Медео с верблюдом
рассказ
Сначала был каток. Верблюд появится позже.
На Медео мы договорились махнуть в субботу с утра. В пятницу, ближе к полуночи, я вспомнил, что еще не полностью экипирован. Спортивная сумка стояла у порога, в ней лежали бутерброды, бутылка сухого, минералка и раскладной пластмассовый стакан. Осталось за малым: найти коньки. Я с трудом оторвался от телевизора и принялся вспоминать, где они могут валяться, так как в последний раз катался на Динамо позапрошлой зимой. Торчать в очереди за прокатными, после чужих ног, не хотелось. Поразмыслив, решил атаковать кладовку. Я разворотил коробки, разбил банку с вареньем, но коньки, к большой радости, нашел. Лезвия мне показались туповатыми, я попытался подправить вручную точильным камнем, а затем плюнул: на разок сойдет. Обтер коньки от пыли, затолкал в сумку и с чистой совестью досмотрел любимый «Гараж».
В детстве я обожал кататься на коньках, но с возрастом подрастерял интерес. Свои новые коньки - перестроечные ласточки советско-финского производства, в высоком черном пластиковом ботинке с войлочными носками-вкладышами, купил, лишь польстившись на необычный «заграничный» вид.
Сама идея поехать на каток возникла неслучайно. Это являлось ответом нашим постоянным возлияниям, от которых, по метким словам моего дружка Игоря, «мы уже одубели». Но, обо всем по порядку.
Во вторник, вечером, я заехал к своему другу, чтобы глянуть на спортивные костюмы, которые тот привез из Латвии. Игорек работал техником сцены у Розы Рымбаевой и мотался с гастролями по необъятному союзу, параллельно ведя свой нехитрый, но верный бизнес: «там купил – здесь продал». У дружка я застал веселую компанию из восьми человек. В комнате стоял дым коромыслом, на столе разномастные стаканы и кружки с янтарным пойлом. На кресле горка пестрого шмотья с бирками «Seabeco», а в углу комнаты, в военном каре, выстроился десяток пластиковых канистр. Меня шумно поприветствовали. Я знал всех, кроме одного.
- Вот, познакомься, это начальник охраны с шампанки! - Игорек указал на новенького и глаза его увлажнились. - Мой лучший друг!
Он добавил, что сегодняшняя презентация за счет почетного гостя. Стало ясно, что в канистрах шампанское. Не откладывая, дружок деловито озвучил цену: десятка за канистру, канистра с возвратом. «Еще одна жемчужина», - подумал я, глядя, как мой приятель охаживает ценного гостя. Теперь на заводе шампанских вин у него появился личный краник. Еще мне бросилось, что «лучший друг с шампанки» и двое из нашей тусовки уже сидели в костюмчиках. Значит, дружок успел впарить. Начал демонстрировать и мне.
Игорек был еще тот пройдоха! Гермес, Меркурий и Велес благосклонно простирали над ним длани. Менялись эпохи, империи, умирали генсеки, исчезали и появлялись новые государства, а Игорек фарцевал. Иногда даже тем, что продать невозможно. В его талантах я убедился еще в юности, в первый день знакомства, когда мой сводный брат притащил его на мой день рождения. Уже через полчаса я оказался владельцем красивой, но не работающей зажигалки. Игорек великодушно уступил зажигалку за рубль, который я с радостью отдал, несмотря на то, что должен был на него купить хлеба и молока. Этот веселый, кудрявый парнишка сразу вызывал уважение. Возможно, его таланты объяснялись тем, что по рождению он был одесситом.
Вскоре страж шампанки ушел, а мы продолжали веселиться. Когда пойло закончилось, кто-то предложил расписать «тысячу» на бутылку, все поддержали. Игорьку в тот день фартило с картами, но не везло в игре. Он три раза первым взбирался «на бочку», оставался последний рывок, но всякий раз мы его дружно, под хохот, скидывали в начало. Игорек нервничал и обвинял нас в сговоре. В итоге он набрал меньше всех, а лавры достались Сереге Достоевскому.
На самом деле фамилия у Сереги была другая, свое громкое прозвище он получил благодаря фонетическому сходству фамилии великого классика с глаголом «доставать». Одной из черт нашего «достаевского» было умение цепляться к словам и открывать беспредметные споры, из которых он всегда выходил победителем. Его характер раньше меня раздражал, но вскоре нашлось противоядие. Если мне, допустим, надо было доказать, что Волга впадает в Каспийское море или что Земля круглая, я начинал от обратного: заявлял, что Каспий впадает в Волгу и что Земля это ромб. Как правило, такая тактика позволяла сохранять нервные клетки.
По дружеской шкале «бутылкой» считалась бутылка водки. Хозяин квартиры не скрывал досады и даже запустил картами в хихикающего Вову Архимеда. Возможно, действительно верил в согласованное коварство. Он вполне мог отбиться шампанским из канистры, даже налить в долг. Мы так и подумали, даже задвигали пустыми кружками. Но Игорек вдруг с отстраненным видом заговорил о быстротечности жизни, о смысле бытия.
Первой нашей мыслью была та, что человек сбрендил от недопоя или от обиды на проигрыш. Но его сбивчивая поначалу речь вдруг начала обретать стройность, примеры убедительными. Я вспомнил, что недавно по телеку как раз обсуждали подобную тему, и мой дружок лишь талантливо пересказывал. Слова попали на благодатную почву. В нашем затхлом воздухе давно витал кризис идей. В последние годы нас объединяли лишь веселые застолья. Нам было уже под тридцать, у многих семьи. Все понимали, что что-то в жизни надо менять. Игорек распалялся. Оказалось, что мы не умеем ценить время и не вписываемся в наш быстро меняющийся век. Мы становимся «тараканами застывшими в смоле». Но главное, напирал дружок, мы не ценим свое здоровье. К тому же, дружно на него плюем.
Его горячая тирада позабавила и озадачила. Достоевский заявил, что тараканом себя не считает, чем вызвал понимание. И даже привел контраргумент: а ты докажи, что здоровье лучше, чем нездоровье?
Чем ответит Игорек? - подумалось мне. И он ответил. Когда было надо, наш друг превращался в Цицерона. В основном ораторский талант в нем пробуждался в делах барыжных, но, видимо, были и другие важные для него вещи, о которых мы не догадывались.
- Смотрите, у меня уже пузо как у беременной бабы! Сала на два пальца! – Игорек с укором сверлил нас глазами и безжалостно мял жировые складки на животе. - Надо менять жизнь! Мы превращаемся в кислое тесто!
Самокритичность не являлась яркой чертой моего друга. Более того, вообще у него отсутствовала. Я смотрел на раздобревшего Игорька и вспоминал, как лет двенадцать назад, когда мы только познакомились, он играл бицепсами и делал десять склёпок на турнике.
Попав под его чары, подсознательно, все стали ощупывать бока и критически осматривать друг друга. Действительно, было о чем задуматься.
Наперебой посыпались варианты оздоровления – от классических футбола-волейбола-пинг-понга, до суворовского перехода через горы Северного Тянь-Шаня на озеро Иссык-Куль. Самый экзотический вариант предложил наш автомеханик-интеллигент Шура Балаганов: давайте, сказал он, построим плот и сплавимся по Или до Балхаша. Питаться будем только тем, что добудем в реке. Булат, мясник из гастронома Столичный, признался, что как-то за два дня на Или они не поймали ни одной рыбы. Макс рассказал, что пару лет назад нелегкая его занесла сплавляться с одной компанией до Балхаша. По его словам, романтика исчезла на второй день, а жара, комары и риск свалиться по пьянке за борт, преследовали их на всем протяжении. Во время одной из стоянок, они даже потеряли бойца, он банально сбежал. К тому же для такой толпы понадобятся два плота и не все смогут вырваться на пару недель из города.
И тут Игорек предложил начать новую жизнь с катка. У нас же под носом знаменитый Медео! Горы, воздух! Полезно и приятно! К тому же, многозначительно добавил он, втянув живот, на катке всегда много девушек. Була отказался сразу. Нет, он не против девушек, он против катка. Он объяснил, что отрочество провел на юге страны, и лед, большей частью, наблюдал только в холодильнике, посему к конькам привязаться не успел. Отыграешься, когда дело дойдет до футбола, успокоили его мы. Футбол мощного как бычок Булу тоже не возбуждал, он не любил бегать. Для пинг-понга у него слабоватое зрение. Как альтернативу, он предложил нам заняться боксом и сообщил, что у него есть две пары перчаток и груша. Мы заинтересовались. Чтобы склонить нас окончательно, Булат попросил Достоевского подставить ладонь. Затем, имитируя бой с тенью, принялся демонстрировать уклоны, выпады и, неожиданно, сокрушительным ударом отсушил Достоевскому кисть. Тот взвыл, затряс рукой и прошелся мамаем по Булыному генеалогическому древу со времен Адама. Не колеблясь, мы предпочли каток.
Ах, Медео! Сверкающий изумрудный лед! Неуверенно стоящие на коньках полуобнаженные девушки, нуждающиеся в нашей опеке, - что может быть лучше для мужского здоровья?! Как он прав, наш друг. Конечно же, каток! С завтрашнего дня меняем жизнь, согласились мы.
Видя, что нас проняло, довольный оратор дал добро на отсрочку. Завтра с утра мы все будем болеть с похмелья, заявил он, начнем оздоровляться с субботы. На наш вопрос: а с чего нам болеть-то? Выпивка кончилась, а мы еще почти как огурчики! – наш друг предложил скинуться, и купить у него канистру шампанского. Все полезли в карманы, а справедливый Макс не удержался и напомнил Игорьку про карточный проигрыш. Игорек взглянул на него кротким взором ангела, достающим из ножен разящий меч. Макс сконфузился и больше не напоминал.
Впервые мы пили алкоголь с внутренним антагонизмом и в полном молчании. С неприязнью косились на уродливые канистры у стены. Всех буквально тошнило от табачного дыма. Смердящие окурки в наполненной до краев пепельнице вызывали всеобщее омерзение – Достоевского даже чуть не стошнило, и он поклялся с субботы бросить курить. Скоро вся эта отрава исчезнет из нашей жизни!
Стали думать, как добираться до катка. С учетом отказника Булы, нас было семь человек, в одну машину мы не помещались. Игорек мог бы ехать на своей "Яве", да еще и прихватить одного, но он категорически отказался, у него на Медео разок скручивали зеркала. Решили не забивать мозги и, как все нормальные люди, воспользоваться автобусом. Встретиться договорились в девять утра на автобусной остановке чуть выше кинотеатра Арман. Вытрусив из канистры последние капли и скурив по прощальной сигарете, мы разошлись по домам полные надежд. Да здравствует Медео!
В назначенное время оказалось, что наша оздоровительная группа растаяла до трех человек. На благодатную стезю решили вступить лишь я, Игорек и Достоевский. Мы с негодованием скурили по сигарете и честно прождали минут двадцать.
- Что бы мы не замутили, у нас все получается на троих! - весело скаламбурил Игорек. Он был в прекрасном настроении и заражал оптимизмом.
Достоевский цинично заметил, что, мол, меньше народу больше кислороду. И, по обыкновению, сглазил. Подошедший автобус №6 был набит как бочка сельдью.
- Товарищи, посторонитесь! У меня ведро с краской! – прокукарекал Игорек и тараном врезался в людскую стену. За его мощным крупом образовалась ниша примерно на пятилетнего ребенка и мы, с Достоевским, не преминули воспользоваться. Закрывшаяся с трудом дверь нас чуть не размазала, и Достоевский громко обозвал водителя козлом. К счастью для последнего, он не отреагировал.
Сплюснутые со всех сторон, мы стояли на нижних ступеньках, видя перед собой только спину Игорька, вернее, ее выразительную нижнюю часть. За домом отдыха Военного округа народу поубавилось. Мы вздохнули свободнее.
Стояла чудесная летняя погода. Горный пейзаж с гигантскими елями радовал уставшие от города глаза. В самом добром состоянии духа мы добрались до цели. От остановки надо было идти еще метров триста. К ледовой арене тянулась вереница любителей здорового образа жизни. Мы присоединились и уже прошли треть пути, когда сбоку захрипел мегафон:
- Фото с верблюдом на фоне катка! Красивое фото с верблюдом!
Чуть вдалеке, в тени раскидистого карагача, мы увидели грациозное животное. Игорек заволновался.
- О, да здесь еще и верблюд! – воскликнул он и потащил нас за собой.
Корабль пустыни впечатлял размерами. Он был обряжен в красную попону в национальных узорах, накинутую на горбы, и позванивал обшарпанными бубенчиками. Верблюд с аппетитом жевал кусок газеты, отчего его ноздри-щелочки выстраивали забавные геометрические фигуры, и безучастно пялился на белый свет. Темно-бурая шкура на груди и животе имела пролысины, на запястьях, локтях и коленях чернели мозоли. Верблюд был явно не первой свежести и выглядел несколько бомжевато. По крайней мере, нам так показалось. Судя по брезгливому взгляду его влажных с поволокой глаз, мы вызывали у него не менее отвратное впечатление. У его ног суетился ушлый мужик в панаме и фотоаппаратом на волосатой груди.
Мы остановились у стенда с фотографиями. Они не изобиловали ракурсами, видимо, папарацци не страдал творческими муками. Тем не менее, лица людей светились счастьем. Особенно у тех, кто снимался верхом. На нескольких фотках было видно, что животное способно нести даже двоих.
- Уважаемый, почем твой верблюд Вася? - с вызовом спросил Игорек.
- Он вовсе не Вася, его зовут Джафар, - поправил мужик и с любовью взглянул на молчаливого компаньона.
- Тогда почем твой Джафар?
Сумма, названная фотографом, показалась нам необъективной.
- Ни фига, семь рублей! – возмутился Достоевский, - за семь рублей столько шашлыка с пивом можно сожрать!
- Шашлык съел, а фотография на всю жизнь! – отпарировал с улыбкой находчивый моменталист.
Игорек восхищенно разглядывал животное. В свою очередь оно презрительно косило на него свои восточные глаза и не переставало двигать челюстями. С оттопыренной нижней губы свисала пена, схожая с пеной для бритья. В какой-то момент верблюд перестал жевать. Он глянул добрыми глазами на Игорька, смачно собрал слюну, надул щеки и… «Сейчас плюнет, - подумал я». Но он не плюнул. Видать, был обучен манерам. Мне показалось, что между животным и нашим дружком возникла симпатия. По крайне мере, когда мы уходили, верблюд повернул голову и задумчиво смотрел нам вслед. Игорек не скрывал восторга! Он заявил, что фотография с колоритным животным на фоне горного катка, навсегда сохранит память о том великом дне, когда мы выбрали здоровый образ жизни!
Каток напоминал разворошенный муравейник. Мы разместились на втором ряду трибуны и раскрыли сумки. Мои бутылки звякнули.
- Что это? – одновременно вырвалось у дружков. Я продемонстрировал минералку. В лицах просквозило разочарование. Далее оказалось, что у нас с Игорьком одинаковые коньки, причем купленные в том же магазине. Достоевский же, к нашему удивлению, вынул беговые ножи. На наши недоуменные взгляды, ответил, что специально для этой поездки купил их по объявлению в «Караване». Сложив сумки горкой, чтобы их было лучше видно, мы спустились вниз.
Лед был покрыт водяной пленкой и выглядел не изумрудным, а грязно-серым. Это меня поначалу разочаровало. Но, видя, как весело носится народ, я заразился беззаботностью и влился в толпу. Игорек, в детстве серьезно занимавшийся хоккеем, на фоне общей массы смотрелся эффектно. Он носился на бешеной скорости, совершал обводные маневры, и напоминал большой ртутный шар. Я катался неплохо, но тягаться с ним не мог. Удивительным было то, что Достоевский, больше всех ратовавший за каток, еле держался на коньках. Он медленно двигался вдоль борта, колени его дрожали. Если бы не коньки, можно было предположить, что Достоевский идет босиком по стеклу. Иногда он разгонялся, но свернуть или остановится уже не мог. Он спровоцировал несколько столкновений, и всякий раз плашмя валился на лед, поднимая фонтаны брызг и вызывая у нас хохот. Мы пытались тащить его за руки, но, видя ужас в его глазах, отстали. Игорек назвал Достоевского мешком и посоветовал не сворачивать, а ехать сразу до города. И вообще в следующий раз, вместо коньков, надевать валенки. Достоевский заверил, что следующего раза не будет.
Вскоре на вираже растянулся Игорек, пару раз упал и я. Мстительный Достоевский, к тому времени уже снявший коньки и наблюдавший за нами с трибуны, всякий раз вставал во весь рост, целился в нас указательным пальцем и ржал как конь. Жизнелюбивый Игорь по ходу закадрил какую-то девицу и принялся давать уроки катания. У той не получалось двигаться задним ходом. Дружок обхватил ее за талию и потащил за собой, показывая, как правильно отталкиваться ногами. При этом руки его уже на третьем толчке опустились заметно ниже. Создавалось впечатление, будто молодые танцоры разучивают ламбаду, но задом наперед. Эти маневры вызвали нездоровую реакцию какого-то парня. Он заявил, что это его девушка и стал задираться. Игорек обозвал его женихом. Подтянулись суровые товарищи пострадавшего. Игорек не стушевался и заявил, что готов постоять за свою любовь. Призвал нас, с Достоевским, в активные свидетели. Противник превосходил нас на четыре кулака. Мы сомкнули плечи и навели боевую раскраску. Пока мы с Игорьком перекидывались любезностями с оппонентами, Достоевский со зверским лицом постукивал бегунками, держа их в руках наподобие томагавков.
К счастью, назревавший конфликт был погашен, так как Игорь и один из вражеского лагеря узнали друг друга. Оказалось, год назад они по соседству продавали на барахолке шмотье. Игорек банковал джинсами, а оппонент белорусскими бюстгальтерами, выдавая их за польские. Мы побратались. На лице девахи отобразилось разочарование. Она, видимо, ожидала рыцарского ристалища с подношением ей заветного платка на острие конька. Но, как всегда, все решили связи. Тем не менее, уходя, она одарила нас нежным взглядом, а Игорек с гордостью предъявил спичечный коробок, где фосфором был нацарапан ее телефон.
Через три часа мокрые и счастливые мы покинули лед. Особенно был доволен Достоевский. Ему явно надоело смотреть на наши сияющие рожи. Да и кататься, как оказалось, он не умел. Несмотря на мелочи, день проходил удачно. Все-таки здорово, что Игорек вытащил нас из города! Движение, чистый воздух, прекрасные эмоции! Плюс ко всему мы уносили трофейный телефон прекрасной незнакомки. Мы шли к остановке, и я раздумывал, говорить ли товарищам, что у меня в сумке бутылка сухого? Признаться, я был не прочь промочить горло винцом, но боялся оскорбить их чувства.
- Молодец, Игорь, что вытащил нас из города! - начал я издалека и взглянул на Серегу. Иезуитская улыбка Достоевского говорила о том, что катание в нашем возрасте чистый идиотизм. Но мой щенячий восторг из чувства локтя он поддерживает.
Тут опять нам на глаза попалось парнокопытное млекопитающее, что по-латински зовется Camelus bactrianus,.
- Мы еще и с верблюдом сфотаемся! – воодушевился Игорек и потащил нас к наблюдавшему за нашим приближением животному.
Фотограф не скрывал торжества.
- Все-таки решили запечатлеться? Прекрасно!
Не успели мы открыть рот, как Достоевский глянул на ценник и взял с места в аллюр.
- Скажи, любезный, - высокомерно обратился он к хозяину верблюда, - почему ты берешь семь рублей? Откуда эта несуразная сумма? Почему не шесть или восемь? Обоснуй!
Я понял, что Достоевский решил взять реванш за свое позорное катание. Игорек поддержал почин и обвинил фотохудожника в «грабеже трудящихся».
- Семь рублей за какую-то фотку! Скинь хоть рубль! Давай за пять! – с возмущением заявил он и вытащил из кармана пятерку.
- Можете и восемь заплатить, я не возражаю! – нашелся ушлый фотограф. Было видно, что за свою карьеру с животным он всякого насмотрелся.
- Нет, ты объясни, с чего эта сумма выходит? – не унимался Достоевский и требовал официального, письменного обоснования.
Фотограф с жаром развернулся к прейскуранту на треноге. Серега игнорировал документ. Он смотрел по телеку, что верблюд может две недели обходиться без еды и питья.
- Слушай, парень, - начал закипать мужик, - чего ты прицепился?! Я за место плачу, плюс червонец в день дирекции катка!
Мужик так завелся, что как на духу выложил кому и сколько отстегивает. От шефа ателье, вневедомственной охраны, и до трояка участковому.
Кивнул на верблюда:
- И аренда животного в день два червонца!
- Так это даже не твой верблюд!? – фальшиво оскорбился Достоевский. – Тогда чей это верблюд?
- Чей-чей!. - нервно передразнил папарацци. – Цирковой он, вот чей! По старости списан.
У фотографа задергалась щека. Верблюд перестал жевать аппетитную ветку. Он явно слушал перепалку и ждал чем это закончится.
Узнав, что двугорбый не просто позер, а пенсионер цирка, мы угомонились. Цирк мы любили.
- Ладно, уважаемый, сфоткай нас троих. Как нам встать?
Фотограф предложил несколько сессий: 1. всем вместе в своей одежде на фоне животного (желающий может держать верблюда за поводья); 2. всем вместе в казахских национальных халатах и шапках (желающий может держать верблюда за поводья); 3. то же самое поодиночке и 4-е, как апофеоз, верхом. Но кто-то один. При этом добавил, что халата всего два, но тому, кому не достанется халат, он предложил на выбор тюбетейку или чалму.
- И это весь реквизит? – разочарованно воскликнул Игорек. Пару месяцев он отработал электриком в ТЮЗе и разбирался в тонкостях.
- А что еще? – удивился фотограф, - если хотите, есть еще женское платье...
- Нам только платья не хватало! – обиделся Достоевский, - может у тебя есть сомбреро, или одежда черепашек ниндзя?…
Мужик развел руками.
Мы с Игорьком нацепили халаты с высокими шапками, а Достоевскому, как самому рослому, чтобы не задавался, залепили на затылок помятую тюбетейку. Игорек с видом караван-баши взялся за поводья, продетые через кольцо в носу животного и устремил взгляд в загадочные песчаные дали.
Фотограф долго наводил фокус, скомандовал «чиз». Раздался щелчок.
- Вот и все! Птичка вылетела! – удовлетворенно воскликнул он.
- Это наши семь рублей улетели… - пробурчал Достоевский.
Мастер достал блокнот и записал адрес.
- Стойте! – озарился Игорек, - может верхом на верблюде сфоткаемся? А нельзя нам всем троим?
Оказалось нельзя. Игорек напирал. Мы с Достоевским заверили дружка, что одной фотографии для нас вполне достаточно, чтобы запомнить этот день на всю жизнь. Игорек открыл тайну детства. Оказалось, что он всегда мечтал сфотографироваться верхом. В его огромной коллекции имелись фотографии на любой вкус, включая в обнимку со звездами советской эстрады. А с верблюдом все как-то не складывалось.
- Уважаемый, хочу на Джафара! – заволновался дружок.
- Пожалуйста! – натянуто улыбнулся папарацци. – С вас еще 7 рублей.
Семь рублей?! Игорек выпучил глаза. Как же так?! Ведь это уже второй снимок, соответственно, должны применяться оптовые цены. Забросил крючок на разливное шампанское. Оказалось, что неприступный фотохудожник по шампанскому в теме. Он живо поинтересовался почем литр. Не моргнув, Игорек назначил пятнашку за канистру. Оказалось, фотограф знал места, где можно купить за десять. Аргументация, что за эти полчаса мы уже сдружились, соответственно можем претендовать на льготный прейскурант, тоже не подействовала. Папарацци обильно потел, пыхтел, но держался как скала. Он твердо заявил, что из уважения к верблюду он не может работать по бросовым ценам.
Я понимал, что Игорек дурачится. Торговаться по любому поводу являлось частью его натуры. Не исключено, что далекий пра-пра-предок Игоря вполне мог заведывать древне-вавилонским рынком времен Навуходоносора.
После долгих препирательств, моменталист в сердцах сплюнул на асфальт и растер носком сандалия. Ударили по рукам за шесть рублей.
- А он меня не скинет? – подстраховался Игорек, покосившись на подозрительно притихшее животное.
Измученный фотограф начал издалека. Он спросил нашего друга, есть ли у него бабушка? Удивленный, Игорек кивнул. Далее мужик пустился в длинное повествование, из которого мы узнали трудовую биографию верблюда. Он не просто пенсионер, он прожил долгую творческую жизнь, объездил с цирком весь Советский союз. Но вот уже много лет как он не выступает, потому что стал старым и ленивым. Если у назойливого клиента есть бабушка, он должен понимать, что такое старый и ленивый человек. Неважно, что она не верблюд.
Я вспомнил рассказы дружка про его буйную одесскую бабушку, державшую в страхе соседей, но промолчал.
- К чему ты сравнил бабушку моего друга с верблюдом? Между прочим, это оскорбление!.. – начал было Достоевский, но не встретил поддержки и заткнулся.
Удивительно, но упоминание о бабушке Игорька успокоило. Я еще тогда подумал, а вдруг верблюд дедушка? Сравнение с бабушкой могло бы его обидеть.
- По рукам! Нагибай своего Джафара! – затанцевал от нетерпения Игорек.
Мужик стукнул животное палкой по ногам. Верблюд задрожал, перебрал ногами и с рабской покорностью преклонил колени. Игорек приподнял полы халата, по-молодецки вскарабкался на спину. Верблюд обреченно вздохнул и тяжеловато поднялся.
- Ух, ты! Вот это видок! – Игорек взбрыкнул ногами и изобразил Чапаева. – Саблю бы мне сейчас!..
Фотограф в шутку предложил зонт.
- Давай зонт! И чалму тоже!
Игорек играл зонтиком, поправлял чалму, разглаживал свои пшеничные локоны и бороду. Он напоминал славянского витязя, неожиданно для себя принявшего ислам. Вид нашего ряженого на верблюде был настолько комичным, что мы с Достоевским буквально ломались, держась за животы.
- Ну, как? – спрашивал он нас.
- Супер! – подначивал я.
- Шейх, в натуре!.. – гоготал Достоевский, переходя на визг, - Ло.. Ло.. Лоуренс Аравийский!
К верблюду потянулись зрители. Игорек поймал раж и от души забавлял публику. Измордованный фотограф оттаял и не мог сдержать улыбки. Послышались смешки, кто-то даже похлопал. Лишь верблюд сохранял серьезность и с недоумением озирался на весь этот балаган. «Такой цирк нам не нужен!» - как бы хотел сказать он, но не умел говорить. Он чаще стал мотать головой и явно не разделял общего восторга. Пена уже свисала длиной бородой и падала клочьями на асфальт, образовав мокрое пятно с метр в диаметре. Это заметил хозяин.
- Парень, ты там не сильно-то брыкайся! – осадил он нашего дружка.
Диалог стоящего рядом малыша с мамашей показался мне забавным. Мальчуган лет пяти нацелил фарфоровый пальчик в сторону Игорька с верблюдом.
- Мама, а он кусается?
- Кто, сЫночка? Дядя?
- Нет, верблюд.
Мама успокоила, что верблюды детей не кусают.
- А он пьяный?
- Кто, сЫночка? Верблюд? – спросила мама.
- Нет, дядя!
Мама предположила, что дядя просто веселый и у него хорошее настроение.
В одном мама мальчика была не права. Игорек действительно был пьяным. От счастья. Столь одухотворенные, лучистые глаза в я видел пару лет назад, когда нас впервые по блату провели в подвал первого пивзавода. Игорек тогда носился вдоль пивных танков и перепробовал все, что выливалось из кранов. Он не хотел уходить и даже задремал на скамье. Помню, обезумев от дармовщины, мы набрали четыре двадцатилитровые канистры и затем неделю упивались нефильтрованным пивом, изничтожив горы раков и вяленой рыбы.
Фотограф увидел, что подвалила клиентура и заторопился.
- Ну, что, молодой человек, готовы? – нетерпеливо обратился он к Игорю и поправил штатив.
- Давай! – скомандовал дружок. С усилием он сотворил серьезное лицо, на манер прогуливающейся барышни завел за спину зонтик, втянул живот. У меня почему-то возник культовый образ тетушки Чарли из Бразилии. Фотограф склонился к камере, щелкнул кнопкой.
Неожиданно, все это время молчавшее животное, произвело странный звук, схожий с надрывным кашлем туберкулезника. Он вырвался из недр загадочной верблюжьей души и ничего хорошего не предвещал. В машинном отделении корабля пустыни явно перегрелся котел. Джафар вдруг засучил передними ногами, замотал башкой, разбрызгивая пену. Народ отшатнулся. Мамаши похватали детишек на руки.
Двугорбый обиженно выпятил нижнюю губу, обнажив кривые коричневые зубы, и неожиданно стартанул со скоростью торпедного катера, чуть не сбив хозяина.
- Эй, что с ним?! – успел бросить наш дружок, как взбесившееся животное понесло его к неизвестности. Никогда не забуду укоряющий, ошалелый взгляд Игорька, как визуальный посыл всему миру: мы так не договаривались!
Толпа ахнула. Смех застыл в глотках. Такого развития мы не ожидали. Судя по лицам присутствующих, они тоже. В три секунды Джафар выскочил на трассу, ведущую от катка к городу, и дунул вниз по улице.
- Джафар, стоять! Стоять, Джафар! – заревел фотограф и кинулся в погоню.
Осознав, что мы осиротели, мы бросились вслед. Верблюд бежал как-то странно. Если его передние ноги демонстрировали явный галоп, то задние выплясывали замысловатый танец. Корабль пустыни раскачивался, менял галс, бежал то полубоком, то переходил на рысь. От этого иногда казалось, что нашего дружка уносили сразу два верблюда. Игорька бултыхало. Он напоминал храброго арабского воина, уклоняющегося от пуль коварных англичан. Первым пострадал реквизит. Мы увидели, как он выронил зонт, вскоре с его головы слетела чалма. Игорек обвил горб руками, как любимую девушку и, к моему крайнему удивлению, стоически молчал. Мы вмиг нагнали фотографа.
- Куда он бежит? – спросил на бегу изумленный Достоевский.
- Домой бежит… В цирк… - отдувался фотограф.
- А он что, знает дорогу? – удивился я.
- Не знает… Но все равно бежит… В последний раз у Зеленого Базара поймали… - обреченно отвечал тот ловя ртом воздух.
У меня возникло видение: лавирующий в потоке машин по проспекту Абая верблюд с Игорьком на плечах. Достоевский хрипел, он задыхался от смеха.
Мы обошли фотографа, но беглецы удалялись. Я даже не ожидал, что верблюды могут так быстро бегать. Нам начали сигналить проезжающие автомобили. Туристический автобус с надписью «Бишкек-Фрунзе» поравнялся с животным и замедлил ход, давая своим пассажирам налюбоваться колоритом алма-атинской жизни. Те прильнули к окнам и махали руками. Двугорбый явно шутить не собирался. Он шел на крейсерской скорости и когда у него иссякнет запал никто не знал. Все, что нам оставалось, это следовать в фарватере и надеяться на лучшее.
Все закончилось также неожиданно. Джафар на полном ходу свернул к обочине и встал колом. Вытянув шею, что-то стал рассматривать внизу. Наш друг кулем рухнул на долгожданную землю. Через мгновение мы были рядом. Подтянулся фотограф. Игорек лежал на спине раскинув руки и напоминал распятого мученика, осыпанного пылью.
- Живой?! – одновременно спросили все трое.
Спасенный выплюнул песчинки и приподнялся на локтях.
- Бля, я хемингуэю! Мужик, ты чё, специально так сделал?! – зарычал он в сторону фотографа.
- Я же говорил, не брыкайся! – отпарировал тот, ловя бунтаря за поводья. Но тот и не думал убегать. Джафар как ни в чем не бывало с аппетитом пожирал заросли верблюжьей колючки.
К счастью для фотографа, в то наивное время еще не было понятия морального ущерба. Папарацци отделался малой кровью: Игорек простил вероломный поступок животного, а фотограф вернул деньги. Таким образом героическая фотосессия обошлась Игорьку бесплатно.
Скрепя сердце, я сознался, что случайно прихватил бутылку сухого вина. Достоевский краснея вытащил свою любимую баклажку из нержавейки, в ней был коньяк. Пострадавший повеселел:
- Блин, ну, вы даете! А как же здоровье?!
Небольшой спор завершился консенсусом, что после пережитого, в виде исключения, на пару часов можно нарушить режим. Мы спустились к горной речке и устроили пикник. Уже там Игорек почувствовал, что в горячке боя не заметил, что ушиб копчик. Мы с Достоевским провели предварительный медицинский осмотр и убедились, что действительно присутствует локальное посинение.
История про копчик достойна отдельного рассказа, возможно, когда-нибудь он появится. У Игорька действительно была проблема с копчиком. Точнее, проблема была, но сам копчика отсутствовал. Он лишился его в армии. Этот случай должен попасть в анналы Истории военного искусства. В частности в главу: «как нельзя вести себя на стрельбах, даже если официально объявлено, что стрельбы закончились». Из всего полка только Игорьку пришло в голову перед посадкой в грузовик облегчиться за мишенью. Как раз в это время кто-то из офицеров обнаружил несколько патронов и решил употребить их по назначению. Игорек, видимо, выбрал самую привлекательную мишень. Офицеру она тоже приглянулась. По словам Игорька, ему сначала показалось, что кто-то невидимый дал ему под зад хорошего пендаля. Только потом он услышал выстрелы. Пуля задела копчик и прошила ягодицу. Он кубарем вывалился из-за мишени и даже пытался перебежками покинуть огневой рубеж. По его словам, офицеры неслись к нему с зелеными лицами и впервые наперебой предлагали сигареты. Игорек перенес несколько операций, полгода прокосил в больнице. До самого дембеля он слыл местной достопримечательностью в полку. Офицеры его показывали молодым солдатам, уважительно шептались: а это наш вжопураненный идет.
Мы провалялись у речки до вечера, пока не прикончили сухое и коньяк. Игорек обнаружил в своем кармане деньги Джафара и потащил нас в шашлычную.
Вероломного пенсионера я потом видел несколько раз в городе. Верблюд также занимался нужным делом: позировал в парках, невозмутимо торчал у родного цирка, вокруг него всегда крутилась детвора. На празднике Наурыз он с достоинством пребывал в раздумьях среди белых праздничных юрт. В дальнейшем, размышляя над происшедшим, я не раз гадал, что же стало спусковым крючком для мирного животного? Из множества вариантов, остановился на том, что благородный Джафар принял нас за клоунов и ему непреодолимо захотелось на родную арену. Теперь всякий раз, когда вижу этих симпатичных животных, я вспоминаю наше Медео с Верблюдом.
От автора: это уже второй рассказ о моих друзьях молодости, думаю, не последний. Здесь, кто не читал, найдет первую часть «Борщ как оружие пролетариата»: http://www.proza.ru/2013/04/16/985