Этюды одного листа. День крысы. Срыч

                              

               
                                                                        
                Крыса – знак близкий к благородному безумию.
                Но где оно, английское безумие? 
                                        
                             КВАША «Увлекательный структурный гороскоп»


Его звали СРЫЧ. И себе и другим он желал только одну паскудность в радость. Женщин он называл самками  себя мутантом и ненавидел всех и вся  денно и нощно живущих но особенно он ненавидел себе подобных. В детстве его бросила мать только за  то  что он родился с серьгой на ухе а второго уха у него вообще не было  –  торчал  какой то отросток хряща так что он почти не слышал на левую сторону и ему всегда приходилось поворачиваться к собеседнику правой стороной. От природы он был наделен нечеловеской физической силой которая так нравилась женщинам. И ещё  он умел  передвигать мелкие предметы силой одного только своего  взгляда но самое удивтельное что вилки и ложки сами по себе прилипались ко лбу или к  его груди. Единственное что он от роду не умел и не хотел делать так это работать. Женщины кормили и поили его оплачивали его долги покупали ему шикарное шмотьё и денно и нощно заботились о нём ничего не требуя взамен и сменяя одна другую. Прошли годы  и когда  возмужавший он стал осознавать силу своей мужицкой самости его душе  захотелось на удивление  чего-то романтического ну словом сказать чего-нибудь этакого «антихвонского». Однажды ему даже показалось что он влюблен. Девочка не помещалась в кофточку и так   васильково  улыбчиво лупоглазилась на мир  что он  был уже почти готов бездумно  жениться на ней но оказалось что она не сирота   и  что у неё четверо дэбилов братьев которых ему пришлось бы содержать и он  отступил. И тут довольно смутно но всё же чувствуя опасность утопнуть в собственном  дремучем дерьме –  послал всех и вся разом и в розницу. Ничего никому толком не объяснив он просто перестал отвечать на  телефонные  звонки отключил даже дверной  звонок  и  не отзывался на стук –  упиваясь  глухим полубезумным одиночеством…

Тогда то он и выучился  токовать: по дому по детскому смеху по обедам в кругу семьи по обшарпанным с битыми стеклами и пропахшим мочей из несмываемых туалетов школьным корридорам по беззаботно злобному  мальчишечьему озорству  и по той унизительной боли которую может причинить мужчине  только одна единственная женщина на свете его собственная мать.  Как же это пронзительно сладостно было в который раз  вспоминать и испытывать вновь и вновь бессмысленное чувство собственной беспомощности.   Иногда ему казалось что он покончил со всем этим миром раз и навсегда и обрёл полную душевную свободу и независимость предаваясь ничегонеделанию в бесконечно бездумной медитации на свою тень на стене или на большой палец Кришны на правой ноге. Но всё же ни покоя от всепрощения выстраданной совестью ни понимания самого себя обрести ему не удалось. Плохо контролируемая и столь же непреодолимая тяга к самовыражению терзала его и без того израненную душу. Его стало забавлять и он мог сутками играть словами  перевёртышами  (как например:  гром – морг) или однокоренными словами (как например: супруга – подпруга – упруго; живот – жмот;  жало – жалость). Он вылавливал  слова одного звучания на разных языках или придумывал новое пословицы в роде как «добрый самаритянин хуже татарина» а то и «по миру пойти – ничего не найти». В туалете он обустроил себе минибиблиотеку с БСЭ* (*большая советская энциклопедия) чтобы удобнее было составлять кроссворды. И увлечённый  самокопанием как ему казалось в тайниках  подсознания  – неожиданно для самого себя он стал пописывать довольно корявым неразборчивым почерком. Свою повесть исповедь которая никак не могла обрести достойного названия он постоянно перепрятывал выходя из дома:  то за бочок в туалете то за старый радиатор бывший когда то паровым отоплением. Однако что особенно нравилось ему   так это  п и с а т ь  пристроившись на подоконнике в свете  полной луны или  у освещённых витрин безлюдных по ночам  шикарных магазинов. Больные зубы  рвал себе сам причем плоскогубцами и каждый раз это доставляло ему несказанное удовольствие от переживаемого чувства  экстремальности. Чтобы не помереть с голоду ему пришлось освоить науку выживания а проще говоря побираться «христа – ради» что он и делал в основном на дальних станциях в метро или в пригородных поездах. Его уродство пробуждало к нему жалость и ему подавали...

Странно но такая простая мысль как пойти поработать хотя бы ночным сторожем или грузчиком никогда не приходила ему  в голову зато попутно удавалось вляпываться в прегнуснейшие истории. Зимой он еле отбился  от своры таких же голодных и одичавших  как  он сам  собак  летом в пятидесятиградусную жару был нещадно бит веселящимися молокососами с соседнего двора только за то что не  хотел подпевать  их пьяному многоголосью  а как то раз  обнюхавшись какой то гадостью от обуревавшего его дикого отчаянья  попытался  свернуть  голову заблудшей драной кошке и даже поджарить её и съесть. Впрочем бывали у него  и  довольно странные идеи  как по части своего происхождения от инопланетян так и левого бизнеса  в основном неудачные или (скажем так) не вполне удавшиеся: хотя и сошло с рук  разобрать втихаря себе на сигареты крышу и стену заброшенного детского сада зато пришлось долго мучиться потом угрызениями совести. Никакого патента на  издание на туалетной бумаге ни самоучителя грузинского языка ни русского–грузинского разговорника ему не только не дали но даже чуть было на упекли в больницу для душевно страждущих как злостного провокатора и психа.

В доме у него не было ни света ни воды: свет отключили за неуплату  а краны не работали по причине отсутствия денег на мастера и неумения вообще что либо починить самому. Правда  это не помешала ему самоучкой осилить немецкий и перевести на иврит «Майн кампф» самого Адольфа прихваченный им при случае из книжного шкафа на келехе* (*поминках) по скончавшемуся от голода то ли доцента то ли  профессора каких то заблудших лженаук. Надо отдать ему должное – профессиональным поминальщиком он не стал считая это занятие ниже своего достоинства хотя изредка всё же делал для себя исключение. Последствия этого увлечения переводческой деятельностью были таковы что он пребывал в постоянном беспокойстве что кто нибудь посягнёт на его авторские права и чуть было не свихнулся в поисках нотариуса  чтобы заверить перевод постранично и даже продал для этого любимый ковёр вместе с диваном на котором спал. Деньги довольно быстро уплыли хотя нотариуса он так и не нашёл но продолжал смрачно мечтать о миллионных  тиражах и нет нет да и подсчитывал (корчась от бессоницы на зашмурканном полу) возможные гонорары от говорящих на иврите.

Когда во снах стала к нему являться его молодая мать – он понял что она покинула этот бренный мир и ему до безумия стало жаль себя. И тогда в него вселилась жажда мщения. Мысленно он сотрясал миры чтобы разом свести счёты со всем человечеством  которое не стоило его душевных терзаний. Иногда по ночам  ему начинало казаться что им овладевает его тотем и тогда он словно огромная страшная КРЫСА прогрызал дырки в небе над спящим городом.

На свою грешную не часто мытую голову – периодически он самолично брил её наголо чтобы не кормить вшей – угораздило его  вычитать где то кажется  у самого Шота Руставели  что поэты правят миром (но право что за чушь)   и так долго тешил он себя мыслью о том  что  запросто сможет справиться со всем  тем бардаком  который его окружал  а заодно и прославиться как новый широко инако мыслящий «диссидент» так что ему возможно удастся даже получить   политическое  убежище у какого нибудь там «дяди сэма» или у какой нибудь «тети нины из израэля». Но каждый прожитый день убеждал его совершенно в обратном: его миром правили  бандиты хапуги и воры. И поэтому лучше всего в нём  пожёвывалось  наглым бездарям и тупым фарисеям. Разница между теми и другими?  (может статся)   но он так и не успел в этом разобраться до конца.

…Его хоронили те же кто и порешил однажды поздним вечером на загородном шоссе смяв в трудно опознаваемое кровяную кулебяку крепко сбитое  мужицкого покроя тело. Хоронили из церкви по христианскому обряду. Было много безутешных вдов и живых цветов. Было тепло  и на майках мальчишек с крестиками на загорелой шее  глазевших на траурный кортеж  можно было разглядеть кудлатые головы битлов и странные сатанинские знаки  напоминающие  готические печатные буквы. 


Рисунок ИЛОНЫ КЕЙЛЬ


Рецензии