы – сверкал как слиток светлого серебра. Справившись с удивлением, Ружена намётанным взглядом различила узкие сигары маршевых двигателей и завиток жилого отсека, но знакомые очертания выглядели странно, будто абрис обычного космолёта нарисовал художник-абстракционист.
Однако не это заставило её вопросительно изогнуть бровь: совершенно незнакомым элементом было тонкое кольцо на носу корабля, из которого неровными языками рвалось призрачное сияние. Оно напоминало полупрозрачный парус, словно кто-то приделал к детскому кораблику бизань из фольги – и пустил в тёмные воды космоса.
Изображение на экране, ежесекундно менявшее ракурс, наконец застыло, и стала видна цель, к которой устремлялся фантастический корабль: красный уголёк далёкой звезды…
Экран мигнул – и схлопнулся в точку.
- Что это было? – звучный голос Ружены Новак как ножом взрезал недоумённое перешёптывание стратегов.
- Звездолёт, - спокойно ответил севаст. – Рохийский звездолёт, - после паузы добавил он и уточнил в третий раз. – Вирт-модель рохийского звездолёта.
В один миг в Аметистовом зале воцарилась поистине космическая тишина. В этом безмолвии ни единая тень эмоций не коснулась лица стратегессы, но что-то прохладное и дразнящее толкнулось в грудь, будто по сердцу провели пером птицы: немыслимо! Не научно-фантастический ролик, не компьютерная графика, - вирт-модель! Но это значит…
- Так, значит, рохийцы решили проблему «терний»?! – взбудораженный худой, как кузнечик, мужчина - стратег науки - подался к севасту. – Иначе функционирование модели в виртуальном симуляторе невозможно!
- Да, они это сделали, - суховато подтвердил безопасник. -  Я бы не стал созывать внеочередное заседание Стратегикона, просто чтобы позабавить вас фантастическим фильмом, - он бросил колючий взгляд на Аронова.
- К чему именно пришли рохийцы?  Каким техническим решениям? У вас есть эти сведения? – стратег науки, десятилетней давности нобелевский лауреат по физике, казалось, был готов перепрыгнуть через стол и вытрясти из севаста ответы.
- Действительно, господин севаст, нам всем тоже очень любопытно, до чего додумались «красные» умники, - поддержала его Ружена. – Не томите.
Безопасник слегка поморщился.
- Я не специалист. Полную информацию вы найдёте в отчёте наших экспертов, но если в общих чертах… В общих чертах красоту решения оценил даже я. «Первая терния», как известно, заключалась в проблеме топлива: оно занимало девяносто пять процентов массы гипотетического звездолёта и этого всё равно было недостаточно для полёта к ближайшей звезде. Но, видно, верно говорят, что всё гениальное просто: рохийцев осенило, что если невозможно увезти топливо с собой, значит, надо собирать его по дороге. Тот, э-э, «парус», что вы видели, в действительности огромная электромагнитная ловушка для сбора межзвёздного водорода. Звездолёт летит и одновременно пасётся, будто лошадка. Гм! - севаст осёкся, искоса взглянув на молчаливой глыбой застывшего во главе стола прокуратора.
- И в самом деле, элегантное решение! Но если всё так просто, почему наши инженеры до этого не додумались? – полюбопытствовала Ружена.
- Потому что любая проблема кажется простой, после того как решена. Но только после, - огрызнулся научник, чьи ведомственные интересы были задеты. Но учёный снова взял в нём верх над чиновником, и он повернулся к севасту. – Кто же автор изобретения?
- Сальватор Альенде, - лаконично ответил тот. – Это его последняя разработка перед смертью.
Стратег науки в восхищении цокнул языком, будто в траве стрекотнул кузнечик.
- Так я и думал! По когтю льва!.. - на миг он отрешённо задумался, но тут же встрепенулся. – А как насчёт «второй тернии»? Топливо топливом, но на чём лететь? Все предыдущие вирт-модели сверхмощных плазменных двигателей разносило в клочья.
Тёмный лёд в глазах севаста вдруг сверкнул непонятной эмоцией.
- Со «второй тернией» дело обстоит очень интересно. На мой взгляд, куда интересней, чем с первой, - медленно обронил он. – Рохийцы до сих пор не смогли решить эту задачу, но выяснилось, - севаст сделал паузу, - что она уже лет десять как решена. Уже десять лет решение находилось у нас в кармане. У нас! - с нажимом повторил он.
Изумление, словно шелест травы под порывом ветра, пробежало по сидящим за длинным столом стратегам.
- Вы имеете в виду Славию? – бросил кто-то с места.
- Да!
- Лично у меня в кармане решения «второй тернии» нет, - вспыхнул насмешкой чей-то голос. – Кого конкретно вы имеете в виду?
- Мстислава Данкевича.
Имя, словно брошенный камень, кануло в удивлённую тишину и тут же отразилось эхом шёпота, говорка и скрипом двигаемых стульев. Ружена и так была заинтригована донельзя необычным заседанием, но теперь её мысли понеслись вскачь: Данкевич, владелец «Плазмаджета», его знаменитый отец... Неужто?..
Спустя мгновение севаст подтвердил её догадку.
- Данкевич-старший бился над этой задачей всю жизнь – и разрешил её, - безопасник откашлялся. – Я своими глазами видел действующую вирт-модель. Пять, десять, двадцать лет работы в виртуальном времени и нет не то что взрыва, но даже серьёзной поломки. По мнению экспертов, для полёта к ближайшим звёздам такого ресурса более чем достаточно.
Полёт к звёздам!.. В мрачноватом Аметистовом зале будто пропел невидимый горн, свежий и будоражащий, как летнее утро. В груди закололо льдисто и сладко. Не без труда стратегесса вернулась к реальности и вслушалась в слова безопасника.
- … Но без решения проблемы топлива это были всего лишь игры разума. Однако «первая терния» оказалась Данкевичу и его группе не по зубам. «Плазмаджет» свернул свою космическую программу, и её результаты никогда не обнародовались. О них знал лишь сын да ещё пара человек из числа ведущих конструкторов концерна.
- И ещё рохийцы, - вдруг буркнул прокуратор Потоцкий, одарив севаста неласковым взглядом. Ружена поняла, что эта тема уже обсуждалась между ними и в не самом благоприятном для безопасника ключе.
Но щуплый, как сухая ветка, начальник госбезопасности Славии не стал уходить от удара.
- Надо признать, что рохийская разведка недаром ест свой хлеб, - бесстрастно констатировал он и пояснил для остальных. – Рохийцы вышли на нынешнего владельца «Плазмаджета» с предложением продать расчёты отца. Или войти в их проект для совместной работы, - севаст сделал паузу и выкатил из морщин на прокуратора тёмные бусины глаз. - Однако я не исключаю, - с нажимом произнёс он, - что Данкевич-старший в своё время сам мог сообщить Альенде о достигнутых результатах. Несмотря на соперничество, они поддерживали отношения. Это общеизвестно.
- Да уж, пророхийские симпатии этой семейки для меня не секрет, - блёклые черты Казимира Потоцкого на мгновение заострились в злую маску.
Стратегесса насторожилась. О чём речь? О том скандале с женитьбой Данкевича-старшего на рохийке? История неприятная, но весьма давняя для столь очевидного гнева прокуратора. Похоже, тут есть что-то ещё…
Сидевший напротив неё Аронов переплёл бледные пальцы и прогнусавил, обращаясь к севасту.
- Правильно ли я понял, что когда рохийцы вышли со своим предложением на Данкевича, тот не стал хранить их секреты, а как законопослушный гражданин сдал рохийские прожекты вашей службе?
- Всё верно, - с короткой заминкой ответил севаст, почти неуловимо обменявшись взглядами с прокуратором. – Действительно, немалую часть информации о звёздном проекте рохийцев, включая вирт-модель, которую вы сейчас видели, мы получили от Данкевича. Другую часть – раздобыла наша агентурная сеть в Гаване и Барселоне. Но активизировать её нас также побудили … действия Мстислава Александровича, - на зубах у севаста вдруг будто хрустнул лёд.
С удовлетворённым вздохом Аронов откинулся на спинку стула, и в его сверкнувших глазах Ружена Новак увидела отражение собственной догадки: на сотрудничество с севасторами владелец «Плазмаджета» пошёл отнюдь не по зову сердца, а под давлением. Скорее всего спецслужбы, прознав о контактах с рохийцами, схватили его за руку и, прижав к стене, вытрясли всё.
Стратегесса поиграла лазерной ручкой: любопытно, весьма любопытно… Ошеломивший её серебряный зов звёздного горна почти стих, зато вокруг, клубясь, взвихрились тёмные потоки интриг, подковёрной борьбы, возвышений, опал и падений. Разум Ружены с азартом ринулся в знакомую стихию, стремясь просчитать ситуацию.
С Данкевичем она встречалась, но близко его не знала: пересекалась иногда на приёмах и экономических  форумах. Ей запомнился странноватый абрис личности владельца «Плазмаджета»: остроумный и обходительный, он мог внезапно уколоть резким суждением, словно андалузская сталь вдруг вспарывала бархат светского лоска. Пророхийские симпатии? Чушь собачья! Просто заносчивый технарь, которому грёзы о звёздах отшибли осторожность, за что он и поплатился. Стратегесса мысленно хмыкнула: ну, теперь-то этому гордецу придётся ходить ой как осторожно, словно по канату над пропастью, чтобы восстановить запятнанное в глазах власти реноме.
Громкий хлопок вырвал её из потока мыслей.
Все взгляды были прикованы к стратегу науки. Тот снова развёл узкие ладони и просиял такой открытой улыбкой, что, казалось, на угрюмые аметистовые панели пали яркие отсветы.
- У рохийцев есть решение «первой тернии», - стратег взмахнул рукой. – У нас – «второй», - взмах другой руки. – Мы собрались здесь, чтобы решить же с этим делать. Господа, ответ совершенно очевиден! – физик снова картинно хлопнул в ладоши. – Объединиться! Дать «Плазмаджету» санкцию на создание совместного предприятия с рохийской «Целестой». Мы получим свою долю приоритета, новых технологий и вдобавок сможем изнутри контролировать процесс. Интеграция всех инженерных решений – дело нелёгкое, но, полагаю, через полтора-два года проект звездолёта может быть полностью готов.
Ружена из-под ресниц метнула в пылкого учёного насмешливый взгляд, но внутренне согласилась с ним: предложение звучало разумно. Похоже, остальные стратеги считали также. Да и в чём риск? Без решения третьей  - не технической, но экономической – «тернии» это просто пафосная возня, интеллектуальная игра в бисер без всякой надежды на практическое воплощение.
Даже завзятым мечтателям давно стало ясно, что с финансовой точки зрения межзвёздный полёт – это бред безумца, сотканный из десятка годовых государственных бюджетов и абсолютной убыточности. Возможно, в будущем, когда обострится проблема ресурсов и перенаселения полёт к звёздам и станет рентабелен, но пока…
Серебряная музыка горна внезапно надломилась, и в тот же миг мальчишеская улыбка физика потускнела, словно он тоже мог слышать эту мелодию.
- Разумеется, в настоящий момент проект нереализуем, но с точки зрения прогресса науки…
Он не успел закончить фразу, как его  прервали размеренные, будто икание, хрюкающие звуки. Прокуратор смеялся. Отсмеявшись, Потоцкий в наступившей тишине пришпилил стратега взглядом, и в этом взгляде не было ни грана смеха.
- Стратег, вы часом не перепутали правительство с Академией наук? Мы здесь обсуждает проблемы не с точки зрения «научного прогресса», а точки зрения, - прокуратор сделал паузу и отчеканил, - национальной безопасности Славии. Вам это понятно?
Физик побледнел и, будто опомнившись, спрятал руки под стол. Он сидел очень прямо, больше чем когда-либо напоминая узкотелого кузнечика, но глаз не отвёл.
- Вполне, мой прокуратор, - негромко ответил он. – Но мне неясно, каким образом проект звездолёта, к тому же, совершенно нереализуемый, может угрожать безопасности нашей страны.
- Это от того, что вы взялись делать выводы, не дослушав доклад до конца, - любезным тоном просветил его Потоцкий и вдруг будто каркнул. - Быть может, вы придёте к иным умозаключениям, когда господин севаст изложит всю информацию.
Безопасник, казалось, был единственным, кого не смутила публичная порка стратега. Он выглядел всё так же невозмутимо – изящный, стройный и некрасивый, будто тёмный эльф с лицом дворфа.
- Я действительно ещё не закончил свой отчёт, - извиняющимся тоном проронил он, обращаясь к членам правительства, чьи лица смотрели на него десятком вопросительных знаков. – Мы все взрослые серьёзные люди, но, понимаю, господа, известие о проекте звездолёта вас ошеломило. Признаюсь, меня тоже. Ещё больше меня ошеломило то, что рохийцы полны решимости звездолёт построить, - севаст переждал поднявшийся шум и продолжил. – Но когда я узнал, почему они намерены это сделать, то лишился сна.
Если бы у Ружены Новак была на загривке шерсть, то сейчас та стояла бы дыбом. Стратегесса вся обратилась в слух. Но по мере того, как севаст невыразительным, будто синтезированным на компьютере, голосом рисовал картину происходящего, её против воли охватывали изумление и восторг перед интеллектуальной мощью Альянза Роха.
Рохийский план напоминал брусок пиропластида, завёрнутый в подарочную упаковку. И научные эксперты до сих пор бы восторженно шуршали блескучей обёрткой, не улови тонкий слух севаста в невинном шелесте звёзд змеиный отзвук. Почему рохийцы с такой маниакальной настойчивостью стремились заполучить проект двигателя? Почему, если проекту суждено оставаться проектом ещё лет сто?!
Затрепетали нити славийской разведсети, как грибница, заботливо взращенной в теле враждебного государства. Сутки назад на стол севаста лёг ответ, - и всё стало вверх дном: рохийцы готовятся к первой в истории межзвёздной экспедиции! Не через сто лет. Сейчас. И если было в этом безумие, то лишь та необходимая толика, которой отмечены все замыслы гениев. В гениальности великого и ужасного Сальватора Альенде сомневаться не приходилось. Кризис, постигший Альянза Роха, - отражение кризиса всей Экумены – уничтожил его башню из слоновой кости, но раскрыл глаза: человечество впало в застой и научный прогресс стал напоминать бег белки в колесе, возню в детской комнатке толпы взрослых, которые задыхаются и не понимают почему. Люди переросли Солнечную систему и, чтобы глотнуть свежего воздуха, им надо выйти наружу, за её пределы, в ultrasolar …
Верны мысли эти или нет, севасту было безразлично. Но призрак рохийского звездолёта, вздымавшегося за ними драконьей громадой, напугал его до холода под ложечкой. Призрак звездолёта столь мощного, что монтировать его пришлось бы во Внеземелье, иначе три секунды работы маршевых двигателей вскипятят весь мировой океан. В огненной плазме этого грандиозного проекта, который потребует предельного напряжения всех сил Альянза Роха, должны были сгореть рохийская безработица, возродиться, как фениксы, погибшие амистады и просиять над миром творческий дух Красного союза.
Умолкли украденные документы, но дальнейшее севаст-аналитики просчитали сам: дальше белая плазма «красного» звездолёта подожжёт весь мир. Рохийский порыв к звёздам – и экуменической гегемонии – станет искрой для пороховых бочек анклавов и гетто. Тонкая короста стабильности в Славии – и не только в ней – держится лишь на унылом факте всеобщности кризиса, но если рохийцы найдут выход, то критическая масса будет достигнута, черта перейдена и магма революции хлынет наружу…
Замолкший севаст, не поднимая взгляда, тщательно выравнивал стопку бумаг, когда кто-то спросил тихо и почти с благоговением.
- Но куда именно рохийцы собрались отправить свою экспедицию? К какой … звезде?
- Вторая Барнарда, - коротко ответил безопасник.
Сидевший рядом с Руженой пожилой стратег дёрнулся, будто за его спиной взревели трубы, и она его поняла. Вторая планета звезды Барнарда! Легендарный землеподобный мир, обнаруженный космическими телескопами ещё в двадцать первом веке, обмусоленный в сотнях диссертаций и воспетый в не меньшем количестве фильмов и книг. Это название напомнило ей детство: летние каникулы на вилле отца, распахнутое в южную ночь окно и запойное чтение фантастики до утра. На мгновение мир вокруг Ружены поплыл, словно могучая волна несла её из летнего детства через топкую рутину политики – на передний край истории.
Да взаправду ли происходит всё это?!
Она тряхнула головой, беря себя в руки, – и снова очутилась в высоком, как неф готического собора, Аметистовом зале, среди серых силуэтов за тёмным столом.
- Впечатляющий замысел, - собственный голос показался ей слишком громким. – Через звёздный полёт оживить земную экономику. Чего в этом больше: романтики или расчёта?
Стратеги зашевелились, будто разбуженные её словами, и ей ответил Аронов.
- Ультракейнсианцы тут нервно курят в сторонке, - стратег экономики растянул бледные губы в улыбке. – Но это реализуемо. Реализуемо со всеми вытекающими для нас последствиями. При условии, конечно, что мы окажемся такими олухами, что допустим эту реализацию, - Аронов сделал паузу и заговорил холодно и жёстко, словно коля лёд. – Рохийский план безупречен, но он строится на допущении, что не мытьём так катаньем они получат от «Плазмаджета» проект межзвёздного двигателя. Выдернуть этот элемент – и вся их протянувшаяся до звёзд вавилонская башня с грохотом обрушится. Именно это мы и должны сделать. Ни при каких обстоятельствах материалы о двигателе не должны попасть в руки рохийцев!
Взглянув на Аронова, прокуратор одарил его благосклонной полуулыбкой, энергично кивнул и смачно хлопнул по столу ладонью, словно ставя восклицательный знак.
- Вы совершенно правы, стратег. Ни при каких обстоятельствах!
Ружена едва удержалась, чтобы не скривиться. Значит, вариант совместного с Альянза Роха проекта не будет даже обсуждаться? Конечно, рохийский план пропитан риском. Но почему хотя бы не просчитать возможный позитивный эффект для экономики Славии? Она взглянула на обрюзгшее напряжённое лицо прокуратора – и промолчала. Её время придёт, но ещё не сейчас. Стратегесса заставила себя вслушаться в то, что продолжал говорить Потоцкий.
- … позвонил секретарю Атлантического Сената. Наш разговор продолжался более часа. Для атлантистов эта информация стала настоящим шоком. Вы утёрли нос их спецслужбам, севаст, - милостивый кивок тёмному эльфу. – Позиция Атлантического союза однозначна: не допустить во что бы то ни стало! «Плазмаджет»  в этом наша козырная карта. Данкевичу уже даны инструкции водить рохийцев за нос, обнадёживая и затягивая переговоры. Они, конечно, скоро разберутся в ситуации, но без проекта двигателя их планы написаны на воде. Рохийцы могут попробовать самостоятельно решить задачу, но на это уйдёт добрый десяток лет без всякой гарантии успеха, а тем временем… - прокуратор довольно хмыкнул и подвёл итог. – Тем временем Альянза Роха продолжит сползание в бездну.
Туда, где уже находимся мы! Стратегессу накрыла волна такого жгучего бешенства, что захотелось схватить ручку и вонзить её кому-нибудь в глаз. Зачем вообще потребовалось срочное заседание Стратегикона, если всё уже решено атлантистами?! Своих патронов из Атлантического союза Потоцкий проинформировал вперёд славийского правительства! Не изменившись в лице, Ружена медленным слитным движением поправила завиток тяжёлой причёски. Её время придёт, повторила она себе, но ещё – не сейчас.
Обсуждение и утрясание деталей длилось ещё около часа, но шло вяло, как усталый бегун после финиша. Стратеги не хуже Ружены поняли, что с ними хотят разделить лишь ответственность за принятое решение, но не само право решать, и вели себя пассивно. Заседание подходило к концу, и все ждали, что прокуратор вот-вот отпустит их, когда Аронов вдруг обратился к начальнику госбезопасности Славии.
- Последний вопрос, господин севаст. Хотелось бы уточнить один момент, - тихий голос Аронова шелестел, как песок, но стратегесса внезапно напряглась. – Когда рохийцы вышли со своим предложением на владельца «Плазмаджета», они сообщили ему только о технической стороне проекта или также … о его политической подоплёке?
- По словам Данкевича, его использовали втёмную, - сухо ответил севаст. – Для него это был абстрактный технический проект.
- По его словам? – со значением переспросил Аронов.
Ничего не ответив, безопасник коротко кивнул, словно хищная птица клюнула клювом воздух. Они сами не знают, поняла Ружена. Не уверены и не верят. Тот канат над пропастью, на который она мысленно поместила Данкевича, вдруг провис, закачался, разлохматился тонкими махрами, будто лопаясь изнутри. Ну, если точно выполнит все «инструкции», то шанс у него ещё есть…
- В таком случае, господин севаст, - изогнув белёсую бровь, сказал Аронов, – у меня к вам ещё один вопрос. Где гарантия, что Данкевич так-таки не сольёт расчёты двигателя рохийцам? Ведь он уже почти было это сделал.
Его слова потонули в возмущённых возгласах.
- Михаил Натанович, мы все встревожены ситуацией, но это уж слишком! – выкрикнул кто-то. – В чём вы подозреваете Данкевича? Он – известный бизнесмен, уважаемый член делового сообщества…
- Не собираюсь этого оспаривать. Но это всё лирика, господа, а мы занимаемся политикой, где как известно значение имеют на намерения, а возможности. У Данкевича есть возможность передать материалы рохийцам. Мало ли почему! – повысил Аронов голос, чтобы заглушить шум. – Ради приоритета своего отца. Или ради ностальгических воспоминаний о матери-рохийке. Ситуация слишком опасна, чтобы основывать всё на доброй воле одного человека. Это крайне зыбкий фундамент, коллеги. Так какова гарантия? – почти грубо спросил он у севаста.
Прокуратор поднял голову и тоже выжидающе уставился на безопасника. Впервые за время заседания тому изменила выдержка, и по его лицу короткой рябью скользнула ярость. Но севаст взял себя в руки и ответил любезно, будто на светском рауте.
- Вы хотите знать, какова гарантия, что гражданин Славийской Федерации не передаст секретные материалы враждебному нам государству, чем нанесёт непоправимый ущерб безопасности и стабильности нашей страны?
- Именно.
- Гарантия в том, что данный гражданин знает, как называется подобное деяние в УК СФ, - севаст сделал паузу и медленно произнёс, будто облизывая языком каждое слово. – Оно называется государственная измена. Я ответил на ваш вопрос?
Аронов улыбнулся, сверкнув серо-жёлтыми кошачьими глазами.
- Вполне.

ГЛАВА 22. КРАХ.

- Если всё дело в деньгах, то так и скажите. Назовите цену! – взгляд Куэнты Касильяс обжигал даже сквозь экран видеосвязи.
Дан отгородился ледяной светской улыбкой.
- О чём вы, камрада? «Плазмаджет» готов к совместному проекту. Просто … мне нужно время, чтобы обдумать ваше предложение. Поговорим об этом через неделю.
Пару мгновений рохийка в упор смотрела на него. Затем, дёрнув подбородком в непонятном жесте то ли согласия, то ли презрения, обрубила связь. Экран померк, будто на него выплеснули ведро серой, зыбящейся помехами краски.
Некоторое время Дан сидел без движения, потом стиснул подлокотники кресла  и с чувством, в полный голос выругался, давая выход скопившемуся, как заряд в аккумуляторе, бешенству. Почему нельзя было просто отказать рохийцам?! Почему надо было заставить его играть эту клоунскую роль?! Плясать точно дрессированный медведь на обломках собственных надежд!
Но даже сейчас он не жалел, что связался с рохийцами.
Да что рохийцы! Если бы к нему в офис, стуча копытами и помахивая хвостом, ввалился дьявол во плоти и предложил принять участие в проекте первой в истории межзвёздной экспедиции, Дан и с ним бы вступил в переговоры. Надо быть обывателем с рыбьей кровью, чтобы упустить такой шанс, вызов, акмэ карьеры. Хрупкую, как крылья бабочки, мечту из детства.
 Ещё три дня назад он думал, что не упустит. Конечно, севасторы уже давно мотали ему нервы, но с самого начала было понятно, что внимания тёмных ангелов славийской госбезопасности не избежать, и необходимость открыть часть проекта скорее выбесила и уязвила, чем напрягла. Давя нетерпение, Дан ждал, когда  безопасникам надоест ковыряться в материалах и они оставят учёных в покое.
Так бы всё и было. Если бы рохийцы не лажанулись!
Сами допустили утечку информации, сами подвели его, а теперь эта девчонка смотрит пылающими праведной ненавистью глазами, и он должен улыбаться ей как идиот, не имея возможности выплеснуть свою ярость.
И если бы только ярость…
Под ложечкой запульсировало что-то ледяное и острое, будто в желудок воткнули кристалл нетающего льда.  Дан внезапно вскочил, метнулся по кабинету и так же внезапно застыл перед высоким, почти в пол окном.
С верхнего этажа нервная кардиограмма высоток Диаспара была видна как на ладони. На побережье который день бесновались весенние шторма, докатываясь до мегаполиса лишь слегка ослабленным эхом, гоня по небу испуганные косяки облаков, прорезанные узкими лезвиями тревожных просиней. Текучий небесный поток, сверкая, отражался в плоскостях солнечных батарей, и те, казалось, дрожат от натуги, словно готовая порваться фольга.
Штормовой ветер брал город приступом, но посреди вакханалии бури, бликов и вихрей прошлогоднего мусора – приземистой неприступной твердыней возвышалось здание Прокуратория. Тёмный параллелепипед, прихлопнутый сверху, как супница крышкой, лиловой полусферой правительственного Аметистового зала.
Эта крышка с лёгкостью могла прихлопнуть «Плазмаджет», всё его состояние и его самого…
Дан упёрся ладонями в холодную пластину стекла, будто стремясь удержать её от падения под напором бушующего мира. Нет! До этого не дойдёт!
Но крови ему выпьют много, навсегда отравив свинцовым ядом несбывшегося.
Уроды!..
Дан сам не понял, почему вдруг усмехнулся, а когда понял, улыбнулся ещё шире и отлип от неколыхнувшегося окна. Надо же! Прицепилось Андрюшино словцо. Сегодня он наконец увидит своего мальчика. Сегодня они помирятся. Внутри всё омыло тёплой, будто от глотка вина, волной, и ледяная пульсация затихла.
Он не видел Андрея с той самой ночи, события которой наутро показались бы дурным сном, не будь немой очевидности пустых комнат особняка. Теперь мальчишка сидел на базе «Орихалька», дулся и не отвечал на звонки. В чём-то это оказалось и к лучшему. К лучшему, что они были порознь в эти дни: Дан поначалу был слишком раздавлен допросами и крахом проекта, чтобы скрыть своё состояние от Андрея. Но сегодня вечером он поедет на стадион и заберёт мальчика после матча – возьмёт за руку и отвезёт домой.
Так, как делал всегда.
К тёплой пушистой щекотке внутри колючками цеплялись опасения. Конечно, они помирятся, но на этот раз Дан не чувствовал за собой правоты. Мальчишка, ясное дело, нарвался: его капризы, перепады настроения и грубость чиркнули тогда по взвинченному состоянию Дана, как спичка по фосфорной намазке. Но… «Но я перегнул палку», - подумал Дан. Зашёл слишком далеко. Сорвался. Ссорились они и раньше, но никогда ещё в обиде и страхе Андрей не убегал от него в ночь. Позвоночник продрало ознобом стыда. Что сейчас чувствует Андрюша? Как он? Не дай бог, из-за их размолвки мальчик провалит игру.
Рука сама сомкнулась на серебристом окатыше сонофора. Дан, будто выполняя ритуал, звонил каждый день, но Андрей пока ни разу не снизошёл до ответа. Однако пора бы уже ему дать слабину. Наверняка мальчишка измучился, и лишь остатки гордости заставляют его ждать, пока Дан сделает первый шаг.
Ради примирения Дан был готов не то, что сделать шаг, но пробежать марафон. Он развернул к себе стоявшее на рабочем столе стереофото Андрея, глотнул адресованной ему застенчивой улыбки и нажал кнопку вызова.
Несколько вымораживающих  душу холодных гудков – и вдруг…
- Здравствуйте, Мстислав Александрович, - голос был тусклый и напряжённый, но это был голос его мальчика.
Вспышка радости рубиновым файером озарила сумрачный кабинет.
- Андрюша! Ну, наконец-то! Ты как? Где ты, мой милый?
- На базе. Скоро мы едем на стадион.
- Я буду на матче. И заберу тебя после игры, - Дан постарался изгнать из голоса вопросительные нотки.
Андрей его будто не расслышал.
- Мстислав Александрович, нам надо встретиться и поговорить.
- Конечно, мой хороший, я понимаю. Вернёмся домой и поговорим.
- Нам надо поговорить, - с сухим напором повторил Андрей. - Ждите меня после игры в холле у служебного выхода.
- Как скажешь, мой милый, - слегка удивился Дан. Обычно они встречались на авиастоянке, чтобы можно было всласть обняться подальше от любопытных глаз. – Удачной игры!.. – его пожелание затерялось в льдинах гудков.
Дан с лёгкой оторопью взглянул на сонофор, но настроение скакнуло вверх. Похоже, первый шаг к примирению сделан. Ну, в добрый путь!
Проблемы всё ещё поддавливали, как хроническая боль, но Дан ощутил в себе озерцо покоя. Всё наладится и утрясётся. Он справится с этим. Холодные бездны космоса будут покорять другие, но в его жизни холодная пустота одиночества навсегда завершилась: его ждёт любимый – чистая душа, чью любовь каким-то чудом он смог заслужить.
Вот только…
Почему у мальчика был такой странный голос?
Натянутый и напряжённый, будто готовая оборваться струна.

Тускло-матовая труба коридора разомкнулась стрельчатым выходом, и Андрей высунулся из арки, как из-за бруствера окопа.
Он нарочно долго возился в раздевалке, дожидаясь, пока возбуждённая после матча толпа болельщиков, журналистов, игроков и прочего футрановского люда выплеснется из «Орихальковой Арены». Расчёт оправдался: эллипс холла, украшенный вдоль стен гирляндами кубков, был тих, сумрачен и пустынен.
Почти.
У выхода маячили фигуры пары охранников, устало копошился парень из обслуживающего персонала, а у дальней стены, под потухшим зеркалом телеэкрана, в тёмном плаще и карминово-красном мазке шарфа – стоял Дан.
Губы Андрея сжались. Вечно Данкевич вырядится будто на званый приём. Пижон чёртов! Вот только когда Дан орал и набрасывался на него, то совсем не выглядел таким красивым и элегантным. Пружина злости скрутилась до упора и, распрямившись, бросила Андрея вперёд.
Пора с этим кончать.
Дан обернулся на остервенелое эхо его шагов.
- Андрюша! – лицо его осветилось улыбкой. – А я уж думал, что упустил тебя.
Упустили, Мстислав Александрович. После секундного колебания Андрей молча пожал протянутую руку. Обнять его Данкевич на своё счастье не решился.
- Поздравляю с победой, мой милый. Ты сегодня просто блистал. Тот гол во втором тайма…
- Мне надо вам кое-что сказать, - оборвал Андрей излияния Дана.
Тот осёкся, посерьёзнел и, склонившись к нему, уже без наигранной бодрости произнёс:
- Мне тебе тоже, Андрюша. Не думай, я не пытаюсь сделать вид, что ничего не случилось. Но давай сначала вернёмся домой. Ты поешь, отдохнёшь, а потом … мы скажем друг другу то, что надо сказать.
Андрей обжёг Дана враждебным взглядом.
- Никуда я с вами не поеду! Мы поговорим сейчас, - он изо всех сил старался захватить инициативу. Не надо это затягивать. Чем быстрей всё закончится, тем лучше. – Сейчас и здесь.
- Здесь? – Дан несколько картинно оглянулся на маячившие вокруг в деланном безразличии силуэты. – Андрюша…
Андрей поморщился:
- Ну, не совсем здесь. Есть тут одно место, где нам не помешают. Пойдёмте.
Он двинулся прочь от выхода, к широкой лестнице, возносившейся ввысь серебристым хай-тековским великолепием. Дан, не шелохнувшись, смотрел ему вслед. Андрей обернулся и топнул ногой.
- Да идёмте же! – спохватившись, он понизил голос. – Это ненадолго. Потом поедете, куда вам надо.
Лицо Дана дрогнуло.
- Хорошо, мой милый. Пусть будет по-твоему.
С высокой и плавной, как девятый вал, лестницы Андрей увёл Дана в переходы и тусклые коридоры, которые прогрызали «Орихальковую Арену» запутанным лабиринтом. Но он скорей заблудился бы в «Саграде», чем здесь. Андрей тщательно продумал место и время для решающего разговора. Именно сейчас – после игры и победы, когда в крови ещё бурлит боевой адреналин. Именно здесь – на стадионе, месте его триумфов, где Дан чужой. Он бы всё равно сделал то, что решил. Но ему нужна вся его сила и уверенность, чтобы не потерять лицо в схватке с Даном.
Перед ними выросла винтовая техническая лестница в огнисто-оранжевых бликах редких светильников. Молчавший до сих пор Дан придержал его за локоть.
- Куда мы всё-таки идём?
Андрей с раздражением вырвал руку и сдавленно ответил:
- Уже скоро, - он затопал по металлу ступеней, когда Дан вдруг негромко рассмеялся за его спиной.
- Ладно, Андрюша! С тобой хоть на край света.
Андрей не замедлил шагов, и душившее его багровое марево злости не рассеялось, но сквозь него пробилось чувство, внезапный укол воспоминания: он ведёт Дана на башню собора, чтобы признаться в  любви. Теперь он снова вёл Дана, но – совсем для иного. Кто бы знал, что всё так закончится!
Кто, кто, кто – лязгали под ногами ступени. Кто – скрипнула дверь, распахиваясь в весеннюю ночь. Андрей глотнул терпкого воздуха и отступил в сторону, наблюдая за реакцией Дана.
Бушевавший весь день ветер к ночи наконец стих, и створки купола были раздвинуты над стадионом. Небольшая техническая площадка с кожухами сервисных манипуляторов прилепилась к ободу огромной чаши, будто ореховая скорлупа, балансирующая на жерле вулкана. Вулкан уже потух, отгремел игрой, и в бледном свете одинокого прожектора зелёный газон внизу казался затянутым ряской озерцом.
Андрей ощутил приток сил. В громадном амфитеатре будто всё ещё металось эхо гремевших в его честь оваций. Но для страдающих акрофобией это «ласточкино гнездо» было явно неподходящим местом.
- Классный вид! – Дан перегнулся через хлипкое ограждение, вглядываясь в эллиптические пластины ярусов стадиона. Высота его, похоже, не смущала. – Твоё убежище, мой милый? Чувствуешь себя здесь уверенней? Ты везде находишь свои личные уголки.
Дан улыбнулся, но от его улыбки Андрея перекосило, как от пощёчины. Чёрт, как он догадался! Дан всё-таки слишком умный для него. Читает его, будто книгу. «Ничего! Последняя глава станет сюрпризом», - попытался вернуть себе решимость Андрей.
- Вовсе не убежище. Просто здесь нам никто не помешает, - буркнул он.
Он прокручивал в голове план разговора, пытаясь ухватить за хвост тщательно продуманную, но теперь напрочь забытую первую фразу, когда Дан, как на скамейку усевшись на стальной кожух, с тревогой взглянул на него снизу вверх.
- Андрюша! – негромкий голос Дана отчётливо разнёсся в гулком пространстве амфитеатра. – У тебя такой вид, будто ты несёшь неподъёмный груз и вот-вот надорвёшься. Я тебя очень обидел, мой милый?
- Обидели?! Да ерунда! Вы накинулись на меня, а потом вышвырнули вон! Эка невидаль! – Он опешил от собственного крика. Очень громкого крика. Весь план пошёл вразнос.
- Меня мучит то, что случилось между нами… - начал было Дан, но Андрей не дал ему договорить, ринувшись в атаку.
- Ах, вас мучит! Так это вы тут страдалец! А я?! Как насчёт меня?! Вы унизили меня, оскорбили, вы были будто взбесившееся животное! Да как вы посмели?! Как вы посмели так со мной обойтись?! – ему хотелось бить и крушить всё вокруг, наплевав на последствия.
Дан, хоть сам нередко мог рявкнуть на него, в отношении себя спуску не давал и жёстко гасил попытки повысить голос в разговоре. Ну, теперь пусть попробует! Но Дан молчал, а когда заговорил, его голос прозвучал странно тихо после криков Андрея.
- То, что случилось, только моя вина. Я не стану себя оправдывать. Не в порядке оправдания, но чтобы ты не считал меня … бешеным животным, скажу, что и ты причинил мне боль, мой милый. Ты сказал, что не любишь меня…
Андрей гневно булькнул. Не говорил он такого! Однако он не собирался радовать Данкевича опровержением.
- … Сказал, что ты – не мой, - уточнил Дан, будто это было синонимами. – Понимаю, это было сказано в запале, но так нельзя говорить даже в пылу ссоры, Андрюша. У меня сейчас некоторые трудности на работе, - неохотно добавил Дан, -  и твои слова … в общем, как-то всё сошлось нехорошо. Я потерял над собой контроль.
- Что? Работа? – Андрей клещами вцепился в фразу. – Вот скажите, на работе вы тоже на подчинённых кидаетесь? Или там, на ваших друзей-олигархов? А?! Нет! Вот то-то и оно! Там вы контроль не теряете! Это вы только со мной так! Почему?! А?
Дан ответил не сразу.
- Не могу с тобой спорить, -  наконец сказал он. – Ты прав, Андрюша, а я нет. Но, не сердись, долго каяться я тоже не умею. Скажу только, что это был последний раз, когда я поднял на тебя руку. Больше такого не повторится. Обещаю. Знаю, что бываю вспыльчивым мудаком, – Дан слабо улыбнулся, - но свои обещания я держу. Разве не так, мой милый?
Не так! Вы обещали мне «Барсу»! Ну и где она?! Андрей открыл было рот, чтобы снова разразиться яростной тирадой, и – не произнёс ни слова. Он вдруг понял, что гнев исчез, выплеснулся с криком, как желчь при рвоте. На душе полегчало, но за свой срыв стало стыдно. К чему эта сцена? Зачем мучить друг друга?
Ведь всё уже решено.
Он махнул рукой, когда Дан неожиданно серьёзным тоном попросил его: «Прости меня, Андрюша. Пожалуйста».
- Прощаю, - буркнул Андрей. – Это всё уже неважно, на самом деле. – Он помолчал, собираясь с мыслями. Ошмётки плана валялись на задворках сознания, но Андрей вдруг понял, что надо сказать. – Мстислав Александрович, я тоже хочу попросить у вас прощения.
Дан оживился.
- У меня? За что же? Но если ты сам так думаешь… - он умолк, без особого успеха пытаясь скрыть блеск в глазах. Похоже, Дан считал, что примирение у него в кармане.
Внутри что-то заныло. Андрей переступил с ноги на ногу. Он уже устал стоять, но ощущение, что он выше Дана, добавляло толику уверенности. Отступив на шаг, он привалился к холодному поручню, обрамлявшему маленькую площадку. Стены амфитеатра вогнутой римановской геометрией срывались вниз, искривляясь, словно поверхность кубка.  На самом дне глянцевито отсвечивал изумруд газона.
- Когда я впервые вышел в основном составе на «Орихальковую Арену», то боялся просто до ужаса, - вдруг признался он, не глядя на Дана. Слова падали в огромную чашу, как капли воды. – Сто тысяч человек, и все смотрят прямо на меня. Сто тысяч. У нас в Зиме жителей меньше. Меня от страха наизнанку выворачивало. Но сыграл я хорошо. Только, кроме Мирчи Радека, никто меня не поздравил, - он искоса взглянул на Дана. Тот если и был удивлён внезапной сменой темы, никак этого на показал, и слушал внимательно и серьёзно. -  Это профессиональный спорт, и тут каждый сам за себя. Никто не обрадовался, когда из несусветной дыры явился какой-то сопляк и всех подвинул. Я и с Мирчей-то сдружился лишь потому, что он – вратарь, а я – форвард, и нам не надо конкурировать за место в составе.
- Сейчас я привык, да и … ореол славы помогает, - Андрей помахал руками, изображая ореол. – Но тогда было очень тяжело. Очень. А потом я встретил вас.   
Дан фыркнул.
- И я быстро добавил тебе стресса. Мне стыдно, мой милый. Правда, стыдно. Всегда удивлялся, как после столь бурного начала ты ещё захотел иметь со мной дело.
Андрей улыбнулся, вспомнив эпохальную разборку после его возвращения из Иркутска. Улыбка тут же выцвела, будто кто-то стёр её с его лица.
- Я раньше тоже удивлялся, Мстислав Александрович. Но потом понял. Просто на самом деле мне понравилось, - на Дана вдруг напал приступ кашля. – Мне понравилось, что вы тогда меня прибили, - кашель резко оборвался. – Я не то, чтобы подумал, но будто хребтом ощутил: если вы достаточно сильный, чтобы меня наказать, значит, вы достаточно сильный, чтобы меня защитить.
Он умолк, и воцарилась полная тишина. Затем Дан тихо спросил:
- От чего ты хочешь, чтобы я тебя защитил, Андрюша?
- От жизни, - спокойно ответил Андрей и уточнил. – Только не хочу, а – хотел.
Сказав это, он бросил на Дана короткий взгляд, затем отвернулся и больше уже на него не смотрел. Он говорил, будто обращался не к Дану, а к пустой чаше стадиона, полной бледного света и яркой придонной зелени. Так было легче.
- Знаете, Мстислав Александрович, я вас в эти дни ругал последними словами, - признался Андрей. – Но потом понял… - на самом деле он понял это только сейчас, - … понял, что вы передо мной ни в чём не виноваты. Вы были честны. Ваш характер, намерения, то, чего вы хотели от меня – всё было ясно с самого начала. Я всё это знал, когда выбрал быть с вами. Надеюсь, вы не льстите себе мыслью, что соблазнили меня? – за сердитой надменностью он скрыл ожог смущения. – Это я вас выбрал! Помните, тогда, в Барселоне, на башне собора я сказал…
- Ты сказал, что любишь меня. Как я могу забыть, Андрюша?
Он не видел лица Дана, но в воздухе витал аромат улыбки.
- Да, сказал… Сказал, что согласен на всё, чтобы быть с вами. И выходит, я вас обманул. Вот за это я и хотел попросить прощения, - Андрей вдруг зачастил, глотая фразы, не позволяя Дану вставить ни слова. – Я много думал о том, что случилось. Думал и думал. Мстислав Александрович! Вы … много значите для меня. Но я понял, что не согласен. Не согласен на всё, что угодно. Не согласен, чтобы меня оскорбляли, не согласен быть для вас одним из многих, не согласен, чтобы меня выставили вон, когда надоем, и заменили другим. Я не могу вынести этих ваших других! – он заставил себя понизить голос, но слова, которые лились столь легко, вдруг куда-то пропали, и концовка вышла скомканной. – В общем … лучше я сам, чем вы меня… Короче, ну вы поняли… Завтра, когда вы будете на работе, я заберу из «Саграды» свои вещи! – наконец выпалил он.
И перевёл дыхание. На мгновение показалось, что самое страшное уже позади. Но тут же Андрей осознал, что самое страшное – не знать, как отреагирует на его слова Дан. Станет упрекать? Взбесится? Огорчится?
Он вцепился в ледяной поручень ограждения, как самоубийца перед последней чертой. За спиной чиркнул по металлу шорох шагов, и Дан без труда и без церемоний развернул его к себе.
Андрей вскинул глаза, - и ослаб, будто ланцетом пустили кровь.
Дан смеялся! 
- Ну-ка, ну-ка! Это что ж там за такие «другие»? Поподробней, пожалуйста, мой милый! – Дан весело скалил крупные хищные зубы, держа его за плечи.
Андрей смотрел на него почти в ужасе. Неужели Дан не чувствует к нему совсем ничего?! Он не собирался этого говорить, но слова сами вытолкнулись из горла.
- Я знаю про Тильда Сагитова! И про других тоже знаю! Я знаю про вас! Вы расстаётесь со всеми! Пусть я ни черта не смыслю в людях, но всё же не настолько дурак, чтобы думать, будто с ними вы были одним, а со мной будете другим, особенным, - сжавшись в руках Дана, он говорил болезненно и глухо. Запал уже иссяк. – Может, это нормально. Может, у всех так. Но я так не могу, я не могу…
Дан смеялся ему в лицо.
- О-о! Тильд! Это многое объясняет. Где ты его встретил? В клубе? Так вот отчего ты был такой дикий. Чёрт, надо было мне догадаться, что тут что-то не то! – Дан наконец перестал веселиться и, щурясь, как обожравшийся сметаны кот, переместил руки с плеч на талию Андрея, притянув его к себе. – Угм! Значит, узнал про Тильда. И приревновал. Да, мой хороший? Мне нравится, что ты меня ревнуешь. Ну-ка, расскажи… - Дан осёкся, увидев выражение его лица. – Андрюша…
- Пустите меня, - всхлипнул Андрей. – Дайте я уйду, - он без особого успеха пытался отцепить от себя крупные костистые лапы.
Навалилась такая обессиливающая опустошённость, что трудно было даже стоять. И когда Дан неожиданно выпустил его, он отполз в сторону, хватаясь за поручень, прочь от давящей тёмной фигуры.
Посерьёзнев, Дан несколько мгновений смотрел на него, потом снова разместился на кожухе, перегородив путь к узкой металлической двери, ведшей на лестницу.
- Ну-ну, Андрей! Тише, мой милый. Я тебя выслушал, теперь тебе придётся послушать меня.
Да! Пусть Дан, прекратив лыбиться, выскажет наконец себя, чтобы не осталось никаких иллюзий. Чтобы не осталось ничего…
- Ты, значит, сомневаешься … в серьёзности моих намерений? - устроившись поудобнее, спросил Дан. В голосе его снова прорезались насмешливые нотки, раня Андрея, который чувствовал себя так, будто с него содрали кожу. – Хм! – Дан задумался на минуту, затем, словно что-то решив для себя, внезапно спросил. – Ты знаешь, во сколько оценивается моё состояние?
О чём он, чёрт возьми?!
- Понятия не имею.
- В тридцать миллиардов злотых, - доброжелательно просветил его Дан. – Это, конечно, не только банковские счета, а общая стоимость активов. Как ты думаешь, мой милый, кому они принадлежат? – выдержав паузу и не дождавшись ответа на свой дебильный вопрос, Дан отчётливо выговорил. – Тебе, Андрюша. Те-бе.
Андрей с усталой ненавистью взглянул на него. Долго ещё он будет паясничать?!
- Что вы хотите сказать?
- Только то, что сделал тебя своим наследником, - усмехнулся Дан. - В перспективе, мой хороший, ты являешься владельцем заводов, дворцов … ну, пароходы это анахронизм, но думаю, воздушная флотилия из нескольких сотен прыгунов их удачно заменит. Ты – миллиардер, мой милый. Теперь, внимание, вопрос! – Дан вскинул палец, словно ведущий ток-шоу. – Стал бы я отписывать тебе своё имущество, если, как ты нафантазировал, собираюсь поматросить и бросить? Помощь зала нужна? Или сообразишь сам?
Андрей молчал.
- Не веришь? Я покажу документы, недоверчивый ты мой.
Андрей ничего не ответил.
- Андрюша, ау-у! Какая погода в соседней галактике?.. Да скажи уж хоть что-нибудь! – вдруг взорвался Дан. Ёрнический тон облетел с него и стало заметно, что он нервничает.
Андрей наконец прошептал:
- Мстислав Александрович, но почему?..
- Что почему? – переспросил Дан, не дождавшись продолжения. – Почему я это сделал? Потому что ты – моя семья, и кому ещё я должен оставлять нажитое непосильным трудом. Или почему сказал об этом только сейчас? Ну, я вообще собирался поговорить с тобой не раньше, чем через годик-другой, когда ты подрастёшь и сможешь потихоньку втягиваться в бизнес. Но в связи с … разразившемся кризисом, пришлось скорректировать планы. Иногда материальные факты убеждают сильней, чем пафосный лепет о чувствах. Почти всегда, на самом деле, - подумав, уточнил Дан. – Так удалось мне тебя убедить … компаньон?
Почему-то это смешное словцо, ассоциировавшееся у Андрея со старинными книжками Диккенса, но никак не с собственной жизнью, окончательно вернуло его к реальности.
- Неужели вы мне так доверяете?!
- Я тебя люблю, - ответил Дан.
Андрей прерывисто вздохнул. Прорвав плотину ошеломлённости, облегчение нахлынуло, как волна, накрыло с головой, вымело почти физическую муку, блаженным сиянием затопило весь мир – пока в нём не остался только Дан. Его сидящая тёмная фигура с бледным пятном лица и призывной, как маяк в ночи, полоской шарфа. Они молча смотрели друг на друга через разделяющее их пространство.
- Андрюша! – тихо позвал Дан. – Ну иди же ко мне! Иди ко мне, моя любовь.
И Андрей бросился к нему.

Они целовались будто первый раз в жизни, так пылко и бережно, что сердце забывало стучать, а потом, опомнившись, неслось галопом. Дан втащил его себе на колени, и Андрей прижался к большому сильному телу, зарывшись в складки плаща, неотвратимо тоня, погружаясь в кокон рук, губ, невнятного шёпота, тепла и тонкого, до боли родного смолистого запаха, словно он пригрелся на солнцепёке в сосновом лесу, где знойный воздух пульсирует в ритме биения сердца, обволакивая, содрогаясь, растекаясь в счастливой истоме: Дан любит его, только его, не будет больше обижать, они теперь равные…
Перестав целоваться, они блаженно оцепенели в объятиях друг друга, медленно дрейфуя на грани реальности.
Наверное, надо поблагодарить Мстислава Александровича, подумал Андрей. Он пытался раскопать носом Дановский шарф, чтобы добраться до жилки на шее. Надо поблагодарить, хотя… Он перестал копошиться: здорово, конечно, что Дан так его любит, но всё-таки он никогда не собирался быть … этим самым … миллиардером. Олигархом.
Мысли вдруг хлынули потоком, увлекая его из далёкого блаженного измерения в действительность: а ведь управлять огромным концерном – это такая ответственность! Это просто ужас! Тяжело и скучно. Андрей ещё не знал, чем хочет заниматься после футрана, но уж о бизнесе точно никогда не думал. А теперь выходит и думать нечего. Дан одним махом решил за него его судьбу.
Непонятное ощущение холодной позёмкой толкнулось в грудь, и Андрей затих в объятиях Дана, будто замёрзнув. Но в этот момент его подбросила внезапная мысль. Похоже, к этой бодяге прилагается бонус! Фантастический бонус!
- Что такое, мой хороший? – мурлыкнул ему в ухо Дан.
Андрей прокашлялся и решил зарулить издалека.
- Мстислав Александрович, я хотел спросить… Так значит, у нас теперь всё общее?
Дан рассмеялся.
- Всё общее, Андрюша. А когда-нибудь будет только твоё. Или ты хочешь что-то уже сейчас? – Дан как всегда без труда просёк его маневры. Андрей невнятно булькнул, и Дан взъерошил ему волосы. – Смелей, мой милый! В среду твой день рожденья. Я уже выбрал подарок тебе на семнадцатилетие, но кто сказал, что он должен быть только один? Что ты хочешь, чтобы я тебе подарил?
Андрей глотнул воздуха и произнёс:
- Мой контракт, - голос был странно высоким. Он пёрхнул и повторил нормальным тоном. – Подарите мне мой контракт. Пожалуйста.
Дан ничего не ответил и не шевельнулся, но руки, обнимавшие Андрея, вдруг закаменели точно стальные обручи.
- Зачем тебе контракт? – наконец сказал Дан. - Я сам устрою твой переход в «Орифламму».  – Не успел Андрей рта раскрыть, как Дан оборвал его. – А насчёт «Барселоны» я тебе уже всё объяснил!
- Мстислав Александрович! – затараторил Андрей, выгибая шею, чтобы взглянуть ему в лицо. – Я помню! Я вовсе не хочу, чтобы у вас были неприятности из-за меня! Но смотрите, что я придумал. Вы передадите мне мой контракт, а я от своего имени договорюсь обо всём с рохийцами. Такое редко бывает, чтобы игрок сам устраивал свою судьбу, но это ведь не запрещено.  В результате вы будете будто бы ни при чём, и у вас не будет проблем, а у меня – будет «Барселона», - он счастливо улыбнулся. – Ну как вам мой план?
- Очень плохо, мой милый, - с холодком обронил Дан. – Твой «гениальный» финт ушами никого не обманет. Всем заинтересованным лицам прекрасно известно, что решаю тут я, а не ты. И твой поступок будет с полным основанием отнесён на мой счёт. Кроме того, - Дан поджал губы, - я сам не хочу, чтобы ты играл в Альянза Роха. Это понятно?
От жёсткого тона Данкевича Андрей потрясённо вскинулся. Опаньки! Приехали! Вот тебе и «компаньоны»…
- Андрюша! – мягче заговорил Дан, погладив его по спине. – Я дам тебе всё, что нужно. И даже больше. Но потакать капризам, - опасным капризам, мой милый, - не буду. Усвой это.
Потакать капризам?! Его мечта для Дана просто каприз?! Не будь у них за плечами столь тяжело давшегося примирения, Андрей бы уже вспылил. Но случившееся сделало его мудрей. Дан действительно может просто не понимать, подумал он, заставляя себя успокоиться. Надо ему объяснить.
- Мстислав Александрович…
Вещать о высоких материях, сидя на острых коленках Дана, было как-то стрёмно, и Андрей переполз на холодный металл кожуха рядом. Данкевич выпустил его из объятий, но взглянул с неудовольствием.
- Мстислав Александрович! Послушайте меня. Я мечтал играть в «Барселоне» с тех пор, как мне исполнилось семь. Уже почти десять лет. Больше половины жизни, - он старался говорить солидно и весомо, но у Дана в глазах вдруг запрыгали черти, будто услышанное его насмешило. – «Барса» играет в самый яркий и атакующий футран на планете. Во всей Экумене! Я хочу играть так же, я влюблён в их игру. А когда я … мы побывали в Барселоне, то влюбился в сам город. Он для нас обоих стал особенным, ведь так? Мне пора уезжать из Славии в более сильный чемпионат. Если бы рохийцы меня не захотели, сочли недостаточно хорошим для своей команды, это стало бы для меня тяжёлым ударом. Очень тяжёлым, но я бы его пережил, просто тренировался бы ещё больше. Но рохийцы считают меня достойным! Они хотят, чтобы я играл в «Барсе»! И я не могу, слышите, не могу допустить, чтобы мою мечту, исполнение которой я заслужил, вырвали у меня из рук какие-то правительственные хмыри! Это неправильно! Это … это просто унизительно! Так не должно быть, - Андрей перевёл дыхание и взглянул на Дана.
Тот внимал ему с прохладным интересом. Непохоже, что его слова тронули Дана. Андрея охватило отчаяние.
- Ну есть же и у вас какая-нибудь мечта! – выпалил он. – Я знаю, что есть! Я знаю про звездолёт! Вот представьте, что чинуши вам запретят…
Не успел он договорить, как Дан уже возвышался над ним, стиснув его лицо в жёстких ладонях.
- Откуда ты узнал про звездолёт?! – рявкнул Дан. Сквозь гнев странным образом сочился страх. – Они приходили к тебе? Тебя допрашивали?
- К-кто? – растерялся Андрей. Глубоко вздохнул, пытаясь взять себя в руки. Дану его не запугать. – Никто меня не спрашивал. Я сам спросил. Спросил Куэнту знает ли она, о чём вы тогда так долго беседовали с Сальватором Альенде. Она мне всё рассказала. Вы скрывали от меня такое чудо!
Дан выпустил его и пантерой заметался по маленькой площадке. Затем снова остановился перед Андреем.
- Значит, Куэнта Касильяс! Опять эта девка! – Данкевич грязно обругал рохийку.
Андрей сжался от выброса злой энергетики. Но упрямство пересиливало страх. Дану придётся это проглотить. Он не станет расставаться со своими друзьями в угоду Данкевичу.
- Как вы можете так говорить о Куэнте! Она ведь теперь ваш партнёр по звёздному проекту как Сердце амистада «Целеста». Так вот, - Андрей попытался вернуться к прежней теме, - вот представьте, что вы хотите построить звездолёт, а к вам вдруг заявятся чинуши и скажут…
- Уже заявились и сказали. И я это пережил. И ты тоже сможешь прожить без своей «Барселоны».
Андрей онемел, пытаясь осознать смысл ледяных слов Дана.
- Вы … отказали рохийцам?
- Ну, формально ещё нет, - голос Дана был таким же невыразительным, как лицо. – Но, по сути, да. Отказал. Проект звездолёта признан политически неприемлемым для государственных интересов Славии.
Андрей медленно поднялся.
- Вы отказали рохийцам?! Но им нужны расчёты двигателя! Без них они не могут… Мстислав Александрович, как вы могли?! Это же звездолёт! Первая межзвёздная экспедиция! Самое небывалое событие за всю историю человечества! Вы что не понимаете, о чём идёт  речь?!
- Всё это я понимаю лучше тебя, щенок! – взорвался Дан. – Довольно, Андрей! Ни слова больше!
Он в самом деле умолк.
- Прости, мой милый, - после паузы проронил Дан. Вспышка как будто отняла у него все силы, и он усталым жестом поднёс руки к лицу. – Прости. Мы оба расстроены. Не будем больше говорить об этом, - Дан  взглянул на часы и присвистнул. – Космос великий! Уже ночь на дворе. Пойдём-ка домой, Андрюша.
Бросив с пятачка площадки последний взгляд на потухший кратер стадиона, Дан взял молчавшего Андрея за руку и повёл к лестнице.

В этот поздний час коридоры и переходы «Орихальковой Арены» были пропитаны тусклым матовым светом, запахом пластика и мертвенной тишиной. Звуки их шагов казались кощунственно громкими, стекая по спиралям ступеней.
Дан уверенно шёл вперёд и ни разу не сбился, хотя видел дорогу всего один раз. Горячие сильные пальцы его сжимали запястье Андрея, и он без возражений и протеста семенил следом. Но мысли его сдержать было некому, и они текли сквозь сознание, как река, а он лишь стоял на берегу и наблюдал необоримый холодный поток.
Он любит Дана, и Дан любит его. Не поднимет больше руку, раз обещал. 
Но в остальном Данкевич не изменится.
Дан не изменится.
Надо или принять его таким, какой он есть, полностью подчиниться, позволить вести себя по жизни за руку, как ребёнка, войти в чуждый мир сверхбогатых людей, где благосклонность прокуратора ценней всех звёзд и великолепия вселенной…
Или же…
Створки выхода с тихим шорохом сомкнулись за ними, отсекая сонные лица охранников. Авиастоянка в оранжевых бусинах фонарей была пустынна. Горбилась хищной птицей авиетка Дана, и чуть в стороне от опасной соседки пузатыми испуганными клушами жались пара такси.
 - Андрюша! Куда ты разогнался? – окликнул его Дан. – Тормози. Вот моя машина.
Андрей остановился и взглянул на Дана. Тот стоял в глубокой тени авиетки, и лица его не было видно.
- Мстислав Александрович! Я … я поеду на базу, - голос прозвучал сбивчиво, будто существовал отдельно от окончательной решимости внутри. – Мне надо немного побыть одному. Подумать о том, что случилось. Недолго! – он отступил на шаг к силуэту такси. – Совсем чуть-чуть! – сказал он, отступая ещё на шаг.
Дан подался к нему. Тень тёмной вуалью соскользнула с него, и в призрачном свете фонаря его исказившееся лицо сказало Андрею, что Дан понял всё.
- Ты ведь не оставишь меня…
- Я вам позвоню. Обязательно.
Он ускорил шаги и вдруг споткнулся, когда камнем в спину прилетел рык:
- Ты не можешь меня бросить! – Дан настиг его в два прыжка. – Так тебе надо подумать … мой милый?! – привычная ласка прозвучала как угроза. – Тогда подумай о том, что твой контракт принадлежит мне! После окончания сезона ты не сможешь ни остаться в «Орихальке», ни перейти в другой клуб без моего согласия! И всё равно явишься с повинной головой. Так уж лучше не начинай, Андрей! Ты не можешь уйти от меня, - выдохнул Дан с фанатичной убеждённостью.
Потрясённый, Андрей смотрел на него так, будто никогда не знал раньше.
- Вы не в своём уме, - прошептал он. – Вы правда думаете, что я стану жить с вами из-под палки?! Судите по себе? Смотрю, вам не привыкать прогибаться! – он перевёл дыхание и отчеканил. - Если вы вздумаете шантажировать меня моей профессией, то я сменю профессию. Прощайте, Мстислав Александрович!
Когда он запрыгнул в авиатакси, Дан всё ещё стоял на том же месте и молча смотрел ему вслед. Он смотрел ему вслед, когда стальная птица взмыла в мутно-лиловое от городских огней небо. Неподвижная фигура внизу рывком уменьшилась и исчезла. Но Андрей всё ещё чувствовал на себе этот взгляд: он лип к телу и стекал между лопаток растаявшим снегом.

*****

Позже, много позже, вспоминая то время, Дан не мог отличить яви от бредового сна. Все дни после того, как авиетка с Андреем исчезла в ночном небе,  сбились для него в один комок, серый и плотный, словно войлок. Он засыпал, просыпался, работал, отдавал распоряжения, наверное, даже думал о чём-то – но каждая фраза и действие, каждая мысль слоями душной тяжёлой ваты наматывались на сердцевину из свинца: Андрюша бросил его.
Бросил – и поделом! Он увяз в грязи и соглашательстве,  стал недостоин своего византийского мальчика, и эта чистая душа от него отшатнулась.
Жизнь казалась дурным сном, но в день рождения Андрея – жемчужно-пасмурный и тёплый день весны – Дан вдруг будто очнулся. Очнулся внезапно и полностью, словно в полутёмной комнате кто-то наконец зажёг свет. Он был один в своём кабинете в офисе «Плазмаджета». Диковинным натюрмортом на столе лежали три предмета: крохотны й изумрудный кристалл, большого формата книга и тонкая стопка веленевой бумаги. На фоне тёмно-стекловидной столешницы они смотрелись загадочно и странно, как волшебные артефакты из сказки, которые должны спасти героя или погубить.
Решение уже вызрело, и Дан больше не колебался. Он подсоединил кристалл памяти к компьютеру, подключился к защищённому каналу связи, – лишь он и ещё вице-президент концерна имели к нему доступ, - и пучок информации мгновенным импульсом вырвался на свободу. Успеха, камрады!..
Всё это потребовало не более десяти секунд.
Последующее заняло гораздо больше времени. Дан долго листал альбом с видами Барселоны, задержавшись взглядом на трёхмерных снимках собора Саграда-Фамилия, затем взял стопку веленевых листов с убористым юридическим текстом и, выровняв их, осторожно вложил в книгу. Окинул подарок критическим оком: чего-то не хватало. Порывшись в столе, он выудил рулон серебристой шуршащей бумаги. На такой распечатывали чертежи, но в качестве подарочной обёртки она тоже вполне сгодилась. Ну, кажется, всё…
Дан вызвал секретаря, распорядился немедленно отправить свёрток экспресс-доставкой и, в нервном возбуждении расхаживая по кабинету, принялся ждать.
Ждать звонка. Малыш простит его. Вернётся к нему. Всё будет, как прежде…
Он так и не узнал, позвонил ли ему Андрей.
Задыхающийся голос Коры Антаровой по внутренней связи попросил срочно её принять. Но в распахнувшиеся двери вошла отнюдь не миниатюрная женщина, - в кабинет хлынул поток высоких существ в зеркально-чёрных, фасеточных, как головы насекомых, шлемах. На локтях и запястьях шипами топорщилось анатомическое оружие.
Двое из них тут же оказались за спиной Дана, ещё не касаясь его, но взяв в клещи. Остальные рассредоточились по помещению, выворачивая ящики стола, роясь в файлах, извлекая память компьютера.
Последним вошёл немолодой офицер, без шлема, в аспидно-серой севасторской форме.
Дан будто во сне взглянул на руководителя группы захвата.
- Какого чёрта…
- Мстислав Данкевич? – официальный тон оцарапал точно наждак. – Вы арестованы.

ГЛАВА 23. РОХИЙСКИЙ МИРАЖ.

Светозарный эфир содрогнулся, сморщился, точно фольга, покрываясь тёмными складками теней, и образ грядущего, что в экстазе созерцал Иравади, утратил чёткость. Ментальная картина – столь яркая миг назад – выцвела и потускнела, зыблясь, будто мираж, который вот-вот развеется ветром.
Гипербореец рывком вышел из транса.
Медленно открыл глаза, унимая сердцебиение. Горный пейзаж вокруг был залит розовым утренним светом, и скальный выступ, где он медитировал, покрывала роса. Безмятежность мира контрастировала с острой тревогой внутри. «Что это было? – подумал Иравади. – Что я видел?» Три века усилий магов Новой Гипербореи должны были наконец увенчаться успехом, но что-то пошло не так…
Спуск занял два часа, и когда он наконец достиг авиетки, укрытой среди жёлтых сланцевых скал, то первым делом схватился за сонофор.
- Куэнта? Мне надо встретиться с вами!
- Мне с вами тоже, - донёсся сухой ответ.

Кабинет Куэнты Касильяс был отделан серебристым металликом и выходил окнами на море. Оттуда в тишину комнаты вторгались резкие крики чаек, которые облаком белого конфетти кружили над молом. Иравади невидяще следил за их полётом, обуреваемый растерянностью и досадой на самого себя. Он уехал в горы для медитации, когда вся «Целеста» праздновала получение звёздных чертежей, и пропустил пришедшее следом известие. Данкевич арестован, как такое могло случиться…
- Где вы всё-таки были, Иравади? – сердитый голос девушки прервал молчание. – Опять медитировали в Пиренеях? С вами не могли связаться два дня! Простите, что выговариваю, но вы один из руководителей проекта и должны быть доступны в случае непредвиденных ситуаций. В этот раз обошлось, но…
- Обошлось? – гипербореец резко обернулся к Куэнте.
Та сидела на рабочем столе с такой осанкой, будто под ней был трон. После избрания руководителем Куэнта сменила мальчишеский прикид на строгие брючные костюмы, который очень ей шли, подчеркивая резковатую грацию. Крупный синий сапфир сверкал на руке нового Сердца амистада «Целеста».
- Так вы считаете, обошлось? – повторил вопрос Иравади.
Куэнта спрыгнула со стола и упруго прошлась по кабинету.
- Данкевича, конечно, жаль, - после паузы тихо проронила она, но голос её тут же налился напором. - Расчёты двигателя у нас, и это самое главное! Скоро работа переместится отсюда, - она взмахнула рукой, обозначая корпуса «Целесты», - на орбитальную верфь. Начнётся строительство звездолёта. То, о чём мечтал Сальватор Альенде, станет явью! – слова её прозвучали как клятва.
Продолжая расхаживать взад-вперёд, Куэнта заговорила о грядущем голосовании Совета амистадов в Гаване, когда звёздный проект превратится в общенациональное дело, перебирала содружества, что скоро включатся в него. Ментальная энергетика её захлёстывала Иравади, холодноватая и резкая, будто северный ветер, но с незнакомой пряной нотой, витающей в комнате.
Он слушал, напряжённо размышляя. Куэнта права: арест Данкевича не может помешать реализации проекта. Но что значит его видение? Видение будущего, которое рассеивалось, словно дым. Он взглянул на Куэнту и решился наконец задать вопрос, который единственно его занимал:
- Что с Андреем?
Девушка осеклась на полуслове, застыла посреди комнаты и медленно повернулась к нему. Пряный тропический запах стал слышней.
- С Андреем? – без всякого выражения переспросила она. – Почему вы вдруг вспомнили его?
«Потому что твой проект ничего не стоит без «открывающего пути»!» - гневно подумал Иравади, еле сдержав нетерпеливый жест. Рохийцы были лучшим из возможных орудий для воплощения замыслов гиперборейских магов, но как тяжело работать с непосвящёнными…
- Я считаю себя другом Андрея, да и вы вроде бы тоже, камрада, раз так много общаетесь с ним, - сухо произнёс он. – Что с ним? Он … не пострадал?
Прежде чем ответить, Куэнта выдержала паузу:
- Андрей в порядке. Арест Данкевича его не коснулся. Он о нём даже не знает.
Иравади с облегчением перевёл дух, но последняя фраза заставила его вопросительно поднять бровь:
- Не знает?! Как такое возможно?
Снова Куэнта ответила не сразу.
- Официального объявления об аресте не было, - произнесла она наконец. – Мы сами узнали о нём из донесения разведки, а не из теленовостей. Славийские власти боятся даже заикнуться о звёздном проекте Альянза Роха, чтобы не раскачать внутреннюю ситуацию. Так что Данкевич … просто исчез.
Иравади внимательно посмотрел на девушку.
- Необходимо сообщить Андрею о том, что случилось, - медленно проговорил он. – Отношения, которые связывают его с…
- … закончились! – выпалила Куэнта. В два шага приблизилась она к  удивлённому гиперборейцу и склонилась к нему, опираясь о стол худой сильной рукой. Лицо её оставалось бесстрастным, но внутри бушевала буря, и ментальный натиск тропического аромата ошеломил Иравади, будто в него метнули охапку магнолий. Впервые он так отчётливо ощутил эту новую ноту в ауре девушки, и его прошибла догадка. Неужели?..
Он заставил себя вернуться к насущному:
- О чём вы, камрада?
- Они расстались. По инициативе Андрея, - отрывисто пояснила Куэнта. – Он сказал мне об этом, когда я звонила накануне, - она умолкла, а когда заговорила снова, голос её изменился, став мягче и глубже. – Андрей показался мне очень грустным, но был полон планов. Говорил, что приедет в Барселону, будет играть, поступит в университет. Спросил, не научу ли я его летать на биоплане. Данкевич, знаете ли, ему запрещал… - девушка слабо улыбнулась, и улыбка эта предназначалась не Иравади. – Я слушала его и набиралась храбрости, чтобы сказать, когда вдруг подумала: зачем? Теперь-то зачем? Их не связывает больше ничего, но ведь Андрей не сможет остаться в стороне и бросится спасать того, кого спасти нельзя. Так зачем взваливать на него бремя бесплодных усилий и чувства вины? Я не сказала ему и считаю, что поступила правильно, - тихо закончила Куэнта. – А что думаете вы, Иравади?
Тот молчал, размышляя. Какой неожиданный разрыв! Не в нём ли причина нестабильности эфирной картины? Каждое решение «открывающего пути» обладает огромной мощью. В таком случае, чтобы картина будущего восстановилась, требуется время - и только время.
Он испытал облегчение. Угрозы их планам нет! А Данкевич… Что ж, видимо, роль его сыграна.
- Иравади?.. – негромко окликнула его Куэнта.
Гипербореец поднял на неё взгляд.
- Наверное, вы правы, камрада, - ответил он. – Наверное…
Девушка просияла улыбкой, и пряный запах снова накрыл его, ментальный аромат пылкой, необоримой, страстной любви.

Летняя Барселона, полная солнца, солёного бриза и оглушительного стрёкота цикад, лишь смутно тот строгий декабрьский город, по которому бродил когда-то Андрей. Он приехал сюда почти без иллюзий, упорно осуществляя задуманное, но не веря, что на новом месте начнётся новая жизнь. Сильней, чем сам разрыв с Даном, подкосило его безответное молчание сонофора после. Данкевич швырнул ему контракт и захлопнул дверь: теперь живи, как знаешь! А он-то, дурак, уходя, свято веровал, что уносит любовь Дана с собой, будто талисман на вечные времена, будто убежище, в которое всегда можно будет вернуться. Убежище развеялось дымом, и вокруг снова оказался бесприютный огромный мир.
На ветрах его жить было холодно и грустно, но помогала упрямая гордость, и Андрей продолжал играть и учиться, и из Диаспара уезжал с золотой медалью национального чемпионата и школьным аттестатом: не столь блестящим, но всё-таки дающим возможность поступить в университет. Так он и приехал в Барселону, с тощим чемоданчиком, связкой книжек, громадьём планом, но без надежд. Хватит наивности! Новая жизнь не найдётся, как подарок под ёлкой, в тени барселонских платанов. Надо жить прежнюю, пусть невесёлую и одинокую, но ту, которую он выбрал сам…
Стоицизм его пошатнулся и предчувствие чуда зазвучало в душе, когда, спускаясь по трапу стратосферного прыгуна, он вдохнул душистый ветер, веющий с холмов Кольсерола. Серебристый абрис аэропорта, и зелёная линия холмов, и синяя чаша неба – всё виделось очень отчётливо, с той проникновенной резкостью восприятия, что бывает, когда после долгой болезни выходишь впервые на улицу. «Я вправду болел, - подумал Андрей. – Сначала Даном, затем расставанием с ним». 
В сквере рядом с аэропортом, где встречала его Куэнта, ветер носил белые лепестки апельсинового цвета. Неуверенная трепетная весна, таящая под яркой обёрткой обманы и хвори, заканчивалась, наступало лето и пора было выздоравливать, жить дальше, идти своём путём.
Ветер носил лепестки и ерошил густые, чёрные, как смоль, волосы Куэнты. Она прижала пряди руками и рассмеялась:
- Наконец-то ты здесь, Андрей! – славийское имя гортанно перекатилось меж влажной белизны её зубов.
- Я здесь, Куэнита, - тихо ответил он ей.
Пожал сухую ладошку  и, будто пыльцу на руке, продолжал ощущать тёплое прикосновение, когда они сидели в авиетке рядом.
Куэнта была рядом, когда он подписывал контракт с «Барселоной». В костюме и галстуке, серьёзный и сосредоточенный, выводил свою подпись под уважительными взглядами взрослых мужчин, сам чувствуя себя ужасно взрослым. Куэнта была рядом, когда он вступал в амистад, смущаясь и рдея, собирал в памяти рассыпавшуюся мозаику рохийских слов из заготовленной приветственной речи, а руку холодил перстень-фиор из синего берилла и граната: знаменитая «блау-грана» цветов клуба, которая вот уже столько лет окрашивала своими отблесками его сны, и наконец воплотилась в явь.
Куэнта была рядом, когда, смеясь и болтая, они бродили по пригородам Барселоны, подыскивая дом для него. Дом нашёлся на северной окраине, в тихом районе Сарриа, где пространство города уже загибалось зелёной каймой холмов. У подножия их вились изящные улочки, укрытые древесно-солнечным кружевом и цветами, из которых выглядывали одноэтажные дома, нарядные и разноцветные, как детские кубики. Но его дом был белёным, таким искристо-белым, словно мороженое, что в жару его хотелось лизать языком. По решётке террасы вилась светлая зелень винограда, а сад тонул в яркой пене азалий.
- Ты будешь здесь, как Маленький принц на своей планете, - улыбнулась Куэнта. Андрей фыркнул: планета была ему не нужна, но сердце сладко билось от сознания, что после убогости казённых стен и чуждой роскоши «Саграды» он обрёл наконец свой собственный настоящий, всамделишный дом.
Внутри поначалу было пустынно, и среди редкой мебели гулко и нагло разгуливало эхо, но три комнаты, кухонька и терраса быстро заполнялись вещами и книгами, становясь обжитыми и привычными, как любимая одежда.
В гостиной, выходящей окнами в сад, появился круглый столик, за которым здорово было пить вечером чай, смотреть на закат и разговаривать с Куэнтой. Уставшая и счастливая, приходила она к нему после работы, осматривала случившиеся за день в доме перемены, рассказывала, сверкая тёмными глазами, о звездолёте и оставалась допоздна. В звёздную полночь как верный рыцарь отправлялся он её провожать, и текучий тротуар бросал серебристые отсветы на лицо девушки, таинственно колыхалась листва, пели цикады, от пряных запахов кружилась голова, и однажды, не совладав с головокружением, они соприкоснулись губами. В ту ночь до квартиры Куэнты они не дошли, повернули назад, в полный светлого сумрака дом, где скопившееся желание взметнулось огненной жаркой спиралью, забилось в ритме, которому он впервые не подчинялся, но подчинял…
Андрей проснулся под утро, когда прямоугольник окна посерел. Куэнта спала рядом, и соскользнувшая простыня обнажала угловатую тонкость плеча. Он укрыл её и, тихо ступая босыми ногами, подошёл к окну, толкнул створку, впуская в комнату предрассветную тишь. В мире и в нём было серо и смутно.
«Я не видел Дана больше трёх месяцев», - подумал Андрей, переступая на холодному полу. Жил ли Данкевич аскетом? От слишком очевидного ответа стало ещё холодней. Он закрыл окно, натянул одежду и пошёл готовить Куэнте завтрак.
С той ночи они стали жить вместе.

То было долгое лето, тягучее, словно золотистая карамель. Игровой сезон начинался лишь в сентябре, но Андрей упорно готовился, бегая по вязкому песку пляжей и тренируясь на стадионе с теми немногими товарищами по клубу, что не разъехались на каникулы. Огромная чаша «Ноу-Кампа» была пустынна, будто остывшее жерло вулкана, но, несясь вдоль бровки поля за ярким пятном мяча, он воображал рёв трибун, который сотрясёт эти уходящие в небо ярусы на его первом матче за «Барселону».
В сентябре же должны были начаться занятия в университете. После долгих раздумий и обсуждений с Куэнтой он подал документы на биологический факультет - живое влекло сильней, чем абстракции технических наук, - и теперь каждый день по два часа зубрил научную лексику на рохийском. Разговорным языком он владел уже свободно, легко общаясь с новыми знакомыми в кафе, театрах и на летних фестивалях, куда по вечерам ходили они с Куэнтой. В новую жизнь Андрей погрузился безоговорочно и сразу, всё здесь, казалось, было задумано и создано именно для него. Волшебная страна солнца, дружбы и общего дела, о которой давным-давно мечтал маленький мальчик в сиротском приюте, оказалась правдой, и он её наконец нашёл.
Нашёл родину, дом, Куэнту… Странную девушку с пасмурной улыбкой, от которой становилось тепло. Он понимал, что чувство Куэнты сильней его собственного, что отношения их ничем не напоминают ту сводящую с ума близость, которую он когда-то знал, что независимость и право жить своей жизнью были куплены высокой ценой.
Но они этого стоили.
Поэтому в то утро конца августа, наливая кофе и вполуха прислушиваясь к разговору Куэнты по видеосвязи, Андрей ни о чём не жалел и был полностью доволен судьбой, - когда вдруг со стуком опрокинул чашку.
- … делегация «Плазмаджета» во главе с президентом концерна, - донёсся через дверь гостиной незнакомый мужской голос. Куэнта что-то ответила своему заместителю, и беседа их о скором открытии ежегодного Барселонского авиакосмического салона покатилась дальше, но Андрей её уже не слышал.
Сердце в груди бухало молотом. Данкевич приедет в Барселону! Он невидяще уставился в коричневую лужицу на столешнице, поражённый не только услышанным, но и своей реакцией. Какого чёрта! Что со мной?! Прошло ведь уже полгода!
Андрей взял салфетку и принялся вытирать грязь. Дан приедет в Барселону. Дан… «Я просто хочу на него посмотреть, - успокоил он себя. – Ещё раз посмотреть, прежде чем перевернуть тот лист навсегда».

За высокими окнами Национального дворца – древнего замка, венчающего холм на западе города, - сгущались синие сумерки. Залы его тонули в жарком сиянии ламп и клубились водоворотами гостей. Общественный приём в честь открытия авиасалона был в самом разгаре, но Андрей не участвовал в веселье, забившись в угол, будто раненый зверь.
«Почему? Почему Дан не приехал?» - терзался он, с трудом поддерживая беседу с парой случайных знакомых, выцепивших его в убежище за колонной. Пустой разговор журчал, не умеряя тоску внутри, и Андрей наконец не выдержал.
- Пойду подышу свежим воздухом, - сдавленно произнёс он и, не обращая внимания на удивлённые взгляды приятелей, стал проталкиваться к выходу, не забыв прихватить по пути бутылку таррагонского вина и бокал.
«Почему Дан не приехал? Почему послал вместо себя эту стерву Антарову? Ведь точно помню, что говорили о президенте концерна!» - продолжал думать он, бредя по тропинкам парка. Последние дни в нём накручивалось возбуждение, сухое и трясучее, как лихорадка, и теперь, когда то, чего он так ждал, не произошло, Андрей чувствовал себя раздавленным от разочарования. Самым правильным сейчас было бы отыскать Куэнту, потерянную в круговерти толпы, и провести остаток вечера с ней, чтобы вернуть душевный покой. Но он уже был над собой не властен и в обнимку с бутылкой забирался всё дальше в парк, прочь от шума и сутолоки приёма.
Андрей плюхнулся на ступеньку лестницы, что спускалась на нижний ярус холма, и поставил бутылку рядом. Заросли акаций скрывали его от главных аллей, зато вид на город открывался великолепный. Внизу, за ветвями деревьев, в сверкании огней и жемчужных нитей авиатрасс раскинулась Барселона, и плечи её были укрыты чёрной мантильей моря.
Отведя взгляд, Андрей налил вина и залпом выпил. Жидкость тёплой волной скользнула по горлу, но ледяной комок внутри никуда не исчез. Он со звоном опустил бокал на ступеньку и уткнулся лицом в колени. Как такое возможно?! Как можно любить того, кого сам бросил? Когда знаешь, что поступил правильно? Когда живёшь с другой? Тщательно  обустроенная и взлелеянная жизнь его пошла трещинами от одного лишь намёка на присутствие Дана, так что, наверное, к лучшему, что тот не приехал…
Он не знал, сколько времени просидел так. Издалека докатывались отзвуки праздника, но здесь было пустынно и тихо. В ушах отдавалось лишь собственное судорожное дыхание, когда Андрей вдруг различил шаги за спиной.
Кто-то спускался по лестнице.
Он торопливо выпрямился и вытер глаза. Кого там несёт?!
На ступеньку рядом с ним сел Иравади.
- Позвольте присоединиться, Андрей.
Андрей невнятно булькнул и отвернулся, скрывая лицо. Он давно не виделся с гиперборейцем и в другое время был бы рад поболтать с ним, но теперь ощутил лишь прилив злобы. «Какого чёрта навязываешься?! Видишь же, что хочу побыть один!»
Он пересилил себя и, повернувшись к Иравади, светски выдавил:
- Отсюда замечательно видно город. Я…
- Вы ошибаетесь! – с силой перебил вдруг его гипербореец. – Видно смутно, нечётко и с каждым днём всё хуже! Он рассеивается, словно мираж… - последнюю фразу Иравади произнёс шёпотом.
Андрей взглянул на видневшуюся как на ладони Барселону, а затем присмотрелся к гиперборейцу. Тот выглядел необычно: зрачки его были расширены, затопив чёрным прозрачную радужку, а на бледных скулах проступали полоски румянца. «Что с ним?» - удивлённо подумал Андрей. Иравади, казалось, был болен … или находился под действием наркотических препаратов.
- Что рассеивается? – спросил он, чуть отодвинувшись.
- Звёздный проект, - ответил тот.
- А-а…
Андрей раздул ноздри. Благодаря Куэнте он был в курсе всех новостей проекта и знал, что работа продвигается успешно. Заморочки эксцентричного гиперборейца вдруг выбесили до невозможности. «Он припёрся ко мне, чтобы нести ахинею?!»
Еле сдерживаясь, Андрей раздражённо бросил:
- Никогда не понимал, почему вы вообще участвуете в проекте, Иравади. Мне казалось, в Новой Гиперборее не особенно-то интересуются техническим прогрессом…
- Вам правильно казалось, - сухо ответил гипербореец. Он сидел, подобравшись, разглядывая Андрея внимательно и холодно, будто через лорнет. – Меня интересует не звездолёт, а то, что должно быть достигнуто посредством него.
Андрей наморщил лоб:
- Звезда Барнарда?..
- Это тоже лишь средство, - покачал головой Иравади. - Звёздная раса! Вот цель! Новое человечество, подобное богам, перед которым и я, и все, и даже вы будем как дети. Ради этой цели…
- Хватит! – собственный крик поразил Андрея. Он умолк на мгновение и, надрываясь, закричал снова. – Довольно! Я устал от ваших сказок! – он схватил пустую бутылку и, размахнувшись, швырнул вниз. Та описала блескучую дугу и, врезавшись в ступеньку, с треском разлетелась на осколки. – Хватит, Иравади, - тише проговорил он, его трясло от внезапно нарвавшей горечи. – Вы сами-то верите в те байки, что вечно рассказываете? Надеюсь, что верите. Иначе это совсем подло, так бессовестно лгать людям…
- Лгать? – казалось, взрыв его не произвёл на гиперборейца никакого впечатления. – Разве я когда-нибудь лгал вам, Андрей?
- Да! Тогда, в декабре, в мой первый приезд вы говорили, что Барселона – волшебный город, что если загадать в нём желание, оно обязательно сбудется, - он паясничал, пародируя высокопарный тон Иравади. Его уже несло. – Я загадал! Но моё желание не сбылось! Не сбылось!
- Вы загадали быть вместе с камрадом Мстиславом, быть вместе всегда, среди звёзд, если нельзя на земле, - скучным тоном произнёс гипербореец, будто зачитывал техническую инструкцию.
Андрей ошарашено уставился на него.
- Откуда вы… - пробормотал он. – Впрочем угадать было нетрудно. Моё желание не сбылось! – снова с пьяным надрывом выкрикнул он.
- Сбылось, но вы сами бросили Данкевича, - возразил Иравади.
Андрей яростно затряс головой:
- Я не мог иначе! Не мог! Я перестал бы быть собой, если б остался. Мы принадлежим разным мирам, и мир Мстислава Александровича мне чужой…
- Его мир? – со странной интонацией переспросил Иравади.
- Власть, деньги, роскошь, - выплюнул он в ответ и опешил от смеха гиперборейца, серебристого и издевательского. Тот поднялся и взглянул на него сверху вниз:
- Вам, наверное, будет интересно узнать, что мира камрада Мстислава больше не существует. Совсем. От него осталось не больше, чем это, - Иравади махнул рукой вниз, где в свете фонарей блестели осколки. – Всё имущество его конфисковано, «Плазмаджет» национализирован, а сам он…
- Ч-что?! – Андрей тоже вскочил. Опьянение прошло, словно его окатили ледяной водой, и всё вокруг виделось необыкновенно резко, как через выпуклость линзы.  «Плазмаджет» национализирован?! Поэтому Антарова возглавила концерн? У Дана не было близких родственников, и если имущество его оказалось у государства, значит… - Что с ним?!
Он не понял, кричит ли он или шепчет, но Иравади вдруг попятился, заслоняясь ладонью, будто от вспышки яркого света.
- Легче!  Легче, открывающий пути, - пробормотал он, и в глазах его мелькнул испуг. – Данкевич жив. Шесть месяцев назад назад он был арестован по обвинению в измене, осуждён и этапирован в одну из спецтюрем Внеземелья. На Марс, - уточнил Иравади, взгляд его наливался пугающим выражением. Он повысил голос. – Путь закрывается! Врата схлопываются! Будущее рвётся, как гнилая ткань, – гипербореец будто кликушествовал среди звёздной ночи. - Я не понимаю почему, но для проекта нужны вы оба. Вы должны снова открыть путь, Андрей!
- Вы сумасшедший, - прошипел Андрей, наступая на гиперборейца. – Вы налгали про Дана! Я вам не верю!
Иравади упёрся в парапет лестницы и замер, спокойно глядя на него.
- А Куэнте Касильяс вы верите? Так спросите у неё.

В шесть утра сквозь прозрачный купол просочился серый, пепельный свет. Мигнув, автоматика выключила освещение, и зал круглосуточного инфоцентра погрузился в рассветный сумрак. На его размытом фоне отчётливо проступали ярко-синие экраны компьютеров. Андрей оторвался от дисплея и с силой потёр лицо. Голова была тяжёлой, но ужас, хоть и загнанный вглубь, нашатырём продирал сознание, отзываясь липким холодом в ладонях.
Что они сделали с моим Даном…
Он ушёл из дома в ночь после бурной ссоры с Куэнтой, эхо которой всё ещё металось в голове, и просидел здесь несколько часов, по крупицам выуживая в сети информацию, которая могла оказаться полезной. Андрей снова бросил взгляд на экран: статьи законов, текст уголовного кодекса, отзывы о самых пронырливых и дорогих адвокатов… Выглядело не очень обнадёживающе, но начинать придётся с этого.
Он скопировал файлы на кристалл памяти и выключил компьютер.
Уже окончательно рассвело, и свет солнца сверкающим лаком покрывал дома и улицы города. Авиетки, скользя в высоких потоках авиатрасс, бросали вниз бегущую рябь синих теней. Текучие тротуары несли нарядных людей, и за ними вился флёр разговоров и звонкого смеха. Мир вокруг пробуждался, оживал, находился в вечном движении и, казалось, не ведал о зле и страданиях, и Андрей смотрел на него отчуждённо, будто через стекло.
Он пошёл пешком, не напрямик, выбирая самые глухие переулки и пустыри, где шёл один, и был один, и, спасая Дана, рассчитывать мог только на себя. Он сжал кулаки и оскалился. Рохийцы, столь многим обязанные Дану, не сделали для него ничего! Ничего!
Андрей понимал, что официальное вмешательство невозможно: Данкевич был гражданином другого государства и, к тому же, обвинялся в сотрудничестве с Альянза Роха. Но есть ведь и неофициальные способы! Закулисный торг, шантаж, угрозы и подкуп. Может, арестовать пару шпионов, а потом обменять их на Мстислава Александровича? Тогда он наконец заметил жалостливый взгляд Куэнты и умолк, кусая губы. «Ситуация слишком сложная», - сказала она. «Нельзя рисковать проектом ради одного человека», - сказала Куэнта. «Я бы отдала жизнь ради звёзд», - добавила Сердце амистада «Целеста».
 Андрей ничего не ответил и вышел прочь. 
Он шёл и шёл, почти бежал, и воспоминания о минувшей ночи мешались с реальностью, кружась вокруг ворохом фраз и лиц, и гул в висках не смолкал. Бездушный металлический лязг, с которым сталкивались сверхдержавы, сражаясь насмерть, змеиный шелест гиперборейских интриг, непрекращающаяся война за идеалы и власть, бескровная, но смертельная, где ему неоткуда было ждать помощи…
Ему было страшно, и сердце содрогалось при мысли, что сделали с Даном, его гордым и сильным Даном, мир которого был разгромлен. Но и страна солнца, прельстившая Андрея, оказалась лишь миражом, что таял на глазах, рассеивался, исчезал. В пустой враждебной вселенной у него не осталось никого, кроме Дана, а у Дана – никого, кроме него.
Только они двое друг у друга.
И вопреки отчаянию и страху, вопреки всему из глубины души поднималось могучее чувство, что бывает лишь после чудовищных катастроф, когда самое страшное уже разразилось, лежит в руинах земля, но высокое небо прозрачно, и остаётся лишь надеяться и бороться…

Дом был пуст. Куэнта ушла на работу, оставив в кухне для него завтрак, укрытый мохнатой жёлтой салфеткой, чтобы сберечь тепло. Андрей сунул руку под ткань и потрогал керамический край посуды: тот был холодным.
Он прошёлся по комнатам, осматриваясь с таким отстранённым удивлением, словно не сам обставлял их. Затем начал собираться. Брал только самое необходимое, которого оказалось столь мало, что светло-серая с белыми полосками спортивная сумка кукожилась впалыми боками. Закончив сборы, он сел в гостиной за стол и устало уронил голову на руки. «Надо ещё раз обдумать план действий», - решил Андрей – и провалился во тьму.
Когда он проснулся, день склонялся к вечеру. В углах комнаты сгущались сизые тени, и поднявшийся ветер волновал сад, наполняя воздух тревожным шорохом. Тело затекло от неудобной позы, но сознание было ясным. Он ещё раз перебрал в сумке вещи, проверяя, не забыл ли чего, и стал ждать, пока на посыпанной гравием садовой дорожке не захрустели шаги.
Куэнта замерла в проёме гостиной, вспыхнула улыбкой, которая медленно стекла с её лица, когда она увидела сумку и розовый корешок билета на стратосферный прыгун.
Несколько долгих мгновений они смотрели друг на друга через сумрачное пространство комнаты.
- Куда… - Куэнта спросила так тихо, что Андрей не расслышал окончания фразы, но понял.
- Сначала в Диаспар, - ответил он. – Потом - на Марс.
Не таким представлялось ему прежде первое космическое путешествие, но что ж…
В лице Куэнты ничего не изменилась, но она вдруг вскинула руки и с силой вцепилась в ворот рубашки, будто тот душил её.
- Ты ничем не сможешь помочь ему, - ровным голосом сказала она, не выпуская ворот. – Ты даже не сможешь получить с ним свидание. Вы ведь не родственники…
Андрей молча встал и поднял с пола сумку.
- Если ты не вернёшься до начала чемпионата, тебя дисквалифицируют, - всё тем же невыразительным, как у автомата, голосом произнесла Куэнта. 
Он шагнул к двери.
Куэнта стояла в проёме, загораживая выход, но вдруг неловким движением дёрнулась в сторону, будто её толкнули, и, как кукла на шарнирах, повернулась к нему. Глаза её, огромные, чёрные и сверкающие, словно ночное море, дрожали.
Сердце у него сжалось. Андрей шагнул к ней и, стиснув в ладонях вскинутое лицо, поцеловал сухие горькие губы.
- Прости, Куэнита, - шепнул он и, не оглядываясь, вышел.
Но прежде чем закрылась дверь, тихие, словно дыхание, слова скользнули следом и невесомым семечком одуванчика опустились на левое плечо: «Te amo…».
Я люблю тебя.

ГЛАВА 24. ГОРОД ЗАКАТА.

Борис Костов, не в силах совладать с тревогой, перекладывал бумаги на столе, когда раздался щелчок и обезличенный интеркомом голос секретаря произнёс:
- Космолёт приземлился. Посланник будет здесь с минуты на минуту.
- Жду! – отрывисто бросил экзарх Аресиады.
 Глава славийской внеземельной колонии выбрался из-за стола, сдвинув грузным телом кресло, и в волнении принялся расхаживать по кабинету. Сквозь круглое, будто глаз циклопа, во всю стену окно вливался мутный красноватый свет, и когда он вскинул левую руку, чтобы взглянуть на часы, та показалась выпачканной в красной краске. Вода, тепло и самый воздух, что источали узкие веретёна аэростанций, были здесь почти земными, но свет – свет оставался чужим. Даже в полдень отдавал он закатом, ввергал в хандру новичков, напоминал без устали, что люди свили гнездо в далёком, опасном мире, где в каменистых пустынях дуют ледяные ветра, а за тонким слоем купола караулит смерть от удушья.
«Чёртова планета, - подумал Костов. – Чёртово Внеземелье!» Здесь надо родиться, приехать молодым на худой конец, он же получил пост экзарха, когда был за сорок, и так и не сумел привыкнуть к кровавому солнцу Марса. 
Полгода, напомнил себе Костов, ещё только полгода, - и его ждёт пенсия впридачу с милым домиком на берегу тёплого понтийского моря, а о поломках аэрогенераторов, забастовках шахтёров, нелегальных мигрантах и некоем заключённом, чьё имя нельзя было называть, но которое было на устах миллионной Аресиады, – обо всём этом голова болеть будет уже не у него.
Но пока именно он бродил по кабинету и тискал сцепленные за спиной потные пальцы. Костову было не по себе. Посланник-легат нагрянул, как снег на голову. Космолёт ещё испускал клубы пара в посадочной шахте, а кортеж столичного гостя уже мчался по тоннелям и магистралям города, чтобы доставить сообщение, которое побоялись доверить бумаге и видеосвязи, и чтобы привезти приказ, который следовало исполнить любой ценой.
Что за приказ? Что там, твою мать, стряслось?! Почему теперь, а не через полгода?! Костов остановился и жахнул кулаком по столу. Будто откликнувшись, интерком ожил и бормотнул:
- Легат прибыл.
С шорохом распахнулись высокие двери, открыв анфиладу комнат. В глубине их возник силуэт и устремился навстречу под льдистую дробь шагов. Затем двери захлопнулись, отрезав сопровождающих, и Костов остался один на один с легатом.
Тот был высок, худощав, с мысками ранних залысин в пепельных волосах, тонкими, как у гончей, ноздрями и взглядом, столь же холодным, как блеск алмаза в булавке узкого галстука. Столичная штучка, мысленно скривился Костов. Он надел улыбку и собирался выдавить приветствие, когда легат, пристально глядя на него, отчеканил:
- Мой голос – голос прокуратора. Повеление должно быть исполнено во имя страны.
Помимо своей воли Костов ощутил, как от ритуальной фразы по спине пробежал холод. Он молча склонил голову, но тут же вскинулся, услышав короткий смешок.
- На этом с церемониями закончим. Мы оба деловые люди, верно? – легат ещё раз ощупал Костова взглядом. Руки посланник так и не протянул, видимо, отнеся рукопожатие к ненужным условностям.
- Э-э … разумеется, - пробормотал экзарх.
Ему было не привыкать, что столичные чиновники Диаспара смотрят на служак из внеземельных, у чёрта на куличках колоний, как на грязь. «Просто скажи, с чем пожаловал, узкомордый», - угрюмо подумал он.
Но легат не спешил. По-хозяйски прогулялся по кабинету, отвернувшись от его подлинного хозяина, и застыл, скрестив на груди руки, перед окном. Его высокая фигура чётко обрисовалась на фоне ровного матово-розового свечения, что струилось снаружи. В этом свете, похожем на марганцовую воду, тонул мегаполис – нагромождение уродливых многоэтажных сот из муаровой стали и тёмного камня с редкими пятнами скверов, где искусственный ветер волновал чахлую листву. Марсианское солнце, сочась сквозь прозрачную высь купола, окрашивало здания в красный опасный цвет, вечным закатом отражалось в круглых совиных окнах, отблескивало на зализанных контурах авиеток, что мчались по натруженным венам города.
Аресиада жила шумной жизнью дня, но здесь, наверху, в кабинете за броневым стеклом царила ломкая тишина.
- В Аресиаде всё спокойно? – нарушил молчание посланник. Он не повернулся, продолжая стоять к Костову спиной. В душе экзарха закипающий гнев боролся с тревогой.
- Спокойно? – медленно переспросил он. – Это Марс, господин легат. Тут в кого пальцем ни ткни – потомок чокнутых первопоселенцев, или из ссыльных, или мигрант, которому нечего терять. Одним словом народишко буйный. Тут не бывает спокойно, - подвёл он черту.
Посланник наконец обернулся. В луче вино-красного света алмаз на его галстуке вспыхнул рубином.
- Не прибедняйтесь, экзарх. Для самых буйных у вас ведь имеется райский уголок покоя, не так ли?
- Что? – не сразу разобрался в метафоре Костов. – А! Вы о спецтюрьме! Ну да…
- Как там поживает ваш новый заключённый? – с деланной небрежностью осведомился легат. – Не грустит?
На этот раз Костов сразу понял, о ком речь. «Так, значит, ты нагрянул сюда из-за Данкевича, - подумал он. – Но с чем?» Со всей Славии осуждённых с «тяжёлыми» статьями сплавляли в марсианскую тюрьму. Место, где та находилась, - мёртвая базальтовая равнина в сотне километров за городом, вдали от маршрутов авиабусов и песчаных каравелл, где на иссиня-красном горизонте колючими складками дыбились каньоны Лабиринта Ночи, - само было природной тюрьмой, где человек не мог выжить.
Туда месяц назад тайно этапировали опального магната. Костов видел его, когда того вели через пустой, очищенный от пассажиров зал к воздушному судну, чтобы доставить в последний пункт назначения. Данкевич был в гражданском, но под конвоем, шёл размерено, смотря куда-то поверх людей с таким отстранённым видом, что экзарх почуял душок безумия. «Сам виноват, - подумал в тот миг Костов. – Каким дураком надо быть, чтобы, имея всё, угробить свою жизнь!» Но ещё долго у него было муторно на душе.
Костов вспомнил тот день и высокую фигуру, что брела отрешённо в личном, обособленном от людей измерении, но не зная, как выразить свои впечатления, ответил туманно:
- Данкевич-то? С чего б ему радоваться? Могу устроить вам с ним встречу, господин легат, ежели хотите.
Посланник усмехнулся:
- Думаете, его это развлечёт? Сомневаюсь.
«Так что ж вам от него надо? Или – от меня?» - мрачно подумал Костов. Легат промчался  сквозь семьдесят миллионов километров, чтобы доставить тайный приказ, но теперь стоял в снопе густого красного света и молчал, медлил, изучающе разглядывая экзарха. От этой странной медлительности того пробирал озноб. Он хотел знать, с чем пожаловал посланник, но чутьё подсказывало, что когда узнает, ему это не понравится.
- Кстати, насчёт Данкевича, - решился Костов. – У нас тут проблема…
- С ним? – быстро спросил легат.
- Нет, - качнул головой Костов. – Но из-за него. Видите ли, Данкевич человек известный, богатый … был. Авиазавод «Плазмаджета» опять же, там многие местные работают…
- Ближе к делу! – раздул тонкие ноздри посланник.
- А дело в том, - набычился экзарх, - что на каждый роток не накинешь платок! За медиа я ручаюсь, но люди-то узнают новости не только из газет и телевизора! Кто-то что-то видел, слышал… Короче, по городу ползут слухи.
На самом деле, они неслись пожаром, и в переводе на обычный язык слова его означали, что тайна – больше не тайна.
- Уже на каждом углу болтают, что кое-кого раскулачили и упекли в тюрягу, - продолжал Костов, упрямо выдерживая сверлящий взгляд легата. –  Якобы он заодно с рохийцами готовил революцию. Местному молодняку такое по душе. Они тут бешеные, им только свистни. В общем, население взбудоражено. Моё дело маленькое, господин легат, решает Диаспар, но как по мне, дальше молчать нельзя. Надо выступить с официальным заявлением и утихомирить брожение.
Выговорившись, Костов перевёл дух. Легат слушал его очень внимательно, подобравшись, без ожидаемой вспышки гнева, будто слова экзарха не стали для него новостью, но когда ответил, голос его сочился змеиным ядом:
- Что ваша Аресиада! Дикими пересудами кипит столица. Вот только что же делать? – поднял он бровь. - Нетрудно объявить, что Данкевич осуждён. Попробуйте объяснить за что. За то, что помог рохийцам спроектировать звездолёт? Исполнить «мечту человечества»? – легат изобразил пальцами «кавычки» так злобно, будто сдирал с кого-то кожу. - Скажите это, как вы выразились, бешеному молодняку и посмотрим, как они успокоятся! Как бы после такого «успокоения» не пришлось вводить в столицу войска.
- Рохийцы всё равно скоро вылезут со своим звёздным проектом, - возразил экзарх.
- Пока они всё ещё возятся с расчётами, и чтобы было что предъявить, обнародуют не раньше, как приступят к строительству. Но они … не приступят. Тем важнее сохранить подлинные обстоятельства дела Данкевича в тайне.
«Да кто ж им помешает?» - вертелось на языке у Костова, но подёрнутый инеем взгляд легата дал понять, что большего он не узнает, и вернул к насущной проблеме. В самом деле, что делать, когда нельзя молчать и нельзя сказать…
Легат смотрел ему прямо в лицо, будто выжидал чего-то.
- Да уж, - протянул Костов, чтобы хоть что-то сказать. - Куда ни кинь, всюду клин… - он умолк, когда легат стремительно подался к нему. Лица их оказались совсем близко, и Костов заглянул в глаза посланника – серые, прозрачные, с кровавой искрой солнца на радужке.
- Вот именно, экзарх, - очень спокойно и тихо сказал тот. – И вышибать этот клин придётся вам.

Повеление прозвучало, и воцарилась тишина, но, казалось, самый воздух дрожит от тайного знания, приказа, что полоснул экзарха ножом. Надо было немедленно что-то ответить, присягая на верность, но Костов молчал, и молчание тянулось, натягивалось, как тетива, что вот-вот метнёт стрелу прямо в сердце измены. «Почему я?» - подумал он и ощутил прилив гнева. Безличной ярости, настоянной на страхе. Не был он чистоплюем! Но нести на себе всю оставшуюся жизнь груз смертельно опасной тайны – волочь его вот этими самыми руками, к которым за годы службы прилипло немало грязи, много неправедных денег, но не…
Губы легата сжались в режущую острую нить.
- Ловко придумано! – со стороны услышал Костов свой голос: твёрдый и исполненный убеждённости. Руки его – короткопалые, с корявьем синих вен – сжались, будто принимая ношу. – Ловко, господин легат.
Вправду ведь ловко. Когда больше нельзя скрывать и нельзя сказать, надо сказать полуправду – и спрятать концы в петлю.
Легат улыбнулся с прохладцей, но гул электричества в воздухе стих, и Костова окатило странное облегчение: пути назад не было.
- Рад, что вы оценили замысел, экзарх, - усмехнулся посланник. – Теперь вам предстоит исполнить его. Дело, конечно, деликатное, - признал он, - но вашу … услугу оценят. А Данкевич… Он забыл, кто он есть, предал людей своего круга и доставил столько проблем, что не заслуживает снисхождения.
Костов угрюмо кивнул. Интересы правящего класса, к краешку которого лепился он сам, были ему не чужды. Ради них, ради безупречной службы и ради домика, домика у моря, куда на выходных будет наезжать к нему дочка-студентка, – он исполнит приказ.
- Да! – вспомнил вдруг Костов. – Хотел с вами посоветоваться, господин легат. Тут уже с неделю ошивается парень. Тобольский, тот самый. Хочет добиться свидания с Данкевичем. Я так понял, - экзарх помялся, - они любовники, - его старой закалки горло со скрежетом протолкнуло слово. – Ответа мы ещё не давали, ведь Данкевича вроде как тут нет…
- Раз будет официальное заявление, значит, есть, - усмехнулся легат и задумался на миг, склонив к плечу голову. – Не стоит поощрять нездоровые страсти, -  вынес он решение, лицо его заострилось в странном мстительном оскале. - Данкевичу пора думать не любовниках, а о вечном. Не так ли? - его серый потусторонний взгляд упёрся экзарху в переносицу.
Тот расправил ватные плечи и глубоко вздохнул:
- Передайте прокуратору, всё пройдёт без сучка и задоринки.
Михаил Аронов медленно кивнул, распрощался и вышел за дверь, попав в окружение бойкой челяди. Скоро кортеж его ринулся ввысь с крыши резиденции экзарха и тут же пропал в карминных сумерках, что сгущались над Аресиадой.

ГЛАВА 25. СМЕРТЕЛЬНАЯ УГРОЗА.

Гулкое пространство приёмной экзарха сковывал гладкий исчерна-багровый лёд эвдиалитовой облицовки. За круглым провалом окна краснело небо, и внутрь падали косые лучи света – стылого, мутного, густо-алого, словно от панелей аварийного освещения.
День перевалил за середину, и Андрей устал от ожидания. Подмывало, встав, выгнуться до хруста, нервно зевнуть и вышагать от стены к стене, сбивая напряжение. Но остальные посетители сидели недвижно, нахохлившись, будто птицы, даже стульями не скрипели, и он не решался.
Высокая дверь с тихим шорохом приоткрылась, и из кабинета экзарха выскользнул посетитель. Он горбился, пряча лицо, и стискивал подмышкой тощий портфель так сильно, точно зажимал рану. Стало ясно: с какой бы просьбой человечек с портфелем ни обратился к правителю Аресиады, тот её отверг.
- Видать, хозяин сегодня не в духе, - пробормотал коротко стриженный, похожий на бизнесмена средней руки мужчина, сидевший слева от Андрея. Он не успел ответить, когда по приёмной разлился мелодичный и безучастный, как из музыкальной шкатулки, голос секретаря: «Следующий!» Стриженный бизнесмен поднялся, одёрнул серый пиджак и нырнул в дверную щель. Дверь захлопнулась за ним с сухим треском.
В приёмной снова воцарилась тишина. Секретарь склонилась к голографическому экрану компьютера, и по немолодому, но сказочно красивому лицу её заскользили призрачные тени, скапливаясь чернотой в миндалинах глазах. Накануне, когда Андрей записывался на личный приём к экзарху, в раскосых этих глазах лишь на миг сверкнуло узнавание, тут же сменившись таким непроницаемым равнодушием, что впору было усомниться: вправду ли он так знаменит, как воображал. «Имя?» - пропела секретарь. Андрей назвался. «По какому делу?» Андрей объяснил.  «Вы уверены, что исчерпали другие возможности?» Он был уверен: севасторская служба отказала ему в свидании  с… – тут он споткнулся – с осуждённым. Экзарх может отменить запрет. Только он и больше никто.
Непроницаемо-чёрный египетский взгляд секретаря не дрогнул, но Андрей был внесён в список. На фоне бесплодных усилий последних недель даже эта маленькая удача обрадовала его, внушив надежду. Но теперь, сидя среди безмолвных силуэтов, в гулком зале, залитом кроваво-красным солнцем, Андрей чувствовал, как неуверенность обволакивает его вязкой смолой. Мстислав Данкевич был слишком «громким» узником, чтобы попытка свидания с ним прошла мимо экзарха Аресиады. Быть может, севасторы отказали ему как раз по  приказу Костова. Многое говорило об этом. Разве прежде томили бы его в приёмной по два часа? Андрей стеснялся своей славы, но та всегда была волшебным ключом, отмыкавшим самые высокие двери. И вот теперь, когда он нуждался в чуде как никогда, ключ проржавел и выпал из рук.
Рассчитывать оставалось лишь на себя. Он должен переубедить экзарха - человека в три раза старше себя, жёсткого, хитрого, матёрого… Сможет ли? Андрей провёл языком по сухой губе, стиснул подлокотники. Локоть мазнул по выпуклости в кармане пиджака. Андрей скосил взгляд: свёрток  слегка выдавался, но был малоприметен. Напряжение чуть отпустило. Если слова не помогут, он испробует это – беззаконный, нечестный способ, о котором прежде и помыслить не мог. Но он пойдет на всё, лишь бы увидеть Мстислава Александровича…
«Дзи-инь! Дзинь-дзинь!» – колокольчиком затренькал сонофор у сидевшей через два стула от него женщины в лилово-розовом шейном платке. Та поспешно прижала к уху серебристую ракушку, выслушала что-то и тихо заговорила в ответ. Андрей беззастенчиво прислушался, но слов было не разобрать, только тон – нервный, натянутый, как струна, на которую накручивалась алая тишина зала. «Я перезвоню, - чуть громче и мягче прошептала женщина, заканчивая разговор, - перезвоню … мой милый».
Андрей вздрогнул и зажмурился. Подслушанная ласка вернула в прошлое столь отчётливо-яркое, будто он нажал кнопку голографического проектора. Синий-синий вечер за окнами «Саграды». Гостиная залита золотым тёплым светом. Они сидят за столом: Андрей пьёт чай, а Дан, расслабленный после работы, укачивает меж пальцев бокал вина. Тёмный шёлк рубашки обтягивает широкие плечи. Дан что-то оживлённо рассказывает, смешит его, хохочет сам, откинув густую небрежно-модную гриву, в которую так и подмывает зарыться пальцами. Дан ловит его взгляд, и в карих лучистых глазах пляшут черти: «Пойдём-ка наверх, мой милый. Моя любовь…»
Воспоминание, отмытое от ссор и обид, теснило грудь. Казалось подлинней реальности. Потому что весь этот ужас не мог быть взаправду…
Андрей медленно поднял веки. Вдохнул сквозь зубы. Регенерированный воздух едва уловимо отдавал чем-то едким, химическим и возвращал в действительность. Вокруг – не лилейно-мраморная сень «Саграды», а зловещий Марс. Дан в темнице. Осуждён за измену родине. Третий день об этом визжали все правительственные газеты и телеканалы. Андрей трясся от бессильной ярости, слыша, как шельмуют Дана, но сквозь гнев прорастала тревога: он не понимал, что происходит. Власти выдали обкусанную куцую полуправду: Мстислав Данкевич передал Альянза Роха «секретные технические сведения», - но характер сведений обходился ватным молчанием. Люди, переварив сенсационную новость, уже начинали задавать вопросы. Даже в гостинице, где поселился Андрей, коридорные недоумённо шушукались, что же такого ценного бывший магнат мог загнать «красным». Андрей догадывался: когда рохийцы преступят к строительству звездолёта, новость об этом сотрясёт Экумену. Для миллиардов Мстислав Данкевич станет героем, а те, кто бросил его в тюрьму, негодяями.
Казалось, славийские власти загнаны в патовую ситуацию. Но у Андрея кошки на душе скреблись. «Если уж я всё это понимаю, то они-то тем более», - угрюмо думал он. «Они» рисовались ему безжалостным, коварным сонмом лиц, без черт, но с ледяными свинцово-серыми глазами Аронова. «Они» не отступятся. В вое официозной прессы, в коротком и непонятном визите стратега чудилось начало сложной игры, бездушной шахматной комбинации, ведущей ко злу.
«И так всё плохо. Куда уж хуже?» - Андрей провёл рукой по лицу. Встряхнулся, отгоняя тревожные мысли. Надо было решить насущную задачу – добиться свидания. Только бы убедить экзарха! Казалось, увидь он Дана, прижмись в объятии, и вдвоём им море будет по колено…
Дверь открылась и закрылась, выпуская стриженного бизнесмена. На губах его играла обескураженная усмешка. Он развёл руками, видя обращённые на него взгляды, и понуро растворился в коридорах администрации. Сердце Андрея упало: похоже, экзарх сегодня и правда в дурном настроении.
- Следующий! – чёрные колдовские глаза секретаря смотрели не на Андрея, но куда-то сквозь него. Опомнившись, он вскочил. Застыл на миг, пытаясь собрать заполошные мысли, и устремился ко входу. Каменные стены отразили нервную дробь шагов. Литая ручка щёлкнула, проворачиваясь, и встала на место.
Андрей замер спиной к двери. Огромный мрачный кабинет экзарха превращал человека в мошку. Напольная мозаика из траурно-чёрного лабрадора и пунцового родонита змеящимися концентрическими кругами сужалась к центру, где высился массивный саркофаг стола.
Костов отложил бумагу, поднял голову и упёрся в него тяжёлым мутным взглядом.

Вторые сутки у экзарха Бориса Костова болела голова. Раскалывалась так, будто левый висок таранили изнутри стенобитным орудием. Проглоченная упаковка ультраморфина была точно мёртвому припарка. С трудом Костов заставил себя сфокусировать взгляд на невысокой худой фигуре в дверях. Звёздный щенок пожаловал, вот как…
- Здравствуйте, Борис Павлович, - донёсся ломкий голос.
Костов с неудовольствием отметил, что мальчишка не употребил положенное обращение «мой экзарх».
- Проходи. Садись, - грубо бросил он.
Прошелестели шаги, и стул тихо скрипнул. Костов опустил веки, пережидая очередной приступ боли. «Да что ж такое? – с тоской подумал он. – Погода что ли так действует?» Приближался сезон пылевых бурь, что будут бушевать за пределами купола всю осень, ввергая горожан в жестокую мигрень. Но на этот раз дело было не в погоде. С момента визита чрезвычайного посланника страшное напряжение давило экзарха. Накануне он допоздна совещался с узким кругом тех, кого пришлось посвятить в тайну. План был продуман, детали обговорены, приказы отданы. Всё кончится сегодня вечером. В висок снова врезалось стальное отточенное остриё, и Костов едва удержал гримасу. Он хотел, чтобы всё поскорей завершилось, и одновременно страшился этого, как перехода невозвратной черты, но приходилось погружаться в будничные заботы и делать вид, что не слышишь тиканья запущенной бомбы.
На стуле вежливо и тихо покашляли.
Костов моргнул, открывая веки. Окинул изучающим взглядом выпрямившегося напротив мальчишку. Тобольский – рыжеволосый, тонколицый - будто сошёл с картинки телеэкрана, только кожу заливала непонятная бледность. «Чересчур смазлив для парня, - подумал экзарх. Зацепился глазами за драгоценный перстень на руке и поморщился. – Шикует не по возрасту, спортсме-е-ен».
- Ну? – приподнял он бровь.
Тобольский подался вперёд.
- Борис Павлович, - начал он явно подготовленную речь. – Я к вам по делу Мстислава Данкевича, - экзарх был готов, но всё равно внутренне содрогнулся, услышав имя, преследовавшее его. – Мне очень нужно свидание с ним, и…
- Свидания с осуждённым положены только родственникам, - перебил Костов. – Прочим – по усмотрению севасторской службы.
- Севасторы отказали, - быстро сказал Тобольский. – Поэтому я…
- А ты ему вообще кто?
Пауза перед ответом была едва уловима.
- Мы … близкие друзья.
- Друзья? – саркастически переспросил Костов. Гнев ворочался в нём зарождающимся камнепадом, готовый извергнуть наружу боль, адское напряжение и усталость последних дней. Развели гомосячество! Данкевич, может, и неординарный человек, но должны же быть хоть какие-то границы. Видит бог, не стал бы Костов горевать о его безвременной кончине, если б только не пришлось мараться, устраивая её собственными руками. ..А этот щенок?! Двадцати годков ещё нет, а уже порченый!  – И насколько близкие вы … друзья? – процедил он.
Тобольский понял почти неприкрытое оскорбление, и бледное лицо его словно окаменело.
- Полагаю, более близкие, чем дозволяет мораль ханжей, - наконец негромко ответил он.
- О-о! – придушенно выдохнул экзарх.
- Я не имел в виду вас, - спохватился мальчишка. И замолк, кусая губы.
Но было уже поздно. Гнев – несоразмерный поводу, но приносящий странное, почти физическое облегчение, - накрыл экзарха с головой. Черты его остались неподвижны, хотя внутри всё бурлило. Кто бы тут умничал о морали! Распутный сопляк… Первоначально Костов собирался просто запретить свидание, достаточно сухо и категорично, чтобы парень наконец свалил из Аресиады, но теперь он не мог отказать себе в наслаждении сбить с заезжей звезды спесь.
Костов подался через стол, уронил на зеркально-чёрную гладь сжатые кулаки, будто хотел оставить вмятины.
- Послушай-ка меня, парень, - прохрипел он. – Ты хоть и корчишь из себя невесть что, но сам из простых, вот я и скажу по-простому. Это у атлантистов и краснюков, что с девочкой, что с мальчиком – одна песня. Знаю, уже и в Диаспаре не особо заморачиваются. Но сюда, – он треснул кулаком по столу, - эта гнусная мода, слава богу, ещё не докатилась!  Тебе что, твоей славы в футране мало было? Захотелось эпатаж крутить? За этим сюда приехал? Не пройдёт!
Экзарх поднялся, с грохотом отодвинув тяжёлое кресло. Тобольский тоже вскочил, острые скулы его алели, как от пощёчин. Он попытался что-то сказать, но Костов оборвал, повышая голос:
- Никаких, твою мать, свиданий! Это моё последнее слово. Свободен! – экзарх ткнул пальцем в дверь. Скривился, чувствуя, как в одном ритме с гневом грохочет об висок таран.
- Выслушайте меня! Пожалуйста! – Тобольский вцепился в кромку разделявшего их стола так, что побелели костяшки.
Костов недобро сощурился.
- Мне охрану что ли позвать?
- Прошу вас! Выслушайте! – Костов впервые видел лицо мальчишки столь близко. Тот, утратив надменную отрешённость, был будто не в себе. Зрачок почти затопил чернотой полынно-зелёную радужку.
Указательный палец Костова выбивал злую дробь у малинового огонька интеркома. Но экзарх медлил. Явное отчаяние Тобольского удивило его – и польстило: таки окоротил гордеца.
- Ну, что там? Говори.
- Выслушайте, - уже тише повторил Тобольский. Глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться, и с неожиданной твёрдостью взглянул экзарху в глаза. – Я знаю, вы этого всё равно не примете. Для вас это что-то дурное, беззаконное, - Костов согласно кивнул, и тот отчаянно продолжил. – Пусть так! Я не стану спорить. Вы знаете, я никогда не хотел, не думал даже, но, случается… - он запнулся, - беззаконное происходит, и уже ничего нельзя поделать. Невозможно вырвать. Ведь оно … беззаконное бывает и настоящим. Я прилетел сюда совсем не ради эпатажа, - тихо закончил он. Заклинающие глаза его не отпускали экзарха.
Тот молчал. Речь показалась ему путаной, странной в устах семнадцатилетнего парня, но в то же время что-то всколыхнула внутри. Экзарх думал о непроницаемо-прекрасной женщине с чёрными египетскими глазами, что сидела сейчас в приёмной за полукруглым секретарским столом. Он встречался с ней в дорогой съёмной квартире: врал жене и дочке, выкраивая вечера, потом привычно угрызался, но дни после встречи будто подсвечивались тихим серебристым сиянием, без которого нельзя было жить. Беззаконное и настоящее, значит…
- Не для эпатажа, говоришь? А для чего?
Пальцы, что стискивали чёрную грань стола, разжались, скользнули по антрацитовой глади странным бережным жестом.
- Чтобы увидеть Мстислава Александровича…
Экзарх без всякого выражения выгнул бровь.
- Просто чтобы увидеть, - настаивал Тобольский. – Я вне себя становлюсь, когда думаю, как он здесь. В тюрьме. Мне очень надо убедиться, что с ним всё в порядке. Насколько это возможно. Вы знаете, мы поссорились, - вдруг признался он, - ужасно поссорились, и я долго ничего не знал о Мстиславе Александровиче. Но теперь… Быть может, ему будет приятно меня увидеть, хотя бы чуть-чуть…
Костов с возрастающим удивлением слушал, как в запинках и косноязычии раскрывается перед ним чужая потаённая жизнь, казавшаяся неуместной в этих казённых стенах, как полевой цветок. Он вдруг уловил какую-то перемену. В помещении будто посветлело: но нет – мутно-алый поток по-прежнему затоплял комнату, обтекал бледное лицо Тобольского, и голос того звучал тихо, точно вправду из-под воды. «Голова больше не болит», - наконец понял экзарх. Боль оседала в придонье  черепа, растворялась. Рассеялась чёрно-багровая пелена перед глазами, и Костов увидел очевидное: то, что он принял в мальчишке за надменность, было инеевой застенчивостью и неопытностью. Просто ужасающей неопытностью.
- Разрешите свидание. Прошу вас.
Экзарху вдруг стало трудно выдерживать взгляд Тобольского. Костов встряхнулся, точно сбрасывая наваждение. Обогнул разделявший их стол и несильно, но властно толкнул мальчишку в плечо.
- Сядь-ка.
Тот опустился, смотрел снизу вверх, пытаясь вчитаться в лицо экзарха.
- Я тебе вот что скажу, - с грубоватой сердечностью начал Костов. – Твои шуры-муры – твоё дело, голова на плечах есть. Но зря ты сюда приехал, право слово. Разругались и к лучшему. Потому что Данкевич – человек конченый, - жёстко ответил он на недоумение в глазах Тобольского, и тот вздрогнул. - Двадцать лет заключения, шутка ли, - заставил себя солгать экзарх. В висок ударилось: «Сегодня вечером», но он продолжал. – Тебе сейчас столько нет. Ну, увидел бы ты его? Дальше-то что?
Тобольский пожал плечами.
- Ты за «Барселону» играешь, - проявил осведомлённость экзарх. – Вот-вот новый сезон начнётся, так? Год, значит, долой. Так зачем этими годичными свиданками себя мучить?  Мой тебе совет: лучше уж сразу… - Костов рубанул ладонью. – Возвращайся домой, играй. С девушкой познакомься, - не удержался он от совета.
Тобольский, казалось, его почти не слышал. Вслушивался не в слова, а в тон, пытаясь понять, есть ли надежда. И потому, дёрнув головой, ответил рассеянно:
- Я на Землю не вернусь. Тут останусь.
Костов непонимающе уставился на него.
- Тут?
- В Аресиаде, - терпеливо пояснил Тобольский. – Сюда ведь много родственников ссыльных и тюремных переезжает, ну вот и я… А с «Барселоной» контракт расторгну.
- Ты сбрендил что ли?! – после изумлённой паузы удушено взревел экзарх. – Какая тебе Аресиада?! Что ты здесь делать собрался?
- Играть за местный «Арес», уж думаю, меня возьмут.  А главное - ездить к Мстиславу Александровичу, посылки ему передавать, вещи всякие, если нужно. Максим Берзин, друг его, - в Диаспаре. Получается, кроме меня, здесь у него никого больше нет. Вот поэтому мне очень-очень нужны эти свидания. Понимаете?
Костов понял. Отвернувшись от парня так резко, что каблуки завизжали по плитам, он тяжёлым маятником закачался по кабинету. Тобольский молча и напряжённо следил за ним, вертя головой. Променять «Барсу» на задрипанную местную командку было всё равно что самому Костову переквалифицироваться в управдомы – чистым помешательством. Но Костов вовремя проглотил готовые сорваться с языка брань и увещевания: тому, ради кого Тобольский собрался сгубить себе карьеру, жить оставалось всего несколько часов. Проблема исчезнет сама собой. Но вслушиваясь, как стекает с каменных стен глухое эхо шагов, экзарх сокрушался, что ушла боль, заслонявшая его от него самого и от этого парня. Намерения Тобольского казались ему глупыми и щенячьими, но они сделали ясным: когда всё случится, тот будет страдать по-настоящему.
- Борис Павлович, прошу вас. Разрешите свидание. Что вам стоит? – прозвенел за спиной голос.
Костов развернулся на каблуках.
- Ах, что мне стоит?! – вцепился он во фразу, пытаясь снова разжечь спасительный гнев. – Чем я тут, по-твоему, занимаюсь? В бирюльки играю? Я отвечаю за миллион душ! – экзарх ткнул пальцем в круглое окно, за которым чернели здания-соты Аресиады – Твои проблемы здесь капля в море. А я вожусь с тобой битый час, будто моё время в самом деле не стоит ни копейки. Довольно!
Наигранная злоба его лопалась, как мыльные пузыри. Не убеждала. Тобольский почувствовал слабину, и понял на свой лад. Вскочил вдруг, замер на миг точно на краю обрыва и рванул из кармана, неловко выкручивая подкладку, пухлую бумажную кипку.
- Вот! – выпалил он. Дёрнулся было, чтобы впихнуть в руки Костову, но, передумав, неуклюже пристроил перетянутую резинкой пачку на столе. – Вот. Я ценю ваше время. Правда ценю. Пожалуйста, разрешите свидание! – глаза его полыхнули отчаянностью.
Костов уставился на деньги – хрумкие золотистые бумажки с портретом кучерявого поэта-классика: тысячный номинал.
- Что это? – наконец тяжело уронил он.
- Пятьдесят тысяч злотых, - понял его буквально Тобольский и добавил тихо. – Если надо, я больше могу.
Костов молчал. В кабинете, тонущем в холодном марганцевом свете, повисла мёртвая тишина. Разбитая вдребезги лающим хохотом экзарха. Тобольский попятился было, но застыл, шире расставив ноги. Неестественное веселье экзарха оборвалось так же внезапно, как началось. Костов потряс головой. За десять лет службы ему случалось брать взятки крупней, чем эта. Но только раз или два. То была огромная сумма.
Он окинул Тобольского долгим зорким взглядом. Тот стоял решительный и бледный как мел. «Останься Данкевич жив или умри, как это и произойдёт сегодня, ты всё равно выпьешь горе до дна, мальчик», - подумал экзарх. Должен ли он хоть на гран убавить его, если может?
- Убери, - велел Костов, кивнув на пачку.
Тобольский было выцвел, но, присмотревшись к экзарху, оживился и молча запихал деньги в карман. Костов, обогнув стол, снова опустился на своё место. Мальчишка тенью присел напротив. Несколько долгих минут экзарх размышлял, потом движением пальца раскатал полупрозрачную плёнку голографического экрана. Узнав то, что ему было нужно, взглянул на Тобольского.
- Тебе сколько лет? – уточнил.
Тот моргнул от неожиданности.
- Семнадцать…
- Несовершеннолетний, - подытожил экзарх. – И родителей нет. Кто же за тобой присматривает, а?
- Формально – государственные органы опеки, - нахохлился Тобольский.
- В Аресиаде государство – это я, - без всякого умысла процитировал Костов знаменитое изречение. – Значит, ты под моей юрисдикцией.
- Выходит, что так, - на лице Тобольского тенью мелькнула догадка. Он поёрзал на стуле. – А вам это зачем? Это чтобы… - он нервно облизал губы, проглотив слова, будто боялся спугнуть удачу.
Костов, ничего не ответив, отвернулся. Тронул клавишу связи, соединяясь с начальником охраны администрации.
- Слушаю, мой экзарх, - тотчас откликнулся глуховатый голос из динамика.
- Быстро сюда… - Костов назвал фамилии двух самых надёжных офицеров-севасторов. – Авиетку приготовьте, - подумав, добавил он.
Бросил короткий взгляд на Тобольского. Тот больше не задавал вопросов, но радостная надежда, исходившая от него, была столь осязаема, что экзарху захотелось заслониться ладонью, будто от слишком яркого света.
Появились севасторы. Слитно отдали честь. Оба – майоры, в одинаковой аспидно-серой форме. Взгляды их лишь на миг задержались на Тобольском и вышколено прилипли к лицу экзарха.
- Ждём ваших указаний.
Костов поднялся, тяжело опираясь на стол. Набрал в грудь воздуха:
- Возьмёте парня, - приказал он, кивнув на Тобольского. – Отвезёте в гостиницу и проследите, чтоб он собрал вещи. Затем – на космодром. Билет для него уже зарезервирован, - экзарх покосился на мерцающий экран компьютера. – Ваша задача – обеспечить, чтобы сегодня, в семь-тридцать он находился на борту космолёта, отправляющегося к Земле. Всё понятно?
- Так то…
- Нет! – стул с грохотом повалился на пол. – Нет! – снова выкрикнул Тобольский. – Как же так?! Вы обещали!
- Ничего я тебе не обещал, - скрежетнул Костов. – Ты сам всё придумал.
- Я не уеду! Вы не имеете права!
- Имею и тебе уже было сказано почему, - экзарх тоже повысил голос. – Ты как несовершеннолетний находишься под моим попечительством. И я решил, что твоё пребывание в Аресиаде нежелательно.
В сгущающемся рдяном свете лицо мальчишки проступало мертвенно-бледным пятном. В чертах его ненависть мешалась с отчаянием. Он глубоко вздохнул, возвращая самообладание, и когда снова заговорил, тон показался почти  спокойным и полным неожиданной силы.
- Вы ничего не добьётесь. Я найду на вас в Диаспаре управу. В конце концов, просто дождусь совершеннолетия. И вернусь.
Костов тяжело, вразвалку обогнул стол. Навалилась вдруг страшная усталость. Он остановился перед Тобольским.
- Ты не вернёшься.
- Мне плевать на ваши угрозы, - процедил тот.
- Это не угроза, - покачал головой Костов. Сделал знак севасторам, и те отодвинулись в сторону – собранные, умные, вышколенные, как охотничьи псы.
Мальчишка метнул в них презрительный взгляд и снова повернулся к экзарху. Костов молча смотрел на него. «Сбавил бы обороты, Ромео», - угрюмо подумал он. Позволь он Тобольскому остаться, и завтра, когда весть о «самоубийстве» Данкевича взорвёт информационную сферу, мог разыграться второй акт трагедии. Быть может, космическая даль его предотвратит. «В любом случае это будет уже не моя проблема», - мелькнула малодушная мысль.
- Прости, - глухо уронил экзарх. – Всё кончено. Возвращайся на Землю. - Он перевёл взгляд на севасторов и, щёлкнув пальцами, мотнул головой в сторону Тобольского.  - Чтобы к девяти часам духу его не было в Аресиаде! – вдруг сорвался на крик.
- Будет исполнено, мой экзарх, - ответил за обоих светловолосый, по-арийски породистый офицер. Две пары крепких рук легли Тобольскому на плечи, придержали за локти.
- Ну-ну, Андрей, давай мирно, - одними губами улыбнулся второй, жестколицый крепыш. Тобольский рванулся молча и яростно, ткань пиджака затрещала. Казалось, мальчишка вот-вот вывернется и устроит драку, но вдруг он окаменел с расширившимися зрачками, будто поражённый прозрением.
Севасторы, выдохнув, подтолкнули его к выходу. Тот переступал ногами, как неживой. Огромные глубокие глаза его не отрывались от лица экзарха, словно пытались прочесть что-то и не верили написанному. Тобольский оглядывался и оглядывался, пока дверь не закрылась за ним.
Костов опустился в кресло. Потёр виски, невидяще уставясь перед собой. На экране компьютера мерцала заставка: бордовый, в чёрных рытвинах ущелий шар Марса, перетянутый крест-накрест двумя тонкими стальными линиями – стилизованными орбитами авианосцев двух сверхдержав. В мутном взоре экзарха ободы раскручивались всё быстрей, пока мир не затрясся, как слетевшее колесо.
Костов тряхнул головой, приходя в себя. Взглянул на циферблат: шесть вечера. Мстиславу Данкевичу оставалось жить не больше трёх часов.

ГЛАВА 26. ОТЧАЯНИЕ.

Воздушное судно накренилось, вписываясь в посадочную спираль. С высоты здание тюрьмы казалось пентаграммой, начертанной на красном песке пустыни. Пять чернокаменных корпусов сходились к гранённой административной башне. «Вот и всё», - подумал он. Вот и всё.
От резкого спуска перехватило дыхание. Арестантский авиабус коснулся земли, замер, вибрируя двигателем, и нырнул ниже.  Их сильно тряхнуло, наверху лязгнула, закрывшись, створка пандуса, и наступила неподвижная тишина. Вместо алого солнца пустыни за окном горел мертвенно-синий электрический свет подземного ангара.
- На выход! – не успел он подняться, как его толкнули к люку. Руки за спиной сводила судорога наручников.
Его ждали. Семь солдат выстроились вдоль стены и трое – у створа лифта. Поверх серой формы чернела броня, лица скрывали зеркальные щитки шлемов. Офицер с полковничьими погонами пересёк пространство, расплёскивая гулкое эхо шагов. Застыл перед ним и вперился тяжёлым оценивающим взглядом. Низкорослому полковнику пришлось запрокинуть голову, и он испытал мрачное удовлетворение.
Которое тотчас исчезло, когда, повинуясь короткому жесту офицера, с лица его содрали плёнку респиратора. Грубым движением, будто пластырь с заклеенного рта заложника. Кожу защипало, и искусственный, с горчинкой воздух забил лёгкие. Он глубоко вдохнул и заставил себя не закашляться.
Офицер наконец отвёл взгляд. Интерес в его глазах заволокло деловитым равнодушием.
- Ты и ты! – он уколол пальцем двух безликих и отчеканил. - Отконвоировать заключённого в «оранжевый» блок. Девятый уровень, камера семнадцать. Выполнять!
Приказ прозвучал, и его, схватив за локти, повлекли к выходу. Минута скрипящей тросами неподвижности в лифте. Затем стремительное продвижение по запутанным, как лабиринт, коридорам. Стальные, управляемые электроникой двери открывались и с лязгом затворялись за ним, отрезая путь. Резкий бледно-голубой свет бил в глаза.
Конвоиры двигались позади. Тот, что справа, вылаивал:
- Прямо!.. Направо!.. Налево! Быстрей!
Он, напротив, замедлил шаги. Оглянулся через плечо, раздув ноздри. И уткнулся взглядом в непроницаемо-чёрное пятно шлема. На вогнутой поверхности его перекатывались блики синего света. Будто разряды электричества в теле киборга.
- Быстрей, я сказал! – оскалился из-под щитка голос.
Он отвернулся и прибавил шагу.
Длинный стальной коридор. Провал камеры. Его втолкнули внутрь, сдёрнули, причинив боль, наручники. Клацнув, въехала в пазы дверь, - и он остался один. Заставил себя отвести от неё взгляд и осмотрелся. Полый металлический куб в синих венах световых трубок. Узкий откидной столик. Пластиковая перегородка санитарного блока. Койка. Больше не было ничего.
На заправленной серым шерстяным одеялом койке лежало два пакета. В одном оказалось постельное белье, в другом одежда: чёрного цвета брюки, футболка и рубашка. Поперёк груди шла тёмно-оранжевая полоса, будто надрез.
Он переоделся, чтобы его не принудили к этому. Жёсткая ткань царапала кожу. Сел, зажав руки коленями. Затем лёг. Взгляд упёрся в стальные скобы потолка. В душе было так же пусто, как вовне. Дверь камеры, захлопнувшись, будто отсекла ту упрямую нить, что держала его последние месяцы. Там, на Земле, пока длилось следствие, казалось – ещё не всё потеряно. Можно вывернуться, уйти из капкана. С ним не посмеют так обойтись.
Посмели.
Стало трудно дышать. «Возьми себя в руки, думай!» - по привычке настаивал кто-то. Но замолк перед вопросом «зачем?» Война была проиграна.
Он не знал, сколько прошло времени, когда за дверью послышался шум. Он спустил ноги на пол, напрягся. Но дверь не отъехала в сторону. Вместо этого в ней стукнуло, открываясь, окошко. Щель в полутора метрах над полом. Просунулась и неуверенно замерла рука – узкая и тёмная от старческого пигмента, будто высохшая кисть винограда.
- Простите,  – раздался тихий голос. – Могу я… - голос смолк.
Он поднялся и пересёк камеру. В отрешённом удивлении посмотрел на напрягшуюся ладонь и поднял взгляд выше, словно сквозь толщу двери мог увидеть лицо её обладателя.
- Да?.. – хрипло произнёс наконец.
Рука обрадовано дрогнула, просунулась глубже, показав угольную манжету арестантской робы, и раскрылась в приветствии.
- Здравствуйте, - стариковский тенорок за дверью дождался, пока он догадается пожать протянутую ладонь, и продолжил. – Я библиотекарь. Разношу по камерам книги раз в неделю. Сегодня как раз такой день.
- Книги? – непонимающе переспросил он.
- О, да. Здесь, знаете ли, нет других развлечений, так что…
- Хватит языком чесать! – раздражённо каркнул кто-то. Конвоир, сопровождавший книжника. – Делай дело и двигаем дальше.
Рука, цеплявшаяся за грань прорези, тревожно пошевелила пальцами.
- Конечно-конечно, - пробормотал библиотекарь в сторону. Затем голос стал громче, будто тот снова нагнулся к оконцу. – Вы ещё ничего не заказывали, но я взял на себя смелость… - заскрипела тележка с книгами и зашуршала бумага. Рука исчезла и появилась снова, протягивая два потрёпанных томика. – Если вам угодно.
Помедлив, он взял их.
- Благодарю, - учтивость старика будто передалась ему. Кто тот такой? Должно быть, один из тех прекраснодушных интеллектуалов, что расплачиваются за свободу мысли неволей бренного тела. «Знает ли он, кто я?»
- Как странно, что вы здесь… - прошелестел в ответ тихий голос. Рука исчезла, и оконце захлопнулось. Он снова был один, погружённый в войлочную тишину.
Взглянул на книги: исторический роман и томик поэзии алмазного века. Бросил на столик. Те упали с неожиданно громким стуком, будто комья мёрзлой земли.
Он снова лёг на койку. Глоток людского участия лишь подчеркнул его положение. Тоска придавила с новой силой. «Как странно, что вы здесь…» Думал ли он, передавая чертежи рохийцам, к чему это приведёт? Всё, к чему он стремился, обернулось против него. Он мечтал о звёздах – и оказался запертым в клетке. Хотел поступать по-своему, не прогибаясь, - и обрёк себя на падение и позор. Надеялся вернуть своего мальчика – и потерял его навсегда.
Грудь стеснило. «Андрей, - подумал он. – Андрюша». Последние известия о нём он получил от Берзина. Тот, упрямо ставя себя под удар, навещал его. Перед этапированием на Марс пришёл проститься. Осунувшийся, угрюмый, мучающийся своим бессилием помочь. Сказал, что Андрей уехал в Барселону. Переход его в рохийский клуб встал у властей костью в горле, но те не рискнули раздуть международный скандал. Хотя бы это он смог сделать для него. «Пацан ничего не знает, - поджал губы Максим. – Должен ли я…» «Нет! – перебил он. – Нет».
Теперь он жалел об этом. Мучительно захотелось, чтобы Андрей знал. Вспомнил о нём. В этот самый миг. Поднял голову знакомым оленьим движением и посмотрел на него. Золотисто-зелёный, как летняя трава, взгляд, отгоняющий тьму. Он смотрел в ответ и не мог насмотреться. Затем пришёл сон без сновидений и стёр всё…
Последующие дни походили друг на друга, как витки нити, наматывающейся на катушку, - ровные, серые, бесконечные. Сознание притупилось. «Я соберусь и подумаю, что делать, - успокаивал он себя. – Позже». Он много спал. Ел, не чувствуя вкуса, пищу, что просовывали на пластиковом подносе в прорезь двери. Книги выпадали из рук. Однажды он попробовал фехтовать. Воображаемый клинок, набрав размах, уткнулся в стальную тесноту стен.
Шла вторая неделя заключения, когда он впервые услышал этот звук. Ритмичный, скребущийся, едва уловимый – тот исходил из стены, к которой примыкало изголовье койки. Он пытался не обращать внимания, но звук зудел в ушах, складывался в странную рваную мелодию. Будто далеко-далеко  ударяли в натянутую кожу барабана.  Недоумевая, он походил вдоль стены – три шага вперёд, три назад. Приник к стылой поверхности скулой. Звук стал слышней и отчётливей.
Тук. Тук-тук-тук. Тук-тук.
Постукивания, понял вдруг он. Кто-то стучит из соседней камеры. В тот же миг в голове точно вспыхнул свет, и он узнал знакомую со студенческой скамьи морзянку. Стуки складывались в буквы, слова, фразы. Он напрягся, но смысл их ускользал. Наверное, код подзабылся, решил он. Выстучал медленно и тщательно: «Кто вы?» Звук смолк и спустя минуту возобновился – громче, настойчивей, но всё так же лишённый смысла. Поток слов, бессвязный, как бормотание душевнобольного. Мысль эта заставила его похолодеть. Он отодвинулся от стены, но затем, будто что-то понукало его изнутри, приник снова. Не отвечал, но слушал, слушал…
Застенный стук продолжался. Когда короче, когда дольше, но каждый день. Он рискнул разузнать у библиотекаря. Тот приносил книги по средам, перед вечерним приёмом пищи. Сморщенная рука и тихий учтивый голос. Обычно им удавалось обменяться парой коротких фраз, прежде чем охранник захлопывал оконце.
Когда он поинтересовался, кто обитает в камере справа, библиотекарь тотчас всё понял. Передавая книги, прошептал в ответ:
- Тот, кто пробыл в этом месте очень долго. Дольше, чем может вынести человек, - и добавил просяще. – Будьте к нему снисходительны.
Он понял: книжник боится, что он донесёт о стуках надзирателям. Его покоробило.
- Мой сосед мне не мешает, - сухо произнёс он. И с губ вдруг сорвалось. – Я ему завидую.
Оконце захлопнулось, и он не узнал, что подумал библиотекарь о его словах. Но через неделю, передавая ему очередную стопку славийской классики, тот просунул с ними вместе белые листы писчей бумаги и заточенный карандаш.
- Возьмите, - шепнул настойчиво в его недоумённое молчание. – Это разрешено. Вы инженер. Делайте чертежи, расчёты. Что-нибудь. Здесь обязательно надо найти себе дело, иначе… - лязг задвижки оборвал его слова.
Он стоял посреди камеры, разглядывая белизну листов. Его вдруг пробрал горький смех. Дело… Рисовать карандашиком, как ребёнок! Он работал с прямым интерфейсом «мозг-компьютер» уже на первом курсе. Единственный в своём потоке.
Только одно дело имело значение – выбраться отсюда. Но это было сверх его сил. Адвокатские уловки никчёмны, раз власти решили пустить его в расход. Побег невозможен. Он погребён в стальной толще стен, за которыми тянется бескрайняя марсианская пустыня, а воздух пропитан ядовитым угольным ангидридом.
Он выйдет отсюда через двадцать лет. Если та развалина, в которую превратится, сможет ходить.
Он швырнул листы, и те закружились по камере обрывками савана.
..Дни тянулись за днями. Ватное безразличие сменялось приступами ярости. Тогда он метался, как зверь, от стены к стене. Резкий бело-голубой свет выворачивал наизнанку камеру. Всю его разбитую жизнь.
«Саграда» пущена с молотка. В белокаменном семейном гнезде хозяйничают чужаки. Компания, созданная трудом отца и его, отобрана государством. Пост главы как тридцать сребреников для Антаровой. Как он мог не замечать снедавшие её амбиции?! Не понимать, что в большом бизнесе доверять нельзя никому. «И в эту клоаку я собирался втянуть Андрея», - подумал он.
Закрыл на миг лицо руками, кружа по камере. Андрюша теперь в Барселоне. В городе своей мечты. Связь с заключённым не сломает его судьбу. «К лучшему, - убеждал он себя. – Наш разрыв – к лучшему».
Но был не в силах смириться. Кровь стучала в висках. Вспоминает ли Андрей о нём? Скучает? Злится? Или – с глаз долой из сердца вон? Он верил, что, сохрани свободу, смог бы вернуть своего византийского мальчика. Получить прощение, измениться. Но теперь камень, и сталь, и тьма пролегли между ними. Каждый прожитый день разводил их в стороны, точно перекрёсток. Минуло полгода. «Быть может, у Андрея появился другой».
Он врезал кулаком по стене, не почувствовав боли. Какая издёвка! Он всегда носил внутри одиночество. Холодное, пронизывающее, будто осенний ветер. Думал, то общий удел, - пока не встретил Андрея. Встретил – и потерял. Он ощущал себя как в дурном сне, когда тайный страх обрёл реальность. Стал кошмаром наяву. Камерой одиночного заключения.
В изнеможении он повалился на койку. Сомкнул веки, защищаясь от едко-синего света. Рвущее грудь сердцебиение постепенно стихало. Пусть Андрюша будет счастлив без него. Он должен принять это, смириться. «Но как бы я хотел, - подумал он, - как бы я хотел увидеть моего милого  ещё только один раз…»
Возбуждение, перегорев, схлынуло. Опустошённый, он поднялся и снова принялся бродить по камере, когда за стеной раздался  ритмичный цикадный звук. Он замер и, приблизившись, упёрся лбом в мёрзлую сталь. Закрыл глаза и обратился во слух. Далёкий шизофренический стук накатывал прибойной волной, разрастался, одурманивал, проникал, не встречая сопротивления, в разум и кровь…
Стук, но иной – короткий и резкий, вывел его из оцепенения. В двери камеры распахнулось оконце. Книжник, вяло сообразил он. Заставил себя подойти. Библиотекарь, тихо поздоровавшись, принялся по одной просовывать в узкую щель книги, сопровождая их замечаниями шёпотом. Будто сюжет их и художественность хоть что-то значили в этом мире. Глухо доносились голоса охранников.
И тут в шуме извне прорезалось имя, переполнявшее его. Он вздрогнул. Померещилось?
- Не беспокойтесь, - проговорил в оконце библиотекарь, по-своему истолковав причину его ответов невпопад. – Конвоир точит лясы с охранником блока. У нас есть время для короткой беседы, мой друг.
- Что они обсуждают? - невежливо перебил он.
- О, пустое. Футран, - библиотекарь до краёв начинил слово презрением к простонародным забавам.
Он вцепился в колкую грань оконца и наклонился. Виднелась полоска серой стены. Мелькнул, заслоняя её, кусочек морщинистого лица библиотекаря с благожелательным ясно-серым глазом в красной оправе капилляров. Голоса звучали оживлённо и неразборчиво, тоня в стальном эхе коридора.
- О чём они говорят? – повторил он с настойчивостью.
Глаз исчез. Книжник молчал, прислушиваясь.
- Охранник рассказывает, - наконец ответил шёпотом, - что, будучи в увольнении, наткнулся в  Аресиаде на какую-то звезду спорта. Взял у того автограф и теперь бахвалится. Похоже, его собеседник весьма впечатлён, - тихонько усмехнулся библиотекарь.
Сердце застыло на миг, а затем забилось с такой оглушительной силой, что он привалился к двери.
- В Аресиаде? – слова выдавливались с трудом. – Известный спортсмен?
Глаз в прорези оконца недоумённо мигнул.
- Андрей Тобольский. Вы о таком слышали?
Мир вокруг Дана взорвался ярко-золотым светом.

«Принцесса Марса» - сколь претенциозно было название, столь же скромен облик гостиницы. Серая многоэтажная коробка, будто колючей проволокой, обвитая узкими коваными балконами. Чистенько, бедненько и дёшево. Поэтому Андрей там и поселился. Район, примыкавший к границе купола – «на Ободе», как здесь говорили, - считался не очень хорошим. Зато всякий раз, как он летел в центр или обратно, открывался такой вид, что дух перехватывало: тёмные лабиринтообразные запруды города внизу, а над головой – густое красное небо в алмазных искрах поверхности купола.
В этот раз Андрей не глядел не сторонам. Серые фигуры севасторов: один – рядом с ним, второй – на переднем месте авиетки – подавляли. Он сцепил руки, чтобы скрыть нервную дрожь, и смотрел прямо перед собой, в высокий подголовник сиденья. Восприятие сжалось до узкого тоннеля, в котором клубились рваные полные отчаяния мысли.
Экзарх отказал в свидании! Сволочь – да, но всё-таки почему?! Даже деньги не взял, недоумевал Андрей. О мздоимстве Костова в Аресиаде ходили легенды, а расценки были известны даже дошкольникам. Досужие разговоры эти, докатившись до его ушей, и подтолкнули Андрея к авантюрному плану – дать взятку. Такую, от которой нельзя будет отказаться. Но Костов – отказался. А главное, подумал Андрей, он ведь будто сочувствовал мне. Правда сочувствовал. Казалось, дело сделано, а всё лопнуло, как пузырь. Не просто не дал свидания – высылает с планеты. Словно хочет избавиться, чтоб я не мешался под ногами.
Не мешался – в чём?
Глубоко внутри Андрей угадывал ответ, и знание это проступало наружу холодным обморочным потом. Внезапный и короткий приезд Аронова, его насмешливый торжествующий взгляд, мелькнувший на телеэкране, последовавшее за этим официальное признание, что Дан – в тюрьме, и оголтелые нападки на него, страх в глазах экзарха, его собственное совершенно бессмысленное на первый взгляд выдворение – всё сплеталось в единую последовательность, вело к выводу, который Андрей отказывался принять и был не в силах перестать о нём думать.
Эти твари что-то задумали. Против Мстислава Александровича. Что-то очень плохое. Что-то, что хуже двадцатилетнего заключения.
Андрей в жизни не терял сознания, но сейчас был близок к этому как никогда. Мир подёрнулся серой тошнотворной мутью, которую рвали резкие звуки его дыхания.
Севастор впереди – холодный и белокурый, как ариец - повернулся и окинул его недоумённым взглядом. Затем взглянул на часы и бросил второму:
- Подлетаем.
Тот молча кивнул и тоже посмотрел на циферблат. Андрей вдруг услышал со стороны свой собственный надтреснутый голос:
- Что должно случиться в девять часов? – вопрос выскочил из него, как из шкатулки, из той бешеной круговерти, где он снова и снова прокручивал свой разговор с Костовым.
Севасторы не шелохнулись, даже голов не повернули, но воздух в подрагивающей от быстрого лёта авиетке ощутимо сгустился, и Андрей повторил громче и настойчивей:
 – Экзарх сказал, чтобы к девяти меня здесь не было. Что должно произойти в девять?
- Ничего, - наконец ответил ариец. Он смотрел прямо вперёд, где за лобовым стеклом в густеющей вечерней дымке сверкал поток авиамагистрали. – Господин экзарх просто говорил о времени твоего отъезда.
- Космолёт на Землю отбывает в полвосьмого. При чём тут девять? – упрямо повторил Андрей.
- Тебе сказано, ни при чём, - голос арийца был всё так же бесстрастен, но суетливое движение, которым тот поправил привязной ремень, выдало нервозность. Горбоносый севастор, сидевший справа от Андрея, втянул воздух сквозь зубы.
В тот же миг авиетка ухнула вниз, заходя на посадку. Окна покрылись неразборчивой рябью мелькающих строений, желудок и сердце поменялись местами, и во рту проступил железистый привкус, когда Андрей угадал – они хотят сделать это сегодня. Совсем скоро. Вот-вот.
Убить Дана.
«Нет! Это паранойя. Такое бывает только в кино – в скучных политических триллерах, которые я никогда не любил», - попытался спрятаться он. Но это уже не имело значения. Авиетка замерла, приземлившись, но земля уходила у него из-под ног, и в замкнутом пространстве свистел у висков ветер. Может, это безумие, подумал он, но если я ничего не сделаю – прямо сейчас, немедленно! – то точно сойду с ума.
Вслед за севасторами Андрей, как во сне, выбрался из машины. Потрескавшиеся плиты ударили в подошвы ног. Ряды окон на фасаде гостиницы пылали красным золотом. У стеклянного входа в громоздких бетонных клумбах светились тёмно-оранжевые бархатцы. Ловкими стремительными росчерками через них, сшибая вихри лепестков, перепархивали на флайбордах дети. Увидев чёрно-золотую правительственную авиетку и Андрея с севасторами, они как по команде замерли и уставились на них.
Ариец дёрнул щекой.
- Сделаем вот как…
- Я возвращаюсь в центр, - чужим голосом перебил его Андрей. – Мне надо ещё раз поговорить с экзархом.
Вынудить, вымолить, уговорить того, сказать правду.
Ариец прищурился.
- Господин экзарх уже всё сказал – ты улетаешь на Землю. Что тут неясно? – Андрей кусал губы, и тот добавил. – Тебя на порог не пустят.
Скорей всего так и будет. Приняв его молчание за конец мятежа, ариец велел:
- Иди за вещами. Тебя … проводят, - он кивнул горбоносому.
- Нет, - хрипло выдохнул Андрей. – Не пойду.
«Я не могу улететь сейчас».
Светловолосый севастор, который, похоже, был главным, потерял терпение.
- Прекрасно. Значит, улетишь без вещей, только и всего. Едем прямо в космопорт!
Андрей похолодел. Стоит им оттащить его в зону вылета, и оттуда уже не выбраться. Он не сможет ничего, а тут – хоть какая-то свобода маневра. Время, чтобы придумать хоть что-то.
- Стойте! Я … я пойду.
Ариец раздвинул губы в улыбке, горбоносый, фыркнув, сделал приглашающий жест: «Ну, идём» и зашагал позади, опутывая зорким охотничьим взглядом, от которого волоски на шее встали дыбом. Андрей шагал очень прямо, как робот, не обращая внимания на детские выкрики и недоумение, плывущее в глаза девушки-портье, когда та увидела рядом с ним севастора. Ему казалось, он идёт медленно, будто бредёт в воде по колено, но сумрачный холл в алых полотнищах света, капсула лифта и линия коридора – мелькали перед глазами ускоренной съёмкой. Мысли путались, не находя даже подобия выхода. Что мне делать?
- Давай пакуйся, - горбоносый по-хозяйски развалился в кресле, оглядывая маленькую типовую комнату. На скомканной постели валялся ноутбук и книга, которую Андрей читал ещё утром – сто лет назад. В приоткрытую балконную дверь вливалась ровная струя воздуха – прохладного, как ранней осенью: в Аресиаде экономили энергию.
Андрей, чувствуя понукающий взгляд, выволок из стенного шкафа чемодан, раскрыл и замер, слепо уставившись в разверстое нутро. За дверью в коридоре послышался шелест шагов и смех. Не может быть, чтобы жизнь шла как обычно, когда он в таком смятении, и над Даном нависла угроза. Страх – тем более невыносимый, что он подозревал, не зная наверняка – распирал его. Хотелось выплеснуться, заорать во всё горло, рассказать, хватая за руки, хоть кому-нибудь.
Андрея будто пронзила молния. Конечно! Связаться с Куэнтой – и сообщить ей о своих подозрениях. Вот что надо сделать. Куэнта – умная и влиятельная, она поклялась ему – рохийцы не допустят, чтобы с Даном случилось самое плохое. Его по-прежнему пробирала нервная дрожь, но на душе полегчало, будто плита отвалилась: он всё-таки не один.
«Но, чёрт,  - думал Андрей, не столько собирая вещи, сколько расшвыривая их по номеру, - как связаться с Куэнтой?» Та – в Барселоне, на Земле, нужна космосвязь. В космопорте наверняка есть, но там эти держиморды от меня не отлипнут, не поговоришь. Да и нельзя, нельзя доводить дело до космопорта, нельзя мне улетать. Надо каким-то макаром выбраться в город, без них, одному.
- Парень, ты бы поторапливался, - хмуро бросил ему горбоносый севастор. Он барабанил по ручке кресла, озадаченно озирая разгром, который Андрей учинил в комнате.
Андрей повернулся к нему и вцепился во фразу.
- Куда торопиться? Полтора часа до отлёта, - он старался говорить небрежно, будто уже смирился. – Я бы ещё по городу успел прогуляться, напоследок.
Горбоносый покачал головой.
- Не-не, в другой раз. Господин экзарх ясно выразился: чемодан, космопорт, Земля, - севастор хрюкнул, довольный своей незамысловатой шуткой.
- Но…
- Нет, - жёстче обрубил горбоносый. – Собирайся.
Андрей открыл рот для нового возражения и закрыл: у них приказ, и они его не отпустят, всё зря. На него накатила паника, стало трудно дышать. Дан, боже мой… Что мне делать? Дать взятку? Пачка денег всё ещё жгла карман. Если я прав в … своём подозрении, то ставки слишком высоки, и он не возьмёт, как не взял экзарх. Вломить этому шутнику ноутбуком по башке и убежать? Но он здоровый как кабан, вдруг я ударю слишком слабо … или наоборот, чересчур сильно. Безумие какое-то, о чём я думаю…
Андрей, пошатываясь, как в горячке, наткнулся на балконную дверь и распахнул её шире, впуская благословенный сквозняк. Мысль, пришедшая следом, была ещё безумней прежней, но тут хотя бы всё зависло от него, а не от чужой комплекции.
Надо сделать так, чтобы севастор вышел из комнаты. Хотя бы ненадолго. Но как, чёрт, как?! «Не будь ребёнком! – рявкнул кто-то внутри со странно знакомыми интонациями. – Просто выстави его вон».
- Слушай, парень… - сердито начал было севастор. Бедлам в комнате рос, а чемодан так и не наполнялся, и его, похоже, допекло.
Но Андрей не дал ему закончить.
- Я вам не «слушай, парень». Обращайтесь ко мне на вы, - он обжёг горбоносого взглядом.
Севастор изумлённо поперхнулся.
- Гм, ладно. Вам надо поторо…
- Встаньте, пожалуйста, на секундочку, - севастор, помедлив, приподнялся, и Андрей тут же бухнул на кресло стопку одежды. – Положить больше некуда, - сообщил он и уселся поверх.
Севастор переминался посреди комнаты. Потянулся было расчистить себе краешек стула, но вопрос Андрея остановил его.
- Скажите, я арестован?
- Что? Нет конечно. Вас, гм, отправляют домой, для вашего же блага, а мы с коллегой просто провожающие.
- Замечательно, - ответил Андрей. – В таком случае вам придётся выйти из моего номера, - севастор подобрался, и он успокоительно поднял руку. – Я последую с вами в космопорт и улечу на указанном рейсе. Это самоуправство Костова, и у меня найдутся влиятельные друзья, которые смогут ему это объяснить, - отчеканил Андрей, - но сейчас устраивать скандал я не стану. Я просто хочу спокойно собраться, переодеться, - он по-прежнему был в официальном сером костюме, - и принять душ. Вам как моему … сопровождающему придётся подождать снаружи.
- Что ж мне под дверью стоять? – сощурился севастор.
- Мне всё равно, где вы будете стоять, - любезно ответил Андрей. Желудок собрался в комок: ничего, похоже, не выйдет.
Севастор молча и без всякого выражения смотрел на него. Андрей рискнул ещё раз:
- Не понимаю, откуда такая сверхбдительность. Что-то стряслось? Или … должно произойти?
- Нет, ничего, - севастор дёрнул углами губ, что должно было означать успокоительную улыбку, и произнёс. – Я подожду в фойе перед лифтом.
Дверь номера оттуда хорошо просматривалась, и другого выхода не было.
- У вас десять минут, - севастор взялся за ручку двери.
- Пятнадцать! – бросил ему в спину Андрей. Тот чуть помешкал, и дверь закрылась.
На миг Андрея охватило чувство триумфа: получилось! Которое тут же потухло, сменившись испугом, когда, вывалившись на балкон, он бросил взгляд вниз – с высоты седьмого этажа.
Эта сторона гостиницы выходила к офисному зданию, уже покинутому в этот вечерний час и тускло блестевшему пустыми окнами. На дне узкого проулка змеился сумрак, обтекая квадратные туши мусорных баков. Андрей, сжимая потными ладонями перила, свесился через ограду, пытаясь разглядеть балкон этажом ниже – никого. Он спустится и выйдет там, невидимый для севасторов. Это меньшее сумасбродство, чем нападать на сотрудника госбезопасности. В Аресиаде бережливо относились к пространству, и расстояние, разделявшее этажи, было небольшим. Ничего сложного тут нет, попытался уверить себя Андрей.
Но когда, вернувшись в комнату, он принялся спешно переодеваться, пальцы не слушались, и вырванная с мясом пуговица от костюма с тонким звоном покатилась по полу. Андрей натянул удобные джинсы и майку, поверх – серую спортивную кофту. Ветровку запихал в рюкзак и туда же, подумав, сунул пачку денег. Затем, пыхтя, подпер дверь креслом: пусть помучаются, когда станут ломиться внутрь.
Вскинув рюкзак на плечи, он снова вышел на балкон. Вечер сгущался и пах резкой химической горечью. Андрей положил руки на холод перекладины. «Мне надо встать на перила, повиснуть на руках и, раскачавшись, спрыгнуть на балкон ниже – только и всего, и дело в шляпе». Полупустой рюкзак отчётливо давил между лопаток, нарушая чувство равновесия. Перстень-фиор, к которому Андрей так привык, что и не замечал, вдруг стал натирать палец. Он покрутил его, но снимать не стал. «Ну, давай же, давай! Я ведь ужасно ловкий, я и не такое проделывал».
Не убирая ладоней, закинул на перила ногу. А что, если я ошибаюсь, подумал он, замерев, и Дану ничего не грозит. Здесь явно что-то плетётся, назревает, но, может, это обычная интрига, каких полно. Может, мне надо уехать в Диаспар, добиться свидания и… «Ты не вернёшься, - услышал он усталый голос экзарха, - и это не угроза».
Андрей судорожно вдохнул, вскочил, балансируя, на перила – и швырнул себя вниз. Руки натянулись в суставах, как струны, ступни оледенила пустота. Сердце ухнуло в горле, но не успел ещё отзвучать его заполошный удар, как Андрей с глухим стуком приземлился на поверхность балкона ниже. Тренированное тело сделало всё само.
С опозданием, будто звуковая волна после молнии, накатила реакция. Он съёжился на корточках пучеглазой лягушкой и тяжело дышал. «Увидел бы эту акробатику Дан, голову бы мне оторвал», - мелькнула мысль, и Андрей не сдержал нервный смешок.
Осторожно приподнялся, вглядываясь. Номер, как две капли воды похожий на его собственный, был тёмен и пуст. Балконная дверь заперта. Андрей ругнулся и двинулся дальше – балкон кованой лентой обегал номера, разделённый меж ними невысокими, по пояс перегородками.
Он смог выбраться в коридор только через третью по счёту комнату. Там горели огни, в ванной журчала вода, а у раскрытой балконной двери играл ребёнок. Девочка сосредоточенно водила электронным стилом, сотворяя из воздуха объёмную тёмно-синюю розу, и даже не взглянула в его сторону, когда, пробормотав: «Не бойся», Андрей шмыгнул мимо.
С бешено бьющимся сердцем прикрыл за собой дверь и пулей рванул по коридору. Мельтешение лестничных маршей привело его вниз. Металлическая дверь чёрного входа лязгнула, закрываясь, и Андрей оказался на дне проулка, на который раньше смотрел с высоты.
С момента, как севастор покинул его номер, прошло не более пяти минут. Ещё миг Андрей помедлил, озираясь по сторонам, - и бегом бросился прочь.
Небо над тёмными ущельями зданий пылало, налитое ярким рубиновым сиянием. Авиатрассы рассекали его стальным серпантином, гудящим и сверкающим так, что становилось больно глазам. Но придонье улиц, как туманом, полнилось сизым вечерним сумраком. Андрей бежал изо всех сил, и эхо его бега резонировало с яростным стуком сердца. Вскоре тёмные пустынные проулки остались позади. Андрей выскочил на людную кольцевую улицу, и пришлось сбавить шаг. Он глубже натянул на лицо капюшон кофты, рассчитывая остаться неузнанным, - просто ещё один подросток, который куда-то спешит.
Офисы и учреждения выплёскивали в вечерний город всё новые потоки людей, на тротуарах было не протолкнуться. Из распахнутых дверей кафе и магазинов гремела, перекрывая друг друга, музыка. Водители авиеток, плюя на правила, взлетали и садились, где хотели, заставляя пешеходов опрометью бросаться в стороны. Андрей лавировал, работал локтями и протискивался вперёд.
Он продвигался целеустремлённо, как пущенная стрела, но голова шла кругом. Происходящее казалось не вполне реальным. После разговора с Костовым реальность опрокинулась, ринулась камнепадом под откос, увлекая его за собой, и он не мог с ней совладать. Чужая планета, странный город под красным бесптичьим небом, смертельная угроза, что нависла над Даном – казались сном, пугающе ярким видением, в которое он попал и не может выбраться.
«Пусть выяснится, что я ошибаюсь, - думал Андрей, упрямо ввинчиваясь в толпу. – Пусть всё будет хорошо. Пожалуйста, пожалуйста!»
Улица разлилась площадью – просторной и ещё более многолюдной. Это был уже самый Обод – средоточие развлекательных заведений, где бродили орды туристов, и одновременно мощный транспортный узел. Купол незаметно обрывался здесь, закапывался подземными ярусами в почву, тянулся туннелями наружу, в пустыню.
На краю площади высилось круглое в плане строение из полупрозрачного стекловидного материала с несколькими входами по периметру. Центр мультисвязи, который Андрей заприметил во время своих предыдущих блужданий по Аресиаде. Не переводя дыхания, он устремился туда.
Народу в кабинках было немного. Андрей заплатил наличными в автоматическую кассу и упал в кресло, задвинув перегородку. Экран мгновенной квантовой космосвязи тихо и жемчужно мерцал. Набирая вызов Куэнты, Андрей пытался успокоиться и составить связный разумный рассказ, чтобы не выглядеть паникёром.
Беспокоился он не о том – Куэнты не было на месте.
По его расчётам, в Барселоне был разгар рабочего дня, а, значит, Куэнта – в «Целесте». Но красивая смуглая девушка-секретарь на чеканном рохийском поведала: камрада Касильяс отбыла на заседание Совета амистадов в Гавану.
У Андрея оборвалось сердце. В Гавану?! Но как теперь с ней связаться? Девушка сочувственно смотрела на него: он не был с ней знаком, но она его знала. «Es urgente? – спросила она, назвав его по имени. – Это очень срочно?» Не в силах вымолвить ни слова, Андрей только кивнул. «Хочешь, я соединю тебя с приёмной, - подумав, сказала та. – Там могут вызвать камраду из зала заседаний», - в голосе её звучало сомнение, но Андрей уцепился как за соломинку.
На минуту экран заткался жемчужным туманом, а затем, прояснившись, обрисовал внимательное лицо молодого человека с символикой связистов на одежде. За его плечом виделся золотой интерьер Дворца амистадов в Гаване и кусочек ослепительно-синего земного неба. «Вызвать камраду Касильяс?» - не сдержал изумления тот, услышав просьбу. Андрей его понимал: по сути, он хотел выдернуть Куэнту с заседания рохийского правительства. «Просто назовите ей моё имя». Связист медленно кивнул: «Хорошо. Но я должен передать ей что-то ещё».
Андрей замешкался. Он не мог вывалить на связиста всю историю. Он вообще не знал, прослушиваются ли сеансы космосвязи славийской службой безопасности или нет. С Куэнтой он смог бы объясниться даже намёками и недомолвками, он понимают друг друга с полуслова. Но что передать, чтобы она поняла – всё крайне серьёзно?
Потоки тёмно-алого света вливались через прозрачную крышу в зал, кровавые брызги пятнали оборудование и пластик стен. С губ Андрея сорвалось:
- Скажите ей… Скажите, что небо в Аресиаде красно, как кровь.
На миг выдержка изменила связисту, рот его округлился, словно он хотел пробормотать: «Loco… чокнутый». Затем профессиональная маска вернулась на лицо.
- Я передам ваши слова. Параметры аппарата, с которого вы звоните, зафиксированы, и если камрада Касильяс, - связист сделал выразительную паузу, - сочтёт нужным, она вам перезвонит.
Экран подёрнулся серой рябью. Андрей откинулся на спинку, растирая виски. Сердце напряжённо стучало. Воспоминания о последней размолвке с Куэнтой давно выветрились из головы, и он смотрел на неё как на единственного человека, кто может помочь ему. Ему и Дану. Ну же, Куэнита! Выйди на связь!
Экран всё так же отсвечивал слепым пятном. Грызя от лихорадочного нетерпения пальцы, Андрей машинально бросил взгляд через плечо – и похолодел. В зал входили двое севасторов.
Андрей съёжился, сползая вглубь сиденья. Тихо! Ничего страшного: может, им просто надо позвонить. Но адреналин инъекцией хлынул в кровь. Севасторы неторопливо двигались вдоль рядов кабинок. Вот одна – пустая. Андрей замер, тяня шею. Мимо! Севасторы прошли мимо. Его заколотило. Теперь, когда те приблизились, он видел, что они заглядывают в прозрачное нутро кабинок. Ищут кого-то. По расчётам Андрея, его пропажу в гостинице должны были только-только обнаружить. И сразу бросились шерстить центры связи! Я всё правильно понял, всё правильно: эти твари готовят преступление и боятся огласки.
Севасторы приближались к его ряду. Андрей в отчаянии взглянул на экран – пусто и серо. Он встал, отворачивая лицо, и стараясь не побежать, вышел из зала через другой вход.
Шумная толпа тут же сомкнулась вокруг него. Он боролся как с течением, пытаясь не удалиться далеко от центра связи. Стеклянные стены отсвечивали красным, и было не видно, что происходит внутри. Андрея захлестнуло отчаяние. Он не смог поговорить с Куэнтой! Даже этого не смог! Что сейчас делает Дан, что с ним?
Как не в себе Андрей топтался и приплясывал посреди равнодушного людского потока.
Рука в серой форме тяжело легла ему на плечо.
- Проблемы, молодой человек?

Они пришли через час или два после книжника. Время в тюрьме отмерялось порциями пищи днём и глухим тусклым светом ночью, поэтому Дан не мог сказать точней. К тому моменту он, устав в лихорадочном возбуждении расхаживать по камере, растянулся на сером колючем одеяле койки.
Но мысли продолжали нестись вокруг единого средоточия: Андрей – на Марсе! Почему?! Что ему здесь? Видно, наконец узнал, что злоключилось со мной, решил Дан. С чего бы ещё примчаться во внеземельную глухомань, накануне чемпионата, когда дел невпроворот. Максим-таки дал знать, или рохийцы проговорились… А, может, власти прекратили скрывать его судьбу? Всё может быть - сюда, в этот проклятый глухой каземат ничего не доходит, но всё-таки вряд ли… Без разницы, потом выяснится. Главное – мой мальчик наконец узнал, и приехал, наверняка, добивается сейчас свидания и скоро я увижу его. Как Андрюша хотел побывать во Внеземелье, а я хотел показать ему его, и вот как всё вышло… Малыш совсем один в этом мрачном городе на краю пустыни, по мрачному поводу. Как-то он там устроился, и чиновники, твари, вдруг обижают его, неопытного, застенчивого. Я беспокоюсь, как прежде, когда он уезжал в другой город на матч, а я не мог быть рядом. Я беспокоюсь, и это такое странное чувство, холодное и сладкое одновременно, приятное. Потому что кажется, будто мы всё ещё вместе. Да – я знаю, что Андрюша порвал со мной, приехал не потому, что любит, а потому, что добрая душа… Я знаю, но всё равно – как хорошо. Как хорошо, что мой мальчик есть на свете  и скоро я увижу его.
Дан лежал, закинув руки к жёсткому изголовью. Металлическая поверхность потолка отливала мертвенно-синими разводами света. Помешанный стук скрёбся в стену, как мышь. Но Дан чувствовал себя как никогда живым – стучало сердце, кровь жарко билась в жилах, образ любимого переполнял мысли, и он готов был поклясться - вокруг витает сильный и свежий запах золотисто-зелёной травы, летней, наивной, стойкой. Он вобрал этот запах полной грудью, и выдохнул, и снова вдохнул…
Лязгнула, открываясь, дверь.
Фигура в серой глухой униформе шагнула внутрь, двое других - замерли в проёме, перекрывая вход. Дан рывком поднялся, с заминкой возвращаясь в реальность, и выпрямился. Что такое?
Тёмный цепкий взгляд обежал камеру и упёрся в него.
- Номер девять-семнадцать, - без всякого выражения проговорил севастор. Будто сверился с инвентарным списком.
Дан почувствовал гнев, но от внезапной мысли сердце вдруг замерло, а  затем заколотилось сильней: неужели ему пришли сообщить о свидании?! С острым разочарованием он понял, что ошибся, когда вслед за севастором в камере появился ещё один человек – лысый и грузный, как пингвин. В пыльно-сером мешке формы. В руках толстяк сжимал чемоданчик, на котором алело крохотное перекрестье. Врач?  Дан недоумённо поднял бровь.
Медик скользнул по нему пустым взглядом. Просеменил к металлической пластине стола, поставил чемоданчик и, щёлкнув, открыл.
- Сядьте, - бросил отрывисто Дану. – И закатайте левый рукав, - в руках его блеснул прозрачный цилиндрик шприца.
Дан не шелохнулся.
- В чём дело? – поинтересовался ровно. Известие, что Андрей – рядом, взбудоражило его, разворошило опавший было огонь внутри, и в голосе проступила невольная властность.
Севастор насторожился, как собака. Две фигуры в дверном проёме напряглись. Лица их скрывали чёрные сферы шлемов, а на поясах, будто короткие мечи, висели нейродубинки. Облик охранников чем-то зацепил Дана, но ответ медика отвлёк его.
- Профилактическая прививка, - медик набирал в шприц бледно-голубую жидкость из ампулы и не смотрел на него. – Делается всем заключённым. Присядьте и закатайте рукав, - повторил он, поворачиваясь к Дану.
Дан мысленно усмехнулся. Какая трогательная забота! Но от кого можно подцепить заразу, находясь в одиночном заключении? Он опустился на койку и, расстегнув тугую манжету, стал медленно засучивать рукав. Медик, севастор и оба охранника молча следили за ним. Дан резче, чем хотел, завернул обшлаг: чем скорей всё закончится, тем раньше эти сволочи уберутся, и он вернётся к своим мыслям. 
Едко пахнуло спиртом, когда медик протёр ему предплечье. Потянулся за шприцем, и Дан невольно проследил его движение.
- А почему ампула только одна? – спросил он.
Медик застыл и сжался, уставившись на него круглыми глазами.
- Ч-что?
- Вы сказали, прививка делается всем заключённым, - терпеливо пояснил Дан. – Но ампула, - он кивнул на раскрытый чемоданчик, – была только одна. Почему?
Он задал этот вопрос не столько из любопытства, сколько чтобы утвердить себя  и не позволить навязать роль бессловесного объекта для манипуляций. Ответ медика: «Другим уже сделали…» - удовлетворил бы его.
 Если бы не пауза перед ним. Необъяснимо долгая и натянутая, как тетива.
- Остальным уже сделали, - повторил медик, бегая глазами. – Вы – последний.
Севастор резко хлопнул себя по бедру, будто посылая на барьер лошадь, и медик двинулся к Дану. Плешь толстяка сверкала от пота.
Дан напрягся, почувствовав - происходит нечто странное. К лицу будто поднесли нашатырь, и он полностью включился в реальность происходящего. Резко встал, заставив медика отпрянуть от него, как от стены, и посмотрел сверху вниз.
- Расскажите о препарате, - угрюмо потребовал. – Я имею право знать.
Толстяк не ответил. Прилип испуганным взглядом к аспидно-серой фигуре севастора. Тот, приходя на выручку, процедил:
- Девять-семнадцать! Выполняйте приказ. Ваши права остались далеко отсюда.
Дан гневно вскинулся, и, словно дымные отражения, силуэты охранников подобрались. Холодный синий свет бликовал на непрозрачно-чёрных щитках их шлемов и серебряной окантовке погон. Внезапно Дан понял, что было не так.  Офицеры! Вместо солдат функции охранников выполняли офицеры. В этот поздний предночной час три старших офицера вломились в камеру, чтобы заставить потного, трясущегося от страха доктора вколоть ему что-то.
- Что, чёрт возьми, происходит?! – выдохнул он.
Всё случилось очень быстро. Севастор сделал короткий жест, и охранники кинулись на Дана, точно псы. Стремительно, слажено и мощно. Доктор, тяжело дыша, вжался в стену. Дан, не ждавший нападения, не успел сделать ничего. Его схватили, жёстким захватом выкручивая руки, и сбили с ног. Блестяще-серая металлическая поверхность пола рванулась навстречу, вышибая дыхание из лёгких. Перед глазами замаячили шнурованные форменные ботинки севастора. Дан зарычал от ярости и унижения. Да что творят эти мрази?! Он дёрнулся изо всех сил, не обращая внимания на резь в плечах, пытаясь вырваться и стряхнуть навалившиеся сверху тяжёлые тела.
- Обездвижить его! – скомандовал севастор надсаженным голосом.
«Здоровый лось», - прохрипел кто-то из охранников. Давящая хватка стала крепче. Плечи горели, будто плоть его рвали щипцами. Перед глазами сверкали круги. «Без внешних повреждений! - донёсся предостерегающий голос севастора – и в сторону. – Док! Кончай с ним!»
Кончай?!
В душной свалке, притиснутый к полу, Дан краем зрения уловил, как суетится толстяк, пытаясь добраться до него в тесной, забитой борющимися телами камере. Охранник, выламывавший ему правую руку, чуть ослабил нажим и, схватив за волосы, оттянул ему голову. Дан всей поверхностью кожи ощутил уязвимость запрокинутого горла, увидел белое сверкание иглы и  – не разумом, но звериным чутьём – наконец понял: это – смерть. Его хотят убить! Усыпить, как собаку!
В один миг его злое смятение сменилось ослепительно-ледяной яростью. Всё вокруг – от очертаний врагов до тёмного завитка нитки на полу - проступило с поразительной линзовой чёткостью. Толстяку не хватило доли секунды, чтобы всадить ему в шею шприц. Колкое металлическое прикосновение выморозило кожу, когда Дан, оглохнув от собственного бешеного рёва, размалывая в пыль суставы, откатился в сторону.
 Мощным рывком вскочил. Сшиб с себя одного из охранников, но другой – повис на плечах. Их повело и опрокинуло назад, на острую грань стола. Хватка, блокирующая его руки, ослабла.
- Ах ты, сукин сын! - поднявшийся с пола первый охранник бросился на него - и, схватившись за живот, отлетел к стене. Пластиковая перегородка с треском покрылась трещинами. Вторым пинком Дан вышиб из руки толстяка шприц. Принялся яростно топтать покатившуюся по полу льдинку. Та рассыпалась небесно-голубым хрустким сиянием, смешавшись с отблесками света.
Медик поднял на него дикий побелевший взгляд и, издав невнятный звук, пустился наутёк.
Севастор выматерился вслед. Выхватил дубинку и замер в боевой позе между Даном и открытой дверью.  Одно мгновение севастор колебался – атаковать или оборонять вход, но этого хватило. Когда он, замахнувшись, двинулся на Дана, то напоролся на резкий удар в висок - хватка, державшая руки, исчезла, и Дан тотчас воспользовался этим. Но спустя миг захрипел, борясь за глоток воздуха. Охранник позади выпустил его руки для того, чтобы сдавить горло. Дан ударил назад локтем – и ослеп от боли, попав в шлем.
Он спотыкался, кружил по камере, пытаясь оторвать от себя противника. Тот ругался сквозь зубы и душил остервенело, как ротвейлер. Удары, которые продолжал наносить Дан, становились беспорядочней и слабей, в глазах темнело. В последнем усилии он вцепился в сжимавшие его руки. Хруст сломанного пальца потонул в диком вопле боли – охранник отшатнулся, крича, поджимая левую руку и тянясь правой к поясу. Дан с хрипом и раздирающим кашлем втянул воздух.
Его шатало. Очертания камеры плыли перед глазами, и взмах дубинки неуступчивого охранника показался коротким всплеском в мигающем разноцветном мареве. Вымуштрованное фехтовальными тренировками тело сделало всё само – шаг в сторону, чтобы враг проскочил мимо, и рубящий удар по беззащитной линии шеи вслед. Вместо клинка меча – ребро ладони.
Охранник повалился на пол серой грудой и остался лежать без движения.
Дан поднял взгляд. Прямоугольник выхода сиял синим светом. «Бежать! Спасаться! Пощады не будет». Он рванулся вперёд.
- Стоять! – на виске медленно поднимавшегося севастора ярко алела кровь. Одной рукой он опирался на стену,  другой – сжимал короткий ствол плазмомёта. Чёрный зрачок дула был нацелен на Дана.
Дан застыл. Грозовой озон ударил в ноздри. Будто выстрел уже прогремел, и сожжённое тело его, рухнув на пол, бьётся в агонии.
Он разлепил сухие губы:
- Без внешних повреждений. А?
Тишина переполняла камеру, блок, весь мир и переливалась за край. Севастор в ненависти оскалил зубы. Карминово-красные подтёки на его лице казались неестественно яркими, как на размалёванной маске.
- Ты мертвец!
Дуло, качнувшись, приблизилось, и Дан отступил на шаг.
- Нет, - сказал он и сделал ещё один шаг назад, пересекая порог. Быстро осмотрелся. Коридор стальной струной тянулся в обе стороны. Через равные промежутки – насечки дверей. Дан снова повернулся к севастору. – Пока ещё нет, - повторил он - и ринулся прочь.
Металл, звеня, взорвался под ногами. Мышцы спины свело огненно-белым спазмом выстрела, что так и не прозвучал. Достигнув выхода из блока – стальной рамы с втянутой, как когти, решёткой, - он оглянулся. В сизой коридорной дали севастор опустил оружие и приложил руку к виску. Будто мучаясь болью – или соединяясь по «горошине» связи.
Дан нырнул в лестничный пролёт, и тотчас мир провалился во тьму, - чтобы через секунду вспыхнуть убийственно-красным воем сирены.

- Всё в порядке, - дыхание участилось, и голос Андрея прозвучал сбивчиво. – Никаких проблем, - громче повторил он.
Севастор не убрал руку с его плеча. Наклонился, заглядывая под капюшон. Багровый сумрак обтекал их тонкой вуалью. «Не узнал!» - мысленно выдохнул Андрей, когда тот наконец отстранился.
- В порядке? А чего мельтешишь как полоумный? – с грубой подозрительностью спросил севастор. На серой форме его не было чёрно-золотых правительственных нашивок. Обычный патрульный. Может, он ничего не знает. Может, просто принял меня за какого-нибудь нарика, понадеялся Андрей.
- Я заблудился. Прилетел туристом и вот… - он с деланной беспомощностью развёл руками. – Такой большой город.
- Куда же ты шёл?
«Господи, куда я шёл?!» Все местные достопримечательности будто вымело из головы.
- Я был с друзьями. Потерял их из виду. Столько народу… - толпа огибала их шумным потоком, скользя безразличными взглядами. Андрей никак не мог совладать с собой, и лицо севастора темнело. Ещё крошка на весы его недоверия, и тот потребует удостоверение личности. Даже если служба безопасности экзархата пока не приказала патрулям задержать его, он будет опознан и далеко не уйдёт.
- Ну так позвони … своим друзьям, - уронил севастор.
- Конечно! Как раз собирался, - Андрей рылся в кармане, якобы ища сонофор. Бросил вокруг загнанный взгляд, и вдохновение снизошло порывом ветра в лицо. – Да вот же они! – заорал он так громко, что севастор моргнул.
Андрей ткнул рукой – в отдалении, будто кого-то дожидаясь, стояла группка молодых людей с рюкзаками, как у него.
- Ну, наконец-то! – радость его была лишь вполовину наигранной. Он двинулся было в сторону, но тут же замер и заискивающе посмотрел на обескураженного севастора. – Вы позволите, господин офицер?
Мгновение тот колебался, затем привычная лояльность к туристам взяла верх, и севастор кивнул. Андрей заспешил прочь, чувствуя спиной его провожающий взгляд.
Молодёжь – полдюжины парней и девушек чуть старше его – подхватилась и заспешила ко входу в авиавокзал. Андрей, не зная, следит ли ещё за ним севастор, и не решаясь обернуться, примкнул и затрусил следом.
Прозрачные вертушечные двери закрутили его в стеклянный водоворот и вынесли в просторный зал. Опоры ветвились, поддерживая высокий купольный свод. По дальней стене золотыми и рубиновыми разводами стекала информация о рейсах. В вечерний послерабочий  час давка была неимоверной. Андрей тут же потерял свою вымышленную компанию и забился в простенок, озираясь.
Циферблат наискось показывал семь.
 «Что мне делать? – молоточками загрохотало в висках. – Что?» Андрей зажмурился и вжался затылком в холод стены. Отчаяние пронизало его, как сквозь оголённый провод. Единственный план, который он смог выдумать, - связаться с Куэнтой – разлетелся вдребезги. Возвращаться в центр космосвязи теперь опасно и бессмысленно: если Куэнта и перезвонила ему, он этот звонок пропустил. Других идей не было. В голове было как шаром покати – пусто, звонко и страшно. «Дан на моём месте обязательно бы что-нибудь придумал, а я тупой и ненаходчивый».
Под закрытыми веками гулкое пространство  вокзала вибрировало от звуков – шелеста мириадов шагов, гула разговоров и тех потусторонне-бесстрастных, до мурашек пробирающих голосов, что оглашали номера вылетов. Андрей медленно открыл глаза и поверх снующих голов всмотрелся в сияющие письмена табло.
Транспортный узел соединял Аресиаду без малого со всем Марсом. Вольтовы дуги стратосферных прыгунов стремились на север и восток – в процветающие атлантические колонии и самую крупную из них – Робинсон. За мрачными ущельями Лабиринта Ночи, в южном полушарии лежал Сьюдад-Боливар и рохийская зона влияния – рейсы туда были редки.
Андрей напрягся, размышляя и мучительно колеблясь. Смогут ли рохийцы помочь? Захотят ли? Станут ли вообще его слушать? Он никого там не знал. Будь у него время, он бы рискнул. Но времени не было.
Он помотал головой и заскользил взглядом дальше. Больше половины табло занимали рейсы местного сообщения, по которым летали не узкокрылые лебеди стратосферных прыгунов, а пузатые кряквы-авиабусы. Шахты, маленькие бункерные посёлки, заводы, вынесенные за пределы купола, – всё не то. Люди озабоченно толпились у билетных терминалов и спешили дальше, не ведая, какие страх и растерянность обуревают Андрея.
И тут сердце его ёкнуло.
Рядом с одним из терминалов народу почти не было. Надпись гласила: «Аренда авиеток». «Я ведь могу добраться туда сам», - мелькнув, оформилась мысль. Туда – к чёрным строениям в красной пустыне, куда не летают регулярные рейсы, и лишь два раза в месяц воздушное судно под надзором севасторов отправляется по установленному маршруту. Я могу добраться туда сам.
Мозг лихорадочно заработал, генерируя идеи одна безрассудней другой. О плане преступления знают лишь единицы. Надо поговорить с кем-то из честных офицеров, открыть глаза, убедить. Или – нет, не говорить ничего и подкупить, так надёжней. Устроить скандал, крича правду во всё горло, пусть узнают все, пусть сочтут его тронутым, лишь бы не осмелились тронуть Дана.
У Андрея рябило в глазах, сердце ухало. Он не знал, на что решиться. Там видно будет, по ситуации, главное – добраться до тюрьмы. Принятое решение принесло почти физическое облегчение, будто отпустила боль: когда делаешь хоть что-то, не так страшно.
Андрей набрал в грудь воздуха, как перед прыжком в воду. Шагнул вперёд и позволил шумному течению толпы закрутить и увлечь себя к цели.
Спустя десять минут он сидел на переднем сидении авиетки, бесшумно скользящей по транспортному тоннелю. Лицо холодила прозрачная плёнка респиратора. Обзор впереди загораживался громадой авиабуса. Машины двигались мерно и ровно, словно две серебристые капли ртути по гладкой поверхности – большая и маленькая. Захлопнутый колпак кабины не пропускал ни звука, после гвалта и шума вокзала тишина казалась оглушительной. Только рваный ритм собственного сердца. Андрей положил ладонь на ветровое стекло, будто подталкивая авиетку вперёд. «Мстислав Александрович, я уже иду. Дождитесь меня. Пусть всё окажется хорошо, пусть я смогу, пусть…» - губы шевелились бессвязно, шепча то, что, верь он в бога, было бы молитвой.
Машины преодолевали сложную систему шлюзов. Казалось, этому не будет конца, когда металлическое нутро тоннеля развернулось безбрежным окоёмом. В лобовое стекло ударил алый свет.
Андрей заслонился ладонью.
Авиетка вырвалась из купола и взмыла в багровеющее небо.
Чем выше она поднималась, тем бескрайней становилась каменистая равнина. Над горизонтом сверкало низкое маленькое солнце, тяня кровеносные косые лучи. Валуны и скальные обломки отбрасывали угольные неимоверно длинные тени. Время до заката ещё оставалось, но тьма будто поднималась из самой почвы, как грунтовые воды.
Андрей невольно поёжился и бросил взгляд через плечо. Купол – изнутри прозрачный – снаружи обладал зеркальной поверхностью, отражая медно-красное небо, песок и камни. Громадный зыбящийся мираж. Машины стальными иглами влетали, растворяясь в нём, и вылетали, будто из ничего. Маршруты с нанизанным транспортом расходились, как веер.
Андрей понял, что его авиетка, управляемая компьютером, всё ещё следует за неповоротливым авиабусом к поблескивающим вдали металлическим сооружениям. Спохватившись, он склонился к голографическому экрану, вводя новый курс. Скривился зло: федеральный объект номер один – похоже, то самое. Задержался пальцами на значке, а потом перевёл скорость на максимум.
Машина вздрогнула, накренилась, разворачиваясь, и рванула стрелой – на юг, в пустыню. Сизая нитка авиабусной трассы  вскоре исчезла из виду. Андрей остался один.
Два часа полёта обернулись пыткой. Беспомощное ожидание было страшней погони, которой не случилось. Авиетка пожирала каменистое пространство равнины, что бесконечным полотнищем снова и снова вырывалось из-под горизонта. Андрей был измучен и голоден. В рюкзаке нашёлся шоколад, но из-за нервного напряжения кусок не лез в горло. Мозг надрывался вхолостую – ни успокоиться, ни придумать хоть что-нибудь. Прокручивался разговор с Костовым, слова севасторов, перебирались без толку выводы и подозрения. Свет остывал, солнце закатывалось, и сгущался страх.
Уже почти девять. Он давно должен прибыть на место. Но тёмно-алое освещение сменилось пепельным, линия горизонта набухла горной грядой, а построек тюрьмы – и вообще чего-либо человеческого – всё ещё не было видно.
«Неужели я ввёл неправильный курс?» Паника захлестнула волной, и в этот миг в сумеречной дали вспыхнуло световое пятно. Далёкие прожекторы облили пронзительно-белым сиянием приземистые корпуса и гранённую башню. С расстояния в несколько километров здание тюрьмы казалось яркой миниатюрой на дымчатой ткани сумерек.
Сердце заколотилось, и губы мгновенно пересохли. Андрей подался вперёд: «Мстислав Александрович…» Он не успел додумать, когда авиетка, прервав свой стремительный лёт, камнем сорвалась вниз.
Ледяное чувство невесомости, как в падающем лифте, сдавило грудь. Андрей не почувствовал страха, только свирепое бешенство на судьбу. Авария?! Именно сейчас?! Под днищем что-то лязгнуло и содрогнулось. Андрея подбросило, привязные ремни впились в плечи – и всё стихло.
Он перевёл судорожное дыхание. Отцепил одеревеневшие пальцы от края сиденья и осмотрелся. Голографическая панель сияла успокоительными голубовато-зелёными переливами. Никакого намёка на причину жёсткой посадки.
Андрей велел открыть дверь и выпрыгнул наружу. Прижал торопливо ладонями респиратор, будто боялся, что порыв ветра сорвёт его. Но ветра не было – в неподвижном воздухе клубилась, оседая, поднятая авиеткой пыль. В пустыне царила абсолютная тишина, скрип песка под ногами ударил по нервам. Он обошёл авиетку. Сумрачного освещения хватило, чтобы понять – никаких видимых повреждений. Да что, чёрт возьми, случилось?! Почему авиетка села здесь? Пунктом назначения было здание тюрьмы, но до него – белого прожекторного костра в ночи – оставалось не меньше двух километров.
Андрей топтался в тревоге и злой растерянности перед машиной. Площадка, где приземлилась авиетка, показалась ему рукотворно расчищенной – крупные камни откинуты в стороны. Зато валялся иной мусор – жестяная банка, какая-то брошюра вроде путеводителя. Туристы что ли здесь останавливаются, чтобы поглазеть на «достопримечательность»? Уроды!
Но, может, поэтому авиетка опустилась здесь. Он хотел было вернуться внутрь и повторно ввести курс, на худой конец – попробовать добраться на ручном управлении, не так уж это сложно. Когда заметил то, на что следовало обратить внимание с самого начала.
Воздух марсианской ночной пустыни был сух и нагрет, словно от паяльной лампы. Такого не может быть. Андрей сделал несколько шагов, карабкаясь через камни, и чувство исходящего тепла стало сильней. Волосы буквально зашевелились – пространство было напоено злым электричеством.
Ещё шаг – и он наконец увидел. Тонкие двухметровые стержни, отсвечивая в сумраке, словно редкий штакетник, рассекали пустыню. Огораживали зону отчуждения тюрьмы. Силовое охранное поле заставляло мерцать и подрагивать пепельный полумрак.
Андрей, поражённый, сделал неловкое движение, и нога провалилась в расщелину. Он упал на колени, и в лицо пахнуло уже не теплом – раскалённым жаром, как из пасти зверя. Беспощадное понимание обрушилось волной.
Он проиграл дважды. Авиетка опустилась здесь, потому что тюремные системы охраны блокировали работу компьютеров на подлёте. Но и на ручном управлении он не сможет добраться туда – не сможет преодолеть смертоносное, всесжигающее поле. Идиот! Как он мог не предвидеть этого?! Ему не попасть внутрь, не сделать ничего. Он сбежал от севасторов и преодолел пустыню, чтобы спасти Дана. А вместо этого увидит наутро, как от здания тюрьмы отбывает похоронный рейс с его телом.
Господи боже мой…
Андрей не знал, что ещё он мог бы сделать, какое решение было верным и было ли оно вообще, но ненависть к себе и смертельный страх за Дана разрывали его. Он поднялся на ноги и, как в беспамятстве, самоубийственно двинулся вперёд. Густеющий сумрак скрывал преграды, и он, споткнувшись, снова упал.
И тут прожектора, освещавшие далёкое здание тюрьмы, пришли в движения. Зашарили бледными протуберанцами по земле и тёмному небу. Будто пробудился огромный дракон и, отрясая сверкающую чешую, готовится к нападению. Напасть, раздавать, убить.
Андрей содрогнулся и  застыл на коленях, на колком каменном крошеве, не отрывая глаз от бушующих потоков света, понимая – там что-то происходит, что-то ужасное, а он ничего, ничего не может сделать.
И тогда он закричал.

ГЛАВА 27. НА САМОМ КРАЮ.

Сирена гремела без остановки, разрывая в клочья воздух и выдержку, и каждая частица тела молила: «Беги!» Дан заставил себя замереть на миг, чтобы, оглядевшись, понять: бежать – но куда?
Пролёты лестницы стальными росчерками уходили вверх и вниз, тусклый свет ложился на металлические ступени тревожно-красным пульсирующим налётом. Не было видно ни души. «Девятый уровень», - вспомнил Дан. Моя камера находилась там. Значит, внизу, - по меньшей мере, девять этажей, ангары, технические помещения.
Естественный для городского жителя инстинкт толкал его вниз – туда, где выход, и возможность спастись. Он не двинулся с места. Выход – даже если бы он смог прорваться к нему – вёл в  марсианскую пустыню, где он проживёт лишь столько, на сколько хватит воздуха в его лёгких. Пару минут.
Выхода не было.
Пронзительный ритмичный вой заглушал все звуки. Дан ничего не мог расслышать, но уловил, как в пролётах под ним, где-то далеко замелькали тени. По его душу? Окончательно решившись, он бросился по лестнице вверх. Грохот его прыжков – через три ступеньки, с рваными заносами на поворотах – вяз в багровой вате сирены. Чёрная арестантская рубашка моментально прилипла к спине, пот заливал глаза. Ослабевшее за время заключения тело, выложившись в битве, сдавало.
Любые действия вели его к гибели. Он сбежал от убийц, но  тем теперь не надо заботиться о прикрытии, избегая «внешних повреждений». Охота на него – беглого заключённого – законна. «Меня пристрелят как животное, - в отчаянии подумал Дан, хватаясь за узкие перила и всем телом бросая себя вперёд. Ярость, спасительно овладевшая им в камере, уходила, и на губах горькой солью проступал страх. – Оружие! Ради всего святого, оружие!»
Он миновал уже три пролёта – с лестницы сквозь прозрачные вставки дверей мелькали однообразные коридоры, - когда тюремная сталь сменилась цивильными пластиковыми панелями административно-технического этажа. Но прежде, чем Дан увидел его, он почувствовал запах – ментоловый табачный дым заполнил ноздри.
Он остановился, тяжело дыша, и задрал голову, пытаясь одновременно не слишком высунуться и увидеть то, что наверху. Его наэлектризованный взгляд столкнулся с расширившимися от страха глазами. Перегнувшийся через перила человек в серой форме округлил рот – и исчез.
Дан бешено рванулся следом. Схватил за шкирку за миг до того, как тот вывалился с лестничной площадки в коридор, и впечатал в стену. Ударил с размаху под дых. Недокуренная сигарета тонкой огненной змейкой скользнула из разжавшихся пальцев на пол и погасла.
- Ни звука! – Дан запечатал ему рот ладонью. Но шум борьбы и так разъедался красным кислотным воем. Парень – на вид сероформенному было едва за двадцать – корчился и хрипел, пытаясь втянуть воздух.
Дан быстро его обыскал – оружия не было. Только початая пачка сигарет и белый пластиковый прямоугольник с двузначной цифрой на нём.
- Кто ты? На какой должности? Отвечай! – Дан тряс его, как куклу.
- Я техник, гражданский специалист…  - Дан скорей прочёл по губам, чем услышал хриплый потрясённый шёпот. Теперь он сам заметил, что знаков различия на форме не было.
- От чего этот ключ? – одной рукой он держал парня за горло, другой – подсунул ему под нос карточку.
- От кабинета, где я дежурю, - техник наконец восстановил дыхание. Вместе с ним к нему, казалось, возвращалось и подобие самообладания. Он забегал глазами, явно пытаясь решить, что ему делать.
Дан ударил его наотмашь, по лицу.
- Ты там один? Дежуришь в кабинете один? – ещё один удар, когда утвердительный кивок последовал не сразу. – Если врёшь, я успею тебя убить. Мне терять нечего, в отличие от тебя.
- Я там один, - пробормотал техник, слизывая с губ кровь. – Не… не надо…
Несколько долгих лихорадочных мгновений Дан смотрел на него, решая, как поступить. Не выпуская техника, он шагнул и прижался щекой к прозрачной панели двери, бросил быстрый взгляд в коридор. Кажется, пусто.
- Идём к кабинету, - приказал он. Не дожидаясь ответа, набрал в грудь воздуха и толкнул техника вперёд – как на ревущее красным минное поле. Что ещё остаётся? Бежать некуда, и это решение ничем не хуже других. Быть может, там будет оружие, связь, что-нибудь… Дан бросил взгляд на одеревеневшую от напряжения тощую шею техника, что шагал перед ним по коридору. Заложник – тоже неплохо, это шанс на переговоры. Всё руководство тюрьмы не может быть в заговоре, и можно попытаться… «Приказ убить меня мог поступить только от прокуратора. Не имеет значения, кто знает о нём, а кто – нет. Приказ будет исполнен», - оборвал его ровный голос внутри.
Дан издал сдавленный горловой звук. Техник испуганно покосился на него.
- Вот… мой кабинет.
Вереница одинаковых дверей, разделённых покрытыми матово-белыми пластиковыми панелями стенами, привела их к нужному номеру. Дан, помедлив секунду, прижал карточку к электронному замку. Дал технику коленом под зад, вталкивая внутрь, и шагнул следом, задержав дыхание и собравшись в пружину, не зная, что его ждёт.
Техник не солгал – в кабинете вправду было пусто.
Над пультом радужно мерцали экраны. Единственный стул, присев на колёсики, гостеприимно ждал хозяина. Световая панель купала маленькое, как пенал, пространство кабинетика в тёплом жёлтом свете. После ледяной сини камеры и душераздирающей красной пульсации тревоги это медовое сияние было как благословение. Захлопнувшаяся дверь приглушила завывания сирены, звучавшие теперь будто издалека.
Дан почувствовал, как его накрывает волна облегчения. Иллюзия безопасности, словно в детской игре: спрячешься – и тебя не найдут. Он понимал нелепость этого ощущения, но колени обмякли, захотелось сползти по светлому пластику двери, уткнуться лицом в колени и посидеть так - хоть одну минутку.
Наверное, он так бы и сделал, если бы не настороженный взгляд техника.
- Не дури, - предупредил Дан и толкнул того, заставив опуститься на пол. Не церемонясь, связал его собственным форменным ремнём и шнурками ботинок. Парень, неуклюже отталкиваясь связанными ногами, подгрёб к стене и затих в углу.
Он не пытался сопротивляться во время связывания и теперь молча и внимательно следил за Даном огромными тёмными глазами. Бледность заливала его лицо, но сквозь неё проступал характерный кремово-жёлтый оттенок слоновой кости, который был Дану знаком. Уроженец Марса, понял он, марсенит.
- Что это? – Дан ткнул пальцем в радужное соцветие экранов. Он уже сам догадался, вглядевшись в мерцание изображений, но всё-таки задал вопрос.
Техник разлепил обмётанные сухие губы.
- Контроль системы жизнеобеспечения блока. Регенерация воздуха, поддержка постоянной температуры, всё такое…
Дан кивнул. Лишённое купола здание тюрьмы было сверху донизу пронизано системами поддержания жизни, являясь герметичным ковчегом в гиблой красной пустыни. Техник следил за частицей этой защитной скорлупы.
- Я совсем недавно устроился сюда, - тихонько проговорил техник. – Это моя первая работа…
- В тюрьме? В порядочном месте работу найти не смог? – оборвал Дан попытку сыграть на жалости. Он с грохотом выдернул ящик из пульта-стола и принялся лихорадочно рыться в нём. Бумажки и скудный канцелярский набор. Нет даже намёка на оружие или то, что можно использовать в качестве него. Проклятье! Дан выругался и повернулся к сжавшемуся технику. - Сколько продлится твоя смена? Сюда может кто-то зайти?
Тот молчал. Дан шагнул и занёс руку для удара.
- Три часа, - быстро проговорил техник, со злостью сверкнув глазами. – До конца моей смены три часа. Зайти никто не должен. Во время общей тревоги, - он метнул взгляд в сторону двери, за которой инфарктным сердцем глухо содрогалась сирена, - гражданский персонал должен оставаться на своих местах.
- А ты, значит, курил, когда включили сирену, - усмехнулся Дан. – Не повезло тебе.
Техник посмотрел ему прямо в лицо.
- Наверно, не повезло. Но вам – не повезло ещё больше, - он отзеркалил усмешку Дана. - Камеры слежения в коридоре засекли вас, и скоро здесь будет группа захвата.
Дан был готов к подобному, но пол всё равно зашатался под ногами. Он не заметил в коридоре камер, но глупо надеяться, будто их там не было. Паника накрыла стылой лавиной. Помещение кабинета, секунду назад казавшееся спасительным убежищем, превратилось в западню. Захотелось рвануть дверь и бежать, бежать прочь отсюда.
- Не знаю, как вам удалось выбраться из камеры, но это было ошибкой, - техник внимательно следил за выражением его лица. – Зачем вы это сделали?
Дан не ответил и отвернулся. Стиснул на миг виски, расхаживая мимо скорчившейся на полу фигуры. Страх рвал его на части, и потребовалось неимоверное усилие воли, чтобы отстранить его, отделить тончайшей плёнкой самообладания. Он чувствовал себя канатоходцем, который идёт над пропастью, но старается не смотреть в неё, сосредотачиваясь на ближайшем насущном шаге.
Камеры наблюдения в коридоре скорей всего были, и парень не блефует. Но им потребуется какое-то время, чтобы отследить его изображение с многочисленных камер. Потребуется время, чтобы подготовить группу захвата. Тем более – у него заложник, они не будут пороть горячку. «Время ещё есть», - Дан старался дышать глубоко и сильно. Самая капелька времени, и лучше ему остаться здесь. Всё равно где погибать, а здесь есть доступ к компьютерам, и витает призрак надежды.
- Сдайтесь, - ровным голосом посоветовал техник. Он сидел угрюмый и собранный. В настоящей схватке парень был не боец, но моральная храбрость у него, похоже, имелась и теперь возвращалась к нему после первого потрясения. – Сдайтесь – это ваш единственный шанс, - повторил техник.
Дан с трудом подавил порыв пнуть его в бок. Сосредотачиваясь, навис над пультом. Небольшие экраны с бегущими показателями датчиков тянулись над ним двухрядной ёлочной гирляндой. Основной экран побольше располагался посредине, узкая серебристая плашка генерировала голографическое изображение.
Дан неуверенно погрузил руки в голубовато-призрачную воду клавиатуры, но тут же отдёрнул, будто обжёгшись. Повернулся к наблюдавшему за ним технику.
- Твой компьютер соединён с общей сетью тюрьмы, - скорее утверждая, чем спрашивая произнёс он. – Так? – Техник с заминкой кивнул, и Дан, вглядываясь в экран, вполголоса продолжил течение своих мыслей. – Значит, с системой безопасности он тоже соединён…
Техник съёжился на миг, но тут же расслабил плечи.
- Вы не сможете к ней подключиться, - уверенно произнёс он. – Сеть общая, но системы автономны и защищены. Это как стена поперёк дороги – путь имеется, а не пройдёшь, - пояснил он снисходительно.
Дан окинул его долгим взглядом.
- Посмотрим, - он придвинул стул, сел и, вдохнув и выдохнув, положил руки на клавиатуру, включаясь в работу.
Он не был профессионалом-компьютерщиком, но определённые – немалые – знания и навыки имел. И теперь пытался использовать их на всю катушку, вкупе с подстёгиваемым адреналином наитием, погружаясь в пепельную глубину экрана, в котором, как звёзда в колодце, мерцала и дразнила всеохватная сеть тюрьмы. Паутина тончайших электронных импульсов, невесомо накинутая на камни и сталь, чтобы защитить их обитателей, снабдить живительным кислородом и окутать теплом, прорезать пространство вездесущими взглядами камер, замкнуть засовы, выжечь зону отчуждения лучами лазеров, предотвратить побег.
Дан, прикидываясь маленькой безвредной букашкой, заскользил по нитям сети, пытаясь составить общую картину, избежать обнаружения и проникнуть в самое сердце невидимой управляющей паутины. Лицо его пылало нервным огнём, но руки, погружённые в бирюзовое сияние клавиатуры, летали стремительно, как у пианиста, играющего знакомую мелодию, разум работал отрешённо и чётко, и, казалось, вот-вот, ещё чуть-чуть и он…
С омерзительным насмешливым звуком экран перегородила надпись: «Доступ запрещён». Дан выдохнул сквозь зубы и осел на стуле, будто его толкнули в грудь.
- Я же вам говорил, - раздался позади довольный голос техника. – Мы тут не лаптем щи хлебаем, и ничего у вас не выйдет. А если б вдруг и вышло, то что вам с того? – помолчав, продолжил обрабатывать его парень. – Ну, отключите вы камеры, ну, дверь какую заблокируете или наоборот… Дальше-то что? Персонал, охрана никуда не денется, и всё равно до вас доберётся. Просто чуть позже.
Дан обернулся так резко, что пружина стула страдальчески застонала.
- Рот закрой, - очень тихо сказал он. – А не то скотчем заклею.
Техник зыркнул взглядом, но, втянув голову в плечи, замолк.
Дан снова приник к экрану. В глубине души он отчётливо понимал, что техник прав: своими действиями он в лучшем случае лишь оттянет неизбежную гибель. Но он не мог перестать надеяться и пытаться. Биться до последнего, цепляться за самый крохотный шанс, ради жизни и своего достоинства, как он его понимал.
Но неудача и слова техника сделали своё дело – концентрация терялась. Мысли его спотыкались, а пальцы то и дело вводили неправильные команды. Взгляд против воли метался от экрана к циферблату часов. Время утекало, и местонахождение его даже при самом удачном раскладе уже обнаружено. Группа захвата вот-вот будет здесь. Дан уже будто слышал визг плазменного резака, вспарывающего запертую дверь, как консервную банку, грохот и резкий озоновый запах выстрелов, чьи сверкающие траектории утыкаются в его тело, превращая в обугленные ошмётки. Он тяжело дышал и уже почти не видел экрана. Быть может, его убьют не сразу. Быть может, ему суждено пройти через пытки и унижения и сдохнуть замученным животным, и он ничего не сможет с этим поделать. Космос великий! Почему?! Почему именно я? Именно сейчас? Сейчас, когда Андрей так близко, и хочется жить и жить…
Пальцы дрогнули, вводя неверную команду, и экран снова развернулся безжалостным серпантином – доступ запрещён.
Дан вскочил вне себя, обуянный отчаянием, страхом, яростью. Времени почти не осталось, он не сможет этого сделать. Внутреннее потрясение нарвало действием, и он, подхватив тяжёлый стул, мощным броском впечатал его в стену, не заботясь о раздавшемся оглушительном стуке, о пленнике, который сжался в углу, пытаясь избежать столкновения с отскочившим предметом. Всё кончено, всё. Молодым, как этот  парень, вступая в кипучую жизнь, мог ли он знать, что она оборвётся – вот так.
Вслед за стулом на пол, смахнутая со стола, полетела компьютерная плашка. Покатилась, серебристо посверкивая, в облачке голографической пыльцы. Подпрыгнула пару раз с тихим звоном и замерла, распавшись надвое. Хотя секунду назад Дану, в пароксизме отчаяния крушащему всё вокруг, было всё равно, его тут же пронзило сожаление об упущенном шансе. Сломалась! Он подошёл, нагнулся и поднял обломки. Нет – не обломки: плашка осталась целой, источая бледное экранное изображение, но от неё, будто сухая веточка, отломился маленький продолговатый предмет.
Дан поднёс его к глазам, и у него остановилось дыхание.
На ладони его, тусклая от пыли и долгого неупотребления, лежала -дужка прямого интерфейса «мозг-компьютер».
Он  запрокинул голову и расхохотался в голос. Вот дурак! Надо было сразу догадаться. Навороченный компьютерный комплекс, которым оборудовали тюрьму, в своей супер-пупер комплектации должен был включать и прямой интерфейс. Вот только работать им тут было некому, до сего момента…
Он по-прежнему балансировал на краю пропасти, и счёт шёл на последние минуты, но что-то неуловимо изменилось. Рыба попала в воду, а птица – в небо. Может, надежды нет, но попытаться стоит, а в своей стихии и погибать веселей…
- Ну, и что вы собрались делать? – техник перевёл испуганный и подозрительный взгляд с гаджета на его лицо. – Вы не сможете этим воспользоваться.
- Не суди по себе, малыш, - Дан неожиданно для себя самого подмигнул ошалевшему парню. – Лучше смотри и учись.
Бережно, словно великую драгоценность, держа тонкую деталь, он свободной рукой снова водрузил на стол плашку, послушно развернувшую призрачный экран, и поднял стул. Сел, закрыл на миг глаза, будто йог перед огненной медитацией, звуки отдалились, всплески сирены слились с ритмом собственного сердца.
Коротким привычным движением Дан закрепил дужку прямого интерфейса на виске. Невесомое, как паутина в осеннем воздухе, прикосновение охолодило кожу, - и в тот же миг информационный тоннель ринулся на него сверкающей раскручивающейся спиралью.
…Он приоткрыл веки – медленно, с трудом. Так же медленно, будто преодолевая сопротивление воздуха, взгляд скользнул к циферблату. Прошло семь минут. Дан осторожно отцепил запутавшийся в волосах девайс и положил на поверхность стола. Тихий стук показался оглушительным в царившем вокруг безмолвии – вой сирены стих.
За спиной неуверенно пошевелились.
- Вы сделали это… - потрясённо пробормотал техник.
Дан повернулся к нему. Тот открыл было рот, но вздрогнул, увидев его лицо. Дан почувствовал тёплую влагу, стекающую по подбородку. Провёл ладонью, и на ней остался карминово-красный след. Кровь из носа, нестрашно, бывает при слишком напряжённой работе с прямым интерфейсом…
Вытереть лицо было нечем, и Дан просто прижал рукав, откинувшись на спинку стула, и закрыл глаза. Он может позволить себе самую чуточку покоя перед тем, что задумал. Тело наливалось усталостью, мир вокруг казался чересчур медленным и грубо-вещественным, будто он попал на планету с чудовищной силой тяготения, но разум работал как никогда ясно, и внутри сияла грозная просветлённая сосредоточенность.
Он будто снова мчался, беспрепятственно пронизая перекрытия и стены тюрьмы – архангел, всевидящий и всемогущий. Электронные импульсы вместо крови и мускулов. Повинуясь его приказам, слепли камеры, затворялись входы, блокируя врагов, и отворялись другие, прокладывая его будущий последний путь. Основная концентрация тюремного персонала приходилась на нижние этажи. С кротким острым сожалением Дан понял – к воздушному транспорту ему не пробиться, и покинуть пределы тюрьмы он не сможет. Он отвёл сожаление в сторону, будто смахнул пыль, и запечатал подземные уровни. Это задержит их на какое-то время, и он успеет осуществить то решение, что пришло к нему будто прозрение, наполнило ясностью и светом, прогнав страх. Мы все умрём, самое важное – как…
Дан набрал полную грудь горчащего воздуха и встал. Пора!
Техник заёрзал на полу, пытаясь привлечь его внимание.
- Послушайте, пожалуйста, послушайте меня, - взмолился он, и когда Дан остановился над ним, заговорил как в лихорадке. – Сдайтесь, пока не поздно, я дам самые благоприятные показания, какие смогу, обещаю. То, что вы сделали, - это фантастика, это могут лишь единицы, и я не хочу … чтобы вас убили, - выдохнул он и замолчал, кривя лицо, будто вот-вот расплачется.
Невесомая улыбка тронула губы Дана.
- Спасибо, - ответил он серьёзно. – Но, боюсь, ты ничего не сможешь сделать. Меня с самого начала хотели убить, потому я и сбежал, - глаза техника расширились, но Дан продолжил спокойным голосом. – Конца не избегнуть, но это произойдёт – на моих условиях. А развязывать тебя я не стану, - без всякого перехода добавил он, - для тебя так лучше, когда будешь писать объяснительную начальству.
Он кивнул технику и взялся за ручку двери. Но в последний миг замер и снова повернулся к пожиравшему его глазами парню.
- Как тебя зовут?
- Йо…Йожеф, - не сразу справился тот.
Дан усмехнулся. Почти - ёжик: с мокрыми от нервного пота тёмными всклокоченными волосами тот сейчас и правда напоминал напуганного ежа. Дан скользнул по его лицу взглядом, будто подставил на миг ладонь под солнечный луч. Это последний человек, которого он видит в жизни.
- Прощай, Йожеф.
Тот не ответил. Но когда дверь уже закрывалась за ним, в спину донеслось тихое: «Прощайте…»
По коридору стелилось багровое безмолвие. Сирену Дан заглушил, но свет так и остался тусклым, сочащимся, красным. Его шаги уверенным эхом вспарывали тишину. План тюрьмы проступал в памяти отчётливо, как трёхмерная модель. Параллелепипеды блоков в разрезах этажей сходились к высокой центральной башне. Туда и лежал его путь.
Проходя мимо неработающего лифта, Дан уловил далёкие обозлённые крики в глубине шахты. Группа захвата, которую он успел блокировать за минуту до её прибытия. Этажи, по которым он проходил, видимо, были очищены от персонала накануне штурма, и никто не попадался ему не пути. Единственный серый силуэт при виде его метнулся в сторону, затаился испуганно и не двинулся с места, когда Дан прошёл мимо – собранный, готовый к борьбе и спокойный. Его будто нёс вперёд, переполняя собой, поток, могучий, как ночное море, и Дан шёл быстро и мощно, стараясь не расплескать ни капли.
Багряно-красная стрела коридора. Подъём по лестнице в тихом звоне металлических ступеней. Опять коридор, переходящий в узкую галерею в стальных рёбрах опор. Дан понял, что находится уже в центральной башне, когда стены стали отливать нарядным серебристым покрытием.
Он тут же покинул главные коридоры и вышел к невзрачной технической двери. Та была открыта, как он и приготовил, безропотно пропустив его на узкую крутую лестницу, витками убегавшую вверх. Со всех сторон стальными сталактитами нависали трубы систем жизнеобеспечения, вилась бахрома проводов, и свет редких светильников лежал на ступенях призрачным серовато-розовым пеплом. 
Дан постоял одно долгое мгновение – и начал свой путь наверх.
Продвижение его было стремительным, но скоро – много раньше, чем он предполагал – холодный звонкий ручей эха, стекавший позади, раздвоился. Продолжал звучать, нарастая, даже когда он остановился, прислушиваясь: его преследовали.
Дан знал, что запас времени достаточен, чтобы без помех сделать задуманное, но всё же ускорил шаги. Усталое растренированное тело тут же откликнулось колотьём в боку, липкой испариной и разрывающим грудь сердцебиением. Стало тяжело, но каждое ощущение он принимал как благодать – от рваных звуков дыхания до льдистой поверхности кованых чёрных перил, по которым скользили кончики пальцев. Он впитывал каждый импульс внешнего мира и собственного тела, пристально разглядывал, прощался…
В детстве, роясь в отцовской библиотеке, которая казалась кладезем чудес, он наткнулся однажды на старинный томик стихов, с выцветших страниц которого чеканной медью пролились слова: «Прощай, крыла размах расправленный, полёта вольное упорство, и образ мира, в слове явленный, и творчество, и чудотворство». Даже тогда, в том юном возрасте, предсмертная чистота и отвага строф поразили его, запомнились и прошли через годы, чтобы теперь проступить в сознании тихой необоримой скрипичной мелодией, на канву которой ложились мысли и чувства его обострённого «я».
Многое, о чём он мечтал в жизни, не сбылось, или сбылось не так, позже и меньше. Но жаловаться было – грех, ведь и сокрушительные неудачи его пропитывало жемчужное сияние творческого порыва, частица которого воплотилась в узких игольчатых телах «персеев», пронзающих стратосферы планет, и – придёт время – вольётся в сверкающую громаду звездолёта. Можно ли желать большего? Он не выиграл изнурительного соревнования с отцом, но пошёл дальше, куда тот – не рискнул. Дерзновенный в сфере мысли, отец испугался последствий совместной работы с рохийцами, и это житейское малодушие разделило его с женой: пламенная Нурия ушла – навстречу огню. Теперь ты можешь гордиться мною, мама. И ты тоже, отец: я снова воссоединил вас двоих.
Всю свою жизнь он вёл бесконечный безмолвный спор, предъявляя уже ушедшим родителям заочные обвинения. Теперь наконец принял их такими, какими те были, со всеми заблуждениями, что туманили и его собственный разум, и страстями, что кипели и в его жилах. Прощай, моя неласковая, чудаковатая семья.
Двойное эхо внизу звучало всё сильней и отчётливей. Дан нёсся, задыхаясь, по ступенькам, но внутренний прощальный поток не прерывался ни на секунду, будто существуя в ином обособленном измерении. Макс, друг мой, верный носорог, с кем связаны лучшие воспоминания юности. Будь счастлив и не вини себя ни в чем, ты сделал всё, что мог. Прощай.
Дан набрал в грудь воздуха, перед самым невыносимо сложным, - но мысли его запнулись, замерли в сопротивлении, оттягивая неизбежное: нет, ещё не сейчас, ещё есть время.
Но время подходило к концу, и спираль лестницы – тоже. Дан вышел на венчающую её площадку и толкнул узкую металлическую дверь. В маленьком помещении за ней свет выцветшей киноварью растекался по шпангоутам механизмов и стеклянным панелям датчиков. В стенном углублении, в отдельных нумерованных ячейках, будто прозрачный колотый лёд, поблескивали респираторы. Дан расправил скомканную тонкую плёнку и приложил к лицу, чувствуя, как скулы и подбородок сводит мятным холодом. Приток кислорода заставил сознание искриться, будто кристалл.
Он тщательно запер дверь – пока не работает электроника, механические засовы задержат преследователей, - прежде чем взяться за тяжёлый овальный гермолюк.
Помедлил мгновение – и шагнул наружу, на плоскую крышу башни.
Закат уже отпылал, но ночь не наступила, и небо, дымчатой чашей накрывавшее серую пустыню, переполняли долгие марсианские сумерки. На горизонте проступал тёмный обод горной гряды. Воздух был неподвижен и холоден, и щекотал ноздри сухим запахом песка.
Дан попытался было успокоить свирепое, разрывающее лёгкие дыхание, но затем бросил – к чему? Скоро оно и так прервётся. Он обратил внимание на сумрак, царивший вокруг: металлическое покрытие под ногами выдавало себя лишь тихими серебристыми переливами, незаметно смыкаясь с сумеречной пустотой. Освещения не было. Видимо, он вырубил его нечаянно, когда ломал о колено компьютерную систему тюрьмы. Но это теперь тоже было неважно.
Медленными шагами он стал продвигаться вперёд. Глаза привыкли, и полутьма обрела очертания. Низкая ограда, обегавшая пространство крыши, казалась чуть размытым гуашевым рисунком. Дан сделал ещё один шаг, и слева, на грани зрения проступил невысокий тонкий силуэт. Он резко обернулся, чувствуя, как искажается под маской лицо, - никого. Больше он не пытался смотреть прямо, вбирая родной образ самым краешком взгляда. Ощущение присутствия накатывало иллюзорным, но мощным потоком, бросая волосы в лицо.
Дан перевёл дыхание и потянулся мысленно навстречу. Прости, мой милый, ты приехал повидать меня, а попадёшь на похороны. Сейчас, когда лгать невозможно, придётся признать, что я себялюбец, потому что хочу, чтобы смерть моя причинила тебе боль. Не сильную, нет! Но достаточную, чтобы остаться тонким едва заметным шрамом. Так случилось, что я стал первой любовью и стану первой смертью в твоей жизни. Надеюсь, этого хватит, чтобы я смог остаться в твоей памяти. Пока ты будешь помнить меня, частица меня будет жить. Нелепое чувство, но я не могу от него избавиться.
Дан сделал ещё один шаг, и горизонтальная перекладина ограды упёрлась ему в колени. Он остановился, но смотрел не вниз, а в пепельную даль пустыни, перетекающую в бескрайность неба. Кровь гудела в висках, сильный порыв ветра выстудил испарину на лице. Как бы я хотел, как бы я хотел быть с тобой и начать всё заново, но мне этого не дано. Прощай, Андрюша.
Прощай, моя любовь.
Он переступил ограду и шагнул в пустоту.
Хотел это сделать – но ставший ураганным ветер заставил закрыться рукой и отбросил его назад. Гул сделался невыносимым, аспидный сумрак дымился и расслаивался тенями. Большой и стремительный снаряд летел прямо на него. Сбитый с ног воздушной волной, Дан приник к поверхности, и продолговатое тело авиетки перемахнуло через него изящно, будто глянцево-серый дельфин в прыжке. Но тут же машина неловко заскакала по крыше, со страшным грохотом тормозя и высекая снопы ослепительных, как бенгальский огонь, ярко-оранжевых искр. Чуть накренилась и, дёрнувшись,  замерла. В наступившем безветрии и тишине щелчок откинутого чьей-то рукой блистера прозвучал резко, как выстрел. Раздался тихий стук прыжка, и тенью обозначилась человеческая фигура.
Всё это время Дан не двигался с места, потрясённый. Его остановили на переходной грани, и он всё ещё пребывал там. Но мысль с опозданием заработала. Воздушное судно! Он не смог пробиться к нему в подземный ангар, но оно само оказалось на крыше.
Не разбирая что и зачем, всё ещё в предсмертном чаду, Дан поднялся и, пошатываясь, кинулся вперёд – к напряжённо и молча всматривавшейся в него фигуре пилота.
Схватил за грудки, почувствовав жёсткую ткань ветровки, и с силой толкнул в металлический бок авиетки. Пилот ударился затылком, глухо вскрикнул, но тут же ожесточённо пнул в ответ.
Дан снова схватил его за шею, пытаясь отбросить в сторону и добраться до откинутого крыла входа. Огни авиетки были потушены, но приборная панель струила наружу тонкий голубоватый свет. Сияние это зыбкими мазками обрисовало их безмолвную яростную борьбу – и выделило подёрнутые прозрачной изморосью респиратора юные черты пилота.
Дан судорожно выдохнул и окаменел в движении, как под заклятьем. На одну сокрушительную секунду ему показалось – он утратил рассудок. Но тугое тело, которое он сжимал, было неоспоримо реальным. Глаза над вуалью маски сверкали.
Предсмертное видение его обрело реальность.
- Мстислав Александрович! – к Андрею первому вернулся голос – задушенный, измученный, потрясённый.
- Андрей! Что ты здесь делаешь?! – выдохнул Дан, казалось, самой душой, а не губами.
Но Андрей услышал.
- Огни вдруг погасли, и поле исчезло, я не мог больше ждать и пришёл за вами, - он с усилием втягивал воздух, выталкивая лихорадочный речитатив, и Дан понял, что по-прежнему сдавливает его горло. Он разжал руки, и Андрей тут же всем телом подался к нему, пылкая темнота глаз блестела близко-близко. – Мстислав Александрович! Вас хотят убить, и мы должны бежать.
- Мы?! Космос великий! Мы?!
 Ледяным порывом с Дана смело обрывки предсмертной заторможенности, и обрушилась ужасающая реальность. Андрей – здесь, как преступивший закон сообщник, в самом эпицентре смертельной угрозы! Мир зашатался. Дан стиснул запрокинутое к нему лицо, как в тисках, но не успел сказать ничего.
Ослепляющий белый свет прожекторов полыхнул вокруг, резкой болью ударил по глазам. Выбитый люк с грохотом отлетел в сторону, и тёмные сполохи фигур в чёрных шлемах прыжками бросились к ним.

ГЛАВА 28. ЛАБИРИНТ НОЧИ.

Сердце рвалось из груди. Голова кружилась так, что Андрею казалось – он всё ещё мчится стремглав сквозь дымный сумрак. Самоубийственный полёт к смутным очертаниям башни – единственному ориентиру, который он различал после того, как померкли огни – вёл к катастрофе. Но вот – он стоит, задыхаясь, посреди стальной глади крыши, и Дан сжимает его в объятиях, склоняя потрясённое лицо.
Дан! Присутствие его здесь было чудом из сказки. Страшной сказки, где гонятся по пятам чудовища. Дан разомкнул губы, намереваясь что-то произнести, - и в этот миг всё вокруг затопил сверкающий белый свет. Громкий, усиленный динамиком голос загрохотал будто внутри сознания:
- Ни с места! Иначе мы откроем огонь. На колени. Руки за голову.
На миг Андрей ослеп от беспощадного сияния. Дыхание перехватило, когда Дан прижал его крепче, заслоняя собой. Он заставил себя разжмуриться – фигуры в тёмном неслись на них в вихре железного топота и надрывных криков. Дан смотрел, как накатывают охранники, и не двигался, будто решив подчиниться приказу. Андрей напрягся в его руках. Они пробыли вместе совсем чуточку, и их опять разлучают. Навсегда.
Нет! Он рванулся, почти физически чувствуя, как вымётывается наружу бешеное отчаяние, ускоряя ход времени и событий. Толкнул что было сил Дана в грудь – к авиетке.
- Внутрь! Быстрее!
Дан покачнулся, налетев на выступ люка, но устоял на ногах и, словно наконец опомнившись, вскочил в салон, мощным рывком втащив его следом. Снова непонятно замешкался у входа. Тёмные силуэты, рассекая ослепительный океан света, бежали прямо на них. Андрей, трясясь от напряжения, из-под руки Дана в последний миг задраил дверь. Тут же её сотрясли глухие удары.
- Я поведу, - прохрипел он и кинулся к сиденью.
Мерцание голографической панели управления едва угадывалось в затопившем авиетку сиянии прожекторов. Андрей бросил машину вперёд и вверх. Непонятный рубиновый сполох сверкнул за окном, но авиетка уже свечой взмывала в небо. Андрея втиснуло в сиденье. Он услышал, как смело с ног Дана, и тот, цепляясь, пытается встать, снова падает. Кровь грохотала в висках, перегрузка навалилась плитой. Затем авиетка вырвалась из слепящего круга прожекторов, и нахлынул полумрак.
Андрей, скосив глаза, различил, как стремительно уменьшается внизу облитая белым сиянием пятиконечная постройка тюрьмы. Огненный плотоядный цветок. Из сердцевины рвались тонкие пурпурно-красные тычинки. «Плазмомёты!» – с опозданием понял он. По ним стреляли. Из ручного оружия их было уже не достать, но желудок собрался в комок.
Набрав высоту, Андрей выровнял авиетку. Его, не пристёгнутого, чуть не швырнуло на лобовое стекло. Дан глухо выругался позади. Протиснувшись, упал на соседнее сиденье. Он тяжело дышал, на левой скуле алела ссадина.
- Андрей! Дай я, - бросил надтреснуто.
- Сейчас, - пробормотал Андрей. Язык ворочался с трудом, голосовые связки свело тем же спазмом неимоверного напряжения, что скрутил всё тело. – Сейчас-сейчас, - повторил он. Дан лучше водит, пусть он следит за полётом, но надо задать направление – к чернеющей на юге горной гряде. К Лабиринту Ночи.
- Пусти, я сказал! - сорвался вдруг Дан.
Андрей охнул от неожиданности, когда тот схватил его и, стащив, занял пилотское место. Андрей потёр плечо, куда впились сильные пальцы, и открыл было рот – обговорить план бегства, но, когда он взглянул на Дана, слова застыли в горле.
Дан склонился над панелью управления, и серебристое голографическое свечение чётко обрисовывало его резкий профиль в прозрачной наледи респиратора. После размытого сумрака и слепящего света Андрей впервые увидел Дана так ясно. Впервые после полугода разлуки, и происшедшая перемена тяжело поразила его.
Дан исхудал, угловатые скулы рвали кожу. Казённая стрижка и тёмная простая одежда изменили его сильней, чем сделал бы грим. На лице застыло незнакомое выражение свирепой  сосредоточенности. Андрей закусил губу, ясно почувствовав: Дан – рядом, живой и настоящий, но полгода, прожитые порознь: им – в тюрьме, а Андреем – в неведении, материализовались в незримую преграду, которую придётся преодолевать. Да только если ли время?!
Андрей тревожно обернулся – тюрьма позади превратилась в искру. Авиетка ножом вспарывала ночь, чуть подрагивая от набранной сумасшедшей скорости. И тут янтарный столбик спидометра пополз вниз – Дан сбавлял ход.
- Что вы делаете?! За нами наверняка гонятся!
Дан оторвался от панели управления и бросил на него странный взгляд.
- Пока нет, но скоро будут.
- Тогда зачем?!..
- Андрей! Послушай меня, - Дан повернулся к нему и сделал движение, будто хотел дотронуться, но затем просто упёрся рукой в спинку сиденья. Ровное сияние приборов ртутным блеском перекатилось по плёнке маски, скрадывая выражение лица. – Послушай меня, - хрипло повторил он и умолк на миг, а когда заговорил, голос его зазвучал напористо и чётко, как на плацу. – Сделаем так. Я посажу авиетку и включу фары, чтобы нас быстрей заметили. Выйду наружу, ты – останешься внутри. Ты должен оставаться внутри, что бы ни происходило. Это первое. Второе: делай всё, что тебе скажут. Сейчас, - Дан помедлил, – и потом тоже. Могут потребовать молчать или, наоборот, выступить с публичным заявлением. Тебе придётся это сделать. Понимаешь?
- Нет… - потерялся Андрей. Голова от нервной натуги соображала плохо, и он захлебнулся, когда вдруг понял. - Вы решили им сдаться?!
- Мне следовало сделать это ещё на башне. Но ты заметался, и я не рискнул, охрана могла открыть огонь на поражение.
- Заметался?! – опешил Андрей. - Вы не слышали, что я сказал? Вас хотят убить! Костов практически проговорился. Он…
- Я знаю! – оборвал его Дан, повысив голос. – Как, по-твоему, я оказался на башне?! Они уже пытались, но не вышло.
- Но теперь … в пустыне … они доведут до конца, они вас… - Андрей споткнулся, не в силах закончить. Ему всё ещё казалось, Дан не понимает, что нависло над ним. Дан задержал на нём долгий, в серо-стальных бликах взгляд и в наступившей тишине отчётливо произнёс:
- Я не просил тебя ехать на Марс. Тем более не просил – прорываться в тюрьму. Раз уж ты здесь, Андрей, делай, как говорю. А я… - скулы Дана заострились. – Это моя судьба, - закончил он, выделив «моя» с таким злым напором, будто ударил кулаком в лицо.
Отвернулся  и снова склонился над пультом, который под его пальцами послушно заиграл радужными огнями. Авиетка, нырнув носом, пошла на посадку. Далёкая песчаная темь пустыни вычернила стекло.
Андрей схватился за подлокотники, чтобы удержать равновесие. Надо было немедленно что-то сказать, но он был так потрясён, что не мог издать ни слова. В последние часы, полные страха за Дана, воображение его рисовало дюжины опасностей, десятки вариантов, но такое – просто не приходило в голову: Дан отказывается бороться и собирается сдаться властям, на верную смерть. Да что с Даном такое?! В себе ли он? «Я совсем не понимаю его, - подумал Андрей в смятении. – Он будто скрыт за тёмным стеклом и смотрит на меня как на чужака». Горькая слюна наполнила рот. Что Дан испытал в заключении? Неужели он сломлен и хочет умереть?..
- Мстислав Александрович! Не делайте этого, - с трудом проговорил Андрей.
Дан, не глядя на него, качнул головой – то в жесте отказа, то ли отмахиваясь. Губы его были плотно сжаты. Авиетка вписывалась в глиссаду посадки, вспыхнул белый искристый свет фар, вычерчивая неровную поверхность в скальных обломках. «Вот тут всё и произойдёт, - пронзила мысль. – В этой пустыне, посреди этих камней. А я буду сидеть в машине и смотреть, как его убивают». Андрей до последнего штриха представил картину. Но вместо ужаса на него нахлынул такой гнев, что кровь запульсировала в висках.  Как Дан может так с ним поступать!
- Не делайте этого! – выкрикнул он.
Дан будто не слышал, закаменев над пультом. Андрей подался вперёд и, размахнувшись, ударил ладонями сквозь панель управления. Голографическое изображение пошло волнами, будто взбаламученная вода. Авиетка завихляла, вывалив на экран ворох вопросительных знаков, и спуск рывком прекратился. «Ты что творишь?!» - прошипел Дан, отталкивая его. Несколько мгновений они ожесточённо боролись за управление, разбрызгивая по кабине призрачно-голубые утопленнические отсветы. Затем Дан схватил его за плечи и с силой отшвырнул в сторону.
Андрей лязгнул зубами, ударившись затылком о выступ двери. Дан метнул в него дикий взгляд и склонился на пультом, обуздывая рыскающую авиетку. Голова гудела от удара. «Мне с ним не справиться», - понял Андрей.  В эту минуту его душила лютая злоба. Он хотел спасти Дана больше жизни и ненавидел его каждой клеточкой души.
- Хотите умереть?! Так зачем ждать! Сделайте всё сами! – Андрей грохнул кулаком по стальной пластине двери. Вторая такая же находилась со стороны Дана. – Высоты убиться хватит. Прыгайте! Ну! А я  - следом, - в тёмном порыве добавил он. - И всё шито-крыто – ни вас, ни свидетеля.
- Андрей! Хватит! – Дан наконец подчинил авиетку, и та снова устремилась вниз.
- Хватит?! Не можете вытерпеть меня и те минуты, что остались? Ну, ладно…
Рука Андрея сомкнулась на стальном холоде рукояти, проворачивая её и толкая дверь наружу – в чёрную кипящую бездну. Стылый ветер с размаху ударил в лицо, высекая слёзы, закрутился в кабине вихрем. Дан с коротким криком кинулся закрывать дверь через пульт. Но прежде, чем он успел это сделать, Андрей крутанулся на сиденье, и ноги его провалились в пустоту. Набегающий воздушный поток схватил его за щиколотки, тяня назад и вниз.
- Нет!!
Андрей, держась за острые края входа, обернулся и встретился взглядом с Даном. Тот смотрел на него тёмными расширившимися глазами и, подавшись к нему, замер, будто боясь вздохнуть.
- Всё-таки нет? – с неестественным спокойствием произнёс Андрей. – Тогда – поднимайте авиетку! Иначе я спрыгну. Ну же! – подтолкнул он, и Дан, как в трансе, почти не глядя, дотронулся до мерцающего свитка панели. Авиетка не поднялась, но выровнялась, мчась на одной высоте, в двадцати метрах от поверхности.
Андрей покрепче ухватился за полированные края проёма.
- Осторожней! – бурлящий в кабине ветер приглушил крик Дана.
Андрей услышал собственный смех. Авиетка неслась сквозь ночь, разрывая её стальными боками и конусом белого света. За пределами его бесновалась непроглядная темь, скрывая идущих по пятам убийц. «Осторожней!» Как смешно!.. Всё равно что просить «не простудись» посреди урагана.
Ещё один залп истерического хохота вырвался из его горла, - и оборвался, вбитый в лёгкие остервенелым ударом встречного потока. Андрей закашлялся, смаргивая слёз. Заскрёб пальцами по гладкой стали. Напор ветра сминал его, и с обморочным ударом сердца он понял, что медленно съезжает с сиденья. Андрей изогнулся, пытаясь удержаться на месте, но вместо этого ускорил движение. Порыв чёрного ветра залепил глаза, он не разбирал ничего, только чувствовал страшное неостановимое скольжение вниз, в пустоту.
Андрей закричал.
В тот же миг сильные руки схватили его и рывком втащили внутрь. Прижимая его к себе, Дан перегнулся и с лязгом захлопнул дверь, отсекая буйство ветра. Наступила неподвижная тишина.  Они повались на сиденье. В выстуженном пространстве кабины шумное дыхание их, вырываясь из груди, соединялось в тонкие светлые клубы пара.
- Боже мой, Андрюша… - Дан прижал его крепче.
Андрей прерывисто вздохнул. «Андрюша»! Наконец-то! Он был притиснут спиной к груди Дана и не видел его лица, но все перемены, избороздившие его, больше не имели значения. Дан был прежним.  Андрей обхватил сжимавшие его руки, шепча: «Мстислав Александрович…»
- Андрюша!.. – повторил Дан напряжённо, дыхание его взволновало волосы на затылке. – Я знаю, как это тяжело. Мне тоже … тоже надо так много тебе сказать, спросить… Но выбора нет, мой милый, времени не осталось. За нами идёт погоня. В тюрьме нет летательных машин с вооружением, и выслали обычные патрульные суда, - Дан говорил так уверенно, будто знал наверняка. – Но они связались с военной базой на Фарсидском нагорье. Когда сюда прибудет штурмовой катер, он оставит от авиетки оплавленный металл, а от нас – ничего. Мы должны сдаться до того, как это произойдёт.
Андрей дёрнулся в сильных объятиях.
- Сдаться?! Вы опять?!.. Вы же знаете, что они вас…
- Мне не спастись, мой милый, - спокойно ответил Дан. – Но ты – должен выжить.
Андрей прикусил губу. Вот, значит, как. Дан сдаётся, потому что думает о нём. Но ведь он тоже думает о Дане! Андрей приник плотней и безжалостно произнёс:
- Я свидетель и знаю слишком много. Почему вы уверены, что, если мы сдадимся, меня не убьют вместе с вами?
Как ни был Андрей напуган, по-настоящему он не верил в такой исход. Будто у него имелся талон на бессмертие, который выдают каждому в семнадцать лет. Дан об этом не знал и явственно вздрогнул:
- Они не осмелятся, ты слишком известен.
- Чепуха! Делов-то инсценировать аварию. Ещё один безмозглый спортсмен, разбившийся насмерть, гоняясь на авиетке.
- Нет, - сказал Дан, но в голосе его прятался страх. – Другого пути нет, нам некуда бежать, - он будто убеждал сам себя.
Андрей раздул ноздри. На сиденье, где они прижимались друг к другу, пульт отбрасывал радужное мерцание. Авиетка мерно летела сквозь ночь, полная ровного света, и тихая, как колыбель. Но Андрей чуял, как утекает бесценное время.
- Нам есть, куда бежать! - он вывернулся из рук Дана и взглянул ему в глаза. – Есть, - впечатал ладонь в глянец выгнутого ветрового стекла, смотрящего прямо на юг.
- Лабиринт Ночи?!..
Андрей покачал головой.
- То, что за ним. Плато Солнца!
- Рохийская зона влияния… – глаза Дана зло сверкнули. – Забудь про своих «красных». Они пальцем о палец ради нас не ударят.
- Это не так! Во всяком случае, - отчаянно добавил Андрей, - они вас не выдадут, иначе потеряют лицо перед своими сторонниками во всей Экумене. Мы должны бежать к рохийцам и просить убежище. Мстислав Александрович! Пожалуйста! Нельзя терять время, - Андрей, будто подталкивая лёт авиетки, вдавил ладонь в  стекло. На тёмном фоне перстень-фиор сверкнул гранатовым и синим.
Дан мотнул было головой. Но вдруг замер, уставившись на игру граней. Глаза его распахнулись.
- Ты – гражданин Альянза Роха?!
- Что?.. – смешался Андрей. – Нет! Просто вступил в амистад «Барселоны», – в нервном возбуждении он прихлопнул ладонью. Время утекало, как кровь, а Дан упёрся рогом в своём дурацком самопожертвовании. Никакая «Барса» не будет ему нужна, если Дан не переживёт эту ночь.
- Вступил в амистад?! – Дан чуть не ударился головой о потолок кабины. – Но это и значит получить гражданство! Другого способа у них нет.
Несколько мгновений Дан с непонятным шальным выражением смотрел на Андрея, будто просчитывая что-то в уме. Затем схватил его под руки и усадил на место, а сам вернулся на сиденье пилота. Пальцы его, как на пианинном концерте, пробежали по индикаторам панели. Авиетка, басовито загудев, вздрогнула и на предельной мощности рванулась вперёд, словно энергия, забившая в Дане, передалась механизму.
- Куда вы?!.. - Андрей ничего не понимал.
- Куда ты и хотел, мой милый! До Сьюдад-Боливара нам не дотянуть, но сойдёт любой рохийский посёлок, где есть администрация, - Дан повернулся к нему с лихой улыбкой, и Андрей прочёл наконец выражение его лица, озарённого надеждой. – Рохийцы себе на уме, но своих не бросают  никогда. Тот, кто рискнёт напасть на их гражданина, будет иметь дело со всей политической и военной мощью Альянза Роха. Они защитят тебя!
«При чём тут я?!» - хотел завопить Андрей, но протест утонул в горячей волне облегчения: пусть Дан думает, как хочет, главное – он больше не собирается гибнуть. Теперь бы преодолеть  ущелья Лабиринта Ночи. А там – Дан в безопасности. Спасён! Авиетка шла на полной скорости, но Андрей всё равно взмолился.
- Пожалуйста! Быстрее!
- Ты прав. Нам стоит поторопиться, - изменившимся голосом ответил Дан, бросая взгляд назад. На тёмном фоне загорелась яркая точка. Одна, потом другая. Две машины, пронзая тьму фарами, настигали их.

- Может … это не за нами? – Андрей, упёршись коленями в сиденье и держась за спинку, пытался разобрать, что происходит позади. Огни казались далёкими. Раскалённые добела иглы, воткнутые в плотный мрак. Глухая ночная тьма застилала небо и землю. На много километров вокруг не виднелось ни единого проблеска света, будто они перенеслись в прошлое, когда на Марс ещё не ступил человек. Дикая безлюдная местность. Приборы уверяли – вот-вот под днищем авиетки вздыбится Лабиринт Ночи, но и его отроги тоже тонули во тьме. Мир словно закрасили чёрной краской, не было видно ни зги. Только мелкая вибрация мотора, из которого Дан выжимал мощность до капли, убеждала – они движутся. Волчьи огни гнались следом.
- Может, это просто… – не в силах отказаться от надежды, пробормотал Андрей и умолк. Просто – кто? Полуночные путники? Контрабандисты как в кино? Казалось несправедливым, что, проведя сквозь угрозы и опасности, в решающий момент удача им изменила.
Дан кинул на него короткий взгляд и ничего не ответил. Но Андрей почувствовал, как авиетка разворачивается на несколько градусов, меняя курс. Спустя миг, яркие парные огни, дёрнувшись в сполохе виража, повторили их маневр. Ещё дважды Дан менял направление движения. Каждый раз огни сдвигались следом, словно связанными с ними невидимой нитью. «Всё-таки погоня…» - похолодел Андрей.
- Андрюша, - раздался негромкий голос Дана.
- Что?
- Пристегнись.
Андрей, не спрашивая, зачем это нужно, опустился на место и неловкими пальцами выпустил упругие ленты из пазов. Ремни сдавили грудь. Он высунулся в проход, не в силах отвести глаз от сверкающих за тёмной пластиной заднего стекла искр.
Несколько минут ничего не происходило. Кабину наполняло пепельное свечение приборов, тихо потрескивавших статическим электричеством. Шея от неудобного положения затекла. Андрей тряхнул головой и понял – огни увеличились в размерах. Несмотря на все усилия Дана, пытавшегося прибавить и так предельную скорость, преследователи настигали их. «Должно быть, у них мощные машины, не чета нашей таксишке», - подумал Андрей. Дышать стало трудно, будто респиратор сломался.
Дан, заметив то же, что и он, выругался ровным невыразительным голосом. Андрею казалось, события развёртываются, словно в дурном сне, когда враги нагоняют неспешно и неотвратимо, а ты ничего не можешь поделать, и остаётся лишь с разрывающимся сердцем смотреть, как, разгораясь, растут чужие огни, секут стекло льдистыми бликами, затопляют белым сиянием фар, нацеленным на их авиетку, будто копьё. Из-за световой пелены проступили стальные хищные контуры.
До Андрея донёсся рваный шум. С задержкой он понял, это его собственное дыхание. Машины преследователей, шедшие, как по линейке, нос к носу, рванулись в стороны, расходясь лезвиями ножниц и разрывая световую завесу пополам. На несколько мгновений Андрей потерял их из виду. Затем снова увидел за пластиной окна – не уже не заднего, боковых. Их взяли в тиски.
Стёкла авиетки, непрозрачные извне, не позволяли преследователям разглядеть их. Но Андрей всё равно с трудом заставил себя не отшатнуться, когда за тонкой стеклянной перепонкой, на расстоянии метра выплыла стальная махина со скошенным носом и тяжёлыми выступами отбойников. Вторая такая же – мчалась со стороны Дана.
Андрей попытался поймать его взгляд. Воодушевление сошло с лица Дана, сменившись гипсовой неподвижностью. Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга. Дан дрогнул уголками напряжённых губ в невозможной попытке улыбнуться и ободрить его. Затем перевёл взгляд на бледное озерцо маршрутизатора, показывавшего их положение на местности, и попытался ещё раз безуспешно пришпорить авиетку. Никто не произнёс ни слова. Реальность накатывала на них, грозя захлестнуть и потопить, и планы больше не имели значения. Оставалось лишь отдаться потоку событий, хватаясь за соломинки возможностей, которые тот мог принести.
Преследователи по-прежнему неслись вперёд, зажав их с боков. Сюрреалистическая стальная тройка. Андрей различал каждый шов на металлическом корпусе машин погони. Вздымавшиеся гребнем фонари кабин были темны, порождая пугающее впечатление, что внутри никого нет, и машины, словно взбесившиеся автоматы, теснят их по собственной воле. Андрей заметил, что, как и говорил Дан, на блестящих боках не было тёмных врезок оружейных портов. «Вооружения у них нет, - попытался рассуждать он. – Высунуться и стрелять из ручного оружия на такой скорости нельзя. Что они могут нам сделать?»
И тут одна из машин ушла вверх, набрав высоту, и пропала из виду. Андрей закрутил головой, не понимая, что происходит. Спустя миг авиетку потряс страшной силы удар. От оглушительного грохота, прокатившегося по стальным переборкам, заломило зубы. Андрея подбросило на месте и, казалось, дёрнуло во все стороны одновременно, раздирая на части. Если бы не эластичное перекрестье ремней, он разбился бы в кровь. Авиетка, по которой, будто кувалдой, саданула днищем машина преследователей, провалилась на несколько метров вниз и закрутилась вокруг оси, как юла.
Дан, сыпля проклятиями, с трудом выровнял авиетку. Но тут же сверху обрушился второй удар, ещё сокрушительней прежнего. Металл затрещал, и на один ужасный миг Андрею показалось, корпус авиетки сейчас треснет, будто расколотый орех, и они рухнут в ледяную километровую пустоту.
Когда Дан наконец восстановил управление, вторая машина преследователей, державшаяся чуть в стороне, приблизилась, покачала обтекателями и, словно ухнув с горки, нырнула вниз, к земле. Фары её вырезали из тьмы острый удалявшийся конус света. Андрей понял: им приказывают идти следом, на посадку, иначе – их сомнут.
Руки Дана, подёрнутые голубоватым сиянием, лежали на объёмной панели. Дан кинул взгляд на маршрутизатор и, словно наконец прочёл там то, что ждал, выбросил ладони в отталкивающем жесте, посылая авиетку вниз.
- Мстислав Александрович! Нет! – Андрей едва узнал свой надорванный голос. Он не видел выхода, но знал одно – внизу Дана ждёт смерть. Лучше, уступив судьбе, быть сброшенными с высоты и погибнуть вместе, чем переживать муку расстрела. – Вы обещали! – выкрикнул он.
В кабинной полутьме лицо Дана казалось бледным пятном.
- Верь мне, - прочёл Андрей по губам.
Ещё один миг Дан смотрел на него, затем, подчиняясь нетерпеливому рысканью преследователей, авиетка окунулась во мрак, чёрным илом сгустившийся у поверхности. «Верь мне», - эхом отозвалось внутри, словно Дан повторил свои слова силой мысли. Страх, что Дан обманет и сдастся, продолжал терзать Андрея, но он больше не противился, до боли стискивая подлокотники. Быть может, Дан придумал выход?! «Пожалуйста, - попросил он неизвестно кого. - Нам так везло сегодня, и теперь нужно ещё одно последнее чудо». Грозное чудо, чтобы спастись.
От напряжения по затылку ползли немые мурашки, зато ниже шеи Андрей не чувствовал ничего, словно тело его истаяло в синеватом сумраке кабины. Пришлось направлять руку зрением, чтобы мазнуть, протирая, по запотевшему стеклу. Он готовился к долгому спуску, но свет фар шедшей впереди машины, а потом и их собственный, вдруг отразился от скальных круч.
В пылу смертельного противостояния Андрей не заметил, как они пересекли границу Лабиринта Ночи.

Воздушные суда, стремительно снижаясь, трёхзвенной цепью летели над нагорьем. Свет фар то проваливался в расщелины, то вспыхивал на обсидиановых выходах, что чернильно-чёрным стеклянистым напылением покрывали гранитные валуны. Лабиринту Ночи не было края. Глубоким рубцом лёг он вдоль экватора, разделяя север и юг. Древние вулканические породы, рождённые, когда планета была молода, просели от времени, растрескались запутанной сетью ущелий и необъятно гулких, будто готические нефы, каньонов.
На выстланное тьмой дно одного из них вели их, снижаясь, преследователи. Летевшая впереди машина по дуге устремилась вниз. Фары её горящим бикфордовым шнуром засверкали у самой земли и замерли, окутавшись клубами песчаной пыли. Дан повторил маневр, выписывая глиссаду посадки. Вторая машина висела у них на хвосте, сократив дистанцию, готовая в случае неповиновения столкнуть их вниз.
Тьма сгустилась крепче, когда они проникли в зев каньона. Неровный свет выхватил силуэт приземлившейся машины. Откинутый колпак и тёмные фигуры в шлемах с тупыми брусками плазмомётов. Андрея накрыла дурнота. Неужели это конец?!
Он обернулся к Дану, припавшему к пульту.
- Держись! – проорал тот.
«Держаться?! Что он задумал?» Авиетка чиркнула днищем по дымящейся пыли, когда Дан провёл её сквозь нижнюю точку посадочной кривой и, не снижая скорости, бросил вперёд. Глухо донеслись взбешенные вопли преследователей. Впереди выросла отвесная стена каньона, авиетка мчалась прямо на неё. «Вот что Дан выбрал!» - с бешено стучащим сердцем решил Андрей.  Он не успел ужаснуться смерти, когда свет фар, отражавшийся от каменистой преграды, белым выпадом ушёл в незанятое пространство. Дан, заложив вираж, ворвался в высокую узкую расщелину, уходившую от основного каньона. «Что?! Зачем он? Плевать! Лишь бы прочь от убийц!»
После короткого замешательства идущая следом машина кинулась в погоню и нырнула за ними.
У Андрея сердце выскочило из груди, когда авиетка, встав на ребро, едва вписалась в крутой поворот. Стенка впадины, расчерченная отложениями горных пород, пронеслась в сантиметрах от глаз. Он не успел втянуть глоток воздуха, как Дан уронил авиетку на другой бок, преодолевая новый изгиб. Тесное ущелье петляло, поворачивая каждые несколько метров. Малейший промах вёл к гибели.
Ремни сильно врезались в тело, Андрея швыряло из стороны в сторону. Он хотел посмотреть на Дана, но не мог заставить себя отвернуться от лобового стекла ни на миг. Казалось, отведи он взгляд или моргни, и тотчас они разобьются насмерть. Авиетка на бешеной скорости прорывалась сквозь крутизну скальных излучин. Световой фарный ветер разгонял тени, вздымая их, будто завесы из тёмного шёлка.
По пятам мчалась машина преследователей, напружинив стальной нос для тарана. Бешеная круговерть поворотов пока спасала их от столкновения. Краем глаза Андрей уловил над ущельем зарницу – вторая машина поднялась в воздух и настигла их, летя поверху и отсвечивая металлическим днищем. Их снова гнали как дичь, перекрыв все ходы.
«Что дальше?! – мелькнула мысль. – Это не может продолжаться вечно».
Всё произошло столь быстро, что Андрей не успел даже зажмуриться.
За очередным изгибом ущелья, перегораживая путь, воздвиглась скальная перемычка. В последний миг Дан со сверхъестественной реакцией успел увести авиетку вниз и поднырнуть под природную арку. Днище едва не шаркнуло по поверхности, подняв густые волны песчаной пыли, застлавшей ущелье, будто в нём разорвали дымовую шашку. Оставив мутную завесу позади, авиетка снова ринулась вверх.
Грохот и горячая взрывная волна, словно отвесившая авиетке пинка, настигли их одновременно. За окном выметнулось жарко-алое пламя, облизало металл и откатилось назад.
Андрей потрясённо обернулся.
Там, где должна была находиться каменная арка, курилась пылью пустота. На дне полыхал громадный костёр, пламя его, дробясь в обсидиановых вкраплениях стен на мириады бликов, словно зажгло в ущелье праздничную иллюминацию. Сквозь ревущий огонь едва угадывались стальные останки разбитой машины.
Потребовалась пара секунд, чтобы понять, а когда Андрей наконец понял, то уши заложило от собственного торжествующего вопля. Он не знал, кто были те люди, что гнались за ними, и не хотел знать, переполняемый лишь одним чувством - жестоким ликованием. Враги пытались убить их, а сгинули сами. Вот так!
- Вы сделали это! – повернулся он к Дану. – Вы знали про арку?!
Дан покачал головой и оскалился в яростной усмешке.
- Я задумывал немного иное, но вышло ещё лучше,  - авиетка неслась сквозь зигзаги ущелья, удаляясь от места катастрофы. – Андрей! Посмотри, где другие!
Андрей вытянул шею, вглядываясь вверх, и доложил.
- Летят прямо над нами.
- Ну! Что вы решите, голубчики? – процедил Дан.
Некоторое время машина преследователей рыскала, не в силах определиться, как поступить – повернуть к полыхающему костру, где помощь была уже не нужна, или продолжить погоню. Наконец, поддавшись жажде мести, выбрала второе – и стальной хищной птицей спикировала на них. «Сверху!» - успел крикнуть Андрей. Дан выдавил скорость до капли, едва вывернувшись из-под тяжёлого днища преследователей.
Те бешено наседали, следуя по пятам, от самоубийственной круговерти поворотов снова зарябило в глазах. Всё повторялось, как в кошмаре. Андрей вдруг с ужасом понял – ущелье сужается.  Высокие отвесные стены смыкались, грозя раздавить их.
Дан тоже это понял, авиетка свечой взмыла вверх. Ускорение вдавило их в сиденья. По обшивке что-то противно заскрежетало, и они буквально выдрались из захлопывающейся пасти расщелины в ночной небесный простор.
Позади раздался зубодробительный скрежет металла по камню. Андрей обернулся, ожидая увидеть непримиримую погоню, но уловил лишь удаляющееся стальное посверкивание и мельтешение света. Машина, ослепшая на одну фару, в  только наполовину управляемом падении катилась на дно ущелья. Крупные габариты её, позволявшие преследователям давить вёрткую авиетку, сыграли теперь злую шутку, не позволив вырваться из горловины. Донёсся дробный перестук, сильный удар рассыпался эхом, затем всё стихло.
В полной тишине, где раздавался только рваный шелест их дыхания, Дан заложил вираж над каньоном. Далеко внизу, где замер стальной искорёженный слиток, суетились тёмные фигуры. Пламя взрыва в отдалении почти погасло, тянясь к небу тусклым рдяным свечением.
Андрей измученно откинулся на спинку сиденья.
- Космос великий… - выдохнул он, не в силах поверить – враги повержены, и путь свободен.
- Трижды великий, - тихо откликнулся Дан.
Лицо его посерело, свирепый огонь в глазах потухал.
Андрей вышел из оцепенения и, расстегнув ремни, бросился Дану на шею. Колючая щетина царапнула кожу.
- Мстислав Александрович! Вы сделали это!
Сильные руки обхватили его, погладили неловко по спине.
- Мы сделали, - переиначил Дан. – Мы справились, мы… - растворился в шёпоте его голос.

Предстояло преодолеть ещё двести километров пути. Два часа лёта над мрачными каньонами Лабиринта Ночи – дикой природной преграды, разделявшей колониальные земли великих держав. За нагорьем уже будут владения Альянза Роха.
Маршрутизатор, развернувшись голографическим свитком, показал ближайший на их пути рохийский населённый пункт. Посёлок, выросший вокруг метеорологической станции, совсем крохотный, но это уже была зона рохийской юрисдикции, откуда они смогут связаться со Сьюдад-Боливаром – и Куэнтой, как думал про себя Андрей, возлагая большие надежды на её помощь.
Дан задал курс и доверил управление автоматике. Авиетка ровно стремилась на юг. Тёмные облака разошлись, и на небе виднелись звёзды. Вспышка безудержной радости от того, что непосредственная опасность миновала, схлынула. На Андрея навалилась страшная усталость. Бесконечная, полная страхов ночь. Он съёжился и поник.  Как холодно, как хочется есть.
В рюкзаке его, извлечённом из-под сиденья, нашлась бутылка с водой и кусочек шоколадной плитки, завёрнутый в трескучую фольгу. Поделив скудные дольки пополам, они съели всё до крошки.
В кабине царило усталое молчание. Сидели бок о бок, но каждый – ушёл в себя. Андрей пытался прикинуть, как всё сложится с рохийцами, но думалось плохо. Лабиринт Ночи, чьи тёмные изломы тянулись внизу, не отпускал его, наполняя смятением и страхом. Снарядят ли за ними новую погоню? Задействуют ли военных? Смогут ли напасть на их след? И что  будет, если – да…
Им владело леденящее ощущение, что они вычерпали свой запас везения до дна. Всё, что произойдёт дальше, будет ко злу. Дурные предчувствия переполняли его, и всё равно он растерялся, когда они обрели явь.
- Аккумулятор садится, - сказал Дан, угрюмо разглядывая алеющий индикатор на панели. – Заряда осталось на полчаса, может, минут на сорок.
- Что?! – Андрей затрясся. – Когда я брал авиетку, она была полностью заряжена! Я уверен!
- Это просто такси, Андрюша. Оно не рассчитано на те гонки, что мы устроили.
Андрея охватило отчаяние. Как назло! Всё против них! Без авиетки они окажутся посреди бесконечных скальных ущелий. Расселин, ответвлений, тупиков. Да как они выберутся к посёлку из этого каменного лабиринта?! Откуда взять силы, чтобы идти десятки километров, с половиной бутылки воды на двоих?!
- Надо тянуть насколько хватит заряда, а потом – мы пойдём пешком, - сказал он.
Дан посмотрел на него и молча кивнул.
Заряда хватило ещё на три четверти часа. Когда тихая мелодия мотора нарушилась надсадным кашлем, до посёлка оставалось двадцать три километра, по прямой. Сколько займут блуждания по нагорью, Андрей старался не  думать. Дан предусмотрительно снизился и вёл авиетку вдоль тёмного русла каньона, который тянулся в нужном им направлении и почти не петлял. Что ж, может, им всё-таки повезёт…
Индикатор давно горел красным. Мотор издал металлический треск.
- Надо садиться, не то разобьёмся к чёрту, - сказал Дан.
Авиетка закрутила нисходящую спираль, серебряным листом опускаясь на дно каньона. Бледный фарный свет вычертил каменистую, присыпанную песком поверхность. И тут фары погасли, объёмный полукруг пульта рассыпался дождём радужных искр, звук двигателя оборвался. «О, нет! Не сейчас!» Мёртвая авиетка камнем падала вниз.
Удар, хруст гальки под днищем – и воцарилась тишина. В тёмной кабине висел запах горелого пластика.
- Андрей! Ты в порядке?
- Всё хорошо, - выдохнул он, наощупь расстёгивая сдавившие тело ремни. «Вот только карета наша превратилась в тыкву», - подумал мрачно. Поморгал во тьме. Высоко над головой угадывался узор созвездий, тускло, будто фосфоресцируя,  отсвечивали обсидиановые стены ущелья, но дно его – тонуло в густом мраке. Андрей не различал ни зги.
- Вот чёрт! Как же мы пойдём в этакой темени? - пробормотал он.
Со стороны, где должен был находиться Дан, раздался шорох.
- Когда взойдёт луна, станет светлее.
- Луна?..
- Фобос поднялся над горизонтом. Скалы пока его закрывают. Надо обождать с полчаса.
- Давайте подождём…
Андрей потянулся, пытаясь стряхнуть напряжение, и откинулся на спинку сиденья. Где-то незримо для них взбирался на небо восково-бледный окатыш марсианской луны, но здесь, в каньоне – властвовала темнота. На авиетку словно накинули дымчато-чёрное сафьяновое полотнище, и оно с едва уловимым шуршанием покрыло их. После бешеной гонки последних часов, нервного подрагивания кабины, слепящих потоков фарного света – наступивший ночной покой исцелял.
Сквозь скруглённые пластины окон внутренность ущелья проступала неясными, словно подёрнутыми помехами, очертаниями. Андрей не мог толком ничего разглядеть, но и их тоже нельзя было увидеть со стороны во мраке, и это странным образом успокаивало. Он глубоко вздохнул, чувствуя, как спазматическое напряжение мышц чуть отпускает. Погоня до сих пор не настигла их. Быть может, след их потеряли. Оставался пеший переход по ущелью – тяжёлый и изнурительный, но выполнимый, - и они будут спасены.  Вовне по-прежнему не было видно ни проблеска, но в груди защекотало робкое тёплое чувство: «Мы вполне можем уцелеть, выбраться из этой передряги».
Андрей зашуршал по сиденью и порывисто обернулся к Дану, чтобы разделить с ним найденную надежду. Глаза немного привыкли к темноте, и он различил смутный неподвижный силуэт. Дыхание такое тихое, что казалось не звуком, а шелестом тишины. Андрей открыл было рот, но не смог произнести ни слова. Безмолвный мрак проник в сознание, сложившись в нежданный и простой вопрос: «Мы уцелеем, но – что дальше?»
Андрей вздрогнул. Он прилетел на Марс, готовясь остаться здесь на годы. Считал, Дану нужны его поддержка и помощь. Верил в душе, тот поймёт и оценит, но, даже будь иначе, Дан из-за решётки был не в силах его прогнать. Но вот – Дан на воле, почти спасен, и что же теперь? Когда Дан вытащил его с края пропасти, и они лежали вповалку, в общих клубах дыхания, в объятиях друг друга, Андрей решил: ничего не изменилось. Будто не было ссоры, разрыва, разлуки. Но они – были, и объявшее кабину молчание кричало об этом. Андрей приписывал их взаимную молчаливость усталости, но сейчас осознал, дело не только в этом: когда горячка опасности схлынула, меж ними повис холодок неловкости. «Люди не молчат, как рыбы, свидевшись спустя полгода».
Андрей подпрыгнул. Полгода! Чёрт! У Дана есть основания играть в молчанку.
- Мстислав Александрович!
- Что, Андрюша? – тут же отозвался из темноты Дан.
- Я очень хотел вам сказать, но возможности не было. Вы, наверно, думаете, отчего это я не приезжал, бросил вас в беде, да? Но я не знал, что с вами! Я думал… у вас всё хорошо. Мне никто не сказал, я случайно… вот поэтому я… так поздно… - Андрей споткнулся, захлёстнутый чувствами.
- Это ничего, мой милый.
Ничего себе «ничего»! К чувству вины примешивалась обида за себя. У него будто отняли полгода, переместив из настоящей жизни в яркие, но искусственные декорации. Андрей до сих пор не вполне понимал, как так всё вышло. Власти скрывали судьбу Дана, но хватало тех, кто знал подоплёку - и почему-то набрал в рот воды. Он не принял оправданий Куэнты, но поступкам её была присуща некая суровая логика, а вот, скажем…
- Почему Берзин молчал?! Не понимаю! Я видел его перед отъездом в Барселону, хоть бы слово проронил. Урод!
- Не говори так, Андрюша, - произнёс Дан. - Он не сказал тебе, потому что я попросил его об этом.
На мгновение Андрею показалось, он ослышался. Затем вдыхать стало трудно, будто воздух в лёгких смёрзся в лёд.
- Вы? Но почему?!
Дан дышал в темноте и мешкал с ответом.
- Неужели, - отчаянно сказал Андрей, -  вы так разозлились, когда я ушёл от вас, что и видеть меня не могли?
- Нет! Твой… уход причинил мне сильную боль. Но я не злился на тебя, никогда.
Дышать стало чуточку легче. Но Андрей по-прежнему чувствовал знобкую растерянность – и ещё кое-что: поднимавшуюся изнутри злость.
- Тогда почему? – повторил он резко.
Дан наконец ответил.
- Поначалу я верил, что скоро всё образуется и не хотел, чтобы ты видел меня в … - он помедлил, - в таком положении.
Андрей смерил взглядом неясный силуэт. «Адская Данова гордыня».
- Это поначалу, а потом? Чего вы тогда… не хотели?
Раздался шорох. Дан переменил позу, и после паузы негромко произнёс:
- У тебя началась новая жизнь в Барселоне, и омрачать её моими проблемами было ни к чему.
- О-о!
Андрей безотчётно ждал чего-то подобного. Когда подозрение подтвердилось, в голову ударил такой силы гнев, что темнота вокруг запульсировала багровыми тонами. Он заставил себя несколько раз глубоко вдохнуть и выдохнуть, прежде чем заговорил, пытаясь, чтобы голос его звучал спокойно и едко:
- Я уже подзабыл вашу манеру, Мстислав Александрович. Спасибо, напомнили. Вижу, вы никак не отучитесь решать за других, что для них лучше. Не хотели, значит, «омрачать»? Да с чего вы взяли, что я омрачусь?! – забыв про выдержку, крикнул он. – Я сам в состоянии решить, омрачаться мне или нет. Не хотели сообщать мне – ваше дело. Но у вас не было права мешать тем, кто мог сказать, и намеренно держать меня в неведении! И не вздумайте прикрываться заботой о моих интересах! Вы не обо мне беспокоились, а о себе. Даже за решёткой хотели, чтобы всё было по-вашему!
- Андрюша! Это не так! Мне жаль…
 Андрей прервал его.
- А мне-то как жаль! Я будто дурак бросил всё и примчался на Марс, думая, вам нужна помощь, и всё лишь затем, чтобы вы ткнули меня лицом в грязь.
Андрей отвернулся к холодной пластине стекла, будто Дан мог увидеть в потёмках, как кривится его лицо. Ярость утекала вместе с судорожными клубами дыхания, оставляя то, что скрывалось на её дне, - горькую недоумение. Почему? Почему Дан не захотел его помощи? «Любит ли он меня ещё?..»
- Наверно, решение моё не было безупречным, - заговорил Дан, - но посмотри моими глазами. Ты… ушёл. Как я мог обременять тебя своими напастями? Рисковать твоим благополучием? Ты и так находился на подозрении из-за связи со мной, а если бы влез в это дело, то подвергся бы прямой опасности. Так и вышло! – раздался глухой звук, когда Дан треснул по пульту.
Андрей ничего не ответил, невидяще отвернувшись к окну. В раме тьмы стены ущелья мерцали мутными зеркалами. Беспредельное молчание разлилось по кабине.
Наконец Дан сказал:
- Андрей! Просто, чтобы расставить точки. Скажи, если можешь. В эти полгода, в Барселоне ты… кого-нибудь полюбил?
- Нет.
Он так часто представлял себе этот вопрос, что ответ на него сконцентрировался в краткое слово правды, что само вырвалось из губ. «Прости, Куэнита».
- Нет?.. – голос Дана был странно невыразителен. Но будто удар огромного сердца взволновал дымно-тёмный воздух кабины.
Андрей молчал, тогда снова заговорил Дан:
- Я скрывал от тебя свой арест, потому что боялся за тебя. Только поэтому. Я донельзя хотел увидеть тебя. Там, в камере я думал о тебе каждый день. Каждый час.
Андрею ужасно захотелось обернуться и взглянуть на Дана, но он сдержался.
- Ты знаешь, - продолжал Дан, - «Плазмаджета» у меня больше нет. Если… когда мы выберемся отсюда, я начну всё заново, с нуля. Всегда хотел выяснить, на что я гожусь сам по себе, справлюсь ли без отцовского наследства.
- Конечно, справитесь, Мстислав Александрович!
Андрей наконец повернулся. Дан оказался ближе, чем он ждал. Колени его перегораживали узкий промежуток, разделявший их сиденья. Лицо неясно белело во мгле, угадываемое по блеску глаз.
Дан прерывисто дышал и смотрел на него.
- Такое чудо, что ты здесь, что я всё ещё не в силах поверить.
От тона его стеснило грудь. Сердце забилось сильней.
- Сейчас не время и не место, но… - Дан собрался, как перед прыжком. - Андрей! Я люблю тебя. Люблю больше жизни. Мы будем вместе?
- Будем ли вместе?.. Даже когда я ушёл, вы были со мной. Всегда.
Раздался неровный выдох, будто истаяла боль. Андрей безотчётно ждал напора, стремительного движения, но Дан придвинулся медленно-медленно, будто всё вокруг грозило развеяться дымом. Сиденье было тесно для двоих. Он прижался к Дану всем телом. Горячие нервные руки обняли его, лаская, прижимая к груди. Показалось, в холодный воздух тёмной кабины вплелась смолистая нота. Кусочек летнего соснового бора посреди мрака и стужи.
Андрей вбирал запах снова и снова, застыв в объятиях, не в силах обнять в ответ.
- Что не так, мой милый?
- Всё… так.
- Я же чувствую. Чего ты хочешь?
Андрей долго не отвечал.
- Я хочу, чтобы эта окаянная луна никогда не взошла. Хочу, чтобы то, что сейчас, длилось вечно.
Дан тихо рассмеялся.
- Что ты, мой хороший. Нам надо выбраться отсюда, непременно.
- Я знаю, но я боюсь, - страх его нарвал, - боюсь того, что будет, когда мы выберемся, найдём прибежище, заживём обычной жизнью…
- А что будет?
Андрей положил ладонь на поглаживавшую его руку Дана и остановил её.
- Сейчас вам достаточно того, что я рядом. Но потом – вы захотите быть главным, решать за двоих. Мы начнём ссориться и … - он умолк.
«Я опять уйду, уже навсегда, и это разобьёт мне сердце».
Мышцы Дана напряглись под одеждой.
- Так ты обо мне думаешь?
- Я вас знаю.
- Считаешь, мне нужна власть над тобой? По-твоему, я не ценю то, что чуть было не потерял? – настаивал Дан.
- Я вас знаю, - устало повторил Андрей.
- До конца?
Странная интонация мурашками пробежала по позвоночнику. Андрей не ответил.
Несколько минут длилось молчание. Дан высвободил руку и бережно баюкал его. Потом произнёс тем же незнакомым тоном:
- Давно хотел рассказать тебе одну историю. Но что-то меня останавливало, я знаю что… неважно. У нас есть капля времени. Хочешь, я расскажу её сейчас?
Андрей кивнул, шаркнув щекой по груди Дана.
- Жил-был, - начал тот, - мальчик. Настоящая сказка, правда? Жил-был мальчик в беломраморном дворце на берегу синего моря, и отец этого мальчика был чародеем. Не то, чтобы злым, не то, чтобы добрым, но очень могущественным, повелевающим огнём, металлом и поднебесьем.
Андрей вздрогнул, поняв, о ком рассказывает Дан, и обратился во слух. «Что это? К чему?»
- День-деньской пропадал чародей по своим чародейским делам. А когда возвращался домой, то ужинал и запирался наверху, продолжая чародействовать по ночам. Мальчик боготворил отца, хотя видел его нечасто. Но тот позаботился, чтобы он ни в чём не знал недостатка. Подарки, поездки, лучшие учителя были в его распоряжении. Великолепный дворец, по которому можно было бродить бесконечно. Чего там только не было: редкие книги, картины, диковинки. Но мальчик чувствовал, чего-то там не было. Он шёл в парк и играл среди цветов, деревьев и поющих фонтанов, но и там чего-то не хватало. Тогда он бежал к морю, что вечно гремело и сверкало, и дельфины резвились на горизонте, но и там он не находил чего-то. Чего-то неизмеримо важного, без чего жить в этом мире нельзя, - Дан умолк и после паузы произнёс негромко, будто преодолевая себя. – Родной души.
С каждым словом сердце Андрея колотилось чаще и чаще. Прежде такое просто не приходило ему в голову. Дан - мальчик! Ровесник его, даже младше. Но когда-то ведь это было. Будто наяву отчётливо, он представил, как хмурый долговязый подросток, закатав брюки школьного костюмчика, бредёт вдоль кромки прибоя. Одинокие следы его пропитываются морской водой, тают в песке…
- Андрей! Тот мальчик всё ещё здесь, и он нашёл.
Дан стиснул его ладонь. Будто передавая что-то из руки в руку. Андрей, оглушённый гулом крови в висках, знал что это. По собственной воле переданное оружие, которое может обратиться против самого Дана, - и бесценный дар. Нагая душа.
Тьма лежала повсюду, - и сияние заливало всё окрест. Золотой львиный свет. Яркий полуденный мир, где его любили, ждали всю жизнь. Андрей потянулся навстречу всем своим существом, распахиваясь в ответ.
- Останься со мной, моя любовь, и я сделаю всё, чтобы ты никогда не пожалел.
Андрей высвободился из объятий. Глаза Дана тревожно сверкали напротив его лица. Он обхватил ладонями худые колючие скулы.
- Ну и зря! Потому что я сделаю всё, чтобы пожалели вы.
Мгновение царило растерянное молчание. Затем воздух меж ними вспыхнул серебристой россыпью смеха. Губы прижались к губам, отпрянули, почувствовав, как вздувается тонкий, будто целлофан, материал маски, снова соприкоснулись, обмениваясь дыханием. Они обнимали и стискивали друг друга изо всех сил, словно желая сплавиться воедино. Дан подхватил его, пытаясь втащить на себя, и они сверзились в узкий проход. Дан – снизу, Андрей – сверху. Хохотали до изнеможения, до звонкого эха. Снова вскарабкались на сиденье, трогая друг друга, лаская, говоря обо всё сразу, рассказывая свою жизнь, пока они были порознь.
Круг света очерчивал их, за границами его клубилась опасностями тьма.
Дан промолчал, но напрягся, когда узнал, что осуждение его предали огласки, но подлинные причины были утаены.
- Не понимаю, на что они рассчитывают, - сказал Андрей, закончив описывать последние события. – Рохийцы начнут строительство звездолёта, и тогда весь мир узнает о вас.
- Эти люди рассчитывают всегда, - ответил Дан. - Раз они пошли на огласку и попытку убийства, значит, готовится нечто. Нечто, что не позволит «красным» создать звездолёт. Нечто столь масштабное, что смерть моя потонула бы в этом без следа.
Андрей заглянул в строгий блеск глаз.
- Что же это такое?
- То, чем всегда завершаются экономические кризисы и схватки великих держав. Война!
Тысяча вопросов обожгла Андрею горло, но Дан всё равно не знал ответов на них, а он – не хотел их знать. Он молча прижался к Дану, то ли ища защиты, то ли сам стремясь защитить. Дан погладил его по волосам. Андрей прикрыл глаза, растворяясь в ласке. Мир вокруг впадал в безумие, грозился залить всё кровью и тьмой, леденил ночным холодом. Но тот осколок льда, что каждый из них носил в своём сердце, наконец, согревшись, истаял. Навсегда.
Он не знал, сколько прошло времени, пять минут или час, когда губы Дана коснулись его виска.
- Пора, мой милый. Пойдём, пока светит луна.
Андрей поднял веки. Кабину наполняло белёсое, искристое сияние, словно отсветы первого снега. Они выбрались наружу. В высоком ночном небе Деймос сверкал как очень яркая звезда, Фобос - светил половинкой земной луны. В инейном свете его каменистое дно тянущегося вдаль ущелья вырисовывалось отчётливо, как на гравюре. Неподвижный воздух пах льдом и песком, щипал ноздри.
Андрей поднял воротник свитера и с тревогой взглянул на Дана: майка и плотная чёрная рубашка поверх, вот и всё. Он вытащил из рюкзака ветровку и протянул Дану.  На широкие плечи его та не налезла, и Дан накинул серебристую ткань словно плащ.
- Всё будет хорошо, Андрюша. Согреемся, когда пойдём.
Они обошли вокруг авиетки, будто прощаясь с ней. Мёрзлый песок скрипел под ногами, как наст. Безжизненная металлическая птица взирала на них тёмными пластинами окон. Вёрный погибший товарищ, который сделал всё, что мог.
Андрей напоследок погладил стылый бок кончиками пальцев, а затем сжал тёплую руку Дана, и, оставив стальную глыбу позади, они отправились вперёд. Они пошли по ущелью, переступая камни и обходя валуны, они шли в ночи, держась за руки, и две луны освещали их путь.
«Если мы выживем, я запомню эту ночь навсегда», - подумал Андрей. Бесконечную ночь, полную ужасов и чудес. Стены каньона, исполинскими обсидиановыми зеркалами уходящие вверх. Извилистый проход меж скал и камней. Перестук их шагов и шелест дыхания в неизмеримой тиши.
Сознание его раскачивалось, словно зыблемое ветром пламя свечи. Мерещилось, во всём мироздании их только двое – он и Дан, и вот уже не двое. Диковинное соединённое существо упрямо бредёт по ущелью. Посмотри в обсидиановое зеркало и увидишь лишь одно отражение. Порыв ментального ветра, и восприятие снова раздваивается. Вот он, вот Дан. Высокий силуэт рядом. Шершавое тепло ладони. Дан оборачивается и молча улыбается ему, чтобы подбодрить. Лунный свет пляшет в тёмных зрачках.
Они шли и шли, рука об руку. Каменные стены всё так же тянулись вверх, горловина ущелья – вдаль. Небо и не думало светать, звёзды над головой сверкали пронзительно ярко, будто в морозном декабре. Казалось, на мир пало заклятье, и пути их не будет конца.
«Пусть будет так, - в полубреду подумал Андрей. – Вместе, навсегда».
Дан крепче сжал его руку.
Повернувшись, попытался было подарить ещё одну усталую улыбку, - но лицо его вдруг застыло. Он смотрел через плечо Андрея куда-то назад и вверх. Тёмный блеск его расширившихся глаз двойным отражением рассёк удар молнии.
Андрей рывком обернулся.
Огненный перун, низринувшийся с ночного неба, погас. Спустя миллисекунду удесятерённой мощью пламя ударило с земли. Звуковая волна промчалась по ущелью, будто исполинский каменный шар прогрохотал по желобу. Почва под ногами дрогнула. За изгибом каньона, - там, где они бросили авиетку, - поднимался, рдея, столп дыма и огня.
Затмевая его, в чёрном небе полыхала третья луна. Яркий светящийся объект стремительно надвигался, увеличиваясь в размерах.
- Бежим! – сквозь вату оглушённости донёсся крик Дана.
Они кинулись прочь. Схваченная бесснежным морозом земля звенела под ногами. Камни швырялись под ноги. Андрей споткнулся, выставил неловко ладони, оставляя на гранитном валуне алые капли. Дан рывком поднял его, но через несколько шагов сам едва не упал.
Ритм пешего перехода, в который они втянулись, сломался, на бег – не осталось сил. Андрею казалось, тело его пустое и полое, как из непрочного папье-маше, адреналин лопался пузырьками, не в силах придать энергии.
Вокруг посветлело. На каменистой земле проявились их мечущиеся тени. Выметнулись чернильно-лиловыми копьями в невообразимую даль и схлопнулись в потоке слепящего света, низвергнувшегося с небес.
Андрей вскинул голову.
Крупный летательный аппарат завис над ними, придавив белыми колоннами прожекторов. Они остановились, тяжёло дыша, прикрывая глаза руками. Прятаться было негде. 
Один, два, три… десять огромных человекоподобных фигур прыгнули из днища штурмового катера вниз. Скользнули на чёрных тросах, как пауки. Фасеточный шлемы, камуфляжная броня в шипах. Солдаты окружили их кольцом, наставив оружие.
Андрей схватился за Дана. Тот взглянул на него. В глазах Дана плескалось отчаяние.
Катер плавно опустился позади солдат, перегородив своей клиновидной стальной громадой ущелье. Рокот его моторов стих. В наступившей тишине лязгнул, откинувшись, люк. По ледяному песку заскрипели шаги. Нижнюю часть лица офицера-севастора скрывал, будто маска хирурга, респиратор. На поясе висел тупой брусок плазмомёта.
- Он несовершеннолетний! - Дан стиснул плечо Андрея и выступил вперёд. – Он не причастен к моему побегу! Вы не вправе причинить ему вред!
Рысьи глаза севастора ощупали их обоих. Короткий взмах руки:
- Взять!
Чёрные солдаты кинулись на них. Жёсткая сила разорвала объятия. Андрей почувствовал, его волокут к тёмному провалу люка. Двое других – вцепились в  напружиненную фигуру Дана. Севастор, подобравшись, наблюдал. Белое сияние прожекторов обрисовывал происходящее, как на сцене. Андрей был снаружи, Дан – внутри, и никто не думал вести его к катеру.
Андрей понял, что это значит.
- Нет! – крик разодрал лёгкие. – Нет!
Севастор даже не взглянул на него.
Андрей забился. Пнул одного из державших его солдат в колено. Подошва отскочила от брони, но от неожиданности тот ослабил хватку. Андрей вывернулся ужом и бросился к Дану. Удар под рёбра остановил его, заставив согнуться и судорожно хватать ртом воздух.
- Не смей, тварь! – рявкнул Дан ударившему его солдату.
Перед глазами всё плыло, Андрею казалось, лицо Дана дрожит, будто вот-вот разлетится на тысячу осколков. Дан бешено рвался в хватке охранников.
Раздался лающий смех.
- Сопротивление властям? Прекрасно!
Севастор положил руку на пояс. Не прозвучало больше ни слова, но солдаты отпрянули от Дана. Тот остался один посредине невидимого круга. Севастор отцепил литой брусок плазмомёта. Его отделяло от Дана десять шагов.
Напряжённые силуэты их чётко вырисовывались в ярком свете.
Севастор поднял оружие, неспешным движением. Неестественно плавным, как в замедленной съёмке. Мир вокруг Андрея замедлился. Мгновение, в котором застыли они, тянулось вязкой прозрачной смолой.
Он не успевал оттолкнуть Дана. Он бросился к севастору.
Палец в чёрной перчатке прижался к выпуклости курка. Незримая смертоносная струна траектории соединила севастора и Дана. Андрей ворвался на её середину, стремясь разорвать.
В пронзительности снизошедшего восприятия он мог пересчитать рысьи крапинки в жёлтых глазах убийцы. Зрачки севастора расширились.
Грянул хлопок, и струна, соединявшая троих, обрела огненную материальность.
- Проклятье! – севастор потрясённо таращился на Андрея, не понимая, откуда тот вырос перед ним.
На миг показалось, ничего не произошло. Андрей попытался обернуться, чтобы увидеть, что с Даном. Но не смог – время вернуло обычный ход, накатившись потоком. Вначале он ощутил только сильный толчок в грудь. Нелепо взмахивая руками, попятился назад.
В ноздри ударил тошнотворный запах горелого мяса. Рот наполнился чем-то густым и клейким. Отрывистый звук, смысла которого он не мог разобрать, повторяясь и повторяясь, бился вовне.
Севастор с опущенным оружием, чёрный хоровод фигур, тусклая сталь катера – дёрнулись перед глазами, смещаясь влево и вверх. Андрей падал навзничь на камни и лёд. Сильные руки подхватили его, поддерживая. Затылок коснулся неровной холодной поверхности. Над ним склонилось исказившееся до неузнаваемости лицо Дана. Губы его шевелились, и Андрей понял: фраза, которую он слышит, его собственное имя, повторяемое вновь и вновь.
«Всё хорошо», - хотел он сказать. Вместо слов изо рта хлынула вязкая масса. Он сглотнул и мучительно закашлялся, больше не пытаясь говорить. Тело будто онемело, он не чувствовал ничего, но, взламывая непрочный ледок, накатывала боль – ещё в стороне от него, но столь осязаемая, что её можно было потрогать руками.
«Я умираю?..»
 Голос Дана бился, не в силах проникнуть внутрь разума. Андрей смотрел вверх, в высокое ночное поднебесье. Бледные отблески прожекторов не скрывали разыгрывавшегося там светопреставления. Будто пронзительно-белый метеорный дождь рвал наискось чёрную ткань неба. Боевой десант спускался с орбиты.
«Это война!» - пришла мысль за миг до того, как огненно-алая боль сокрушила сознание.

ГЛАВА 29. НОВЫЕ ДОРОГИ.

Воздух пах горькими лесными травами. Он попытался вдохнуть его глубже. Закашлялся – на грудь словно давила стальная плита. Не позволяла подняться с той мягкой прохладной поверхности, на которой он был распростёрт.
Он чуть повернул голову и медленно поднял веки. Слева от него, в бархатной тьме пространства плыл Марс. Тёмно-бордовая сфера с бурым продольным швом посредине. Казалось, толкни рукой, и планета, будто наполненный гелием шар, плавным движением растворится в тёмной дали космоса.
Наверное, прошло много времени, пока он отрешённо разглядывал с высоты равнины и горы. Стало заметно – планета вращается, наматывая на себя, как ткань, новый ландшафт. Затем пришла мысль: «Не планета вращается, а я лечу над ней». И ударом молнии: кто это – я?!
Андрей рывком поднялся. Повалился назад, отброшенный тянущей болью в груди. Дыхание с хрипом вырывалось из горла. Он вытянул шею и осторожно развёл края пижамной рубашки. На бледной коже краснел свежий рваный шрам. Андрей недоумевающе прикоснулся подушечкой пальца к рубцу, - и память обрушилась на него потоком картин. Башня, побег, ущелье, Дан. Дан!
Превозмогая боль, он заставил себя сесть и судорожно осмотрелся. Снежно-голубые  стены, панорамное окно с красным зрачком Марса, закрытый прямоугольник двери. Он находился в госпитальной палате, на борту космического корабля. «Как я очутился здесь?! Где Дан?!» От потрясения и не стихающей боли пот лил с него градом. Лёгкие с трудом вбирали глоток воздуха. В изголовье ложа, на котором он скорчился, тревожно запищал медицинский монитор.
Дверь с шорохом откатилась в сторону.
Высокая седовласая женщина вступила внутрь. Зелёный врачебный костюм не скрывал военную выправку. Андрей впился в незнакомку глазами. Друг? Враг? Кто?!
Сухие прохладные пальцы легли на его лоб.
- C;mo est;?
- Bien… - пробормотал он, падая на кровать. Он вовсе не чувствовал себя хорошо, но облегчение вином ударило в голову. Рохийцы! Как здорово! Наверное…
- У вас было тяжёлое ранение, задеты лёгкие, - военврач подарила ему скупую ободряющую улыбку, разворачивая, как лепестки цветка, голографические окна монитора. – Десять суток в реанимационной камере. Мы сделали всё, что в наших силах. Восстановительные процессы будут ещё продолжаться.
Из деловитого потока её голоса Андрей выхватил только одну фразу. Прошло десять дней! То, что разыгралось в ущельях Лабиринта Ночи, уже стало прошлым, которое не изменить. Где же Дан?!
- Гд-де… - голос изменил ему, сорвавшись в хрип.
Военврач, прекратив считывать показания, наклонилась к нему.
- Вы на борту «Эрнесто Гевары», - улыбнулась она успокаивающе, - в безопасности.
«Эрнесто Гевара», рохийский авианосец на орбите Марса.
Андрей помотал головой, ему не это нужно.
- Где… - снова попытался он и умолк.
«Я не хочу знать, мне страшно. Господи, как мне страшно…»
- Хотите спросить, где ваш друг? – Андрей вздрогнул от её догадки. – Вытаптывает траншею вокруг лазаретного отсека. Нетерпение камрада Мстислава не знает границ, - неодобрительно пробормотала она, без труда выговорив иноземное, но явно уже выученное ею имя.
Горячая волна обдала Андрея дрожью, от макушки до кончиков пальцев. Монитор издал громкую трель. Не обращая на него внимания, Андрей приподнялся и схватил женщину за рукав.
- Он жив? Вы ведь говорите мне правду? Пожалуйста!
Военврач аккуратно высвободилась. В палате появился медбрат, на подносе в его руках поблескивала хрустальная ампула.
- С ним всё в порядке. Вы увидите его, когда немного поспите и наберётесь сил. Его и остальных ваших друзей.
Остальных? Андрей ничего не понял, плавясь в блаженном чувстве облегчения. Дан жив! Жив! Всё было не зря! Сгиб локтя клюнуло холодом. Его тут же повлекло в дремотную анальгетическую пучину, но он успел доверчиво прошептать склонившейся к нему военврачу и всему мирозданию.
- Всё хорошо!..
Женщина молча смотрела на него. В глубине её золотисто-карих глаз стыла печаль.

«Пятнадцать минут, не дольше», - непреклонно произнесла врач. Металл её голоса ещё звенел в воздухе, когда на пороге выросла высокая взволнованная фигура. Андрей приподнялся на кровати. Дан! А позади него…
Он округлил глаза.
- Куэнта! Иравади! Как вы здесь оказались?!
- Думал, мы останемся дома, когда у тебя такие приключения? – Куэнта смеялась и кусала губы одновременно. Иравади растроганно улыбался из-за её плеча.
Все трое протиснулись в палату, и полый строгий куб тут же до краёв переполнился праздничным бедламом. После того, как Андрея зацеловали до одури, а Иравади сосредоточенно выполнил над ним пассы, после того, как от глубокого баритона Дана, смеха и восклицаний комната налилась тёплым сиянием, после того, как в изголовье его кровати засинел букетик гидропонных фиалок, а на полочке примостились оранжевые апельсины, одним своим видом источая аромат праздника, после того, как Дан приволок пластиковые стулья и все наконец расселись вокруг него – Дан справа, Куэнта и Иравади слева, - улыбаясь тревожно и радостно, Андрей почувствовал себя бессовестно, невозможно счастливым. Будто он не валялся на больничной койке, а справлял лучший в своей жизни день рождения.
Страх, бегство, беспощадность врагов – рассеялись позади как не бывало. Словно дурной сон. Воцарился подлинный мир, такой, каким он должен быть. Его любимый, его друзья. Как же здорово!
Моргая, чтобы скрыть наворачивающиеся на глаза слёзы, Андрей переводил взгляд с одного обращённого к нему лица на другое. Дан выглядел неважно – бледный, осунувшийся, но живой и здоровый. Чёрные брюки и тёмно-алая рубашка, хоть, видимо, и с чужого плеча, сидели на нём щегольски. В простом комбинезоне техника Куэнта напоминала мальчишку, тёмные глаза её сверкали на пол-лица. Иравади остался верен себе – чопорный белоснежный костюм даже в глубинах пространства.
Андрей смотрел на них всех и не мог насмотреться. Даже дышать как будто стало легче. «Чёрт с ним, с ранением! Оно того стоило!»
- Великий космос! Как я рад вас всех видеть! – нарушил он воцарившееся молчание.
Дан взял его руку в свою и молча сжал. По тонким губам Иравади скользнула улыбка.
- Мы уже видели тебя, Андрей, - гипербореец впервые обратился к нему на «ты». – В реанимационной камере. После того, как тебя доставили с поверхности планеты. Должен заметить, видеть тебя сейчас… гораздо радостней.
Андрей фыркнул и постарался сдержать рванувшийся из груди кашель. Затем мысль, пришедшая вдруг в голову, подбросила его на кровати. Смакование почти чудесного избавления – Дана и его самого – заслонило на время вопрос, но всё-таки…
- Что случилось в ущелье, когда я потерял сознание? Как мы… - он бросил взгляд на Дана, - оказались на «Эрнесто Геваре»? Прилетели на ковре-самолёте? – булькающее внутри счастье прорвалось смешком.
Он заметил, как Куэнта и Дан обменялись короткими взглядами, решая, кто будет говорить. С внутренним толчком понял, что пока валялся в отключке, эти двое пришли к какому-то соглашению между собой.
Куэнта, улыбнувшись, повернулась к нему. Подхватила шутливый тон:
- Ковёр-самолёт? Тогда уж волшебное кольцо. Вот что спасло тебя… вас обоих, - она опустила руку в нагрудный карман и достала крошечный предмет, тихо звякнувший о полочку у изголовья.
В ровном освещении палаты винно-красные и синие грани вспыхнули ореолом искр.
- Мой перстень-фиор? – вопросительно пробормотал  Андрей.
Куэнта кивнула.
- Пришлось снять его с тебя, пока ты подвергался регенерации. Но слава трижды великому космосу, ты не снимал его там, внизу! – воскликнула она. Перевела дыхание и рассказала всё по порядку.
Странная фраза Андрея про небо цвета крови и потеря связи с ним крайне встревожили её. Указывали на то, что он в опасности и время терять нельзя. Куэнта тотчас поставила в известность Совет амистадов, где она тогда находилась, и тот велел разобраться в ситуации. Дан был прав: рохийский гражданин, попав в беду, мог рассчитывать на могущество «Красного союза», но ошибся, полагая, будто помощь эта распространится на него самого. Арест его, скривившись, могли проглотить, но возможную гибель – нет. Рохийское военное командование на Марсе получило приказ установить местонахождение их обоих. Тогда и возникла идея использовать излучение фиора – по виду безделушки, на деле миниатюрного электронного прибора. «Если бы твой фиор был активирован, можно было бы связаться напрямую, - сказала Куэнта. – Но и спящего режима хватило, чтобы отследить, где ты находишься».
С орбитального авианосца видели его перемещения – к зданию тюрьмы, затем прочь от неё, сквозь пустыню и горы. Поняли, что это побег, но не могли вмешаться, пока события разворачивались на чужой территории. Но когда светящуюся точку на экране авианосца накрыла тёмная тень катера погони, командующая «Эрнесто Гевары» отдала приказ о спасательной операции.
«Вас забрали и доставили на военный корабль, потому что лучшее медицинское оборудование и специалисты по лечению огнестрельных ранений находятся здесь», - закончила свой рассказ Куэнта.
Андрей некоторое время молчал, вспоминая метеорный десантный дождь, рассёкший ночное небо. Так вот что это было! Нахлынул запоздалый ужас: если бы неведомая ему командующая промедлила на минуту, Дана не было бы в живых. Страх сменился восторгом и пылкой благодарностью: столько людей, рискуя собой, участвовали в их спасении! Всё-таки добро сильнее зла!
Куэнта с лёгкой полуулыбкой следила за ним. Андрей ответил ей открытым взглядом. Как ни отодвигала она себя в тень во время рассказа, он понимал: помощь бы не пришла или запоздала, не поставь Куэнта на уши правительство и весь военно-космический флот Альянза Роха.
- Спасибо, Куэнита, - тихо произнёс он.
- Спасибо, - эхом откликнулся Дан.
Острые скулы Куэнты вспыхнули румянцем.
- Пустое! Вы сделали бы для меня то же самое, - скороговоркой пробормотала она и отвернулась к окну, за котором алел Марс.
Андрей улыбнулся её смущению. Протянув руку, взял с полочки фиор. Повертел и надел на палец, почувствовав холодок металла. Значит, волшебное кольцо! Вот как!
- Мне вручили фиор, когда я стал игроком «Барселоны», - проронил он задумчиво. – Сказали, пока это символ. Когда соберётся команда, на торжественной церемонии его активируют, и тогда я смогу принимать участие во всех делах амистада. Я помнил об этом, только немножко потерял из виду, - он покрутил перстень на пальце и улыбнулся. – Так что всё ещё впереди!
Всё ещё улыбаясь, Андрей поднял глаза и, словно в резине, увяз в напряжённых взглядах друзей. Сердце ёкнуло. Что это с ними? Почему на лицах их будто лежит тень? Даже на снежно-белом облике Иравади. Андрей понял, что приметил эту тень с самого начала, но бурная радость встречи попервости заслонила её.
Боль в груди, о которой он было позабыл, усилилась, выступила клейким потом. Андрей обвёл взглядом друзей, пытаясь понять причину их потаённой горечи. Внезапно его оледенила догадка. «Неужели всё-таки война?!»
Марс сиял за окном, как новогодний шар. Тут и там вспыхивали искры входивших в верхние слои атмосферы прыгунов. Ни плазменных росчерков космических боёв, ни сплошного пожара орбитальных бомбардировок. Но это ни о чём не говорило. «За десять дней рохийцы вполне могли взять планету под контроль, - подумал он. – Быть может, остальная Солнечная пылает в огне».
Андрей невольно дёрнулся в постели, и взгляды скрестились на нём.
- Спецназ, который настиг нас в ущелье, - он не узнал собственного голоса, - …что с ним стало?
- Ничего! – быстро ответила Куэнта. – Десант «Эрнесто Гевары» превосходил их силами, и сопротивления почти не было. Они убрались восвояси.
Андрей прикусил губу. Как ни крути, это военное столкновение.
- Как… - язык с трудом ему повиновался, - как отреагировал экзарх? Правительство? Диаспар потребовал выдать нас? Или…  – он умолк, наполняясь отчаянием и страхом. «Пусть война назревала давно, но я не переживу, если наше спасение стало поводом к её началу».
- Или что? – Куэнта недоумённо смотрела на него. Вдруг лицо её озарилось. – О! Да ты же ничего не знаешь!
- Ну так просветите меня! – не сдержавшись, рявкнул Андрей и тут же глухо закашлялся.
Дан схватил его за руку и тревожно переглянулся с Куэнтой. В безмолвном диалоге они решали, продолжать ли разговор или прервать посещение. Иравади безучастно разглядывал потолок, но когда Андрей наконец откашлялся, произнёс, всё так же глядя куда-то поверх:
- Камрады! Полагаю, следует пренебречь советом не говорить с больным о политике и всё-таки ввести Андрея в курс новостей. Тем более, - Иравади перевёл взгляд на него и улыбнулся, - новости эти, как по мне, весьма хороши.
Куэнта наконец поняла, какая мысль так испугала Андрея. Наклонившись, успокаивающе погладила его по плечу.
- Тревожишься о судьбах мира? – тон был шутлив, но тёмные глаза смотрели серьёзно. – Он в самом деле висел на волоске. Поэтому экстренно собирался Совет амистадов. Мы ждали провокации со дня на день, скорей всего где-нибудь в колониях, со стороны… - она замялась, - славийских властей. Те заварили бы свару, затем атлантисты в белых одеждах вступились бы за своего сателлита и понеслось… Но – всё разрешилось и как нельзя лучше, - угадывая его незаданный вопрос, она добавила. – Лучше для нас, и для Славии тоже, и даже для атлантистов, хотя сами они этого пока не понимают.
Андрей выжидательно смотрел на неё. «Лучше для всех?» В том мире, какой он знал, подобное было невозможно.
- Что изменилось? – спросил он.
- Ты знаешь, кто такая Ружена Новак? – вопросом на вопрос ответила Куэнта.
Андрей озадаченно моргнул. Вспомнил мелькавшее на телеэкране упрямое скуластое лицо, волосы, уложенные в тяжёлую причёску, что напоминала шлем римского легионера.
- Новак? Стратегесса обороны?
- Уже нет, - усмехнулась Куэнта. – Бери выше, - наклонилась к нему и, отчётливо выговаривая слова, произнесла. – Пока ты был без сознания, в Славии произошли огромные перемены. Произошёл переворот. Прокуратор взят под стражу. Власть перешла к временному правительству во главе с Руженой Новак. Она обязалась провести свободные выборы и, скорей всего, победит на них. У неё большой кредит доверия среди ваших граждан.
- Переворот? Выборы? – растерялся Андрей.
Услышанное поразило его. Он много размышлял о происходящем на родине и то хотел махнуть на всё рукой, то с жутью и трепетом ждал кровавой революции. Но переворот?! Такое не приходило ему в голову, и он не мог понять, хорошо это или плохо. Десять дней, выпавшие из сознания, будто перенесли его из пролога книги в её середину, где сюжет ещё запутанней и далеко до развязки.
Андрей перевёл взгляд с задумчивого, чуть отстранившегося Дана на Куэнту и потребовал:
- Как так всё случилось?!
- Ты сам поспособствовал этому, - раздался вдруг вкрадчивый голос гиперборейца. – Ты и Мстислав.
- Иравади прав! – тряхнула головой Куэнта. – Насколько нам удалось выяснить, Новак уже давно готовила смену власти, вокруг неё тайно группировались те, кто был недоволен политикой прокуратора, считая, что он не разрешает кризисное положение в стране, а усугубляет его. Военные планы толкали подпольщиков к действиям. Новак стремилась во что бы то ни стало предотвратить втягивание Славии в войну, понимая, чем это обернётся для страны.
Но непосредственным импульсом стал приказ прокуратора о… - Куэнта запнулась и скосила глаза на Дана, - об устранении Мстислава. Точнее то, что он был сорван вашим успешным побегом и выведен на чистую воду. Когда вы скрылись, у экзарха Костова сдали нервы. Он отправил в Диаспар паническое сообщение, которое стало известно заговорщикам. Берзин, негласная правая рука Новак, осатанел. Это стало последней каплей. Многие, кто прежде колебался, примкнули к перевороту.
В то самое время, как вы бежали сквозь ущелье, Новак ввела в столицу гвардейские части и арестовала прокуратора. Из Аметистового зала обратилась к нации. Сопротивления почти не было, режим рассыпался в труху – сначала в умах, теперь взаправду. Самые непримиримые, в том числе Аронов, бежали к атлантистам. Но их немного, большинство возлагают на новую реальность большие надежды.
Куэнта умолка на миг, потеребила задумчиво манжету комбинезона:
- Не то, чтобы лично я была в восторге от Новак, - призналась она. – Её идеалы отнюдь не алеют, - Куэнте не надо было пояснять, что она имеет в виду. – Но, по крайней мере, они у неё есть. Новак стремится проводить независимую внешнюю политику и уже сделала безмерно много, сорвав планы войны. Без своих славийских союзников атлантисты оказались в изоляции и не рискнут выступить. Славию ждут новые времена!
- Обещать можно всё, что угодно, - Андрей разрывался между надеждой и подозрениями.
- Посмотрим, – сказала Куэнта. – Но кое-что уже воплотилось в явь. Славия присоединилась к звёздному проекту! Когда на земной орбите начнётся строительство звездолёта, в нём будут участвовать славийские специалисты и техника. Надеюсь, не только их. Надеюсь, других стран тоже. Всей Экумены. Создание межзвёздного корабля – самое великое и небывалое, на что замахивалось человечество в своей истории, и здесь, как на свадебном пиру, место найдётся всем.
Голос Куэнты звенел, глаза сияли. Излагая последние события, она говорила чётко и скупо, будто анализировала положение на шахматной доске. Теперь же речь шла о том, что действительно близко её сердцу. Андрей, несмотря на свою космополитическую закваску, почувствовал сильное волнение: его родина вступает в звёздный проект! Как классно, что рохийцы не сидят на своём приоритете, словно собака на сене. И удивительно…
- Ничего удивительного, - раздался тихий голос Иравади. Прозрачный взгляд его, казалось, проникал в душу. – Всё так, как должно быть. Именно о международном товариществе мечтал Сальватор Альенде и мы вместе с ним, но отступились от мечты после первых неудач. Решили, Альянза Роха вытянет всё сама. Это было ошибкой. За единоличное первенство пришлось бы заплатить бесщадной конкуренцией. Другие звездолёты погнались бы вслед, люди разодрали бы звёзды в клочья, как почти разорвали Систему Соляр. Теперь же – в полёт отправится объединённое человечество. Прокладывая путь не только к звёздам, но прежде всего к самим себе, к новой расе. Я вглядываюсь в будущее, - Иравади почти шептал, - и слепну от его блеска. О, как оно сверкает! Путь открыт!
Гипербореец умолк, переводя дыхание,  и на несколько мгновений в палате повисла звонкая приподнятая тишина. Андрею впервые не хотелось подтрунивать над Иравади. Хотелось, чтобы пророчество его сбылось. Он остро, с почти мистической ясностью чувствовал, что его собственная жизнь и судьба всего мира вступили в особый момент, когда развязываются старые узлы, и нежным зелёным ростком прорастает будущее. Неизведанное ждало впереди. Перемены на родине, в мире, звездолёт, который вот-вот облечётся в плазму и сталь, чтобы устремиться через галактику, - это взволновало бы и безликой новостью с телеэкрана. Но Андрей не просто знал, он был причастен к этому!
- А ведь мы, я и Мстислав Александрович, немножко помогли тому, что случилось. А? Ну, чуточку… - Андрей нерешительно запнулся. Мысли оказались нахальней слов: «Наш побег привёл к восстанию в Диаспаре, и, значит, к вступлению в звёздный проект, к той новой расе вдали…»
- Да, - очень серьёзно ответил Иравади. - Помогли. Как маленький камушек вызывает лавину, что засыпает старые пути и обнажает новые.
Андрей радостно рассмеялся:
- Просто как в кино! Счастливый конец!
Дан и Куэнта ответили ему бледными улыбками. Иравади отвёл взгляд. «Чего это они?!» Андрей совсем забыл про тень на лицах друзей, но та снова проступила сквозь праздничную обстановку, будто чернила на листе.
«Пора всё разъяснить!» Андрей решительно приподнялся на локте. Попробовал приподняться, но, вскрикнув, упал назад: боль, замершая внутри, как переполненный стакан кипятка, пролилась и ошпарила его. «Да что за чёрт?!»
Куэнта метнулась к дверям и спустя минуту вернулась с медбратом. Тот замахал руками, выгоняя посетителей. Андрей немного отдышался и лежал тихо, боясь пошевелиться. Встревоженные Куэнта и Иравади попрощались с ним, пообещав прийти завтра. «Врач говорит, через два-три дня тебе разрешат перелёт, и тогда мы все вместе отправимся домой», - шепнула напоследок Куэнта и вышла.
На Дана, который замешкался у его постели, она не взглянула.
- Одна минута! – прорычал медбрат. – Пока я не принесу ампулу, - и тоже покинул палату.
Стоило двери закрыться за ним, как Дан, сдерживавший себя в присутствии других, упал на колени и прижался сухими губами к его губам. Тут же отпрянул, словно испугавшись, что Андрею не хватит дыхания.
- Андрюша! Тебе очень больно?
- Пустяки! Почти прошло, - приободрился Андрей. Боль и правда утекла так же внезапно, как нахлынула, притаившись в груди. – Мстислав Александрович! – сказал он, торопясь задать вопрос, который уже давно сидел у него в голове. – Теперь, когда власть в Диаспаре сменилась, с вас снимут обвинение?
- Может быть, мой милый. Пока это писано на воде.
- Что вы будете делать?
- Вернусь с тобой в Барселону, - Дан наклонился и погладил его по волосам. – Куэнта предложила мне кое-какую работу.
- Работу? Какую?
- Интересную, - неопределённо ответил Дан. Вопреки словам тон его был безучастен. Взгляд Дана не отрывался от красного рубца, видневшегося сквозь разрез пижамы Андрея.
- Ты не должен был так поступать, мой милый! – хрипло вырвалось у него.
- Ещё чего! – разозлился Андрей. – Надо было что ли позволить, чтобы вас убили?!
Дан ничего не ответил, но на лице его отчётливо читалось: надо было. Дан бережно взял его руку в свою и поднёс к губам. Тёмные отросшие пряди упали на лоб. Сердце Андрея дрогнуло, переполняясь.
- Мстислав Александрович! – пробормотал он. – Не переживайте так. Может, и к лучшему, что меня подстрелили. Появилась хорошая отмазка для руководства «Барсы», - Андрей попытался улыбнуться. – Я ведь удрал на Марс, никому ничего не сказав, пропустил начало сезона. Надеюсь, меня простят, раз я теперь… немножко герой. Поправлюсь и буду играть.
- Непременно, моя любовь, - Дан не поднял головы.
Вошёл медбрат. Дан поднялся с колен, и держал Андрея за руку, пока медбрат закатывал на другой рукав, чтобы сделать укол. Сильное бережное прикосновение дарило покой. Андрей, щурясь, смотрел на Дана. «Наконец-то всё завершилось, и мы вместе!» Как и в прошлый раз, прохладный ток лекарства в вене быстро помчал его в сон. Реальность уже подёргивалась жемчужной дымкой, когда он поймал сочувственный взгляд медбрата и шёпот:
- Ах, как жаль, камрад! Как жаль, что он никогда больше не будет играть в футран.

Андрей не поверил. Растерялся и даже испугался, но по-настоящему – не поверил. Вслушиваясь в чеканную речь военврача, разглядывал снимок собственных лёгких. Объёмное изображение над крохотным черенком кристалла – розоватое, в веточках бронхов и артерий – напоминало парный тропический цветок и казалось вполне целым.
«Вас привезли практически без грудной клетки!» - накинулась врач на Андрея, как будто он сам её себе выжег. Дан, притихший в углу, сжался. «Лёгкие собирали по кусочкам, биозаплат у вас теперь больше, чем собственной ткани», - врач, расхаживавшая по палате, замерла на мгновение, любуясь своей работой. Затем взгляд её упёрся в Андрея. «Болезненные явления со временем сойдут на нет, и вы будете жить полноценной обычной жизнью. Обычной жизнью! – со значением повторила врач. – Насчёт спорта высших достижений… - она сжала тонкие губы и долго молчала прежде, чем проронить, - сомневаюсь».
Андрей машинально кивнул, поблагодарил за лечение, затем, когда врач вышла из палаты, честно поник в объятиях Дана. Тот ласкал его и шептал что-то ободряющее и беспомощное, а Андрей угрюмо думал: «Чухня всё! Не может такого быть». Восстановление займёт больше времени, чем он полагал, - это ясно. Но чтобы совсем не играть?! Руки-ноги на месте, голова тоже, и даже несчастные лёгкие. Так чего это он не будет играть? Будет и ещё как!
Ход событий, казалось, подтверждал его мысли. День ото дня состояние его улучшалось: приступы боли в груди стали реже, трудности с дыханием рассасывались, и он уже не задыхался так, как прежде. На космолёт, отправлявшийся к Земле, Андрея доставили на носилках исключительно из-за мульего упрямства врача. Когда спустя трое суток корабль благополучно приземлился, Андрей вышел из туннеля посадочной шахты на поверхность космодрома Куру вполне на своих ногах.
В Куру пути их четвёрки на время разошлись. Куэнта отправилась в Гавану, чтобы отчитаться о происшедшем, Иравади – к своим таинственным соотечественникам на антарктическое Полярное плато. Андрей с Даном вернулись на прыгуне в столицу Рохийского Анклава.
Барселона встретила их роскошной южной осенью. Воздух был настоян на солнце и соли морской. Перистые листья пальм шелестели в синем высоком небе.
У Андрея слёзы подступили к глазам, когда в глубине тенистой улочки он увидел свой дом из белого камня. Миндальное дерево в саду, крупнолистный виноград, увивший террасу, даже книжка, которую он бросил недочитанной на столе, - всё было как прежде и терпеливо поджидало хозяина. Косой солнечный свет пронизал комнаты, растворяя в своей лучезарной субстанции память о мраке и холоде Лабиринта Ночи.
«Наконец-то мы дома! Всё будет хорошо!» Странно было, странно и весело вводить Дана в дом, показывать ему всё на правах старожила. Дан ходил кругами, осматривался, чуть ли не принюхивался. На нетерпеливый вопрос: «Ну как вам дом?» ответил загадочно:
- Похож на тебя, мой милый, - и прибавил, сверкнув улыбкой. – Мне нравится!
Андрей вернулся с тем же потрёпанным рюкзачком, с каким уехал. Дан – без всего. Чтобы занять свою кипучую натуру, тут же принялся наводить в доме порядок. По полу зашуршала «черепашка» робота-уборщика, а сам Дан зарылся на кухне в настройки сервисного блока, пытаясь приготовить кофе. Андрей слышал его раздумчивое угуканье, свернувшись калачиком на кровати. Накатило утомление после перелёта. «Не слабость, - сердито думал Андрей. – Просто устал. Завтра же начну тренироваться, но пока – надо чуточку отдохнуть».
Долгого роздыха им не дали. Андрей никого не предупреждал о своём возвращении, считал, оно пройдёт незамеченным. Весть о постройке звездолёта праздничным колокольным звоном гремела по Экумене, и, как он надеялся, должна была заглушить то невнятное, процеженное спецслужбами эхо мрачной драмы в марсианской пустыне, что докатилось до общественности. Вернувшись в Барселону, Андрей никого не ждал.
Но его – ждали. Стукнула калитка, заскрипел гравий, дворик наполнился множеством шагов и голосов. Андрей подпрыгнул на кровати и как ошпаренный выскочил на крыльцо. Прямиком в смех и аплодисменты двух десятков плечистых парней. Игроки «Барсы»!
С некоторыми он был уже знаком по малолюдным летним тренировкам, других – знал заочно. Большинство – рохийцы: смуглые, черноволосые. Затесалась и пара-тройка иностранцев вроде него. Хотя что это он! Андрей здесь не чужой. Теперь и подавно, когда его фиор вспыхнул в руках капитана команды красными и синими огоньками, обретая силу и включаясь в сеть. Снова раздались хлопки в ладоши, наполняя Андрея жарким смущением и ещё более горячей радостью. Дан, выйдя наружу, подпирал косяк и следил за ним со странным выражением – счастье и боль пополам.
«Счастье! Через работу и труд, но впереди только счастье!» - был уверен Андрей. Так бы, может, и остался при своей вере, если бы не капитан команды. Темноволосый парень, улыбчивый и простодушный, чем-то напоминающий Мирчу Радека. Отведя Андрея в сторону, он быстро показал ему нехитрый интерфейс фиора – как выходить на связь, как голосовать. Затем хотел было хлопнуть его плечу, но, одумавшись, только легко коснулся.
- Лечись! Мы тебя ждём. Место в амистаде в любом случае твоё. У нас ведь и почётные члены есть!
Почётный член?.. Это вроде свадебного генерала? Андрей дёрнул кадыком. Вечерний сумрак скрыл, как исказилось его лицо. Не произнося ни слова, он смотрел, как товарищи его по команде – команде, за которую он ни разу пока не сыграл! – вереницей тянутся к выходу. Напоследок кивают уважительно Дану.
Андрей знал, в чём истоки этого уважения. Не в былых заслугах Дана, но в том, что ему предстояло сделать. В той самой «интересной работе», узнав про которую, он испытал головокружение, будто перенёсся на самый край высокой башни. Да уж! Куда интересней! Его Дан – начальник строительства звездолёта!
Он был поражён, хотя задним числом понимал, удивляться тут нечему. И не только потому, что рохийцы били копытом, желая подчеркнуть международный характер проекта. Технарь, блестящий организатор и человек, заплативший за мечту о звёздах самую суровую цену, - Дан подходил идеально.
Андрей раздувался от тайной гордости за него и сам выпинал Дана на работу, довольно резко сообщив, что нянька, чтобы сопровождать его в медцентр на ежедневные  обследования и процедуры, ему не требуется.
 Стоило Дану ступить за порог, как его будто подхватил бешеный водоворот, возвращая в их увитую виноградом обитель лишь поздним вечером. Барселона бурлила, сотни специалистов съезжались сюда со всех концов света, мечтая участвовать в проекте. Поставщики оборудования, почувствовав наконец оживление в затхлой экономике, сбегались, как коты на запах валерьянки. Дан встречался с ними со всеми, разбирался, оценивал, отказывал и улещивал. Мчался сам на другой край планеты, чтобы встретиться с нужными смежниками. Пропадал на орбите, где сразу пять орбитальных монтажных станций собирали в единое целое звездолёт. Пока ещё неверный набросок, чьи шпангоуты медленно обрастали стальной плотью и пронизались электронными нервами. Рои строительных роботов, подчиняясь дистанционным командам, сновали меж рёбер левиафана, что помчит людей к звёздам.
По вечерам Андрей, обняв Дана за плечи и сунув нос в его компьютер, рассматривал снимки и изображения, слушал похвальбу успехами и поношения разгильдяям. Вдыхал аромат странствий, что Дан приносил с собой. Сам он был не таков, но Дан, попав в центр извержения вулкана, чем была его должность, оказался на своём месте и только заряжался энергией среди всеобщего помешательства.
И всё равно Андрей поначалу боялся за него. Дану предстояло вписаться в новое общество. Быть может, навсегда.
Боялся он зря. Дан приспособился быстро. Приехав в Барселону лишь в том, что было на нём надето, он вскоре обзавёлся щегольским гардеробом и распушил хвост гуще прежнего. Андрей втайне подозревал, что Дан своими элегантно-франтоватыми костюмами нарочно дразнит склонных к аскетической простоте рохийцев. Подзуживал он их и на словах, полюбив ввязываться в споры о «красных» идеях. Поносил коллективизм на чём свет стоит, а спозаранку отправлялся воплощать в жизнь общий проект человечества.
Дан пытался и его развести на идеологические дискуссии. Но если раньше Андрей, потрясая копьём, кинулся бы защищать свои убеждения, то теперь только отшучивался. Он с облегчением чувствовал, это всё понарошку. Фронда Дана не разрушала, а укрепляла, придавала перчинку местному идеализму. Дан стал здесь своим, и сам это знал.
Андрей даже немножко завидовал той лёгкости и уверенности, с какой Дан перевернул старую страницу своей жизни и начал новую, заполняя её крупным чётким готическим почерком. Андрей догадывался, из чего проистекает эта решительность, и вскоре получил подтверждение.
В тот день у Дана выдался выходной, но с утра он отправился на рейс стратосферного прыгуна. Сказал, в Диаспар. Большего Андрей не спрашивал. Вернулся Дан под вечер, пил кофе у раскрытого окна, за которым трещали осенние сверчки, и долго молчал. Затем сообщил, что славийские власти сняли с него все обвинения, перед законом он чист.
- А «Плазмаджет»? – выпалил Андрей. – Вам его вернут?
Дан покачал головой.
- Новак ведёт курс на сильный государственный сектор. Раз уж компания была национализирована, она её из рук не выпустит, - он отхлебнул чёрную горячую жидкость. – Мне предложили денежную компенсацию, и я её взял.
Дан назвал сумму. Андрей наморщил лоб.
- Это же мало!
- Мало?! – глаза Дана заискрились смехом. – От тебя ли я это слышу, мой бессребреник?! Ты прав, - он посерьёзнел, - концерн стоит больше. Но нам с тобой этих денег на безбедную жизнь хватит, и мне этого довольно, поэтому торговаться я не стал.
Андрей перевёл дух. «Ну, раз Дана всё устраивает, то меня тем более!» Дана, похоже, устраивало не всё, он поёрзал на месте и признался:
- Мне предлагали вернуть «Саграду», да я в сердцах отказался. Сказал, делайте с ней, что хотите, хоть в санаторий превращайте. А потом подумал, надо было с тобой сначала посоветоваться, - Дан виновато уставился на него.
Андрей улыбнулся. Он любил вспоминать безмятежное время в беломраморном особняке, но возвращаться туда не хотел, потому что…
- Наш дом теперь здесь, - ответил он.
В слова против воли просочилась вопросительная нотка, и Дан уловил её. Посмотрел ему в глаза и серьёзно кивнул.
- Я не могу вернуться в Славию, - помолчав, сказал он. – Я был там… унижен. Арестом и заключением. Пусть все забудут, я не забуду, - Дан со стуком впечатал кофейную кружку в стол и повторил. – Я не могу вернуться туда. Потому что здесь дело, которое, если сделать его как следует, останется в веках. Здесь дело, которое позволит мне стать самим собой, а не жить в тени отца. И здесь, - улыбка тронула его губы, - ты.
Андрей, переполненный чувством, не находил слов. Молчал накрыл ладонь Дана своей. Благодарный за искренность, на которую прежде не считал Дана способным. Опасения, подгрызавшие его в начале их новой жизни, давно улеглись. Не было ни ссор, ни ругани. Дан не пытался прогнуть его под себя. Наоборот, всячески обхаживал и потакал. Можно было подумать, неурядицы остались позади, как выкинутый в мусорное ведро черновой набросок, и они пишут набело свою новёхонькую, счастливую жизнь.
Андрей навсегда запомнил их первую по возвращении ночь. В гулком притихшем доме. Устав от долгого дня, они лежали рядом, обнявшись. Вскрикнула за окном ночная птица, и Дан неловко прошептал: «Андрюша! Врач… дюже догадливая, сказала, лучше повременить». Андрей обнял его крепче и сонно пробормотал: «Мне тоже сказала…» В тот момент он ничуть не жалел об этом, переполненный таким ощущением близости с Даном, что даже слова казались излишними.
В одну из последующих ночей они всё же избавили друг друга от затянувшегося воздержания. С отвычки получилось всё быстро, неуклюже и чуточку больно. Но при этом так божественно хорошо, будто их слившиеся тела были лишь малой частью чего-то много большего. Андрей, с макушки до пяток мокрый от пота, шумно дышал, и от его дыхания колыхалось на потолке тонкое кружево теней и фонарного заоконного света. Дан всё же попытался всё испортить, виновато пообещав: «В следующий раз будет лучше». «В следующий раз будет дольше, - поправил его Андрей. – А хорошо – уже теперь».
Близость их восстанавливалась после разлуки, прорастала новыми нитями. Жизнь выправлялась и налаживалась, шла в гору. «Только бы мне поскорей заиграть!» - думал Андрей, с каплей ревности следя за победами «Барсы».
А затем – он лоб в лоб столкнулся с тем, о чём его предупреждали наперёд: он никогда больше не будет играть в футран. И всё покатилось к чёрту.
Каждое утро Андрей как на работу отправлялся в медцентр. На восстановительную терапию. Там его поливали ионными душами, поили микстурами, гоняли на тренажёрах и чего только с ним не делали. Энтузиазм его поднимался как на дрожжах. «Скоро я выйду на поле!»
Где-то через месяц в конце очередного сеанса медик, курировавший его, вынырнул из экрана с данными и улыбнулся:
- Ну что ж! Вы здоровы. Показатели куда лучше, чем можно было ждать. Так что чтобы я вас тут больше не видел! – он замахал руками, шутливо прогоняя Андрея.
Сердце Андрея сладко забилось.
- Можно взглянуть? – кивнул он на экран.
Медик помедлил и развернул к нему тонкий и дымчатый, будто восточный веер, дисплей. Андрей впился взглядом, и брови его непонимающе поползли вверх. «Хорошие показатели?!» В два столбца были выведены данные его первого медосмотра, когда он только подписал контракт с клубом, и нынешнего. Процент восстановления не дотягивал и до девяноста.
Медик внимательно следил за его реакцией.
- Вы получили крайне тяжёлое ранение, - негромко проговорил он. – Практически смертельное, не подоспей помощь вовремя. Вы же не думаете, что, выкарабкавшись с того света, будете как прежде прыгать зайкой по лужайке?
Андрей взглянул на медика почти с ненавистью. Именно так он и считал.
- Я собираюсь возобновить тренировки, - отрывисто произнёс он. – Эти ваши «хорошие» показатели будут улучшаться?
- Разумеется. В рамках… ваших новых возможностей.
Андрей с трудом сглотнул.
- Я буду играть за «Барселону»! Вот увидите! – пылкая клятва его прозвучала нелепо в стерильных стенах медцентра.
 - Разумеется, - повторил медик, не глядя на него. – Я слышал, вы поступили в университет. Может, пока вы будете… набирать форму, стоит походить на занятия?
Андрей промычал что-то невнятное и вышел, едва сдержавшись, чтобы не шарахнуть дверью. Про университет он уже и сам думал, но подоплёка слов медика резанула хуже ножа. «Чёрта с два!» - шептал он, шагая по улице. В горле стоял комок.
Теперь, когда курс лечения завершился, у него сложился новый распорядок:  первую половину дня Андрей проводил в университете, а после обеда, переодевшись и чуть отдохнув, бегал кроссы в холмах. От их домика на окраине до хвойных пологих возвышенностей было рукой подать. Ковёр сосновых иголок выстилал тропинки, приглушая стук кед, в просветах пушистых ветвей мелькали яркие тени – неподалёку находилась база биопланеристов. Андрей бежал, шёл, восстанавливая дыхание, снова бежал, пока мышцы и лёгкие не начинали гореть. Одинокие тренировки его, километры и минуты стали самым важным в жизни, потому что открывали путь в будущее.
Но и учёба на биофаке – тоже оказалась вполне себе ничего.
Андрей постеснялся бы признаться вслух, но в душе знал – он любит природу. Глухую тайгу, в которой вырос, и блескучее южное море, белоснежных чаек и пугливых кошек, хоронящихся в тени домов – всё живое, что он видел, тонко чувствовал и подмечал. В университетских залах и лабораториях гармонию поверяли алгеброй, но от того великая соразмерность жизни лишь проступала отчётливей и прекрасней. Лекции, опыты, работа с электронным микроскопом, вёдшим в глубину живой клетки – увлекали, как чтение приключенческого романа. Это было познание – и самопознание тоже: ведь и он сам частица жизни.
Погружённый в свои трудности, Андрей ни с кем из сокурсников  не сошёлся близко, но перезнакомился со всеми. После почти монашеского уединения последних недель – лишь он и Дан – славно было окунуться в компанию сверстников. Его знали, ценили, смотрели с уважением.
Но вскоре он поймал и иные взгляды.
Группка студентов шумела у аудитории, обсуждая что-то. Последнюю игру «Барселоны», понял Андрей, подходя ближе. «Хавбек промчался вдоль бровки и ка-ак вдарит!..» - разорялась девчонка-болельщица. Встретилась с ним глазами и замолчала. Повисшая тонкая, как волосок, тишина тут же сменилась улыбками и приветствиями, разговор перескочил на учебные дела.
Андрей отвечал машинально и стоял ни жив ни мёртв. Жалость, прочитанная им на лицах, поразила его в самое сердце. Пусть не жалость, а сочувствие! Чёрт! Какая разница?! Это говорило только об одном: для всех он уже не игрок, он и футран для них порознь.
Он едва досидел до конца занятия. Сбежал в хвойный покой холмов. Брёл по тропинкам, затем нёсся изо всех сил, яростно втаптывая в сухой игольный покров свою боль. Замер на вершине. Сосны расступились, приоткрывая бело-розовую пену городских крыш внизу. Синеватая кайма моря на горизонте. Андрей, тяжело дыша, смотрел и смотрел вдаль, и даже краешком глаза не взглянул на кругляшок хронометра. Он и так знал: до норматива, который прежде он выполнял с лёгкостью, ему теперь как до неба. Техника его осталась при нём, но скорость просела и дыхалка ушла – он не выдержит матч. «Так, наверное, чувствуют себя, когда начинают стареть. Но мне-то ещё и восемнадцати нет!»
Андрей потряс головой и принялся мысленно перекраивать график тренировок. Но в глубине души он понимал – всё кончено.
В тот вечер он впервые наорал на Дана. Сорвался из-за невинного: «Как дела? Как тренировка?»
- Какого чёрта спрашиваете?! – выплеснулось с неудержимостью рвоты. – Ничего! Ничего нового! Будет – скажу.
- Я просто хотел узнать, как ты провёл день… - после паузы негромко произнёс Дан и отвернулся. Андрей успел заметить выражение его лица и умолк, охваченный стыдом. Он попросил прощения. В тот раз попросил, позже – уже нет. Душевная мука кипела в нём, грозила разорвать в клочья и выплёскивалась вспышками злобы на того, кто был под рукой – Дана.
Андрей взрывался по пустякам, был несправедлив и знал это, но ничего не мог поделать. Затем всё чаще стал впадать в хандру, отмалчиваться. Забивался в угол, механически листая учебник, и огрызался на попытки его расшевелить. Всё шло наперекосяк – в жизни и в их отношениях, и ночи не могли возместить дневного ущерба. Он не отталкивал Дана нарочно, но будто потерял всякую чувствительность, потребность в близости, и когда Дан пытался ласкать его, откликался не больше, чем если бы тело его было вырублено из берёзового полена. Они по-прежнему спали в одной кровати, но – не вместе.
Дан не выказывал претензий, ни разу не наорал в ответ, но бродил выцветший и тоже начал всё чаще проваливаться в молчание. Андрей знал – его грызёт чувство вины за случившиеся, и он своим поведением кидает хворост в костёр самообвинений Дана.
Но что Андрей мог поделать?! Повторись прошлое – он без раздумий снова шагнул бы под плазменный разряд, заслоняя Дана. Но прошлое осталось позади, вокруг простиралось глухое настоящее, в котором надо было жить, а он не знал как. «Это несправедливо! – в тысячный раз думал Андрей. – Почему это случилось именно со мной?!» Он угодил в передрягу. Да что он! Весь мир крутнулся как кубик-рубик, но когда грани замерли в новом положении, для всех всё вышло к лучшему. Куэнта получила свой звездолёт, Иравади – исполнение пророчества, даже Дан не остался внакладе, возглавив необычайный проект. Для всех всё вышло к лучшему – кроме него! У него отняли то единственное, что он имел – его игру, его футран. То, что дарило радость, наполняло жизнь смыслом, делало его особенным. Андрей упёрся в глухую стену, на которой было начертано только одно слово: «невозможность». Оставалось лишь ломать руки и снова и снова шептать ночами: «Несправедливо! Это несправедливо! Как мне теперь жить?!»
Чистое отчаяние привело его к Иравади, наконец вернувшему из подлёдных антарктических городов. Андрей пришёл к нему не как к другу, а как к шаману или провидцу. Тренировки, которые он с истончающимся упрямством продолжал, не давали результата, и оставалось уповать лишь на чудо.
Стены кабинета гиперборейца мерцали тысячами корешков книг и кристаллов памяти – обитель учёного. Но Андрей уже дошёл до ручки, и вели ему Иравади в безлунную ночь провести на кладбище магический ритуал с засушенной лапкой кролика, он бы это выполнил.
Гипербореец встретил его радушно, хотя прозрачные глаза его сверкали напряжённым вниманием. Сил на предисловия не было, и после невнятного приветствия Андрей рубанул напрямик:
- Иравади! Ты как-то назвал меня… - он замялся.
- Открывающим пути, - подсказал гипербореец. Переплёл худые незагорелые пальцы, будто готовясь к долгому разговору.
- Да, так. Что это значит?
- Гм!.. – Иравади заговорил не сразу, собираясь с мыслями. - Видишь ли, Андрей, мой народ верит, что каждый человек обладает неким запасом личной силы, с помощью которой претворяет мечты в реальность. У одних этой силы больше, чем у других. У одних – много больше. Свою роль играет индивидуальная одарённость и некоторые… особенности развития, например, эмоциональная депривация в детстве. В таких случаях сила человека, будто река в половодье, выходит за пределы его отдельной судьбы и начинает влиять на мир вокруг. Прежде всего на то дело, к которому он оказывается причастен. Соединяется с ним неразрывно. Как путник и дорога, по которой тот идёт.
- Путаная метафора. Кто в ней я? – угрюмо поинтересовался Андрей. Прежняя насмешливость и недоверие ушли прочь, он верил мудрости Иравади, но она пробуждали в нём гнев. «Я не хочу быть средством для чего-то!» - Я – дорога? – спросил он.
- Ты тот, кто прокладывает её, - улыбнулся гипербореец. – Далеко не единственный, но один из наиболее важных. А наш метафорический путник, единое человечество на звёздных просторах вселенной, совсем ещё младенчик, знаешь ли. Ковыляет с трудом, и дорогу надо мостить как следует.
- Откуда ты всё это знаешь?
Улыбка Иравади стала шире.
- У меня свой дар. Я вижу будущее. Представь моё удивление, когда много лет назад я увидел в нём маленького мальчика из приюта. Мальчик вырос и выполнил то, что должен был сделать.
- Я не верю в предопределение!
Иравади пожал плечами.
- О каком предопределении может идти речь, если прошлое, настоящее и будущее существуют одномоментно, разделяясь лишь на колках нашего несовершенного сознания? Ты связан со звёздным проектом и сыграл в нём свою роль, а я… просто когда-то увидел это во сне.
- Так я открыл этот твой путь?
- Да!
Андрей подался к угловатой фигуре гиперборейца, небрежно облокотившегося о стол.
- Я рад, что помог. Правда, рад. Звёзды – самое великое, что есть на свете, ради них ничего не жалко. Но… - он запнулся, чувствуя, как дрожит его голос и дёргаются мышцы лица. – Но я хочу быть счастливым! Самую чуточку быть счастливым! Играть в футран. Неужели я не могу открыть тропинку для самого себя?
Иравади молча посмотрел на него, затем мягко произнёс:
- Андрей, я не кудесник из сказок, и ты тоже. А выстрел в упор есть выстрел в упор, - он помолчал. – Так ли уж всё изменилось? Ты всегда знал, что когда-нибудь завершишь спортивную карьеру.
- Не в восемнадцать же лет!
- Представь, что ты повзрослел, - предложил Иравади.
Андрей не хотел взрослеть и по-детски прошептал:
- Что же мне делать?
- Ты знаешь.
- Что?! Нет, не знаю! Скажи мне!
- Ты знаешь, - повторил Иравади.
Как Андрей ни наседал, он больше не добился от гиперборейца ничего, кроме тонкогубых улыбок Джоконды. С тем и ушёл. В ещё более разодранных чувствах: надежды не было.
На Барселону навалилась стылая пасмурная зима. Дождям не было края. По утрам, когда Андрей шёл на занятия, плиты мостовой тускло блестели от влаги, будто покрытые тонкой фольгой.
В один из таких сумрачных, дышащих зябкой моросью дней он отправился к руководству клуба, чтобы переговорить. Всё прошло быстро и без боли, как под анестезией. Вернувшись домой, Андрей снял и положил на столик в гостиной двухцветный сине-гранатовый перстень. Палец с непривычки холодило.
Дан, скидывая пиджак после работы, заметил яркую искру на тёмной столешнице и всё понял. Замер на миг. Нагнувшись, бережно подцепил фиор, будто поднял хрупкое тельце бабочки.
- Мне так жаль, мой милый, - голос его звучал глухо. - Когда-то я противился, чтобы ты… А теперь всё бы отдал…
- Довольно! – оборвал его Андрей и вышел из комнаты.
Больше они это не обсуждали. Между ними установилось зыбкое выморочное равновесие. Андрей не кричал, но и разговаривать почти перестал. Редкий размен фразами по вечерам, отчуждённость ночью. Он просыпался в глухом часу и лежал, вслушиваясь в едва уловимое дыхание Дана, затем снова тонул в сне без сновидений. Андрей понимал: настанет момент, и Дан устанет от чувства вины, от его молчания, от вынужденного целибата – и что тогда? «Я потерял футран, и я потеряю его». С неестественным, отрешённым спокойствием он ждал катастрофы.
Февраль на юге – уже весна. Даже среди каменных закоулков Старого города воздух вдруг запах влажной землёй. Вездесущий дух этот не вызывал в Андрее чувства возрождения, но вселял тревогу и бередил кровь. Он завёл привычку после занятий подолгу бродить по улицам, перескакивать с одной текучей тротуарной ленты на другую. Тёмное слепое томление толкало его – если бы он знал куда! Межеумочное состояние это не могло дольше длиться. Казалось, надвигается нечто громадное и страшное, что положит конец всему.
Предчувствие обмануло его лишь отчасти. События действительно разразились, но не те и не так.
В тот день Андрей как обычно шатался по городу. Катился на текучих лентах, не разбирая дороги. Под вечер из зданий выплеснулся народ, стало людно и шумно. Андрей вяло думал, что пора пересаживаться на тротуар, который вывезет его к дому, когда на серебристую поверхность перед ним вспрыгнули двое парней. На руках их сверкали сапфировые капли – амистад «Целеста».
Андрей не обратил бы на них внимания, но в доносившемся разговоре поймал вдруг имя «камрада Мстислава» и невольно навострил уши.
- Отказался?! Вот номер! Я думал, это дело решённое.
- Совет тоже, - донеслось хмыканье. – Но Данкевич не стал выдвигать свою кандидатуру на голосование.
«О чём это они?» - удивился Андрей. Дан, похоже, отказался от какой-то должности. Видно, пустая общественная синекура. Непонятно только, чего парни приняли это к сердцу.
Он подобрался поближе.
- А причина какая?
- Семейные обстоятельства.
- Ах, как жаль!
- Да, нехорошо вышло. Теперь ломают голову, кого послать.
- Ну хоть Монтойя точно летит…
Андрей пошатнулся, будто его ударили. Парни спрыгнули с тротуара, и он чуть было не кинулся следом, чтобы схватить за грудки и вытрясти подробности. В последний момент сдержался – в этом не было нужды. Имя Соледад Монтойи сказало ему всё, и его прошиб ледяной пот.
Андрей сполз рядом с каким-то сквером. Упал на скамью. Вокруг сновали и шумели люди, но он не слышал ни звука. Только грохот собственных мыслей. «Боже! В каком коконе я жил, не знал того, о чём болтают на перекрёстках!» В голове будто сложился паззл, он понял, о чём вели речь ребята из авиакосмического амистада.
На постройку звездолёта и его испытания уйдут почти два года. Только-только окрещённый «Аманесер» ещё рос, как в люльке, на орбитальных стапелях, но будущий экипаж его - двести пятьдесят человек - уже  отбирали среди добровольцев со всего мира, чтобы готовить к первому межзвёздному перелёту. Капитан корабля был известен - Соледад Монтойя, та самая командующая, что спасла их с Даном. Андрей мельком видел её в свой последний день на «Эрнесто Геваре», затем многажды по телевидению. Статная женщина с лицом античной богини и ухватками космического волка. Один из лучших офицеров рохийского флота, она поведёт корабль к звёздам.
Должность командира экспедиции, который будет координировать работу учёных и гражданских специалистов, оставалась свободной. Андрей, живя последние месяцы в своём отдельном сумеречном измерении, не вникал, кого пророчат на это место.
«Гады! Как они могли предложить такое Дану?! А как же я?!» Будто забыв, что Дан отказался, он трясся от запоздалого ужаса. За первым звездолётом полетят другие, но «Аманесер» - это билет в один конец, путь без возврата. Световые годы, прошитые лишь тонкой ниточкой квантовой связи, пролягут между кораблём и Землёй. «Дан отказался, отказался, всё хорошо», - пытался успокоить себя Андрей.
Но сам против воли уже примерял место командира экспедиции к Дану. Первопроходчество, стойкость, риск – Дану это по нраву и по плечу. Ничего удивительного, что о нём подумали первым. Дан сам наверняка думал. Не мог не думать. «Хотя бы о том, - отчётливо произнёс голос внутри, - что он будет делать после постройки звездолёта». В «Целесте» работа всегда найдётся, но амистад – вотчина Куэнты, два медведя там не уживутся. Андрей заскрипел зубами от злости на себя: он увяз в своих страданиях и проглядел драму, которую бок о бок с ним переживал Дан. «Я отнял у него мечту. Я и есть те самые «семейные обстоятельства». Кандальное ядро, повешенное на Дана чувством вины.
Андрей едва не застонал вслух. Выхода не было. Он не мог потерять Дана, но тайные сожаления, как ржа, разрушат их союз. «Почему он отказался? Может, дело не во мне?»
Когда Андрей ворвался в дом, Дан уже вернулся с работы и шелестел на кухне пакетами с едой.
- Где ты пропадал, мой милый? Я тебя потерял.
- Я знаю, что вы отказались! - выпалил с порога Андрей. – Почему?!
Дан кинул на него короткий взгляд и не стал притворяться, будто не понимает о чём речь. Высыпал фрукты на поднос и спокойно ответил:
- Звёзды – это прекрасно. Но отнюдь не все жаждут отправиться на металлической скорлупке туда, куда Макар телят не гонял. Я, например, не хочу. Поэтому и отказался.
- Врёте! Я знаю, что хотите!
- Телепатия, мой хороший? – кротко осведомился Дан.
- Почему вы отказались? – наступал Андрей.
Дан наконец оставил продукты в покое. Потёр усталым жестом лицо, но, когда снова взглянул на Андрея, развёл губы в улыбке и попробовал отшутиться:
- Стань я командиром экспедиции, рохийцы звали бы меня «команданте». Вынести такое выше моих сил.
- Вы можете говорить серьёзно?! – крикнул Андрей. Он чувствовал, что идёт вразнос от гремучей смеси внутри – ярость, стыд, страх потери. Хотелось плакать и крушить всё вокруг. Дан молча смотрел на него, и Андрей, не выдержав, кинулся прочь.
- Андрей! – Дан выскочил следом, застыл в дверях.
Андрей захлопнул за собой калитку. Сквозь звон её вдруг донеслось: «Я люблю тебя!» Дыхание перехватило, он вздрогнул и, не оборачиваясь, помчался вдоль пустой улицы. За ним летело, стуча в висках: «Потому что я люблю тебя».
Андрей не понял, как после метаний по запутанным улочкам предместья оказался у подножия хвойных холмов – ноги сами принесли его туда. Где-то неподалёку раздались голоса и заливистый смех. Андрей очнулся, как от толчка. В сгущающихся сумерках он карабкался по тропинке среди высоких сосен. Впереди мелькнула гуляющая парочка. Помешательство его иссякло, и будто магнитом, потянуло домой, к Дану. «Нет, - подумал он. – Я не могу прийти с пустыми руками. Мне нужно что-то решить».
Тропки быстро тонули в темноте. Андрей свернул в сторону и опустился прямо на усыпанный хвоинками склон. Прижался спиной к шершавому стволу. Внизу, в просветах деревьев золотились огни вечернего города. Над головой сверкали первые звёзды. Андрей глубоко вздохнул – с него будто спадала, трескаясь и осыпаясь, скорлупа, в которой он жил всё это время. Мир воспринимался остро и ясно. Воздух, полный пряных весенних запахов. Тёмный полог леса, позолоченный искрами далёких городских фонарей. Любовь Дана, что обнимала его, как тёплый невидимый плащ. «Можно преодолеть всё, когда ты любим».
Он пришёл сюда, чтобы подумать. А сам не думал ни о чём – лишь слушал, смотрел и дышал. Но когда Андрей спустился вниз, и кеды его застучали по мостовой, он понял: Иравади был прав. «Я знаю, что делать».
Ночное веселье центра города едва докатывалось до тихой окраины. Только шорох его шагов. Андрей прикрыл за собой калитку и замер. Что это?! Фонарь не горел, но в саду было странно светло. Миндаль расцвёл, понял он. Кипенно-белый факел освещал ночь. Андрей вобрал полную грудь сладковатого аромата и вошёл в дом.

Утром, за завтраком он сказал Дану:
- Мне нужно с вами поговорить. Сегодня, после вашей работы. Хорошо?
Ложечка, которой Дан размешивал кофе, перестала стучать. На лице Дана мелькнуло странное выражение.
- Я… постараюсь вернуться пораньше, - ответил он.
Дан вернулся – ещё пяти не было. Андрей едва выпил чаю после занятий и копошился в гостиной, когда хлопнула дверь и раздались шаги. Он удивлённо вскинулся на высокую фигуру в дверях.
- Вы так рано…
- Я уже успел побывать на орбите и вернуться. Хватит на сегодня. Начальник я в конце концов или нет? – Дан прошёлся по комнате, размашисто жестикулируя. Голос его звучал слишком громко.
«Он боится, - понял вдруг Андрей. – Боится узнать, что я скажу ему». Дан опустился на диван,  деланное оживление тут же стекло с его лица, он взглянул на Андрея через разделяющее их пространство.
- Ты хотел поговорить, - напомнил Дан тихо.
- Да…
Андрея тоже забил мандраж. Решалась вся их жизнь, сколько её ни есть. Он неловко подошёл к Дану, хотел присесть рядом, но Дан, напряжённо следивший за его приближения, вдруг вздохнул прерывисто и, обхватив его за бёдра, притянул к себе. Уткнулся головой ему в живот и притих. На миг Андрей замер от неожиданности, затем неуверенно скользнул пальцами по ткани пиджака, выше, зарылся в густую тёмную шевелюру. Дан задышал чаще и уткнулся крепче, будто бодаясь. «Боже, как давно мы не ласкали, не прикасались  друг к другу…»
- Андрюша, - горячее дыхание щекотало сквозь майку, - я знаю, у нас неладно последнее время. С тобой, со мной, везде, - Дан оборвал себя. – То, что ты хочешь мне сказать, как-то связано со вчерашним?
Андрей заставил себя перестать перебирать тёмные пряди и после паузы произнёс:
- Вы ещё можете согласиться. Можете возглавить экспедицию. Увидеть новый мир. Ещё не поздно.
- Хочешь избавиться от меня? Не выйдет. Мне не нужен новый мир, если там нет тебя.
Андрей набрал в грудь воздуха и будто шагнул с обрыва – со знакомого берега в неведомое будущее.
- Я там буду. Мы будем вместе. В шести световых годах отсюда.
- Что?!
Дан вскинул голову и попытался вскочить. Но Андрей удержал его, надавив ладонями на плечи. Заговорил быстро:
- «Аманесер» улетает навсегда, там есть квота для молодых, двадцатилетних. Мне будет как раз столько к моменту старта. Я не хуже своих сверстников, и здоровья мне хватит. Я подам заявку как ксенобиолог. Думаю… уверен, её удовлетворят. Звёздный проект кое-что мне задолжал. К тому же, - голос его стал отчётливей, - по правилам, пары не разбивают. Тем более пару командира экспедиции.
В глазах Дана мешались растерянность, потрясение – и гнев.
- Андрей! Ты понимаешь, о чём говоришь?! Это не шутка!
- Шутка? Ну да, я так весело живу, что обхохочешься, - намёк заставил Дана побледнеть и закусить губу. Андрей, наоборот, успокоился и почувствовал уверенность: он поступает правильно. – Мстислав Александрович! Мы оба многое потеряли. Вы – положение, концерн, я –футран. Начинать всё сначала не новость, многим приходится это делать. Но мы… были чересчур известны. Нам не дадут забыть о том, что мы утратили. В университете хорошие ребята, я дружу со всеми, но знаете, как они смотрят… Все знают, что произошло в Лабиринте Ночи, но никто ни разу не обмолвился об этом, молчат, как о верёвке в доме повешенного, просто смотрят, так смотрят, жалеют. Для них я когда-то был на вершине, по сравнению с которой моя теперешняя учёба, биология, опыты кажутся неважными. Но это важно! То, что было, осталось в прошлом, и я не хочу им больше жить, но здесь – от него никуда не деться, - Андрей перевёл дыхание и произнёс. – Нам обоим нужен новый мир, новёхонький, где прошлое не имеет власти и для всех всё впервые. «Аманесер» летит как раз туда.
Дан притянул его совсем близко. Андрей стоял между его колен, как стоят дети, но, уперев ладони в плечи, смотрел сверху вниз. В запрокинутое шальное лицо.
- Это первый полёт. Это так опасно, мой милый.
- Будь вы один, вас бы это не остановило, - усмехнулся Андрей.
- Но шесть лет…
- Шесть лет пройдут на Земле. По корабельному времени – чуть больше года, - Андрей ответил машинально. Но спину его вдруг продрала дрожь, сердце бешено заколотилось. Чудеса релятивистики, которые он зубрил по школьным учебникам, вот-вот ворвутся в его жизнь. Глаза Дана полыхнули огнём, выдавая – он чувствует то же. Ветер пространства-времени, ворвавшись в распахнутое окно, закрутился по комнате. Пах он цветущим миндалем.
- Мы покинем всё это, - Дан кивнул на белоснежную цветочную кипень в саду, - навсегда.
- Мы увидим новый мир, - ответил Андрей. – Увидим его чудеса и диковины, и будем там вместе, - он чувствовал, как Дан дрожит под его руками, будто натянутая струна. Андрей обхватил его лицо и приник губами к горячему лбу. – Мстислав Александрович! Ведь мы увидим? Правда? – голос его сломался.
Дан вскочил, сминая его в объятии.
- Святая правда! Мы полетим и увидим, моя любовь.
Хлопнула оконная рама. Не воображаемый, настоящий весенний ветер ворвался внутрь. Разметав со стола, швырнул в них листья белой бумаги. Они отпрянули друг от друга, а затем с хохотом бросились поднимать распечатки.
Когда собранная стопка водворилась на пыльную столешницу, Андрей, будто впервые, окинул взглядом гостиную и с чувством произнёс: «Ну у нас и срач!» «Есть такое», - поддакнул Дан. Домашнее хозяйство они не то чтобы забросили, но подзапустили: Дан был занят, Андрей манкировал.
Следующие пару часов дом сотрясала генеральная уборка. Всё мылось и протиралось. Выуженная из-под кровати уборочная «черепашка» сбилась со всех своих шести ног и возмущённо гудела. Но когда последнюю коробку зимнего хлама выбросили в контейнер, вычищенный домик их засиял, как из хрусталя.
На очереди воздвиглось приготовление ужина. Разговор вился, не замолкая, - над погодой, новостями, рецептами. Только о принятом решении больше не было сказано ни слова. Они решили отправиться к звёздам и спорили из-за приправы к курице.
Когда на тарелках остались лишь рожки да ножки, и Дан, сгрёбши посуду, принялся загружать её в сервисный блок, Андрей вышел на террасу. Присел на ступеньку. Уже стемнело, и доносящийся с улицы лиловый фонарный свет мешался с бледным сиянием миндаля. В вышине серебрились весенние созвездия. Запрокинув голову, он всматривался в бисерный яркий узор. «Теперь это не просто ночная картинка над головой, это наша судьба».
Позади раздались шаги, и Дан опустился рядом. Андрей подвинулся, высвобождая ему место. Некоторое время они молчали.
- Звезду Барнарда невооружённым глазом не увидеть, - сказал наконец Дан. – А в телескопе она – алая искорка. Телескоп… Гм! – Дан вдруг умолк.
«Кажется, я знаю, что мне подарят на день рожденья».
- Каково это, - задумчиво произнёс Андрей, - жить под лучами красного солнца? Это похоже на Марс?
- Нет, совсем не похоже. На Марсе железистая пыль, из-за неё свет становится кровянистым. На планете алого солнца свет розоватый, с палевым жёлтым отливом. День будто вечная заря. Как сказал бы поэт, розовоперстная Эос из мрака восстала, - процитировал Дан.
- Эос… - повторил Андрей, перекатил на языке слово как прозрачный леденец. – Хорошее название!
- Ты о чём? О! – до Дана дошло, и он подпрыгнул на ступеньке. – Чёрт! Андрей! Ты прав. Планета-то ещё безымянная, и Эос – в самую точку. Держу пари, если предложить, название приживётся и ещё как. Ты гений, мой милый!
- Вы тоже, - скромно разделил лавры Андрей.
Дан фыркнул. Беседа притихла, они сидели рядышком, молча и вслушивались в шелест ветвей, шаги редких прохожих. Вдыхали будоражащие запахи ночи. Дан будто ненароком придвинулся ближе, и у Андрея по спине пробежала дрожь. Он прикусил губу, чтобы скрыть участившееся дыхание. В теле его, как в деревьях окрест, забродили весенние соки. «Мы так долго не были вместе, - подумал он. Словно нечаянно коснулся Дана и отдёрнул ладонь, тот полыхал, как домна, - …и, похоже, мне за это отмстится». Андрей улыбнулся в темноте.
- Андрюша! Пойдём в дом, - голос Дана звучал низко.
- Спать что ли? – прикинулся дурачком Андрей. – Да рано ещё!
- Не спать, - напряжённо ответил Дан и повторил. – Пойдём в дом.
В тоне его приказ, мольба, надежда и страх образовали такую шипучую смесь, что Андрей, не выдержав, прыснул и покатился со смеху. Вскочил на ноги и, скорчив серьёзную мину, отсалютовал:
- Как скажете, мой команданте.
Дан уставился на него, затем расхохотался во всё горло. Всё ещё смеясь, вскочил и прижал его к себе. Андрей получил подзатыльник и поцелуй, на который напрашивался. Ответил пылко. Кровь звенела в висках. Шепча чепуху и целуясь, они подталкивали друг друга ко входу в дом. Андрей ногой распахнул створку, и они ввалились внутрь.
Но прежде чем дверь притворилась за ними, он кинул взгляд в прозрачную глубину сада. Смех их облачком пыльцы серебрился в ночном воздухе. Сиял – и не таял.

ЭПИЛОГ.

Катер вынырнул из золотисто-палевых облаков, и внизу распахнулась розоватая, в лиловых прожилках равнина.
- Район А, южная зона, - доложила пилот. – Командир? – повернулась вопросительно. Разноцветные огоньки пульта заиграли бликами на её шлеме.
- Садимся, - разрешил Дан.
Андрей сидел позади и не видел выражения его лица, но голос прозвучал спокойно, даже буднично. Вот только у него самого сердце, колотясь, подскочило к горлу. По кабине, где в два ряда располагалась исследовательская группа – дюжина человек, будто прокатился вздох. Как ждали они этого момента, крутясь на орбите и засылая зонды, и вот наконец – первая высадка!
Кабину сотрясла короткая вибрация – пилот переключилась с ходовых двигателей на посадочные. Катер вписался в глиссаду спуска. Поверхность кинулась им навстречу, отшатнулась, смещаясь вниз и выбрасываясь бледно-пунцовым ковром к горизонту. Двадцатонная  махина покачалась на стабилизаторах, как на батуте, и замерла неподвижно.
По короткому пандусу все, кроме пилота, выбрались из катера – слаженно и деловито. Но, оказавшись снаружи, неловко сгрудились, оглядываясь. «Вот мы и здесь!..» - донесла радиосвязь чей-то потрясённый шёпот.
Барнардиана стояла в зените. Сияюще-алый громадный диск. Поток розового света, прерываясь перистым пунктиром золотых облаков, падал на просторную равнину. Выступы полевого шпата в блестящих брызгах слюды, а дальше – Андрей напряг зрение – лиловые пятна растительности. В ушах гудело, и он не сразу понял - шлемофон транслирует звуки извне. Шелест ветра как ровное дыхание планеты. Подмывало откинуть прозрачную сферу и подставить лицо тихим воздушным струям. «Скоро уже, - подумал он. – Пройдём вакцинацию, тогда одного респиратора хватит». Мысль о профессиональных делах вырвала из зачарованного созерцания.
Дан поднял руку, привлекая внимание.
- Товарищи! Придумать великую фразу для будущих историков мы не удосужились, - раздались смешки. – Займёмся тем, для чего мы здесь. Первое звено – геограмма и пробы грунта, второе звено… - он быстро распределил обязанности и добавил. – Простая рекогносцировка, радиус в километр. Давайте просто осмотримся. – Дан помолчал. – Начнём!
Пилот осталась в кабине, чтобы держать связь с «Аманесером», остальные, разбившись на пары, веером двинулись от катера в стороны. Дан задержал взгляд на Андрее.
- Ты со мной.
«Кто бы сомневался». Дан зашагал по намеченному маршруту, Андрей – следом. Мелкие розоватые, как жемчуг, камешки хрустели под ногами. Сила тяжести чуть уступала земной, и шагалось легко – как во сне. Каждая деталь воспринималась чётко и ясно, процарапанная в рдеющем сиянии дня, но в голове шумело, точно он на пустой желудок выпил шампанского. «Я иду под светом звезды, которая не Солнце. По планете, где никто из людей ещё не ступал».
В шлемофоне перекликались голоса. Дан что-то отвечал и ловко продвигался вперёд, время от времени останавливаясь на возвышенностях и бросая взгляды окрест. Прикидывает, как разместить модули базы, догадался Андрей. «Сначала база, потом – купол». Может быть, кислородные заводы, чтобы когда-нибудь изменить атмосферу. Он представил будущее планеты – и неожиданно почувствовал дискомфорт. Сбился с шага и осмотрелся по сторонам. Мир вокруг – золотисто-розовое приволье – воплощал самобытность и целомудрие, и ему показалось: кощунственно изменить его хоть на йоту. «Нужны ли мы здесь вообще?»
- Андрей! Ты как? – Дан будто почувствовал его смятение.
- Всё хорошо.
Дан, остановившись, вгляделся в него сквозь щиток шлема и махнул рукой вперёд.
- Там для тебя кое-что есть.
Волнистая равнина чуть понижалась, и красноватая почва скрывалась под лиловым слоем растительности, тянувшейся до горизонта. Андрей позабыл всё на свете и припал к земле, пытливо разглядывая колышущиеся под ветром слоевища. На снимках с орбиты они не выглядели такими гибкими и упругими. Больше всего тонкие ветвистые побеги напоминали водоросли-багрянки. Но это не были водоросли. «Мне предстоит узнать, что это такое».
Наверное, он сказал это вслух, потому что Дан подколол.
- Название придумать не забудь. Может, андрейка-самосейка? А?
Андрей возмущённо фыркнул, затем перевёл дух. На визоре горел огонёк двусторонней связи: их не слышат. Он достал тубус, выбрал растеньице и принялся капсулировать образец.
- Совершенно нерелевантное предложение, - ответил с достоинством. – На Эос нет культурно возделываемых растений, тут пока всё самосев.
Прозрачная трубка захлопнулась с лиловой былинкой внутри.  Будто он поймал сияющее перо птицы счастья. Дыхание перехватило. Раздался шорох – рядом на корточки опустился Дан. Вгляделся внутрь хрусталя.
- Великий космос! Какая красота… - волнение его прорвалось наружу. – Представь, мой милый, никто не видел её до нас.
Слова его эхом откликнулись в сознании Андрея. Сердце застучало чаще. «Разве не за этим мы летели?» - подумал он. Увидеть то, чего ещё никто не видел. Познать непознанное. Дать названия безымянному. Мы здесь не чужаки! Мы пришли домой! Сама вселенная, сотворив людей такими, какие мы есть, привела нас под это алое солнце. Мы изменим Эос, так или иначе, но и она бесповоротно изменит нас: из земной колыбели люди вышли на просторы галактики. Мы изменимся, одно останется прежним: наша сущность разумной расы – познавать мир и свидетельствовать его чудеса. Ибо мир, в котором одинокий мальчик, претерпев испытания, находит призвание и любовь, воистину чудесен.
Дан смотрел на него, и золотисто-карие глаза его искрились улыбкой.
Андрей разомкнул губы, ища слова, - и застыл с открытым ртом. На краешке зрения что-то мелькнуло. Радужный просверк за нагромождением розово-песчаных пород.
- Мистле, смотри! Справа! – придушенно взвыл он. Дан обернулся. Снова яркое переливчатое движение. – Что это?!
Насекомое? Птица? Небывалое?..
Дан поднялся, возбуждённый и напружиненный. Протянул ему руку.
- Пойдём и посмотрим, моя любовь. Перед нами весь мир.

































































 
























































































 





 


 





































 


Рецензии
Спасибо, за завершение работы. я уже потеряла надежду прочесть окончание, когда в избранном на дайриках увидела пост с новостью о завершении "Мальчик из города Зима", просто боялась поверить. Очень проникновенно и слог у произведения такой красивый, естественный, просто песня. Читается как белый стих. Спасибо за полученное эстетическое и эмоциональное наслаждение

Галина Кошкина 2   23.11.2013 00:38     Заявить о нарушении
Галина, спасибо за отзыв. Я сама неоднократно теряла надежду закончить "Мальчика", но, к счастью, это удалось:) Очень рада, что оридж вам понравился.

Юлия Андреева 3   23.11.2013 01:48   Заявить о нарушении