Последний подарок

Теперь, когда миновало около года после того, как один неудачный рейс украинской авиакампании вынес меня  из пределов израильской земли в пределы земли полуострова Крым, я с благодарностью вспоминаю два года, прожитые нами  в поселении Гиват Зэев, которое лежит между Иерусалимом и Рамаллой.

Это было время, когда мой сын еще не успел заинтересоваться наркотиками, а полиция еще не успела заинтересоваться моим сыном. Это было время, когда мне повезло, наконец, с работой, и я бросил ночную развозку газет. Когда моя жена нечаянно нашла двухэтажный коттедж, который сдавался сравнительно недорого, и мы сняли его вместе с мебелью, и когда я впервые задал себе вопрос: что мне делать со свободным временем, дабы прекратить происходящее в моем мозге жужжание самых разных мыслей: от глупых до не очень глупых.

Если не считать концерта Джона Мак-Лафлина в Иерусалиме и моноспектакля "Контрабас", в котором Константин Райкин силой таланта боролся с вялой публикой и жарой, а также дважды посещенного Музея Израиля,  общение наше с внешним миром было минимальным. Мы жили по схеме. Схема была простой и вариаций не предполагала, потому что не одно столетие оттачивалась евреями всех стран. Мы приняли эту схему безропотно, несмотря на всю сомнительность нашей принадлежности к иудаизму, и была она такой: работа-семья-суббота-праздники.
 
На работе я фрезеровал автоклавы. Занятие это было хоть и шумным, но не утомительным. На работе я даже прочитал несколько толстых книг. Кое-кто мне завидовал. Я ставил автоклав, запускал большой программный станок и садился читать, пока  длинный процесс обработки не подойдет к концу. Мои коллеги в это время крутили ручки станков. Я их раздражал. Я ловил на себе их недобрые взгляды, и старался не думать о том, что если меня выгонят, то снова придется  вставать по ночам для развозки газет.

Мастером смены у нас был религиозный еврей Шауль по кличке Косой. Человек он был веселый и безобидный, на кличку свою не обижался, поскольку просто не знал русского языка. Был он и вправду кривым на один глаз, любил народные танцы и работал на пиле, вокруг которой пускался петь и плясать, услышав по радио подходящую музыку. Как-то раз я избавил его от болей в области шеи, после чего он стал постоянно обращаться ко мне по проблемам здоровья, и я, бывало, делал ему массаж прямо на работе, за что он в качестве ответного жеста позволял мне заниматься чтением и решением цумэго.
 Это был настоящий ловелас, который пользовался успехом у женщин, несмотря на свое косоглазие. Он часами говорил по телефону. Телефонный аппарат находился на моем рабочем столе, и я порой становился невольным соучастником его амуров. Я наблюдал за его ухом. Через пять минут разговора оно начинало краснеть, через двадцать становилось лиловым, а через час синим. Я давал своему станку больше оборотов, и замечал, как производимые децибелы влияют на ушной цвет. Я чувствовал себя специалистом.
Через два года кто-то случайно проверит телефонные счета, и Шауля переведут кладовщиком на склад. Оставшиеся пять лет моей работы на этом заводе я честно буду бороться с новым начальством за свое право читать и заниматься посторонними делами.
 
 Неожиданно для меня самого игра стала входить в мою плоть и кровь, затягивать, и я перестал понимать, - я ли играю в Го или Го играет в меня. Благодаря этой забаве я, пожалуй, и смог продержаться  на своей должности так долго, ведь мои баталии в Интернете каким-то непостижимым образом  перетекали на мое рабочее место, где я читал не только постороннюю литературу, но совершенствовался как программист станков с ЧПУ, приобретая, таким образом, непобедимость, свойственную группировке, обладающей двумя глазами. Короче говоря, я достиг совершенства в деле фрезерной обработки автоклавов, и здесь можно было бы поставить точку, если бы вдруг возле меня не стали появляться люди, желающие завладеть и моими знаниями и моим рабочим местом.

А жизнь текла тупо, и, казалось, лишь китайская забава, придавала ей если не смысл, то хотя бы осмысленность. Автоклав за автоклавом, деталь, за которой шла следующая деталь, из дома – на работу и с работы – домой. Сплошная нержавейка! Стружку я находил даже у себя в трусах, и все-таки  был счастлив, не думая о завтрашнем дне, и уже мечтал о заслуженной пенсии, зная совершенно точно, что такое безоблачное положение вещей не может продолжаться бесконечно -  законы эволюции этого не предполагают. Я ждал. Но дождался лишь того, что бросил употреблять алкоголь. С чего это вдруг я бросил пить – сам не пойму! Иной раз сижу возле компьютера на втором этаже снятого коттеджа, ставлю виртуальные камни на виртуальную доску и даже забываю о том, что пора бы уже и напиться. А потом ложусь спать, так и не дождавшись прихода жены с работы, а сына с улицы.

Ночные прогулки по Иерусалиму с тяжелой почтовой сумкой для газет по прошествии каких-то двух месяцев  уже не казались ночным кошмаром. Мне стало не хватать пустынных переулков, одетых в тяжелые влажные облака тумана, сквозь которые едва видны спящие кафе под тусклыми огнями реклам. Стены Старого Города, освещенные желтым светом ночных фонарей, блокпосты с недремлющими пограничниками и тревожная перекличка муэдзинов в моих воспоминаниях уже не несли никакой враждебности. Я по-прежнему просыпался около трех ночи, и сила привычки уже почти несла меня на склад получать газеты. Воспоминание о том, что не нужно ехать на развозку накрывало меня мягкой бархатной темнотой, и я блаженно засыпал, зная, что впереди еще целых три часа сна. Но еще большим блаженством меня накрывала мысль о том, что, когда я приду на работу и дам своему станку грызть очередную деталь, можно будет беспрепятственно дочитать очередную книгу Мураками, послушать радио или разобрать взятую из Интернета партию профессионалов Го.

Всего два месяца назад состоялся мой последний разговор с отцом по телефону. Между нами лежали два моря -  Средиземное и Черное. Тревожные волны проходили сквозь меня, начиная с утра.

Работал я тогда на другом предприятии, которое принадлежало трем братьям, выходцам из Ирана. Устраиваясь к ним,  я ничего не знал о настоящей скупости. Мое финансовое положение было отчаянным, - я устроился на эту работу, не имея другого выхода, за минимальные деньги, и по этой причине был вынужден взять подработку на развозке газет. Ничего удивительного и сверхъестественного – так делают многие, когда расходы превышают доходы. Беда только в том, что это затягивает, и спустя некоторое время мне уже стало казаться, что спать по четыре часа в сутки, не читать книг, не слушать музыку, не играть в Го – это нормально.
Взяла трубку мама, и, скрывая волнение, сообщила, что отец неважно себя чувствует. Все серьезнее, чем обычно, подумалось мне. Отец же, как всегда шутил, рассказал свежий анекдот. «Не волнуйся, - сказал он. – Она преувеличивает»…

Медсестры говорили, что даже в последние минуты своей жизни он продолжал шутить, открыто смеялся в лицо смерти.
Иранцы с пониманием отнеслись к моему отъезду и даже ссудили деньгами на билет, поставив под вопрос всеобщее мнение об их скупости. (Впрочем, когда я вернусь, они вычтут все до последней агоры.)

Я летел в самолете, наблюдая  за радужным кругом,  сидящим на его крыле и за  сочной подсветкой облаков, плывущих внизу. Я думал о том, что этот радужный круг, возможно, является душой моего отца или таинственным воплощением его ангела-хранителя, который теперь принял на себя заботу о моей благополучной доставке домой. Этот ангел, – существуй он на самом деле, - видимо взял на себя  заботу о том, чтобы вырвать меня из железных тисков накатанной колеи, по которой я, подобно общественному насекомому, катался изо дня в день.
Похороны отца  оказались станцией отправления не только для него, но и для меня. Он отправился в пределы неведомые и потусторонние, косвенно предложив мне под иным углом взглянуть на мою собственную жизнь. Я взглянул на нее, и мне почему-то показалось, будто что-то в ней не правильно, не так, как следует, словно бы я что-то нарушаю, как-будто за моей спиной  осталось что-то важное, - такое, что я должен был обязательно заметить, не пропустив мимо своего существа. Но это важное – ускользнуло, поэтому и впереди, как я ни всматривался, была серая и безнадежная пустота.

Контрапунктом моего детства были стихи Маршака, стихи папы и папин живот.
Живот у папы был тугой и звонкий. "Мой звонкий мяч!" – называл я его. Когда мне было шесть лет, мы играли так: я отклоняюсь туловищем назад и ударяюсь об его живот лбом. Внутри у папы что-то шумело и переливалось. Это была терапия и такая игра. Папа просил, и я ударялся.

Папа был круглый. И его грудь, и его живот были покрыты черной кудрявой шерстью. А когда он надевал свою пеструю полосатую рубашку, то становился похожим на арбуз.
« У арбуза – всюду пузо», - наверное, он так писал про самого себя.
Если бы папа умел играть на баяне, то ему, наверное, было бы трудно поместить его у себя на коленях. Но зато спрятанная у него в ладонях губная гармоника и пела и аккомпанировала одновременно.
 
Мне тогда было шесть лет, а ему тридцать три. Жили мы в коммунальной квартире.
В то время режиссер Крымского Театра Кукол Борис Смирнов ставил папину пьесу «Тимка с голубой планеты». Я брал папу за указательный палец, и мы шли смотреть, как это происходит. Я умел читать, и поэтому спросил, почему кукольный театр называется «клубом энергетиков», - (тогда  Театр Кукол располагался в здании этого клуба).
- Так и есть, - сказал папа. – Энергетики – это веселые люди, у которых много способностей и сил. Актеры этого театра – энергетики.
Скоро я в этом убедился. Главный энергетик театра был Смирнов. Он кричал на актеров, и актеры пели папины песни.
- Папа, а ты энергетик? – спросил я.
- Сам подумай,- сказал он.
Я подумал и решил: он энергетик.

Мы шли по улице Пушкина. Солнце нам улыбалось, прохожие улыбались. Я тогда не мог знать, что вместе с нами шагает последний рассвет советского государства, который долгое время будут называть хрущевской оттепелью.
Хорошо идти вместе с папой, держать его указательный палец! На этой улице его знали, с ним здоровались. Звали его Володей, Володенькой или Володечкой, - Владимир Натанович придет потом, а тогда я шел вместе с веселым, задорным, полным энергии молодым человеком, которого совсем недавно приняли в Союз писателей.
                                                                                                                                    
Папа был полон надежд, многие из которых так и не сбылись. Например, он так и не научился водить машину, за границей был раз в жизни, в Венгрии, когда она была еще коммунистической.

Когда я учился в школе, в наши отношения постоянно врывался конфликт, а конфликтовать с ним было опасно, - можно было нарваться на острое слово.
Когда я решил жениться, мы сильно поссорились - моя будущая жена ему не понравилась.
Позже, когда ему исполнится шестьдесят, он полюбит ее, родившую ему внука. Он не станет скрывать за маской отцовства и своей любви ко мне. Время – самый надежный способ сократить все расстояния.
Я повзрослею, он – так и останется в детстве.

Между его молодостью, которую я держал за указательный палец и моей зрелостью, накрывшей своей рукой его увядающую руку, пролег не один десяток лет – для меня целая эпоха, прожитая под сенью папиных крыльев…

Папа был фанатом стихотворения, -  он спал с карандашом под подушкой. Ему снились стихи и, проснувшись, он записывал их. Снился ему детский сюрреализм, примерно такой:
                
                                       Эти детские ясли!
                                       Лучше них – нет на свете!
                                       Как вареники в масле
                                       Там купаются дети.

Папа признавался, что во сне это казалось ему просто гениальным. Наутро все отправлялось в корзину. Жаль, что ничего из этих записей не осталось – могла бы получиться целая книжка для детей, идущих путем Бунюэля.

В своей коммунальной квартире мы жили не слишком бедно: у нас был транзистор «Спидола». Его подарил один моряк, живший по соседству. Эту «Спидолу» моряк уронил, - от нее отлупился большой кусок пластмассы. Моряк, любивший гулять с новыми вещами, теперь этого делать уже не мог и поэтому отдал транзистор папе  и маме. Они приклеили пластмассу на место, и приемник смотрелся как новый.
Теперь мы могли слушать футбол и радионяню.
Папа болел за «Спартак», а я - за сборную. Футбол мы слушали часто и самозабвенно. Однажды папа отказался слушать, хотя был какой-то очень важный матч.
- Почему? - спросил я.
Он посмотрел на меня очень грустно и сказал:
- Умер Маршак.

Прошло более тридцати лет, я летел домой, уже в другую квартиру, где прошла моя юность, вспоминал любимые отцом строчки Маршака:
"Цените жизнь, покуда живы, меж ней и смертью - только миг. А там не будет ни крапивы, ни роз, ни пепельниц, ни книг"…
Радужный круг, поднявшись над крылом самолета, полминуты летел рядом, а потом ушел в облако и скрылся в нем.
Прав ли был поэт? Кто знает!

Ничего нового не бывает на похоронах. Кто-то скорбит, а кто-то делает вид и даже пускает слезу, чтобы показать всем, как ему тошно, а виновнику  торжества смерти, возможно, на это наплевать, или он смотрит на своих родных и близких  со стороны с удивлением, любопытством и даже радостью. Во всяком случае, он теперь точно знает, есть ли там розы, пепельницы и книги.
 
Отец был талантлив, его любили, он написал много хороших  детских стихов, и я, стоя у гроба, где лежало его маленькое, измученное болезнью тело, понимал, что, если у меня и есть хоть какой-нибудь талант, то его сила никогда не приведет ко мне не похороны такого количества людей. Это грустное и мучительное чувство было чувством сожаления, потому что во мне прояснилась мысль, будто с этого момента пошел уже мой собственный отсчет, а сам я уже ничего не успею сделать. За морями ждали хозяева, которым нужно было, чтобы я вернулся и делал для них скучную и бесцветную работу, ждал газетный бизнес и почтовая сумка. И я даже не был уверен в том, ждет ли меня жена и сын. Мои надежды были выжжены под солнцем Иерусалима, а желание лечь в постель и уснуть, которое преследовало меня повсюду на той земле, не давало никаких шансов на их восстановление.

В жизни, как и в игре, мы совершаем ход за ходом. Бывает, что, даже, обдумав свой ход, мы не можем достичь желаемого результата, спотыкаемся и падаем. Поднявшись, шагаем просто, куда глаза глядят, интуитивно выбирая себе путь, идем, не задумываясь и не стараясь понять, куда и зачем  несут нас то ноги, то колеса, то крылья.
И вдруг, пройдя какой-то отрезок своего пути, ты поднимаешь глаза, смотришь на окружающий мир и не узнаешь его. Ты даже не можешь понять, что произошло в красках природы, ее звуках, запахах и в том, как она смотрит на тебя. Но неожиданно становятся понятны не только окружающие люди, но и сам себе ты понятен, а причина, которая заставляла тупо идти в бездну небытия  становится мелкой и безразличной, потому что место, где ты оказался, оказывается тем самым местом, где решается твоя задача.
Была поздняя осень. Холодный степной ветер, пришедший со стороны Перекопа, выдувал из меня скорбь. Пришло время  лететь к теплым дождям Иудеи, и я уже предчувствовал свой следующий шаг, обнимая перед отлетом сгорбившуюся мать.

Когда, вернувшись с похорон, я впервые появился на работе, Рами, персидский еврей, - старший из братьев, бродивший по цеху в сандалиях на босу ногу, тут же попросил сварить ему кофе, коротко выразив свою радость по поводу моего появления и печаль по поводу моего двухнедельного отсутствия. Рами даже покачал головой и глубоко вздохнул. Его брат, Бени, тоже печально покачал головой. И даже младший их брат, Дотан, глубоко вздохнул и покачал головой. А потом настала моя очередь печально качать головой, потому что день тот был днем получения чеков. С меня не только вычли долг, но и мое недельное отсутствие на работе с меня вычли, хотя по закону государства, в котором я теперь жил, дни траура не приравниваются к дням отпуска и должны быть оплачены. Тут я и вспылил. Наговорил своим благодетелям три короба всяких дерзостей и был уволен.
 Теперь у нас оставалась только зарплата жены и та небольшая сумма, которая шла от развозки газет.
Правду говорить легко и приятно – это так, но недавно снятый коттедж, цветочная клумба и чудный внутренний дворик, к которому мы успели привыкнуть, могли моментально исчезнуть.
Моя задача, однако, уже решалась. Я это чувствовал, обнаружив внутри себя нечто независимое от моего рассудка.
 
Впервые за пять лет я увидел своего сына, не находясь в тумане полусна. Это был уже подросток, которому плевать хотелось на занятия в школе, а заодно и на мать с отцом. Иногда по утрам я обнаруживал  его друзей и подружек, спящих вповалку прямо на полу. Когда эти волчата открывали глаза, становилось ясно, что в них нет моего отражения. Мир взрослых  они не замечали и презирали. Я  гневно вспыхивал, хлопал дверью. Со стен падали картины. Сын исчезал надолго, появляясь лишь для того, чтобы попросить денег. Иногда он звонил ночью, просил приехать за ним в Иерусалим, и я ехал. Я встречал его на перекрестке Кинг Джордж и Бен Иегуда  в компании арабских мальчишек, а затем вез домой в Гиват Зэев. Мы молчали. К этому времени все подзатыльники я раздал  и уже высказал все слова, в которых звучали предостережения, просьбы и угрозы. Шансы на восстановление контакта с нашим ребенком просачивались сквозь пальцы, как вода из пригоршни. И я потихоньку стал к этому привыкать, находя спасение в игре, книгах и обработке металлов.

Новое место досталось мне, чуть ли не по наследству. Я совпал во времени и пространстве с отъездом в Канаду Толика Литмановича, который работал на  этом предприятии  в течение шести лет. Мы познакомились и сразу подружились, когда я пришел на завод по направлению от службы трудоустройства. Это был жизнерадостный сангвиник, пишущий стихи, влюбленный в землю Израиля, так же, как я. Когда он посвящал меня в секреты фрезерования автоклавов, мы пили водку и читали стихи. Косой Шауль демократично этого не замечал, - он прикидывался простачком, но был мудр уже тем, что не мешал делу идти своим чередом.
 
 У Толика Литмановича была квартира с видом на Иудейские холмы. Кое-кто называет их горами. Но даже в лучах заката этот космический пейзаж  далек от вида земных гор. Пять лет назад, глядя из своего окна на бледные и молчаливые камни, окружающие город Маале Адумим  Толик Литманович с искренней наивностью решил пожертвовать свою крайнюю плоть, чтобы союз со Всевышним сделал его полноправным гражданином государства иудеев. Трудно и даже невозможно узнать, как отнеслись за облаками к этой жертве, но религиозные друзья и родственники Толика остались довольны. Теперь он не отличался от них формой своего органа, зато независимость его суждений  лилась через край и пересекала все границы религиозных канонов, которые мало помалу довели его до мысли о напрасности совершенного жертвоприношения, ибо раввины, разрешив ему войти в иудейство, решили не пускать туда его русскую жену.

Я вспоминаю, как мы стоим, -  тот самый станок испанской фирмы Anayak, большой и еще не устаревший, - на площадке оператора, движемся по оси икс и даже чувствуем себя, чуть ли не капитанами в рубке.
- «Они жену мою решили в еврейки  не принимать, - говорит он, в то время, как мы оба пересекаем ноль, мягко скользя в минус на ускоренной подаче. –  Надули! Обрезали – и надули! Вот так вот, Юрочка! А на фига мне иудейство без жены и сына?!»
- «Да ладно, бог с ними, живи, как я вторым сортом», - отвечаю я.
- « Нет, дорогой мой, все решено. Еду!»

 Он курит, улыбаясь горькой улыбкой непокоренного судьбой еврея из России. Через семь лет мы встретимся с ним еще раз в его квартире в городе Маале Адумим, та же улыбка будет на его бородатом лице, но принадлежать она будет канадцу.

Вот так, благодаря косности иерусалимских раввинов я и получил свою новую достойно оплачиваемую работу. Может быть, обида прогнала Толика Литмановича  в канадский город Торонто, а может, существовала и другая причина, по которой он уехал, этого мне, наверное, никогда уже не узнать. Просто в результате вышеописанных  событий я оказался в нужном месте в нужное время, и меня иногда посещает мысль, что это последний подарок моего отца.


Рецензии
Написано просто блистательно! Рад!

Валерий Митрохин   11.12.2014 13:45     Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.