Как я был ментом

Ментом я был всего один день. Точнее, несколько часов. Те несколько часов, когда, облачившись в неопределенного цвета мятые штаны и тужурку с пустыми погонами, положив на голову то, что костюмерша назвала «кепи», ждал, пока меня, наконец, позовут. Но они всё не звали. Только бегали взад-вперед, суетились, нервничали, ругались между собой, тихонько шипели в сторону орущего во все стороны режиссера.
Я сидел и наблюдал за ними. Это была элита. Боги кинематографа. Так объяснил мне один человек, с которым я месяц назад стоял в бесконечной очереди за водительскими правами. На вид ему можно было дать лет тридцать. Он был в старой кожаной куртке, имел желтые с черными табачными узорами зубы и лоснящуюся прическу а ля Король рок-н-ролла. То ли ассистент, то ли помощник режиссера… Человек, нафаршированный комплексами.
- Мы – элита. Мы – всё. Все те, кто по ту сторону камеры – быдло. Ничто. Не люди. Ну кроме известных актеров, разве что. Да и то, смотря кто…
Более всего раздражал абсолютно спокойный и уверенный тон, которым  он выплевывал мне под ноги свои тезисы. Мне, который, по его понятиям, фактически не являлся человеком.
Нет, среди массовки действительно встречалось довольно много разного рода маргиналов, по преимуществу люди пьющие. Но… Я тогда попытался с ним поспорить. Рассказал об одном знакомом профессоре-математике, которого на съемочную площадку привело чистое любопытство и детская мечта о волшебном мире кино. Но мой случайный собеседник только улыбался, закрывая глаза от удовольствия.
- Всё равно. Быдло. Все без исключения. Мы – элита…
Я бы еще, наверное, мог в это поверить, если бы не провел на съемках в качестве «актера массовых сцен» четверть своей сознательной жизни. Признаться, нигде и никогда – ни на заводе, где я пропил с работягами три года, ни на рынке, где мне приходилось рубить топором гнилое мясо и расколачивать о бетонный пол ледяные коробки с ножками Буша, не видел я такой концентрации жлобства, цинизма и человеческой примитивности, как на съемочных площадках Северной столицы!
Я сидел и курил. Элита продолжала бегать и материться. Их мушиная суета утомляла. Я решил не терять времени даром и начал вживаться в роль. Мне предстояло войти в тюремную камеру, имея при этом зловещий вид, выдернуть за шкирку жертву и увести ее на истязание. Всё. Так объяснили. Это даже не массовка уже, а можно сказать, целый эпизод! Только без слов. А без слов выразить свою опричную сущность, может быть, еще труднее. Для этого мне была дана резиновая палка, к портупее прицеплена кобура с газовым пистолетом и наручники.
Самое трудное в нашем деле – ждать. Например, ждать, когда соблаговолят покормить. Или когда станет известно, что кормить не будут.  Ждать, когда скажут, когда будут деньги. И будут ли вообще. И главное - ждать, когда позовут «торговать лицом». Ради нескольких минут – только чтобы один раз мелькнуть на экране, а может быть, и вовсе остаться за кадром, маяться ожиданием приходится иногда весь день.
Меня всё не звали и не звали. Охотница за головами, бригадирша по массовке – толстая коричневокожая тетка в шерстяном коричневом пончо (это летом-то, в такую жару!) с безразмерными бусами и столь же огромными родинками на шее курила, не переставая, одну за другой коричневые сигареты, всякий раз отламывая фильтр вампирическим своим маникюром. «Никотиновая жаба», - подумал я о ней, и тут же побранил себя за подуманное: «Не говори так о женщине, подлец, даже про себя, даже если она действительно жаба». Но возвышенный образ мыслей сохранялся не долго. Место действия, а точнее, бездействия, к этому никак не располагало: снимали в настоящей ментовке, на набережной Обводного канала, напротив краснокирпичных башен резиновой фабрики «Треугольник». Отличить настоящих милиционеров от нас, слонявшихся по двору, таких же похмельных и злых, было трудно. Тот день был жарок и сух, я сидел в тени и вживался в роль, но не долго – вскоре мне это наскучило до икоты. Я достал карманный томик Гумилева и снова закурил. Ко мне подошла озабоченного вида костюмерша, сняла с меня «кепи», повертела его в руках, снова надела мне ее на голову, но потом опять сняла, матерно выругалась и ушла. Ее долго не было, за это время из-за меня, вернее, из-за моего лица успели поссориться две гримерши. Одна – по-видимому, старшая, в смысле – главная, другая – младшая, красивая и строптивая. Первая уверяла, что мне нужна щетина и походя отругала меня за гладкость лица. Вторая красиво упиралась – наверное, просто не хотела возиться. Но щетину мне все же принесла – противную волосяную пыль в коробочке. Намазав мне подбородок и щеки клеем, от которого мгновенно стянуло кожу, она вся скривилась от отвращения, как будто эту дрянь приклеивали не на мое, а на ее лицо. Я же смирял себя мыслью, что искусство требует жертв. Видимо, без щетины моя физиономия выглядела не так свирепо. Как бы то ни было, но перед съемкой меня все же побрили – режиссер заорал, замахал на меня руками – как будто виноват был именно я… Однако это было потом, носить на лице эту труху мне пришлось долго. Снимали других, меня же оставили на потом. Я осмелился спросить у помрежа, когда это «потом» настанет, и неожиданно получил вполне вежливый и точный ответ: примерно через два часа. Эти два часа нужно было провести  с пользой. Почитав еще немного, я пошел болтаться по набережной канала. Съел два эскимо, выпил бутылку какой-то сладенькой водички, отчего вскоре нестерпимо захотелось выпить чего-нибудь еще. Жажду пришлось залить бутылкой Архыза. Еще немного, и я мог прокутить весь свой пока еще не заработанный гонорар.
Внезапно из-за угла на меня бросился красный и совершенно круглый Начальник. Был он круглый вдвойне, ибо состоял из двух округлостей, точнее, окружностей  - собственно себя, своего туловища, и огромной, задранной вверх и похожей на нимб фуражки. В том, что это был именно Начальник, сомнений не было. Если бы даже на его плечах не было полковничьих погон, о его руководящей сущности сразу же сообщили бы его радостно-злые глазки, загоревшиеся при виде той жалкой инфузории, каковой в тот момент выглядел в этих глазках я. Смотрел он так, как будто приехал с проверкой из Москвы. Так оно и оказалось. Говорил полковник, в общем, корректно, все время на «вы». Впрочем, это слово было одним из немногих, которые я осмеливаюсь воспроизвести.
- Руки из жопы выньте, товарищ рядовой милиции! Тут целый полковник перед вами стоит, вашу мать! Почему не бриты, а? Почему приветствие не отдаете, а?
- Виноват, - только и мог произнести я, корявенько ткнув левой рукой в «кепи». И как ни странно, в этот момент действительно почувствовал себя виноватым. Мне вдруг стало стыдно. Мятый, с этой страшной, совершенно неестественно выглядящей щетиной на лице, руки в карманах, губешки лоснятся от съеденного только что мороженого (тайком, отвернувшись от прохожих, мордой в мутный канал).
Из-за необъятной спины полковника выдвинулся клином совершенно во всем ему противоположный маленький человек – весь остроугольный, тощий, с вываливающимся наружу кадыком майор. По-видимому, он был из местных, питерских – то есть тех, кого тот, московский, приехал проверять и наказывать.
- Фамилия! Какой отдел? – испуганно гаркнул майор.
Удивляясь своей находчивости, я отрывисто пролаял:
- Гумилев Николай, 21-й!
Майор на секунду задумался.
- Не наш… А что здесь делаем, а?
Но ответить я не успел – дважды круглый полковник торопился. Еще не весь бардак он проинспектировал, не все язвы гниющие вскрыл. Глядя им вслед, я понимал, что майору из-за меня сейчас достанется, и мне снова стало стыдно.
Но что такое по-настоящему стыдно, я еще не знал. А узнал спустя полчаса, забредя в какой-то сонный, пахнущий кислыми щами двор, где подвалил ко мне неизвестно откуда фиолетовый мужичок в майке, трениках и матерчатых тапочках (из отверстия в левом кокетливо выглядывал большой палец). К нему вскоре присоединился потрепанного, но все еще интеллигентного вида седой старикан в сером пальто и новых белоснежных кроссовках. Оба они тяжко шатались из стороны в сторону, плохо пахли и хотели  правды. Первым заговорил фиолетовый. Но получалось у него плохо. Он мычал, как-то совсем медленно жестикулировал и пускал из беззубого рта пузыри, как будто накануне закусывал мылом. Вскоре инициативу перехватил старикан, выступив в роли переводчика.
- Он говорит, что справедливости нет. Слышишь, да? Одно сплошное беззаконие – вот  так! И я говорю – точно!
- Совершенно с вами согласен, - съерничал я.
Старикан прищурился и погрозил мне пальцем:
- Э… Я вижу, морда у тебя хорошая. Как ты можешь ментом быть, а?
- Сам не знаю, - я пожал плечами, а сам как будто даже задумался: «А ведь действительно, как же я это могу?».
- Ты слушай, - продолжал старикан. – Меня ваши неделю назад брали. Я им говорю: «Я политический!». Я не согласен! А они ногой мне под жопу. Вот так.
Старикан неожиданно энергично выбросил вперед правую ногу.
- Обидно, - продолжал он. – Понимаешь? Оскорбительно. Да ладно я. Племянник у меня. Не пьющий, аспирант. Никогда чужого не брал,  – старикан сморщил и без того многоморщинное свое лицо. – Замели и метелили  - сутки! Су-тки! Говорят ему: «Ты мобильники воруешь и на рынке продаешь». Все деньги у него забрали и кольцо серебряное. Почки отбили дубинками, - старикан ткнул кривым желтым когтем в мою резиновую палку. – А он и так больной. Вот почему вы такие, а? Почему вы, гады, такие? Скоты вы такие – почему?
Старикан посмотрел мне в глаза снизу вверх желтыми своими зрачками и заплакал.
- Ты чего глаза опустил, а? Нет, ты в глаза мне посмотри, сукин ты сын! Вот так!
Я сделал над собой усилие и посмотрел в эти выжженные спиртом глаза.
Фиолетовый мужичок промычал что-то протяжно и громко, но старикан хлестко отвесил ему справа.
- Ну, гад, чего молчишь?
Я пожевал губами, а потом сказал:
- Прости нас, отец. Не мы такие… Система нас портит. Система…
Старикан подошел ко мне вплотную и вкрадчиво обдал перегаром и зубовной гнилью:
- Так ты уходи оттуда. Пока не поздно.
- Хорошо, - сказал я и пошел.
Я шел по Обводному. На душе было так, как у этого правдоискателя во рту. Мне страстно, мучительно захотелось сделать что-нибудь такое, от чего бы у всех мрачных людей этого города просветлело внутри. Срочно требовалось кого-нибудь спасти. Как минимум, перевести старушку через улицу. В моем воображении возникла героическая картина. Увидев огненно-рыжую тетку на той стороне набережной, я представил себе, как идущий за ней следом парень в капюшоне и черных очках выхватывает у нее сумку, где, конечно, лежит вся зарплата, и бежит. Я бросаюсь ему наперерез, сбиваю с ног, заковываю в наручники и торжественно передаю драгоценную сумку восхищенной домохозяйке. Но парень в очках и капюшоне, к сожалению, моих надежд не оправдал. Просто шёл себе и всё… Набережная была пустынна. Никто не просил о помощи, никто не взывал к справедливости. Не было даже никого, кто бы спросил у меня, как пройти на Восьмую, скажем,  советскую улицу, чтобы я мог проявить всю необходимую в этом случае внимательность и деликатность к приезжему человеку и, возможно, даже проводить его лично… Лишь три встречные узбека, вжимая головы в плечи и стараясь не смотреть на меня, серыми тенями проскользнули мимо.
- Здрасте, здрасте. Чего честь не отдаем, ась?
Эта широченная и белая, как тесто, физиономия принадлежала моему коллеге по обслуживанию десятой музы, старому массовщику, имевшему странное прозвище Бельмондо.
- Я, между прочим, подполковник. А ты всего лишь рядовой, - ржал он, утирая мокрые губы.
В большой и белой лапе его терялась откупоренная бутылка. Он вынул из кармана еще одну и покровительственно протянул мне. Видя мое недоумение, пояснил:
- Угощаю. Пока ты болтаешься непонятно где, я успел на пиво заработать.
- Как же это ты заработал? – продолжал недоумевать я.
- А форма ментовская для чего? Вон видишь тех гастриков? Я у них документики проверил. Вот это была роль! Регистрация - нэт. Паспорт - нэт. Дэнги мало. Мало-мало, а на опохмел мне хватило.
Я обернулся. Три печальные тени почти растворились в жарком мираже июльского дня.
- Нет. Спасибо. От пива только жажда сильнее.
- Как знаешь. А я на Балтах еще поработать успею. Там черножопых много: ларьки, то, сё, - Бельмондо икнул и отвалил. Его грушевидная (узкие плечи и широкий зад) туша, неся на плечах подполковничьи звезды, поплыла в сторону Балтийского вокзала.
- Слушай, - крикнул я ему вслед. – А почему тебя Бельмондо все называют?
Он пожал плечами, глотнул пива и улыбнулся:
- Наверное, потому что я звезда кино.
Я постоял немного, потом вынул пистолет из кобуры, поймал на мушку его удаляющуюся задницу и нажал на крючок. Прохожая бабка с сумкой-тележкой шарахнулась в сторону. Выстрела, конечно, не было. Только металлический щелчок: треньк!
Вдруг сзади забулькало, захрипело, заклокотало:
-  Ух-тух-тух! Фур-фуррр! Аффф-хрррр….
Я обернулся. Передо мной стояла в своем вязаном пончо Никотиновая, прости Господи, жаба. На ее лбу было мокро. Она кипела возмущением.
- Апф-тах-тахххх…Где вы ходите? Вам где сидеть сказано было?
Мне стало жалко эту женщину, совершенно угробившую свое здоровье.
- Извините, - сказал я.

… Режиссер орал на меня, выхватывал у меня из рук резиновую палку, показывал, как именно надо действовать, чтобы выглядеть настоящим ментом. Но вжиться в роль у меня в тот раз как-то не получилось. Я входил в камеру, где мне в лицо бил жаркий свет прожекторов и кинокамера хищно тянула ко мне свое черное рыло, смотрел на сгрудившихся на полу людей, одного из которых я должен был схватить за шкирку и уволочь, и тут же слышал пронзительный режиссерский ор: «Стооооооп!».  Главный требовал от меня свирепости и беспощадности, но работал я неубедительно – без огонька, без вдохновенья. Почему вскоре и разделил судьбу тех, кто сидел в камере.
- Пусть поменяются одеждой вот с этим, - устало сказал режиссер, показывая пальцем на   бритого, с расплющенным носом мужика - того самого, которого я должен был тычками и пинками отправить на допрос с пристрастием. Я надел его штаны и рубашку и сел на пол рядом с остальными. После этого всё пошло как надо. Новая роль мне вполне удалась.


Рецензии
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.