Опалёниха

Тимофей Лочинъ
Опалёниха
(быль-небыль)

Деревня наша вдоль по берегу речки «разлеглась». Может потому, что пожары в наши места частенько наведываются, может ещё по какой причине, но речку Опалёнихой прозвали, а когда и в какие времена – кто вспомнит? Вот и деревеньку нашу те, древние люди – предки, значит, наши, что ставили, не долго размышляя, по названию речки и стали называть. И живёт деревенька наша с этим названием – Опалёниха – почитай лет сто-двести иль поболее. Большая, небольшая, а дворов под пятьдесят будет. После коммунистов-то всем миром храм справили: пусть деревянный, но красивый. Верней сказать будет, восстановили тот, значится, что власть советская под кинотеатр приспособила. Писали в разные инстанции, да долго никого не присылали служить к нам. Но  нашёлся, наконец, один желающий – отец Фёдор, архимандрит. Годов на тот момент ему уж к семидесяти, поди, было, вот и согласился дослужить Богу свой земной век в Опалёнихе: а кто ещё в эту северную глухомань поедет-то?

Одна только беда  – с мужиками.
 
Как «новые» времена настали, президент ( так снынчева цари себя прозывать стали ) заступил на престол в Москвах-то новый: то ли Ильцин, то ли Елцин – мы про то всей деревней в старой председательской конторе по радио слушали. Так вот, он самый по этому радио и объявил, чтоб сувернитету, понимаешь, брали все, кто сколь снесёт. Ну и снесли! Колхозик был небольшой, но добрый. Его «снесли» по частям и в рассрочку. А коль колхоза не стало, то с чего каку-никаку денежку и деревенским и властям иметь? Не с чего! И признали где-то там «наверху» Опалёниху бесперспективной. Слово-то какое – в три захода и то выговорить  трудно. А ещё и обидно нам-то: деревня ж – не избы да коровники и прочее имущество, а люди. Да обижаться что толку? Как говорится, любая власть от Бога. Каки сами, и что у Господа в мыслях, видать, просили, так то и дал. Вот или сиди и обиды свои складай в столбик иль живи. А прожить-то и огородами можно. Да ещё бабы успели коров по дворам разобрать: молочные, рекордистки, жалко ж на мясо. Председатель бывший как уехал в область узнавать, что нам делать да как далее жизнь строить, так и пропал. С семьёй своей гуртом: пришлые они были, не местные, и что с таких взять? Вот на машинах и уехал колхозных, да и всё, что можно было снять и демонтировать, так снял и с собой прихватил.

Мужики наши тоже, не долго думая, провода электрические посрезали со столбов да в район за тридцать вёрст свезли. А что делать, если баб своих жалко, а где заработать-то? Слава Богу, с войны ещё империалистическай в привычку вошло: иметь запас в кажном дворе. Вот хозяйки и запасались всегда и постоянно. Ну, света нет, так ночью керосиновы лампы есть. А уж керосину на три поколения вперёд назапасали. Хлеб ещё с царей в каждом доме свой пекли. Грибов да ягод лес всегда вдоволь давал. Дров тоже. Рыбу в нерест как ловили, так и не прекращали. Конешно, в былы годы план давать нужно было, а таперича запасли на все дворы и шабаш: природа, она тож не безмолвна – «ответку» даст, мало не покажется. В обчем, перешли, как говорится, на полное натуральное хозяйство.
 
А мужикам совсем невмоготу стало, кто головастый да рукастый. Им что делать? Ну, пропили самогон, что кажная хозяйка гонит, протрезвели, услыхали по радио, что президент российский, значит, был на заводе, на котором строют для обороны лодки, что под водой ходют, был и говорил, мол, крепить оборону нужно, новые техники какие-то применять, и зарплата вроде огромная. И подались они в края те, к морю Белому. А кто вообще поехал в Сибирь нефть из-под земли добывать – это ж, к бису, в даль каку, прости Господи! Вот бабы и остались да те из мужиков, кому уж те края не по силам. Так они – «старики» эти – без дела-то то ж не могют. Приспособились. Несколько оставшихся лошадок, что сберегли от прихватизации, вместе собрали, брошенную конюшню подлатали, трактор восстановили один да сенокосилку. Кузню, само собой, дед Кузьмич возродил. Он в советские-то годы известным кузнецом был, да и до сих пор рука така, что подкову согнёт. Вот он и поговаривает, когда возле кузни вечерком деды соберутся да немногочисленная детвора, мол, что уменье не пропьёшь и годками не спугнёшь. Ну, бабы ценят своих стариков: насажали да собирают, сушат махру для них. Вечерами такими после трудов правильных деды махру эту в газетки старые сворачивают, в «козьи ножки», да у кузни и сидят да покуривают. Разговоры разговаривают. А бабы им когда и самогоночки поднесут, за что имеют земной поклон в ответ. Нет, не за «продукт», и без оного летом лепота, а за уважение.

Короче говоря, пока сказка эта складывается, жизнь в нашей Опалёнихе налаживаться стала. Отец Фёдор всех на дела общие благословляет. Мир ему в ответ тож помогает: утварь церковную на прицепе тракторном привезли кое-какую, что власти его церковные выделили для храма. Да и кажное воскресенье все от мала до велика в храме нашем: что мы – нехристи какие? Бабы благоустраивают, деды – где что подправить нужно, так это завсегда в радость великую. Вот отец Фёдор и сказал однажды после службы о деле одном мирском, которое мучает его, народу-то. О школе. Детворы пусть и немного, но учиться нужно. А раз учиться нужно, то нужен учитель профессиональный. И сообщил, что в одну из своих поездок он заходил в отдел образования и написал там бумагу о нужде этой. Ну, и чтоб мы ждали, ибо в отделе энтом обещали помочь. Ходатайствовало высокое церковное начальство перед властью светской, а это вам не абы кто – ныне с Церковью считаться стали: даже президент российский, говорят, на все праздники православные в главном храме в Москве службу стоит. Чудеса!

Ну и стали мы ждать учительницу. И не просто так. Всем миром школьное здание отремонтировали. На деньги, что от продажи молока да всякого лесного припасу и мёду с пасеки, что другой дед – Митрич – восстановил, закупили в райцентре нужное оборудование, книжки, учебники, тетрадки да ручки и прочее. А для учительницы обустроили квартирку прям в школе, только вход с другой стороны: они ж городские, вот и постарались угодить на будущее, так сказать. Отец Фёдор, конечно, все труды наши благословлял, но и требовал строго – строг он и к себе и к людям в миру-то, да и мир этому не против, чего там Господа гневить. Монах ведь батюшка-то наш,  с юных лет в учёбе да служении, опыта не занимать. И в трудах наших деревенских всегда впереди с именем Господним. Полюбился он люду, стал и вместо председателя колхоза, и вместо всякой администрации. Привыкли мы: если что делать решил, так сразу к нему за благословением. А там ещё и совет и помощь получишь. На то она и Русь православная! Так и живём. И ждём учительницу для нашей детворы.
 
Как-то раз, в конце июля, как раз накануне Пророка Илии и обретения мощей преподобного Серафима Саровского, из далёкого центра приехала машина грузовая. И прямо к отцу Фёдору, к храму нашему. Из кабины монах могучий выбрался и с ним молодой человек незнакомый. Монах сразу к батюшке нашему с поклоном и бумаги протянул. Батюшка как прочёл, так и просиял весь. И давай в било бить: народ созывать. Собрались все, кто на тот момент был в деревне или где рядом. Оказалось-то что: братия Спасо-Преображенского Соловецкого ставропигиального мужского монастыря на своём монастырском совете постановила оказать помощь нашему храму. Настоятель обители и наш батюшка, было дело, когда-то учились вместе и постриг монашеский получали, да жизнь в служении «развела» их земные пути-дороги. А земля, как верно сказано, круглая, и узнали там на Соловках, что в Опалёнихе храм возродили, отец Фёдор здесь подвизался, и помочь решено было. Звонницу-то миром поставили, а колоколов не на что было заказать. Так они нам колокола отлили и прислали. Короче, всё это в бумагах написано было, каковые и зачитал всему сходу батюшка наш. И ещё письмо доброе от настоятеля.
В общем, обрёл храм голос свой. Радость-то какая!
 
После всех делов и некой сумятицы, пока звонница «пополнялась» присланным подарком, монах отбыл с благодарственным ответом от батюшки нашего. Да и народ тож не в стороне остался: загрузили машину бочками с соленьями лесными и огородными, связками рыбы вяленой, караваями свежеиспечёнными, пару бидонов молока, творогу и прочего припасу не считали. Брат Корнилий – монах энтот огромный так представился люду – аж прослезился, что было очень поразительно: здоров, аки дуб могучий, а сердцем и душою добр и мягок. И долго обнимались ещё на прощанье они с кузнецом нашенским Кузьмичом: подружились как-то, колокола водружая на места.

Короче говоря, машина ушла, а парень молодой остался. Сразу-то не спросили, ибо думали, что с монахом. Да и поразил молодец всех, как только по приезде кепку снял. Рыжей, почти золотой, головой сразил наповал всех. Думали, что такова и на свете не быват, ан – нет! У Господа нашего Иисуса Христа на Руси православной и такое чудо имеет место быть!

В круг, значится, взяли незнакомца рыжего и попросили пояснить, по какому такому делу его в края наши зенесло, каким ветром. Приезжали уже в Опалёниху всякие «бизнесьмены» на предмет земельки прикупить для теремов, да куда им супротив баб с вилами да оглоблями. А энтот вроде не из таковских, не похож.

Опустил незнакомец малые пожитки свои на землю под ноги, кепчонку снял, поклонился на все четыре стороны людям деревенским, да и молвит:
– Учитель я. Из Москвы приехал. Узнал, что школа у вас, люди добрые, без учителя, вот и напросился. Вы не серчайте, что не представился по приезду: некогда ж было, звонницу обустраивали. А зовут меня Петром Алексеевичем.
 
Ну, все присутствующие, канечна, вопрос ему прям «в лоб»:
– Из Москвы самой? А чего ж там-то не устроились, любезный? Все, значит, в столицы стремятся, а ты в глушь северную?

Улыбнулся молодец энтот и ответ держит:
– Вот и мне родители мои, и старшие братья – два их у меня, и три  сестрёнки младшие, этот вопрос всё задавали: зачем в даль такую? МГУ, мол, закончил. Потом – педагогический. С отличием, бумаги представлю. Братья в Москве предлагали устроить в свой бизнес. А я в школу учителем. Но в Москве словно задыхаюсь. Отец даже ругался, что сын академика в деревню собрался, куда и приехать-то – на десяти перекладных! Да смирились. Не подхожу я, люди добрые, к столице, или она ко мне не желает подходить. Свободы там сверх меры, а воздуху, воли для души нет. Нашёл ссылку в Интернете на восстанавливающиеся или восстановленные церкви в деревнях на севере, почитал и подумал, что школы должны быть, раз церкви восстанавливаются. А потом уж созвонились с Архангельском, с отделом образования. Там нашли заявку. И так мне запало название деревни Вашей, – Опалёниха – что понял: если не поеду и сам не увижу, то век себе не прощу. Собрался и сейчас перед Вами стою. Понимаю, что время нужно, чтобы лучше узнать друг друга. Потому я испрашиваю сейчас у всего схода: год учить детей буду, а потом сами смотрите – принять или нет. Испрашиваю, потому как я лишь проситель, а хозяева – Вы, люди добрые.

И, значится, опять кланяется всем до полу. Учтивый прям сверх меры.  Да и как всё о себе сказал-то? Что образованный, так без похвальбы, а для информации, мимоходом. О семье родной – с теплом в голосе, но и с некоторой долей иронии, что, мол, простого не поймут: воздуху ему там не хватат, воли. Иш-ты! И про то, что если места наши не увидит, то себе не простит, так это вышло твёрдо: характер есть. Строг, знать, к себе в учении и по жизни. И отца – это академика! – смог убедить, раз здесь пред людом стоит сейчас. Мож, потому в Москвах не пригодился?

Тут батюшка наш отец Фёдор вмешался. Бабам сказал, чтоб вещички учителькие занесли в его квартирку. А самого в храм утащил.

Так появился в Опалёнихе учитель. Спервоначалу меж собой прозвали Рыжим, но не прижилось. Учитель-то не только в школе детишек по индивидуальной программе для каждого учить стал. Но и в кажну избу с семьями познакомиться зашёл. Да так и стал посещать постоянно, и не только у кого детишки в школе учатся, но всех. Вещей у Петра Лексеича вроде как и немного было, но тяжеленьки. И всё книги, книги. И отдельно компьютер такой переносной, что в сумке на плече носить можно. Говорилось выше, что провода-то мужики порезали электрические. Так учитель вместе с дедами малую станцию электрическую из брошенного оборудования колхозного соорудил. В одну из поездок в район куда-то зашёл, с кем-то договорился и приехали электрики, сеть местную наладили, раз в месяц солярку завозить стали. А это како благо – на северах у нас зимы-то длинные, а свет в окошках и на улицах даж, наверное, из космосу видно. И платить в район только за солярку для станции этой. От сети этой и заряжал свой компьютер. И для школы купил несколько компьютеров. Хотели ему компенсировать, но не вышло: сказал, что это его сбережения ещё с тех пор, когда в столице учительствовал, и что как желает, так их и тратит, потому, как мужик, а если кому-то не нравится, то он извиняется, но отчитываться за свои личные покупки ни перед кем не собирается. Мягко так это сказал, словно бритвой отбрил.

Бабы, само собой, у кого мужики в края дальние подались, и те, что при оставшихся мужиках, и те, что в сок входить стали, заботой учителя окружили. Чё с них возьмёшь – бабы, они бабы и есть. Возрасту у них нет никакогу, это про наших северных верно сказано. Да и Пётр Лексеич молодой да красавец, вот и вьются. Он, конешна, ко всем с почтением: кому что подправить, коль попросют, по хозяйству, завсегда. И мужики, что остались при бабах-то, что интересно, без ревности и мордобою. Так уж учитель вёл себя: устройство евонное внутреннее, надоть, таковое, что и повода ни разу не дал. В смысле, что если где с женой и муж имеется, так с мужиком заодно что-то вечерами пилят и строгают. А уж с теми, у кого девки заневестились, так тонко подавал себя, не подкопаешься. И ни тени притворства какого, всё искренне, от сердца. Последних-то, заневестившихся, он за год, что испросил у схода, подготовил для поступления в учёбу, куда избрали. И парней не забыл. Пусть и тех и других и немного, но всех подготовил, хлопотал через свой Интернет как-то. В семье своей Петра Лексеича, видать, крепко все любили: мож, потому, что младший по линии мужской. Сами предложили помощь, учитель наш не просил. И наши все поступили в учёбу, а учительские  браты старшые  помогли с бытовым устройством. Родителям-то радость кака, коль дитё их в городе образование своё продолжает, да ещё и присмотр есть. И, естественно, учителя благодарить. А тот удивился очень и спрашиват:
– Простите, конечно, меня, люди добрые, но что ж я такого сделал? Это дети всё Ваши, наследственность такая, а я лишь помог проявить её. Обязанность такая, если учитель. Или по другому как-то можно, а? Я по другому не умею, не сердитесь. А за гостинцы спасибо!

И кланяется им поклоном земным. Понятно стало вдруг всем, что Пётр Лексеич навсегда наш, с Опалёнихи. И был с рождения наш, просто ни сам не знал, ни мы не знали.

Что ж касается личной жизни учителя, то на сходе очередном порешали, чтоб  Пётр Лексеич оставался столь, сколь пожелает. И батюшка наш отец Фёдор благословил решение это. И не только потому, что учитель наш с народом кажно воскресенье в храме, в жизни приходской в первых рядах. Тут понятно, крестили его ещё в Москве опосля рождения: отец, советский академик настоял. И все в их семье крещёные ещё со времен Союза Советского. И в заслуги себе это не ставят. Просто, отец Фёдор опытный по части душ людских. И увидал в этом рыжем молодом человеке прямо детскую какую-то открытость, увидал за время, пока изучал, душу чистую, непонятно как сохранившуюся среди столичных соблазнов, и нашедшую место своё и покой в деревеньке Опалёнихе.

И Пётр Лексеич встал и поклонился всему народу до полу в знак благодарности, значит. И принял учительство на постоянно.  А потом ошарашил всех, обратившись к Кузьмичу и жёнке его с просьбой, чтоб тот внучку свою, Настю, в жёны ему отдал. Ну, что к Кузьмичу, так то понятно – он роду своему глава, ему решать. А вот где, когда слюбиться успели? Оба всё время на глазах. Призвал Кузьмич внучку свою, а та как пришла, так все и охнули. Тут и сказать неча: краса северная в чистом виде. Так-то каждодневно вроде и не замечаешь ничего, а вот вошла – коса ниже пояса, глаза синевы речной северной готовы в пучине своей поглотить, румянец от смущения, платьице новое (и когда успела, рукодельница!) только подчёркивает талию, что можно пальцами охватить…. В общем, бабы, конечно, заохали да платочки к губам поприжимали. От радости, конечно. Кузьмич с супругой, значится, встали и спрашивают, мол, когда это успели. На что Настенька глаза подняла, обвела всех взглядом, улыбнулась и молвит:
– А чего же гадать? Вот в тот день, когда Пётр Алексеевич из машины вышел, что колокола привозила, увидали мы друг друга, в глаза посмотрели и ясно всё стало. А год этот мы записочками обменивались. Просто Петя не знал наверняка, оставите его учителем в Опалёнихе или нет. Только я за ним всюду, деда, пойду и спрашивать ничего не буду. Вы уж с бабушкой и вы, папа с мамой, дайте нам благословение. А за то, что год молчали, не судите, простите. Это я не разрешала Пете раньше просить руки моей у вас. Просил разрешить, а я не позволяла. Раз тогда не мною было решено, а всем сходом, что год он должен учительствовать до окончательного  решения. А теперь сход решил, я так поняла, положительно, раз меня позвали. Значит, Петр Алексеевич попросил моей руки. Я согласна. Осталось вам решить.

Чего тут скажешь? Вона как, это ж цельный год записочки, да, может, изредка когда рукой руки коснуться случайно. На такое только наши способны, северные. Видать, учитель не только весь отдавался труду своему каждодневному, но и силы воли достало обычай соблюсти: коль при народе слово сказано, то даже вон девица понимат, что рушить слово нельзя. Всем как-то и подумалось одновременно, что вдруг Пётр Лексеич боком каким из нашенских?

Заканчивая сказ, добавить можно, что молодые ездили в Москву за благословением родителей молодожёна. И оттуда «прикатили» родные с семьями своими и детьми, так что пришлось размещать и у Кузьмича, и у сына его с женой – родителей невесты, и даже батюшка приютил кого из родни. И венчание торжественное было. Братья старшие Петра Лексеича настояли и пристроили на свои деньги в подарок к квартирке школьной пристройку. Для увеличения семейства. И чтоб кто ни говорил, но им очень наша Опалёниха пришлась по сердцу. Особенно, детишкам ихним. Речка, лес кругом. На второй день свадьбы они брату своему сообщили, что сход разрешил им выкупить две пустующие избы, деньги в общую казну уже положены. А теремов строить они не будут, терема в Москвах есть. Здесь, в Опалёнихе, только так, как народ скажет. Да и много ли для счастья-то нужно? Перед фактом поставили. А муж молодой только ласково улыбался и всё глядел и наглядеться не мог на суженую.

Да, конечно, чуток не забыл. Вопрос остался один без ответа. А где ж мужики, что за деньгой поехали? Кто вернулся, а кто – да шут их знает. Рассея велика, где сыщешь-то? Таки дела, прости Господи!
Лишь на берегу Опалёнихи летом с удочками сидит ребятня, среди которых один дядя с огненно-рыжей шевелюрой. Рядом два малых «красноголовика». Учитель это наш – опалёнинский. И стихи читат:
«А я тихо посижу, посижу,
На сторонушку свою погляжу.
А она – в ответ! – на меня
Поглядит красотами дня.

И не насмотреться никак
Друг на друга станется нам…
Вот занятно: сколь случилося драм,
А живём, живём в Любви! Просто так!».

12.2006, 07.2007, 02.2008, 04.2013 гг.
Сергей И. Горшков.
Обозерская – Северодвинск – Москва – Псков.
            


Рецензии
Замечательный рассказ!
Спасибо, Сергей Игоревич!
Русский человек нигде не пропадёт.
Удачи Вам и тепла!

Эльвира Гусева   07.04.2013 15:05     Заявить о нарушении