Проза.ру

Просто Шилова

                                         ПРОСТО ШИЛОВА
                                 (метаморфозы  лысой  певицы)
 
Если честно, то Марину я вообще не знал. Точнее, знал, но предельно скудно: так, несколько раз на уроках вокала сталкивались, на улице иногда парой слов перекидывались да еще в Комсомольске вместе фестивалили сколько-то лет назад. Разрозненные, мозаичные фрагменты нашего общения так никогда и не сложились в законченное смысловое панно, не свились в занятную фабулу, которую можно было бы положить в основу легкого, незатейливого рассказа о странной девушке. Никакие сюжетообразующие детали из жизни Шиловой не коснулись моего чуткого писательского уха, а те отдельные упоминания о Маринке, что все-таки настигали меня, имели несколько отстраненный, созерцательно-поэтический характер. Когда в подвыпившей компании кто-то упоминал о Шиловой, то это всегда было нечто абсурдное. Например, что накануне она абсолютно голая бегала по центральному парку культуры и отдыха; или что летом на море беременную Марину исступленно снимал на пленку фотохудожник Сережа Головач – известный певец обнаженного мужского тела; или же что теплой дождливой ночью вдребезину пьяная Шилова сидела в луже посреди тротуара и ржала, как та лошадь, улюлюкая в лицо шарахавшимся от нее прохожим. Понятно, что такие сведения недостаточно хороши для повествовательных узоров добротного литературного произведения, и лично я из подобных лоскутков сюжет не скрою.

Мне для написания полноценного рассказа всегда нужно было увидеть внутреннюю логику развертываемых событий и распознать закономерную связь между отдельными деталями. Обычно сама жизнь с избытком поставляла мне материал для художественной обработки – знай только подмечай линии судьбы моих будущих персонажей да переноси их на бумагу. Я полагал, что с портретом Шиловой все будет точно так же – отчего же нет: личность она яркая, сумасбродка каких свет не видывал, талантлива до безобразия, – словом, пиши о ней и наслаждайся готовеньким образом, словно для тебя созданным природой. Только не тут-то было: этот цельный, готовенький образ тут же распадался на части всякий раз, как я пытался охватить его своим обобщающим писательским интеллектом и оставить словесный оттиск Маринкиной личности на бумаге. После очередной неудачи у меня даже мелькнула мысль, что Шилова по своей глубинной организации – это дремучий, беспробудный Хаос спонтанных проявлений духа. Хаос, который не поддается структурированию и дрессировке универсальным законом логики. Поработай-ка с таким материалом, писатель!

Однако я не из тех, кто быстро отступается от задуманного, и потому  решил-таки начать рассказ – авось, думаю, интуиция меня на верный путь выведет. Не мудрствуя лукаво, я лихо стартанул повествование с финала, то есть с сообщения о том, что Шилова переехала из Хабаровска в Санкт-Петербург. Выглядела интродукция следующим образом:
 «Жаль, конечно, что Марина все-таки упорхнула от нас в Питер, но что поделать? Девушке, видите ли, захотелось культуры и свободы. Можно подумать, ей здесь не хватало ни того, ни другого. Да она сама себе Министерство Культуры – одновременно дикой и утонченной, современной и архаичной, нелепой по форме, как пьеса Ионеско, и столь же глубокой по содержанию. А что касается свободы, то, по-моему, Шиловой абсолютно до фонаря, где носиться по ночам в голом виде – нарезать круги в парках провинциального Хабаровска или же скакать обезбашенной антилопой вдоль по Невскому.

Существует, правда, один весомый фактор, сыгравший определяющую роль в скоропалительном решении Шиловой оставить нашу глухомань и перекочевать в Санкт-Петербург. Побывав как-то раз на питерском концерте академического вокала, Марина в смятении и восторге поняла, что никогда, никогда в жизни не слышала такого божественного пения, и рассудила так: если в родном городе ей не суждено испытать подобного эстетического наслаждения, то чего ради ей вообще там прозябать? Что ж, вполне практичное, взвешенное решение тридцатилетней женщины.

– Всё, – с глуховатой мечтательностью в голосе объявила Шилова, как обычно, глядя на меня сверху вниз своим странным, немного удивленным взглядом широко раскрытых глаз. – Решено – продаю квартиру и перебираюсь в Питер. Если бы ты только слышал, как поет тамошняя примадонна! Когда на верхушках она запорхала с ноты на ноту – легко-легко, как бабочка! – я сама чуть не взлетела под потолок. Я тогда подумала: Господи, если ты мне не подарил такого чудного голоса, то дай хотя бы возможность почаще слышать, как распевают столичные оперные дивы. Все, я уезжаю, уезжаю от  вас – без этого пения мне не будет жизни.

Марина стояла, торжественная и серьезная, в своем длинном синем пальто, и мартовский ветер играл рыжеватыми локонами ее роскошных блестящих волос, покрытых широкополой шляпой…»


 «Какое очаровательное уродство, – подумал я, перечитывая через день приведенный выше пассаж, – замечательный образчик вычурной словесной нелепицы: ни стиля, ни мысли, ни просто приличного описания». У такого  дурацкого начала не могло быть будущего, это мне сразу же стало ясно. Я почувствовал, что писать о Шиловой и дальше в подобном реалистическом ключе не имеет смысла.

Внезапно мне в голову пришла идея, которую я нашел небезынтересной: а почему бы не ввернуть в повествование пародийный элемент? Во-первых, это было бы в духе времени (что есть современная литература, как не пережевывание всего написанного в мире ранее?); а во-вторых, при таком подходе образ Шиловой перестал бы замыкаться сам на себе и удачно вписался в культурно-исторический контекст. Таким образом, я задумал обуздать первозданный хаос Маринкиной личности реминисцентной организацией текста – иначе говоря, структурировать ее душу явными и скрытыми цитатами. Мне было все равно, какое литературное творение подвергать пародии, поэтому выбор мой пал на последний прочитанный мною труд – «Рабочая программа по сольному пению преподавателя Хабаровского Краевого Колледжа Искусств Р.О.П.», –  на который я в то время как раз должен был писать рецензию. Не вижу, чем это произведение хуже любого другого…


 «Какое очаровательное уродство, думал я, с удовольствием разглядывая из глубины кресла наголо остриженную беременную девицу, что застыла по стойке смирно (как и положено на уроках Ольги Павловны) посреди классной комнаты. Абсурдно короткое серое платьице прямого покроя, с целомудренными рукавами и стоячим воротничком обтягивало ее вздыбленное чрево, а потом очень быстро переходило в толстые полосатые гетры ядовитых оттенков. На лице девушки несколькими выразительными штрихами была живо написана отчаянная попытка почувствовать пресловутую «вокальную маску», которая, по словам О.П., при правильном посыле звука должна потрескивать за ушами, вибрировать в области носа, резонировать и вообще давать о себе знать ощущением неизбывного кайфа. Судя по страдальческой складке, прорезавшей увлажненный лоб ученицы, ее испуганному, немигающему взгляду и судорожно округленному рту, она была пока слишком далека от того загадочного блаженства, о необходимости постижения которого талдычили все преподаватели вокала со времен Глинки.

– Ну, Мариночка, как ты себя чувствуешь? – бодро поинтересовалась Ольга Павловна, заставив несчастную беременную издать заключительный соль-диезный вопль вокализа, который словно специально был изобретен садюгой-композитором для изощренных издевательств над певцом-неофитом. – Глотка устала?
– Нет, задница устала, – с кротостью в голосе пожаловалась девушка, естественным движением рук разминая вышеупомянутое место. – Вы мне велели в начале урока покрепче сжать ягодицы, чтобы лучше столб дыхания почувствовать, и я немного переусердствовала. Ой, что же делать? Кажется, у меня свело правую полужопицу. Или левую? Что-то не могу понять.
– Шилова, ты меня в гроб отправишь собственной непосредственностью, – воскликнула Ольга Павловна и разразилась своим знаменитым оглушительным смехом, опертым на диафрагму и технически безупречно выстроенным, отчего продолжительные его раскаты, мощно отражаемые головными резонаторами нашего педагога, разлетались по всем пяти этажам детского эстетического центра. – Что же ты меня перед учениками позоришь? Эдак ты еще скажешь, что я из вас тут инвалидов делаю… Ты письмо-то во Францию отправила?
– А то как же, – отозвалась Марина, осторожно опускаясь на стул, чтобы перевести дух после вокальной экзекуции, – в наилучшем виде, на французском языке. Все-все про себя будущему супругу поведала, чтоб он знал, какую звезду ему суждено на груди пригреть. Написала, что танцую, как Исидора Дункан, пою лучше, чем Мария Каллос, и просто божественно играю на фортепиано. Я же не сильно преувеличила? Про будущего ребенка, правда,  из стыдливости умолчала: он же думает, что я еще девственница и мне лишь на будущий год восемнадцать стукнет. Я ему даже свое целомудренное фото в белом прозрачном пеньюаре послала – вроде как символ чистоты и непорочности, правда ведь?
– Шилова, иди отсюда, старая развратница! – снова заходясь от хохота, возопила Ольга Павловна. – Нечего мне тут молоденьких юношей смущать.

Беременная дева послушно оторвала зад от сидения и, грустно покорябав длинными ухоженными ногтями свой безволосый череп, направила гордо торчавший живот к выходу».


Несмотря на то, что такой путь повествования выглядел определенно привлекательнее, он все же изначально вел в западню линейно развертываемого сюжета, который, по моим ощущениям, был абсолютно неуместен для создания Маринкиного портрета. Хотя некоторые литературные аллюзии в тексте и придавали ему известный объем звучания, образуя ненавязчивое двухголосье, но все же не решали проблему адекватного раскрытия шиловской индивидуальности. Каждое мгновение своей жизни Марина словно проживала сразу в нескольких измерениях. Она не перетекала подобно другим людям из одного состояния сознания в другое: все сосуществующие в ее душе реальности мерцали одновременно, будто мириады звезд в ночном небе, и каждая из них как бы подсвечивала, тонировала доминирующее на данный момент измерение Маринкиной психики. Личность Шиловой была не одноголосной мелодией с плавными модуляциями, а полифонической какофонией с хаотичным перехлестыванием голосов, и задача породить убедительный словесный образ этого многоголосного перехлеста по-прежнему ставила меня в тупик.

В самом деле, как описать хотя бы знаменитый Шиловский взгляд – так, чтобы вы смогли сполна ощутить его на своей шкуре? От ее взора некоторым становилось не по себе: Марина будто бы смотрела вам в глаза (всегда слегка удивленно, с какой-то шизофренической отстраненностью), но в то же время взгляд этот словно растекался во все стороны одновременно, сканируя физическое пространство вокруг вас, а заодно исследуя внутренности вашей души, отчего иногда за пазухой у вас пробегал жутковатый холодок. У меня порой возникало такое чувство, будто через эти зрачки за вами наблюдают пытливые представители иноземных цивилизаций, и потому общаться с Шиловой далеко не всегда было уютно. От космического закулисья, таящегося за радужной оболочкой Маринкиных глаз, веяло вселенской отчужденностью и печалью.

Из-за того, что большие, округлые глаза Шиловой были обрамлены неизменно припухшими, тяжело набрякшими веками, прорезанными крупными морщинами, взгляд ее всегда казался усталым – причем не будничной, повседневной усталостью, а какой-то фундаментальной истомой, по капле накопленной за несколько столетий. То была не человеческая утомленность жизнью – то была изможденность Вселенной собственным нескончаемым бытием…


Помню, мы возвращались на междугородном автобусе «Комсомольск – Хабаровск» с креативного фестиваля «Перспектива комнаты». Участники его все еще пребывали в текуче-раскрепощенном (психиатр сказал бы, нездорово пограничном) состоянии сознания. Если для меня подобное измененное состояние было в новинку и я характеризовал его крылатым выражением «крыша поехала», то Шилова, похоже, проводила в этой растекшейся созерцательности большую часть жизни и чувствовала себя там превосходно. Марина сидела рядом со мной, но казалось, что она расползлась по всему салону и активно сосуществовала с окружавшими нас людьми. Композитор Саша, с которым накануне вечером Шилова устроила грандиозное шоу музыкальной импровизации, ласково поглаживал ее ногу – Маринка предусмотрительно выдвинула нижнюю конечность в проход между креслами, чтобы облегчить Саше его галантные ухаживания. В это же время Шилова успевала вполглаза читать вместе со мной французский роман о жизни знатной римлянки, по ходу отпуская сдержанно-восхищенные замечания; фривольно шутила с художником из нашей тусовки, что сидел далеко позади нас, и одновременно вполголоса напевала целомудренный шлягер «Les Feuilles Mortes», который мы записали с ней дуэтом на радио. Все эти синхронные действия, казалось, нисколько не мешали друг другу, и каждое из них Марина выполняла от всей души, разделяя свое тело и сознание на несколько частей, но при этом словно парила сама над собой, оставаясь все время загадочно-отстраненной.
Уникальная особенность Шиловой пребывать как бы сразу в нескольких местах, общаться со всеми одновременно и в то же время находиться глубоко в себе натолкнула меня на мысль о том, что писать о Марине надо именно так – сразу обо всем, очень кратко, быстро сменяя картинки и создавая у читателя ощущение одновременности ее существования в разных плоскостях реальности.


 «Застенчивый танец в ночи. Осушив невесть какую по счету бутыль красного вина, мы перебрались из театральной гостиной в зрительный зал, где устроили соревнования в импровизированном танце. Марина была великолепна. То и дело исчезая за кулисами, она тут же появлялась перед зрителями в очередном потешном облачении – каких-то живописных тряпках, найденных в гримуборной, – и создавала все новые и новые пластические образы. Тело ее обладало поистине животной силой и невообразимой грацией. Под конец она выбежала на сцену с обнаженной грудью и исполнила танец пьяной нимфы. Восторгам зрителей не было предела. На следующий день Марина убедительно просила меня не рассказывать о ее плясках нашему педагогу по вокалу – иногда она проявляет невероятную стыдливость.


Имя для дочери. Как-то весной мы столкнулись с Шиловой на улице. Заметив, что у нее уже нет живота, я спросил, как назвали ребенка. Оказалось, Мартой. Потому что, объяснила Марина, родилась она как раз в марте. Я отметил про себя, что одну вредную козу из детской сказки тоже окрестили Мартой. По той же причине.


Шиловская находчивость. В разговоре за общим столом возникла продолжительная заминка. Участники ежевечерних фестивальных посиделок уткнулись носом в свои бокалы или с натянутой улыбкой перемалывали зубами сырные бутерброды.
– А знаете, – внезапно громко спросила Марина, – знаете, как я в детстве развлекала соседей? Я выходила на балкон и пела матершинные оперы, которые сочиняла на ходу. Вот такую, например…
Маринка прогнула спину, выпятив зад так, словно ей туда воткнули острый инструмент (от которого, вероятно, произошла ее фамилия), вытянула физиономию и, закатив глаза, оглушительно пропела утробным голосом:

                        Ах, что ж ты делаешь, уро-о-о-од?
                        Скотина! Мать твою ети-и-и!
                        Опять, подлюка, не помы-ы-ы-ыл
                        Посуду, ё-о-о-… ый ты в рот!

Все сидящие за столом захмыкали, а некоторые дамы со смущенным хихиканьем спрятали лица в ладошки. Никто не знал, как правильно реагировать на Маринкину выходку, но, к счастью, все благодаря ей расслабились и общее напряжение спало. Порой только несусветная глупость или пикантная пошлость способна спасти отчаянное положение.


Лицо Шиловой. Сказать что-то однозначное о Маринкином лице, наверное, невозможно. Скорее всего, это говорит о сложности ее натуры. Малейшее эмоциональное дуновение изменяет что-либо в ее внешности. При этом мимика на Маринкином лице вроде бы остается прежней – происходит изменение какого-то другого порядка, которое, тем не менее, сильно преображает ее чело. Так при перепадах электрического напряжения дрожит свет в лампочке – мерцание вроде бы и незаметно для глаза, но атмосфера становится иной.
В целом, назвать Шилову красивой нельзя: массивный нос, большой рот, края четко очерченных губ приподняты в загадочной улыбке а ля  Джоконда, глаза глубоко посажены и близко сдвинуты к переносице. Нижние веки и щеки ее слегка одутловаты, а носогубные складки сильно выделены. Кожа для тридцатитрехлетней женщины выглядит староватой – какой-то дряблой, что ли, и очень сухой. Плохой тонус кожных покровов усиливает ощущение преждевременного увядания, и это не прибавляет Марине красоты.

В то же время лицо Шиловой притягивает своей несуразностью. Если долго на него смотреть, оно становится почти красивым: думаю, это происходит потому, что сквозь грубые черты и опадающую кожу начинает сочиться вневременное, божественное сияние ее бессмертной сущности.


Робкие признания. Перед спектаклем мы с Мариной зашли в гардероб, чтобы помочь Валерке принимать у зрителей одежду.

– Мальчики, скажите, может, я извращенка? – внезапно с печалью спросила Шилова.
–  Может быть, – весело сказал Валера. – А в чем дело, Марусь?
– Недавно я играла с кошкой. Она ползала по мне, ползала, и тут я сдуру взяла валерьянку, намазала себе сосок, и она, естественно, начала его лизать. Это, наверно, ужасно, но мне стало так сладко, что я кончила.
– Это еще что, – отозвался я. – Мой диагноз потяжелее будет: я – некрозоофил. Когда я работаю в гардеробе, страсть как люблю тереться щекой о натуральные меховые изделия. Особенно о норковые шубы за две тысячи долларов. Вот где меня колбасит так колбасит! Ну и что, по-вашему, это нормально?
– Дети мои, – строго сказал Валера, – все, что доставляет человеку удовольствие и не причиняет вреда другим – совершенно нормально. А вот то, что ты, Маша, сейчас сидишь на моей шапке, в которой мне еще невесть сколько лет ходить – это, извини, уже есть противоестественный акт.


Картина, которую нельзя забыть. Шилова, молча стоящая за спиной музыканта Саши. Он очень эмоционально о чем-то рассказывает, чуть слюной не брызжет, а она неподвижно стоит, положив руки ему на плечи, и улыбается своей неуловимой леонардовой улыбкой. На Марине строгая синяя шляпа, надетая поверх завязанной под подбородком косынки. Шилова некрасива и прекрасна одновременно. Женщина из другой эпохи – может, из прошлого, а может, из будущего.


Маринкина музыка. Мы находились одни в скудно освещенной театральной комнате для гостей. Шилова сидела за старым черным роялем и играла собственные композиции. Ее музыка не имела четкой формы, не имела даже начала и конца. Это был некий поток лирической импровизации, слушать которую хотелось часами. Лицо Марины выражало спокойствие и казалось немного торжественным.


– Вчера Саша раскритиковал мои сочинения, – не убирая пальцы с клавиш, сказала Шилова. – Заявил, что они несовершенны и поэтому не имеют права на существование. А мне кажется, что моя музыка гениальна. По-моему, она такая же, как я сама.
Марина еще немного поиграла в тишине.
– Полтора года назад я исполняла эту композицию для своего отца, когда он пришел ко мне в гости, – снова заговорила она. – Я закончила играть, и он стал собираться домой. Внезапно мне захотелось его обнять – я не делала этого никогда в жизни. Я подошла к нему и обхватила его плечи руками. Мы простояли, обнявшись, минуты две, и мне было так сладко, что хотелось плакать. А потом папа ушел. Навсегда. Через неделю он умер.


Действо, вызывающее на коже мурашки. Марина на коленях пересекает сцену, преследуемая в полумраке бледно-зеленоватым лучом прожектора. В руках у нее микрофон, и она что-то бормочет себе под нос якобы на иностранном языке. Ее заунывный голос странным образом гармонирует с нереально-потусторонней музыкой, которую наигрывает на своем синтезаторе Саша. Среди беспорядочных звуков, порождаемых Маринкиным горлом, начинают проступать слова, которые она повторяет снова и снова: “Sleep, my baby, don’t cry, my little son” (Спи, мое дитя, не плачь, мой маленький сын). В свете, бросающем на ее лицо мертвенную бледность, она движется к дальнему краю сцены, где сидит Сергей Б. Марина опускается рядом с ним и, продолжая свой тоскливый напев, кладет его голову себе на колени. Это действо такое пронзительно-печальное, что хочется выть вместе с Шиловой: ощущение, что ты попал на тот свет.


Танец вдвоем. Мы с Мариной импровизировали на сцене под шлягер Джо Дассена. Она выше меня ростом, и поэтому я всегда оказывался у нее под мышкой. Кроме того, Шилова взяла на себя мужскую роль и постоянно норовила меня вести. Я попытался восстановить природный баланс и перехватить инициативу: возложив руку на Маринкину оголенную спину, я с силой притянул ее к себе, но в таком положении не смог удержать равновесия, и мы оба повалились на ковровое покрытие. Это была позиция, не очень выгодная для танца, но удобная для поцелуя украдкой. Я потянулся губами к Шиловскому рту, однако она сделала неловкое движение, и мы со стуком поцеловались зубами. Поднимаясь с пола, Марина оборотила ко мне свои умные, проницательные глаза и сказала:

– Я почему-то думаю, тебе сейчас хочется материнской груди.

Психоанализ, блин, в своем историческом развитии.

То, что вызывает умиление. Прозрачный желтый плащ, который Марина надевает на голое тело, чтобы станцевать номер «Добрая фея из деревни Чугуевки».

Трепет, с которым Шилова говорит о педагогических приемах О.П., преподавателя вокала.
Романтическая приподнятость, с которой Марина исполняет ноктюрн Шопена на расстроенном пианино, в чьей клавиатуре не хватает как минимум четырех рабочих клавиш.

Умный и всепрощающий взгляд Шиловой, сидящей под столом в  радиостудии.

Яблоко от яблони. Марина недавно звонила из Питера своей хабаровской подруге. Жаловалась на трехлетнюю Марту – дескать, вредная девчонка растет развратницей каких свет не видывал: раздевается догола, когда в дом приходят мужчины, и отказывается надеть хотя бы трусы.

– Шилова, а что ты хочешь? – сказала Женя, профессиональный психолог. – У девочки хороший пример: давно ли ты в последний раз голой по парку носилась?

Да, великая штука – гены. Таинственная память поколений. Так что нечего недоумевать по поводу странностей собственных детей…»


Как это ни прискорбно, но после вышеприведенных экспериментов с различными стилями письма я был вынужден признать свое поражение: уникальная личность Марины Шиловой не желала поддаваться адекватному художественному осмыслению в рамках литературного произведения. Загадка этой странной девушки оказалась сильнее моего литераторского  дарования – мне не хватило творческой  обезбашенности, чтобы воссоздать в полной мере восторженное безумие ее беспокойного духа. Видекассета, запечатлевшая Маринкино шоу во время арт-перформанса в Комсомольске, оказалась правдивее моего пера, потому что сумела оставить на пленке ауру, окружавшую Шилову во время ее сумасшедшего выступления, и передать зрителю исходящую от нее бешеную энергию. Я со вздохом закрыл тетрадь со своими набросками и включил видео – еще раз полюбоваться на причину моей досадной писательской неудачи.

Арт-перформанс с его множеством параллельно развивающихся на сцене действий очень близок по своей сути личностной организации Марины Шиловой, и поэтому, наверное, она со своей способностью к одновременному порождению бесчисленных образов стала поистине душой и духом того представления. Господи, что она тогда вытворяла!

Вообразите себе картинку: на сцене стоит ванна с водой, в которой девушке, раздетой до трусиков, молодой человек бреет ноги, а она проникновенно читает свои стихи; над ванной в оконном проеме расположился лохматый гитарист и исполняет неистовую импровизацию; в глубине сцены на застекленном возвышении самый модный парикмахер города бреет наголо парня, а за ними на экране лихо отплясывает неулыбчивый черно-белый Чарли Чаплин; по площадке ураганом проносится Шилова в костюме доброй феи и тут же исчезает из вида; в углу за швейной машинкой сидит дама в чепчике и шьет мужские семейные трусы розового цвета. Потом сцена постепенно пустеет. Последними ее покидают цирюльник и его лысый клиент…

Тут снова появляется Марина с микрофоном в руке. Она взбирается на застекленный подиум и с интересом разглядывает груду волос, еще недавно мирно росших на голове паренька. Шилова опускается на колени, загребает рукой груду каштановых локонов и с бешеными глазами набивает ими рот, при этом издавая гортанью какой-то животный вопль страсти. Она жует волосы, которые торчат у нее изо рта, потом вскакивает, вынимает клок из пасти и с диким фа-диезным завыванием прижимает его к паху.

Из-за кулис выходит ничего не подозревающий парикмахер с веником и совком в руках и очумело смотрит на Шилову, а та начинает оперным голосом петь арию:

                            Какой-то зверь начес здесь делал!
                            Откуда столько волосни?
                            Глазам не видно ничего!
                            Да, кудри эти – ах! –
                            Лишили меня чувства!

(Парикмахер заносит над подиумом веник, чтобы тихонько смести лохмы, но Шилова останавливает его повелительным жестом руки.)

                            Какой-то странный мэн!
                            Он хочет этим веником
                            Смести всю волосню!
                            Не надо – я ее ем!

(Отталкивает цирюльника рукой.)

                            Зачем вы здесь? Уходите же скорей!
                            Извините! Не смотрите на меня!
                            Я стесняюсь! Я ведь робка!
                            Мне, право, стыдно – ах, стыдно мне!
                            Закройте хотя бы глаза…                           

(Обалдевший парикмахер снова исчезает за кулисами.)

                           Я голодна! Я голодна! Я голодна!

(Слезает с возвышения и выходит на середину сцены.)

                           И вот уж я одна, совсем одна я.
                           Покинул Сашенька меня,
                           Меня не любит он,
                           В нем больше горечи, чем в супе!
                           Вот давеча ложилась было спать я,
                           Он подошел ко мне –
(страстно)                 Сказал: «Глаза закрой!»
(покорно)                  Что ж – нам не привыкать,
                           Мы для вас – как тряпочки,

(Приспускает один рукав и навзничь ложится на пол.)


                           Лежим перед вами, расстилаемся,
                           И все для вас открылись,
                                                                  открылись,
                                                                              открылись!..

(Переворачивается на живот и утыкается носом в пол. Полное затемнение на сцене.)

Все, больше не могу это смотреть. Я и так каждый раз просто захожусь от хохота, глядя на эту шизогонку. Я понял, что о Шиловой ничего не надо писать. Все равно не получится. Ее надо просто видеть. И слышать. Вот и все. Кстати, если увидите Марину в Питере, передавайте ей привет от горе-писателя. Скажите Шиловой по секрету, что она – мой недосягаемый идеал.

Январь – февраль 2004г.



                                                                                        

                           


Рецензии
собирательный образ=идеальной женщины(для мужчин)-своя в доску-умна проницательна монструозна брутальна ненасытна-этакая Родина-мать в мирное время=заметьте и мать и соблазнительница-никому не принадлежит и вроде доступна всем-вы определённо поклонник матриархата. вот уже вторая ваша вещь с определённым сексуальным подтекстом-ваши подсознательные страхи перед ненасытной женской вагиной=которые как шило в мешке.(читать интересно) но не забывайте в каждом произведении отражается автор.

Игорь Богданов 2   14.12.2013 21:24     Заявить о нарушении правил

На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.
Разделы: авторы / произведения / рецензии / поиск / вход для авторов / регистрация / о сервере     Ресурсы: Стихи.ру / Проза.ру