Реквием Августейшим

РЕКВИЕМ АВГУСТЕЙШИМ

400-летию Дома Романовых и
100-летию расстрела Августейшей Семьи.

Не судите, да не судимы будете.

«Ах, королева! Вопросы крови - самые сложные вопросы в мире»
М. Булгаков «Мастер и Маргарита».

Завершая литургию, о. Василий (Сторожев) провозгласил отпуст, затем обнес присутствующих крестом, благословляя, и вскоре удалился. Тотчас на пороге гостиной появился Яков Юровский и с достоинством (но не через край) снял свой кожаный картуз, хотя прежде никогда его не снимал перед царственными особами. Из всей «комиссии по делам августейшей семьи» ни один не подходил для миссии: под удивительно добрым взглядом Царя люди простого звания робели и терялись, либо (все по той же робости) грубили и вели себя по-скотски. Делу они не повредили бы, но зачем лишнее волнение и истерика? Все должно быть пристойно. Бдительность лучше всего усыплять соблюдением этикета. Для этой роли годился Яков Михайлович, комендант Дома особого назначения, на два месяца укрывшего царственную семью. Он сносно изъяснялся на немецком, французском и польском, владел азбукой жестов и не чужд был манер; хорошо владел своим баритоном, чем особенно располагал к себе людей. Он умел нравиться, и за три недели между ним и всеми членами царской семьи даже установились ровные отношения. Держал он себя иначе – не как прежние «захватчики», и из всех надзирателей августейшие узники относили его к числу «хороших». (Недавний ротный фельдшер царской армии умел обращаться с дворянским сословием).
Он поставил на пол у дверного косяка лукошко, полное свежих куриных яиц (присланное монахинями), и изложил свою просьбу: к полуночи не ложиться, но привести себя в порядок. Для чего? Необходимо одеться в хорошее платье и причесаться. Как для выхода в свет  - осторожно пошутил.
- А позвольте спросить – к чему это?
- Видите ли, - мягко и с поклоном к главе Семейства, заговорил Яков Михайлович, - западная пресса обвиняет наше правительство, что оно, якобы, расправилось с вами, что вас нет в живых. Нашим заверениям в обратном не верят – просят доказательств. Вечером, а точнее уже ночью вы спуститесь в нижний этаж, и там сделают групповую фотографию. Ее поместят в газеты.
Получив согласие, Юровский ушел с аккуратным поклоном, всей своей позой выражая умиротворение. Внизу раздались голоса и бряцание ведер – фабричный профсоюз прислал трех женщин для уборки дома. Великие Княжны оживились, когда уборщицы появились наверху, и с удовольствием помогали им наводить чистоту. Потом женщины спустились вниз, а Семья (кроме Александры Федоровны) вышла во внутренний садик. Настроение было приподнятое – воскресла надежда на скорое освобождение силами «тайного общества местных монархистов», как было начертано в одном из секретных писем. Почему-то благополучный исход связывался именно с фигурой Якова Юровского. Даже вид двойного деревянного двухметрового забора вокруг дома не внушал прежнего отчаяния. Разве что исчез кухонный мальчик Леня Седнев - еще накануне играл с Цесаревичем и катал его на коляске по двору. Но торжественность Императрицы (она лишь на минуту вышла на маленькую балюстраду) внесла покой в измученные души. Последние дни она мало говорила – устала от неопределенности и скверного быта; ей было все равно – трон или плаха, лишь бы определенность. Пожалуй, на плахе она выглядела бы не хуже, чем на троне, как, впрочем, и Николай II – он задумчиво курил папиросу с особым изяществом не заядлого курильщика. С Евгением Сергеевичем Боткиным они обсуждали петроградские события (Юровский снабжал их газетами), а когда в поле зрения царя попадал кто-нибудь из домашних, глаза светились спокойным дружелюбием.
И вот пробило десять, потом одиннадцать. После вечерних молитв все собрались в верхней гостиной «при параде», когда вновь легкими шагами из тьмы прихожей (света не жгли из экономии) появился Яков Михайлович. Придирчиво всех осмотрев, он удовлетворенно кивнул и пригласил следовать за собой.
Со стороны Воскресенской улицы дом был одноэтажный, со стороны же двора – двухэтажным, и, переходя на нижний этаж, Семья таким образом уходила в землю.

Громоздкий молодой человек по имени Валентин рассеянно взялся за термос, потряс его и для верности заглянул внутрь. Чай кончился. Это значило – утро близко и надо хоть немного поспать. Он с сожалением оглядел свой стол, зажатый с обеих сторон египетскими пирамидами стеллажей с бесчисленными документами занумерованного прошлого, и перевел взгляд на окно. Его никогда не мыли: за ним была глухая кирпичная стена, и мыть окно было просто незачем. Зато всю площадь столешницы занимало нечто поважнее окна – картонный макет Ипатьевского дома без крыши. Верхний этаж разделяли перегородки комнат, стояла картонная мебель, рисованные обои. Чтобы спуститься вниз, имелась лестница. При необходимости можно было вынуть второй этаж и очутиться на первом. В комнатах имелись картонные фигурки всех обитателей дома, сделанные из плотной бумаги – строительного материала истории. Даже снаружи стояли бумажные охранники.
Все персонажи были аккуратно раскрашены цветными красками. Но была одна особенность: только Ольга Николаевна – старшая дочь, могла менять платья. Ее бумажный гардероб хранился в столе, и ее фотография чаще других украшала это странное капище. Глухими ночами среди архивных полок Валентин беседовал с царственными узниками, спорил и обсуждал события их ареста, растянувшегося на полтора года, и даже разрабатывал план побега. Иногда разыгрывал сцены, вроде описанной выше.
Валентин прошел в коридор и толкнул шаткую дверь: в соседстве с туалетом за занавеской тяжко-зеленого цвета имелся крохотный душ. После обычных процедур он вернулся в хранилище и стал располагаться на маленькой раскладушке, разложенной возле стола. Разрешение это – ночевать на рабочем месте – Валентин получил относительно недавно и благодаря одному обстоятельству.
Около месяца назад его вызвал к себе заведующий отделом Егор Венский и попросил сделать подборку архивных материалов о здании, вокруг которого шла затяжная битва за право обладания. Венский имел спортивный вид, при ходьбе пружинил, играл желваками и кистевым эспандером, но все равно в глазах коллег за свою душевную неподвижность оставался «Стулом»; говорили – быть ему  директором архива. По понедельникам в кабинете его попахивало костром – большой был любитель костровых песен.
Получив задание, Валентин не уходил.
- Чего тебе? – скривился Венский и брезгливо поморщился, как от вида урны.
- У нас проблемы?
- С чего ты взял?
- На вас лица нет.
Лицо было на месте, но опрокинутое – как будто другое лицо, вышестоящее, только что помочилось на его костер. Венский вздохнул.
- Иди, работай.
Валентин подошел к двери, но задержался.
- Нас увольняют? Сокращают? Закрывают? Уплотняют? – перечислил он вопросы, которые последнее время особенно остро занимали сотрудников архива в курительных углах и за чаем.
Эту назойливость Валентин усвоил себе с недавних пор: чтобы тебя принимали за человека, надо быть навязчивым и угождать, даже если не просят. Это средство он намеревался пустить в дело немедленно.
От Оли Слифчиковой он уже знал: бизнесмен средний руки заказал свое генеалогическое древо. Работа была поручена ей, очень добросовестной архивистке, но без широты взглядов. То есть широта была, но заключалась в улыбке большого ее рта; кроме того для нее было сущей карамелью показывать финансовой элите ее кирзовое мурло. В документ как раз и слилась эта позиция – почти все предки заказчика до пятого колена были маргинальной среды, что для Венского означало только одно: возврат жирного аванса и отток клиентов.
Валентин бегло посмотрел протянутые ему бумаги.
- Хотите, поправлю?
Произнес он это невозмутимо, но внутри съежился, ожидая оплеухи.
- Как? – не поверил Венский.
Валентин пожал плечами:
- Обычно, пороюсь в архивах сектора «А».
Через несколько дней на стол Егора легло свидетельство на гербовой бумаге, что заказчик является потомком дипломатов двора «Их Императорских Величеств». К свидетельству прилагалось по всем правилам составленное генеалогическое древо, цветной герб рода и сканы родословных документов, подтверждающих статус заказчика.
Венский сразу все понял и только спросил не без опаски:
- А если проверят?
Валентин невозмутимо ответил, что потомок императорских дипломатов, будучи в здравом уме, никогда не оспорит этих сведений.
С этого дня клиент пошел, и Венский предложил Валентину поставить на поток его «творческий» дар. Что для этого нужно?
Валентин попросил странные на первый взгляд вещи: допустить его в сектор «А», где хранились архивы ограниченного доступа, не только днем и ночью (1); разрешить ему поставить в секторе раскладушку с постельными принадлежностями (2); освободить его от рутины со всякими спорными зданиями (3); свободный график работы (4); обеспечить его интернетом и копировальной техникой (5); поставить в секторе кипятильник для чая и СВЧ (6).
Последнее условие было отметено сразу, как невозможное по соображениям пожарной безопасности. Остальные пять – без возражений.
И вот: в ночной и дневной тиши сектора «А» потомки бурлаков, грузчиков, пьяниц, проституток, купчишек, гризеток, разночинцев, шулеров, аферистов и всякой чиновной шушеры как по волшебству превращались в потомков сановитых генералов, придворных советников, выдающихся адвокатов, придворных художников и писателей, дипломатов, аристократов, епископов и прочих князей крови.
Заметим, Валентин поступал очень тонко и со знанием психологии: до начала «работы» он встречался с заказчиком на нейтральной полосе и исподволь выяснял его склонности и мечты, чтобы они удобно легли в будущее ложе генеалогического древа.
Бизнес процветал, но вдруг с самой неожиданной стороны пришла угроза: безоблачную жизнь и материальный достаток нарушили Августейшие кости. В окрестностях Екатеринбурга тогда нашли останки семьи Романовых, и политические партии и общественные деятели всех мастей и окрасов устроили «дискотеку на костях»: те это кости или не те, и нужно ли их с такой помпой провожать к «последнему приюту»? Иными словами, подняли шумиху против… шумихи.
Валентин не мог остаться в стороне. Сначала было простое любопытство – все-таки под рукой обширный архив. Он прочел один документ, другой, а потом тема взяла его, что называется, взасос: так бывает – страдающий от несправедливости, чужой бедой болеет как своей. Но сначала были лица Великих Княжен: Ольги, Татьяны, Марии и Анастасии. Они были обворожительны, кротки, целомудренны, образованны, самоотверженны, мужественны, трудолюбивы и несли в себе дар зачинать  таких же всесторонне прекрасных детей. Валентин влюблялся в них по очереди, пока окончательно не остановился на Ольге.
В общем, весь вопрос Валентин изучил до тонкостей, пока не  созрел для написания большой статьи, призванной положить конец версиям и идейным боям. Наброски он показал Стулу, но тот посоветовал «не шалить», а заниматься делом (мол, на подходе жирный клиент), ибо политическая целесообразность, как кислота – все его выводы превратит в золу. Вот тогда в тиши сектора «А» и появился этот необычный макет Ипатьевского дома, заполненный картонными  обитателями и ночными фантазиями.
Когда заканчивается рабочий день, он снимает нарукавники, достает бутерброды, термос и затем среди стеллажей с бесчисленными реестрами былого достает свою заветную декорацию. На подоконнике расставляются фотографии с членами семьи (до этого момента они лежат в секретной папке) и начинается диалог, странный и молчаливый.
Между тем в прачечной имени Венского Стула появился обещанный «жирный» клиент, пожелавший обелить свои серые одежды. Встретились они в шоколаднице (как все страдальцы Валентин любил сладкое). На вялого архивариуса с потухшим взором и в мешке пиджака (сырой по виду) клиент смотрел с доверием – кто занят исключительно минувшим, выглядит отщепенцем. Протянул визитку, на которой крупно значилось «Иван Сенокосов».
На вопрос Валентина о причинах интереса он без околичностей заявил – предание его семьи хранит сведения о княжеских корнях их рода. Архивариус рассеянно смотрел на плотное и без выраженной индивидуальности лицо, мелкие глаза, корявую мимику рта и ощутил глухую ненависть. Как и Стул, клиент был из породы бодрых захватчиков, и особые его приметы водились разве что в области сугубо физиологической.
- А зачем вам это? – скучно спросил Валентин, пряча глаза.
Клиент ответил узко – мол, у него неплохой бизнес и партнерам лестно будет узнать, что он потомок голубых кровей. Валентин был настойчив:
- Какой бизнес? Это нужно для дела.
Нехотя клиент сообщил, что его бизнес – похоронный.
Что-то в Сенокосове было неприятное – от рашпиля, что ли, или от совпадения фамилии и рода его занятий, но значения это не имело. Ближайшая экскурсия в прошлое показала: дворянских кровей нет и близко. Предки Сенокосова были из крепостных и чернорабочих, а в конце девятнадцатого века подались кто в террористы, кто в налетчики. Но через неделю клиент получил желаемое – пакет с документами о своем княжеском достоинстве в пяти коленах.
Материал об Августейших останках, однако просился наружу как вулканическая магма, изнуряя Валентина. В один ветреный день он появился в кабинете директора большой библиотеки, представился и предложил прочесть цикл лекций о последних днях Августейших Персон. Директор имел наружность Луначарского – бородка клином, широкий лоб, в умном взгляде сверкало и переливалось знание. А вот внешность просителя настораживала, и директор пожелал видеть документы.
- Это действительно? – изумился он, снимая очки и перебирая паспорт Валентина, его служебное удостоверение и диплом архивного института.
- Что именно?
- Ваша фамилия Поюровский. А руководитель расстрела…, - и прошептал, - вы родственник?
- Вы забыли – фамилия того, Юровский, - раздраженно поправил Валентин, - даже не однофамилец.
- Да-да, не однофамилец, - повторил директор машинально, разглядывая кучную фигуру посетителя.
Он задал несколько вопросов по теме, после чего дал на лекции добро. Валентин ушел, а директор все еще стоял в камышах сомнений. Чем-то визит его насторожил. Уж не тем ли, что о расстреле царской семьи и о роли в нем Юровского рассказывать через почти сто лет будет Поюровский?
На лекциях все было серьезно и по-взрослому. Валентин рассказывал о февральской революции, о подонке Керенском, который убеждал Царя, что арест его и семьи – для их же блага; и соврал, ибо временное правительство само хотело судить Царя, чтобы заработать себе очки. Октябрьский переворот лишил его не только этих очков но и разума: если бы за пять месяцев безвременья (с ноября 17 по март 18) он освободил бы Царскую Семью, бывшую в Тобольске, то стяжал бы себе благодарность в веках. Рассказывая о Распутине, он не мазал его калом, ссылаясь на воспоминания Пьера Жильяра. Зато осудил ближнее окружение царя, генералов и флигель-адьютантов, бросивших его на произвол судьбы после ареста весной 1917 года. И разумеется, подробно освящал восхождение Августейшей Семьи на Гологофу, растянувшееся на полтора года.
Он подробно обрисовал роль Свердлова и Ленина. Да, приказа на ликвидацию Семьи они не давали (также мечтали заработать очки на судилище), однако после расстрела оба пришли к единому мнению: с точки зрения политической целесообразности другого выхода и быть не могло – мол, зачем дарить адмиралу Колчаку знамя в образе Николая II с присными? Порассуждал Валентин и о монархии – мол, нет лучшей формы правления, иначе просвещенная Англия давно бы от нее отказалась. А в конце раздухарился и заявил –  Ленин остается главным преступником, и по этой причине его надо закопать или отдать его мумию на баланс партии большевиков, пусть содержат его на свои деньги и платят аренду за мавзолей и землю под ним по рыночным ценам.
Расплачиваясь с Валентином, директор похвалил его и сказал, что другие библиотеки тоже пожелают его принять. Тот не возражал, и уже на следующий день поступило сразу два приглашения. Эта деятельность неизбежно отразилась на работе элитного инкубатора, и вечером в сектор «А» заглянул Стул. Он указал на несколько небрежностей в последних документах, и Валентин пообещал быть внимательней. Картонный макет удивил Венского, но слово «хобби» оказалось кстати.
- Понимаю: Поюровский. Зов крови?
Не дождавшись ответа, Стул оставил на столе несколько купюр и ушел. Когда здание архива погрузилось в свет дежурных ночников, а Валентин – в тихую и полную трагического значения жизнь Ипатьевского дома, скрипнула входная дверь. Валентин обернулся – в тень зала вступила Оля Слифчикова с мерцающими как у кошки глазами.
- Чего тебе?
Оля Слифчикова приблизилась к столу и с любопытством осмотрела макет. Валентин скосил глаза – из ее чудного имени-фамилии не пролилось в хворост ее состава ни сливок, ни лифчика: долговязая, костистая, плоская, не дева, а трафарет. К тридцати годам не прибыло в ней молочных рек и кисельных берегов. И все же – всегда в узких брюках, сорочке и мужской жилетке, а непременно костяной мундштук в длинных тонких пальцах презентовал траурный маникюр.
- Думаешь, не знаю, чем ты тут занимаешься?
- Чем же, интересно?
- Моешь грязную кровь. Тебе не надо было кончать архивный.
- А что же, интересно?
- Ты же фальшивомонетчик.
Валентин пожал плечами, сожалея, что не запер за Стулом дверь.
- Он жлоб – сколько платит? – спросила Слифчикова, запуская пальцы в его редкие волосы.
Валентин поспешно убрал деньги в карман.
- Он тебя обирает.
- Я работаю не за деньги, - простодушно ответил Валентин.
- Он тебя не повысит.
- Это почему же…
- У тебя отрицательная харизма – плохиша. Стул считает тебя психом. Он сказал – твоя суть – пищевая добавка.
Сквозь слезы Валентин взирал на своих картонных подруг. Сзади отчаянно заскрипела раскладушка. Если лечь на нее сверху – подумалось – хруста будет намного больше.
- Как вы тут помещаетесь?
Валентин полуобернулся, испуганно кося глазом.
- С кем?!
Мундштуком она указала на подоконник, где стояло фото Великой Княжны Ольги. Валентин поспешно убрал портрет. Настала тишина - видимо, ждала атаки. Но не случилось. Слифчикова встала.
- Я не шучу – княжна с тобой не ляжет. Посмотри на нее и на себя: ты – дно, она – небо. Твой потолок – сенные девушки.
Потушив окурок о листок с надписью «Не курить», коллега удалилась, а ядовитый дым ее слов остался. Валентин чувствовал себя оплеванным. Он смотрел на себя в зеркало –  твердь уходила из под ног и грязь налипла на подошве души.
В ту ночь приснился ему сон: якобы он, Валентин Поюровский, собрал всю царскую семью в нижней гостиной изложить свой план. Ночью, сразу после заутрени начнется крестный ход вокруг дома, и в это время перебьют охрану (всего-то десяток солдат) и их освободят. Но вдруг Ольга Николаевна заявляет, что никуда не пойдет. Якобы Николай II и Императрица встревожены, и убеждают дочь – человек, мол, старался, готовил побег, рисковал, а она платит черной неблагодарностью. Это неблагородно. Но девушка упорствует:
- Одну неволю сменит другая. Думаете, не понимаю? Лучше смерть без него (перстом на Валентина), чем жизнь с ним.
Проснулся Валентин в холодном поту, и пока где-то за архивными полками и стенами вызревал рассвет, у него здесь среди стеллажей занималась своя личная заря, и была она черной: в безжизненном утреннем свете все яснее и яснее проступал крах его жизни. Венский Стул младше его, но уже заведующий отделом, а он – рядовой специалист без категории. У Стула карьера и все краски жизни, а у него, Валентина, нет даже талии. Весь его ресурс – тридцать кило лишнего жиру. Таким и останется – щекастым карапузом-сластеной. И женский коллектив архива – его могильщицы. В прошлом им комфортно: вместе с женской красотой в прошлое переходит и смысл их жизни. А ему архивная пыль – саван.
Со всею ясностью проняло его – если не совершить чего-то решительного, если не встать в рост Валентина Аркадьевича Поюровского, он сгинет в прахе утрат.
Он встал с постели, лихорадочно оделся, подошел к столу и безжалостно разорвал макет. Затем, похоронив Августейшие портреты в дальней папке среди сомнительных артефактов, он несколько часов кряду делал какие-то документы, а ближе к полудню позвонил двойнику Луначарского и сказал, что ему нужна встреча с читателями. Директор опешил:
- Какая встреча?! Зачем?! У вас есть что-то новое? Открылись новые факты?
Валентин сказал, что намерен сделать заявление. Директор заметался.
- А вы кто? Ваххабит? Пресс секретарь президента? Его побочный сын?
- Да или нет? – спросил Валентин, пропуская мимо ушей всполохи фраз.
- Вы хороший лектор, Валентин Аркадьевич, но чтобы заявление…. Хотя бы два слова.
Валентин успокоил – заявление касается расстрела Августейшей Семьи, а за это не уволят.
– Можете пригласить коллег, начальство и репортеров.
Директор колебался, и тогда Валентин пригрозил пойти в другую библиотеку. Любопытство взяло верх, и библиотечный гуру рискнул, решив, однако, взять с собой на встречу знакомого психиатра и участкового.
Оставшиеся два дня Валентин занимался изготовлением документов, которые, как ему казалось, сделают его встречу с общественностью незабываемой.
Свита директора расположилась в первом ряду. Помимо читателей пришли книжные кроты, библиотечные начальники и репортеры.
Свое заявление Валентин начал с событий июля 1918 года. Он перечислил всех расстрельщиков Августейшей Семьи поименно, которых знал как своих близких родственников. Подробно остановился на роли каждого. Но какой-то репортер его перебил:
– Простите, уважаемый, но вы повторяетесь. Полагаю, нас позвали…
– Я вам говорю не как лектор, – поспешил Валентин, – а как человек, имеющий к этим событиям самое прямое отношения.
Наступила тишина, как перед цунами.
– Простите, в каком смысле? – спросил директор осторожно, словно шел по минному полю.
– В прямом.
Он сделал паузу и раздельно произнес:
– Я – внук Якова Михайловича Юровского, коменданта Ипатьевского дома и руководителя расстрелом Царской Семьи.
Наступило замешательство.
– Но ваша фамилия Поюровский, – несмело кто-то напомнил.
От волнения директор встал со своего места, снял очки и огляделся.
– В тридцатых годах время было тревожное, - заговорил Валентин, уже вполне владея собой, – отец на всякий случай изменил фамилию. Вот документы. Здесь метрики и сканы паспортов, начиная с Якова Михайловича.
Он протянул несколько листков директору. Свита тоже заинтересовалась, подлетели и ушлые репортеры.
- И что? – спросил директор, возвращая документы. – Допустим… Но зачем вы это? Вы осуждаете или…?
Валентин уже чувствовал себя Юровским.
– Согласно семейного предания, - заговорил он уверенно, - дед раскаялся, и в настоящее время я готовлю к изданию его дневник, который дед начал вести с момента появления в Екатеринбурге царской семьи. Кстати, часть материала для лекций взята мной именно из его записей – он ведь ежедневно общался с семьей - весь тот последний месяц.
В странное интервью вмешался один из репортеров.
- А ваша цель какова, простите?
- Непонятно, что ли? – послышалось из рядов, - популярность.
- А вы, лично вы – на чьей стороне?
Валентин сказал, что как историк он над схваткой и не имеет права судить какую-либо сторону, тем более своего деда. Да, раньше он стыдился, а теперь понял – его долг, как причастного, быть бесстрастным свидетелем и летописцем тех событий.
Встреча закончилась, но состояние двуполости осталось.
- Нашел чем хвастаться, - недоумевали репортеры, расходясь.
- Парень хочет делать карьеру – неужели не ясно?
- Еще бы - такое время: для карьеры годится все…
- Особенно с ущербной фактурой.
 Это стихийное интервью было опубликовано в газете. Вышло оно каким-то отравленным – злость сквозила и в речах Валентина, и в репликах репортера, а пресловутое раскаяние Юровского выглядело мормышкой. И все же интерес загорелся: посыпались предложения на встречи с общественностью, и Валентин вынужден был хоть как-то поменять имидж: затрапезный архивариус стал косить под успешного историка. Однако когда его пригласили на телевизионную передачу в компании с настоящими учеными-историками, священниками и общественными деятелями, что сулило еще большую популярность, Валентин благоразумно отказался – там будут наверняка монархисты, а им пальца в рот не клади: к политическим битвам он не готовился. Более того, уже надоели лекции, бесконечные вопросы о его отношении к казни и о мере раскаяния деда и его внука.
Более того, стало опасно – на одной из лекций, где оказались крепкие парни в каких-то специальных мундирах, похожих на казачьи, его освистали и затем грубо вытолкали из зала. Как оплеуха настигло сознание того, что он стал популярной фигурой тупика. Он отказался от выступлений: все что хотел, сказал, а повторяться стало противно. Кому надо, сам прочтет. А кто не прочтет, тому и слушать незачем. Роль же плесени из пыльных архивных подвалов, пусть и «именитой», теперь выглядела уродством.
Между тем, звонки продолжались – теперь приглашали и на митинги. Но не то все это было, не то – как-то мелкотравчато. Неужели его «выход» не принес ему поприща, размаха и положения? Пока же одни потери – нездоровый интерес коллег к его персоне заставил его уйти из архива.
И вот тут раздался тот самый звонок. Мажорный женский голос, расплескивая  радость и ликование, пригласил его в Екатеринбург. Зачем? С лекциями, встречами.  Хотел было отказаться, но голос сообщил, что билет на самолет ему уже заказан и оплачен. Командировочные он получит по прибытии.
Уговаривать себя Валентин Поюровский не стал и к вечеру вылетел.
… Встретили скромно и как-то приватно – хозяйка ликующего голоса и ликующей внешности – есть такие дамы с необъятной энергией и необъятной фактурой данных.
- Ой! А я думала, вы…, - она замялась, - крепкий, надежный, как ваш дед.
- Вы знали моего деда?
Смешок в ответ.
Из аэропорта везли на машине, проехались по центру города и остановились перед храмом, закрытом строительными лесами.
- Узнаете? - спросила Дама, словно комендантом той поры был именно ее гость.
Из интернета и газет Валентин знал, что перед ним Храм на Крови, сооруженный на месте Ипатьевского дома. Приехали в центральную городскую библиотеку, где Дама была главной. В кабинете уже накрыли небольшой банкет для гостя, заместителей хозяйки и нескольких репортеров. Валентина расспрашивала его о работе в архиве, о родителях, и наконец, о деде.
– И как это вы не побоялись? – удивлялась хозяйка. – В наше время монархические настроения растут как на дрожжах.
Валентин был немногословен – мол, надо смотреть в будущее, а не в прошлое. В этом он видит свою миссию.
- Странно слышать это от работника архива.
Потом Дама повезла гостя в отведенные ему апартаменты. Трехкомнатная квартира в старом добротном доме исторического центра была обставленной несколько казенно, но с прислугой в образе молчаливой дородной дамы с бородавкой на подбородке. Там тоже ждал чай с бутербродами и пирогами. И снова Валентина утомляли рассказами о городе и его истории. Перед уходом "принимающая сторона" захотела взглянуть на его документы.
- Я вам доверю, Валентин Аркадьевич, - но за мной стоят серьезные люди.
Убедившись, что гость «тот самый внук», Дама ушла, оставив Валентину ворох тревожных сомнений. Он мысленно спрашивал себя – все ли сделано правильно и нужно ли ему это? И не находил ответа. Конечно, в этой авантюре им руководила истерика. Но она коварна – заведет туда, откуда своими силами не выбраться. Он постарался успокоиться: вряд ли кому придет в голову проверять подлинность его документов.
На следующий день Дама явилась, чтобы сопроводить его в городскую библиотеку. В просторном фойе было оживленно, и Валентин ловил на себе взгляды. Он очень волновался и потому скрылся за ширмой рассеянности, а затем и в туалете.
- Я буду в зале, - пропела водительница вслед.
- Ба! Кого я вижу! По архивным делам?
На выходе из туалета он столкнулся с Сенокосовым. Над его внешностью поработали: дорогой костюм, стрижка, а в области зоба – орден Белого Орла.
- Откуда орден? – опешил Валентин.
- Да ты же сам выписал мне подорожную в дворянское сословие. Имитация, чтобы соответствовать. Послушай – как тебя? Говорят, приехал внук Юровского? Это правда? Настоящий?
Валентин съежился – ему вдруг захотелось бежать отсюда. Но навстречу уже пылила Дама.
- Валентин Аркадьевич. Вас ждут! И вы, князь – с нами, надеюсь?
Валентин думал, что выступит с очередной лекцией. Но не дали – интеллигенция города знала те события наизусть. Интересна была им только презентация внука Юровского. Вопросы сыпались со всех сторон – и все о том же: его отношение к той трагической ночи и содержание дневника деда. Главное – почему все эти годы внук молчал?
- Да в другое время кто бы его заметил! – крикнули из зала.
- Он же самозванец!
Валентин не знал, куда деваться, но Дама из президиума призвала к порядку, сказав, что сама смотрела документы. Со своего места встал Сенокосов.
- Этого человека, - жест в сторону Валентина, - я знаю лично. Встречался с ним в Москве по наследным делам.
- Такой же внук, как и ты – князь!
Дама знала свое дело и попросила Валентина рассказать – почему семью не освободили в период межвластия – с ноября 1917 по март 1918.
Но не дали - каждый второй имел свою точку зрения и с пеной у рта ее отстаивал.
- Ну, ты, брат, даешь? – говорил Сенокосов, уводя Валентина по окончании из зала и уединяясь с ним в ближайшем ресторане. – Твой дед мочил дворянство, а внук выдает ему грамоту. Судьба.
Потом он заговорил об обстановке.
– Мямлить нельзя, Валя. Лекции – это чепуха, мякоть. Ты должен ощетиниться, а еще лучше сделать заявление.
- Да я вроде... - смущенно бормотал Валентин, чувствуя, как под княжеским напором робеет и теряет волю.
- Не то. Надо прямо сказать - ты против мракобесов, которые славят самодержавие. Нужны акции. Книгу деда я издам – здесь и на западе. Есть интерес. Переводчики уже точат перья. Поэтому с рукописью не тяни. Редактировать буду лично. Убери оттуда раскаяние и всякую апологию монархии. Интеллигентская слизь.
- Я чего-то не понимаю, - слегка запротестовал Валентин. – Вы князь, а на стороне, извините, гм… против Царя? Это как?
- Во-первых, давай на «ты». Во-вторых, думаешь, не понимаю? Хоть ты и польстил мне, но я плебей, им и останусь. Аристократом быть легко, когда на тебя пашут тысячи крепостных. А я – своим горбом. Аристократ я только на бумаге. А монархисты призовут настоящих аристократов, и меня погонят. Смотрят ведь не на бумагу, а на лицо. Они в мою сторону даже не глянут, или заставят чистить им сапоги. А у большевиков я – фигура. Под нас с тобой знаешь, какие пойдут деньги? Нужны акции, очень нужны. Лекции – бла-бла. Ими народ не запалишь. Это не 905 год.
- А для чего это вам? То есть тебе?
- Как зачем? Нам нужен передел. Моя партия так и называется «Новый передел». Для этого нужен социальный взрыв и хаос. Забыл про мой похоронный бизнес? Проиграю политически, выиграю экономически.
Валентин чувствовал себя неуютно. На следующий день дискомфорта добавил священник. После очередной встречи с населением в той же библиотеке долговязый мужчина (волосы на бабий пробор, на затылке узлом) причалил к нему в сквере и спросил – зачем ему это надо? Вряд ли он был старше Валентина, и все-таки он чувствовал к иерею уважение.
– То, что вы делаете, - начал представившийся Антонием,– грех, молодой человек. Я понимаю - покрасоваться, стать публичным человеком. Но не на костях же! Как вам пришло такое в голову? Как можно судить семью? Как можно плевать в историю? Семья Романовых - это образ жертвенности, крестной муки, достоинства. Какой бы ни был Николай правитель, но он христианин и отвечает за свои поступки перед Господом, а не перед преступниками. Судить? Пожалуйста, но убивать, истреблять. После этой их смерти жить как вы – преступление. Лучше так умереть, чем так жить! Жить за счет мучеников – величайшая низость.
- Но он пролил народную кровь, - ответил архивариус машинально.
- Народ больше пролил крови, - не уступал священник. – Люди несовершенны и ошибаются – будь то царь или дровосек. Так пусть лучше ошибется верующий царь, нежели атеист-дровосек. Да и какая кровь! Вы же знаете – это миф.
Валентин хотел возразить, но о.Антоний продолжал.
- Извините, в недавнем прошлом я историк – преподавал в школе, и в документах разбираюсь. Так вот, я уверен – вы не внук. Зачем вам это?
Валентин почувствовал доверие и вдруг признался – его оскорбила Великая Княжна.
Священник оглядел его с сожалением и посоветовал обратиться к психиатру. Валентин смутился.
- Извините, я не то… Это очень личное, я даже построил макет дома. Не могу словами… Понимаете, что-то вроде истерики.
Священник заговорил мягче – мол, понимает, сила художественного воображения велика, но граничит с безумием.
- Лучше бы оставить это…
- Мне неудобно, – признался Валентин, - они хорошо меня приняли, издадут мою книгу. Они хорошие люди.
- Придется разоблачать, - иерей с сожалением вздохнул. - Вам это надо?
Валентин искренне удивился.
- Я вам признался – все равно, что на исповеди. А тайна исповеди…
- Должна быть тайной, - согласился священник. – Но откроется и без меня. А хорошие люди – это не про них. За эти блага они потребуют с вас плату. В их круг входят по своей воле, выходят по чужой.
Валентин поблагодарил и обещал подумать.
Вечером Сенокосов прокомментировал эту встречу (был уже в курсе) так: все священники монархисты и потому кликушествуют.
– Они – сено: легко косить и хорошо горит. Нарывается на беседу.
На следующий день в центральном концертном зале организовали для молодежи рок-концерт. На разогрев выпустили Валентина. Молодежь встретила его бурно. Речь его была краткая, но задиристая. Он обвинил монархистов «всех мастей», что их возня вокруг праха имеет одну низкую цель – наварить себе политический капитал.
- Они тянут страну назад, лишая ее политического будущего! Нет самодержавию! Нет порабощению масс!
Из зала раздался задорный вопрос:
- А сейчас бы вы стреляли?
Он на мгновение задумался и брякнул:
– Пожалуй, да.
Сенокосов был доволен, особенно когда в зале началась свалка, и пришлось уходить огородами, то есть черным ходом. Сенокосов где-то замешкался, и на улицу Валентин выбежал один.
– Сюда, пожалуйста, – вежливо произнес парень в черном костюме и распахнул дверцу стоящей у тротуара машины.
Машина стартовала, а Валентин вертел головой – где Сенокосов? Ему не отвечали. Привезли на окраину и отвели в подвал, освещенный тусклой лампочкой. Встречали его два молодых быка.
– Неужели расстрельщик? – спросил насмешливо один. – Настоящий?
– Хорошо сохранился, - поддакнул второй, затянутый в подтяжки, как в портупею.
– Да я же внук, - перепугался Валентин. – Документы есть.
– Знаем-знаем, - ответил первый, приблизился и ударил Валентина по физиономии. – Слышали мы про документы.
Валентин не успел прийти в себя, как получил второй удар и тоже по лицу. Потом третий, четвертый, пятый, пока не увидел себя на полу.
Двое подхватили его, вынесли на воздух, затолкнули в машину, и она умчала его в ночь.
- А что ж ты хочешь? – успокаивал его Сенокосов, помогая плачущему Валентину выбраться из машины уже возле дома. – Это же драка, большая драка. Они делают тебе биографию.
Уже через четверть часа Валентина вносили в приемный покой больницы. Две медсестры под надзором Сенокосова облепили его физиономию пластырями, забинтовали голову и зачем-то забинтовали здоровые руки, щедро полив чем-то похожим на кетчуп. В таком виде его на тележке перевезли в палату и положили на кровать. И вот тут произошло нечто из ряда вон: распахнулись двери, и палату наполнили репортеры. Бедняга Валентин был расстрелян очередями фотовспышек. Сенокосов громко рубил плакатным стилем в подставленные диктофоны и на телекамеру:
- Это сведение политических счетов! Незаконные методы! Демократические свободы – зло! Народ не созрел! Народ требует жесткой руки! Народ требует ограничения политических свобод! Это топорная работа сторонников самодержавия!
Затем последовал дирижерский жест князя Сенокосова, и репортеры быстро удалились, достреливая последние кадры. Их место заняли медсестры. Не давая Валентину перевести дух и отдохнуть, они переложили его на тележку и вывезли из палаты. Спустя полчаса, он был дома в компании с Сенокосовым, и прислуга, разбинтовав несчастного внука, делала ему примочки.
Утром пришел Сенокосов в сопровождении молодого человека. Справившись о здоровье, он представил своего спутника.
– Он будет твоим телохранителем. Без него ни шагу.
Валентин взглянул на парня и чуть не задохнулся.
– Это он! Он бил меня! Вот и подтяжки!
Ни один мускул не дрогнул на лице парня, он только смотрел на Сенокосова.
Тот приказал ему выйти и обратился к Валентину.
– Ты ошибся, Аркадьич. Они же бройлеры – все на одно лицо.
– Да нет же, нет! – не унимался Валентин.
– Ну, да! – Сдался князь. – Бил! По братски бил. Сам же говорил - политическая целесообразность. Лучше свои побьют, нежели чужие грохнут. Еще спасибо скажешь. Надо быть злым. Ты влез в большую драку. Слабаки здесь не ходят. Нам нужны сильные ребята. Думаешь, твоих Романовых расстреляли из ненависти и страха? Ничуть. Политическая целесообразность. Если бы их не ликвидировали, через неделю они достались бы Колчаку. А это знамя. Ты теперь тоже – знамя. Твое фото во всех газетах.
Он развернул газету, которую держал в руке. Пока Валентин узнавал себя на больничной койке, Сенокосов налил ему коньяку. Валентина быстро развезло, и он признался сквозь слезы – мол, ночью ему приснился сон: будто он среди членов семьи Романовых. Но они не живые, присутствуя в виде манекенов, и он, Поюровский ходит среди них и пытается заговаривать с ними.
- Какая мысль! – вдруг воскликнул Сенокосов. – Какая мысль!
Не объясняя, какая мысль его поразила, он заспешил, а Валентин предался своим горестным мыслям. Странно, но у него уже пропало желание готовить рукопись «деда» для публикации: слишком много дряни из-за его невинной, как ему казалось, лжи, и множить ее дальше становилось опасно.
Боевые шрамы затянулись быстро, и Сенокосов организовал встречу Валентина с трудовым коллективом металлургического завода. Рабочим Валентин рассказывал, как охрану узников Ипатьевского дома набирали в местной рабочей среде, в частности на Злоказовском заводе. В конце встречи прямо в красном уголке к Валентину устремился молодой человек.
– Послушайте, уважаемый! – заговорил он нервно и с вызовом. Вокруг собирались люди. - Вообще, Вы в своем уме? Как можно всерьез хвастаться, что дед расстрелял Августейшую Семью? Вы с головой дружите? Я не верю вам! Вы самозванец! Если вы действительно внук, вам место в дурке! А если в здравом уме, вы – негодяй, и заслуживаете только одного – он внезапно закатил Валентину звонкую оплеуху. – Чего стоите? Вызовите  меня на дуэль! – Огляделся весело. – Но учтите, вызова я не приму. Вы  плебей!
– А я приму, – неожиданно встал между ними Сенокосов, трогая неизменный орден Белого Орла в области зоба. – Уже принял. Ты сделал свой выстрел, за мной – второй.
Он подхватил растерявшегося Валентина под руку и повел коридорами к выходу.
- Не волнуйся, это Войтович, репортер, правдоруб и обличитель хренов. Свое он получит. Он тебе еще руки целовать будет.
Два дня прошли спокойно, Валентин хотел бы поработать над рукописью, но в голову лезли совсем другие мысли на тему – как бы слинять. Но охранник находился при нем неотлучно – сидел на кухне и смотрел телевизор. На третий день вечером появился возбужденный Сенокосов при полном параде и с орденом и приказал собираться.
На ночь глядя, поехали. Валентин нервничал, но вместо объяснений Сенокосов вынул из ящика плоскую бутылку коньяку и заставил его выпить целый стакан.
- Что я буду делать? – теплея, спросил Валентин.
- Что скажут.
Приехали на песчаный карьер и остановились неподалеку от большого костра. Пространство вокруг него было разделено на три секции. В первой к четырем столбам были привязаны четыре человека – знакомые Валентину о.Антоний с попадьей, Войтович  и, судя по всему, с женой. Их рты были перевязаны полотенцами. В соседней секции из песка торчали одноногие трафареты в рост человека, всего семь. Обычные трафареты, на которых рыночные продавцы развешивают платья. Но на лица были наклеены фотографии – всех членов расстрелянной Августейшей Семьи. Здесь постарались, и Валентин различил их всех. Помимо «лиц» на трафаретах были какие-то странные белые рубахи на груди, похожие на подушки. (Вспомнилось: горничная Анна Демидова пришла на казнь с большой белой подушкой.) Третью секцию заполняли зрители – человек 50. Среди них были репортеры с фотокамерами. Имелось и три профессиональные телекамеры на изготовке (в отдалении работал дизельный генератор, и его звук вносил зловещую тревогу, как тогда, в июле 1918 года работал двигатель грузовика, чтобы глушить выстрелы).
Сенокосов помог выбраться Валентину из машины, и тотчас рядом возник какой-то запыленный человек с мегафоном. Сенокосов включил его и заговорил, покрывая работающий дизель.
– Господа, нашей акцией мы хотим положить конец идейным шатаниям. Эти четверо (жест в сторону столбов) - монархисты. Они говорят, что мы не доросли до самодержавия. Мол, мир без аристократов крови бесцветен, что демократия – это страна плебеев. Так вот – наша точка зрения, а мы олицетворяем большинство народа, о самодержавии можно говорить только в одной плоскости. Валентин Аркадьевич! Прошу Вас!
Охранник вывел вперед Валентина.
– Этот человек, – продолжал Сенокосов, – внук Якова Юровского. В наше время он оказался востребован, и сейчас его великий дед через своего внука преподаст всем нам мастер-класс. Передаст ему эстафету.
Охранник вручил Валентину пистолет. Тот замешкался, плохо соображая, и вдруг ощутил толчок в спину.
– Иди.
И тут он догадался, что от него требуют. Не рассуждая, он обошел костер, и оказался перед трафаретам. Стрелял он по ним, пока не закончилась обойма. Сопровождавший его охранник вставил вторую обойму, а потом и третью – Валентин стрелял, не целясь. И тут открылся смысл тех белых подушек на трафаретах: они густо окрасились кровью. Валентин плохо понимал происходящее: вот охранник забрал у него пистолет, подошел к автомобилю и, вынув оттуда автомат Калашникова, со знанием дела взвел затвор. Затем не спеша направил автомат в сторону столбов и открыл по всем четырем огонь. Раздалось несколько истерических возгласов. Патроны в рожке иссякли и автомат умолк. Все четверо стояли невредимые.
– Жаль, что холостые, - выругался охранник и отошел, уступая место Сенокосову.
– Господа, наш перформанс завершен. Благодарим и желаем всем вам светлых мыслей и хорошего пищеварения.
Садясь в машину, сквозь хмель Валентин разглядел, как отвязывают пленников, а трафареты кидают в костер.
Весь следующий день Валентин Поюровский пребывал в состоянии душевного упадка. Головную боль стереть было несложно – хотя бы рюмкой водки. Болела душа. Было стыдно перед священником и, как ни странно, перед Войтовичем. После вчерашнего «расстрела» он простил ему оплеуху решительно. Внезапно одна яркая мысль подняла его с постели. Похоже, в квартире никого не было, если не считать прислуги-гренадерши. Он прошел в ванную, прихватив с собой одежду, и вышел через полчаса посвежевший и одетый. Завтрак в гостиной был уже накрыт. Но Валентин удалился в свою комнату, быстро собрал в сумку свои вещи и с нею вышел в гостиную. Дама-гренадер встретила его взглядом расстрельщицы.
- Спасибо, я не голоден.
Она перевела взгляд со стола на сумку.
- Так что спасибо, я позвоню. До свидания.
Валентин подошел к двери и попытался открыть ее. Дверь не поддавалась. Он обернулся. Дама держала у уха трубку.
- Дорогой гость уезжает, - пробасила. – Проводить?
Сказав это, она выключила телефон и ушла на кухню.
- Дверь-то откройте! – пошел следом Поюровский. – Дверь откройте!
Тетка даже не обернулась – стояла у окна и курила в форточку.
В крайнем смятении он вернулся в гостиную и сел за стол – не для завтрака, нет, но обдумать скверное положение.
В прихожей раздался звук открываемой двери.
– Ну что? Что такое? – послышалось из прихожей. – Что случилось?
В гостиную вошел Сенокосов.
- Мне надо уехать – работа ждет, - тоном жалобы произнес Валентин, идя ему навстречу. – На работу мне, Иван.
- Твоя работа здесь. Вот возьми.
Он бросил на стол пачку купюр.
- Отлично отработал. Это не лекции – бла-бла. Это реальное дело. Начальство будет довольно.
Валентин запротестовал – он работал за спасибо и уважение. А теперь ему надо ехать. Сенокосов изобразил огорчение.
- Так хорошо начал. Перенял эстафету. Ты не достоин деда.
- Да я пошутил. Никакой я не внук, - вдруг признался он. – Это маскарад.
Сенокосов присел к столу, с интересом оглядывая Поюровского.
-  Однако… И для чего же?
Валентин замялся, но честно ответил – хотел, мол, изменить поприще, стать известным, сделать карьеру, написать книгу.
Князь Сенокосов широко улыбнулся.
– И прекрасно! Все это у тебя уже в кармане. – И вдруг стал серьезным. – Ты эту лирику – тот-не тот, выброси из головы. Всем по барабану. Обратного хода нет. Кстати, расстрельщик из тебя получился.
– Но мне это уже не интересно!
– Интересно серьезным людям – этого вполне достаточно. – И запомни здесь не архив, здесь не мечтают. Здесь суровая проза жизни. У нас впереди выборы. Давай завтракать. Полина!
Валентин сел за стол, и вошедшая гренадерша быстро сервировала стол.
– Хотел спросить, - осмелел Валентин, – а Войтовича вчера за что?
– Лезет всюду с разоблачениями, монархист хренов. Не отобьем охоту, отобьем почки. Или ты забыл оплеуху?
– А священника?
– Та же дрянь. Ему все эти расстрелы – как елей. Вчера покрасили его храм черным граффити.
Уходя, Сенокосов предупредил, что три дня он будет в центр – с отчетом.
– Чтобы никаких фокусов.
Эти три дня Валентин провел прескверно. Прежде всего, потому, что гадкий охранник неотлучно сидел весь день на кухне перед телевизором, и звуки его примитивной жизнедеятельности достигали ушей Поюровского даже через плотно закрытую дверь. Когда Полина захотела кормить их за одним столом, Валентин наотрез отказался, и затем радовался, когда ему накрывали на кухне. Но вот рукопись победить не смог – интерес к теме иссяк, и она лежала на столе нетронутой. Зато во всех красках он обдумывал план бегства. Точнее, что он будет делать на свободе. Мысль ездить по России и Европе с лекциями предстала безумной. А вот явиться к священнику и покаяться - святое. То же самое - перед Войтовичем. Так и сказать им, что они порядочнее его. Если же не получится, в его голове уже зрело покаянное письмо – большое, с деепричастными оборотами.
Князь Сенокосов вернулся, как и обещал. Был возбужден.
– Нас похвалили за расстрел. Требуется повтор.
– Я против! – восстал Валентин, окрыленный мелкой победой над охранником. – Что хочешь, делай!
Сенокосов отечески потрепал его по щеке.
– Таким ты мне нравишься. Успокойся - новая вводная: наши боссы за это время провели широкий опрос. Оказалось, большинство народа, особенно молодежь - за дворянство, аристократию и монархию. Этого нельзя не учитывать. Видимо, хорошо продается. Плебеев должны вести аристократы.
– Огорчу тебя, – вдруг сознался Валентин. – Ты такой же самозванец, как и я.
– То есть?
– Твои документы липа. Я подделал. В твоем роду дворян вообще не нашлось.
– Огорчил, - и вдруг расплылся в улыбке, как блин и обнял Валентина. – Я у тебя в неоплатном долгу. Так вот, – переходя на деловой тон, – в общем и целом меняем курс. Маскировка. Цель акции – предать анафеме тех, кто попрал монархию и аристократию. Ничего не поделаешь, Валек, политическая целесообразность. Кто на выборы идет с монархической идеей, тот выигрывает. А большевики и наци обветшали. Они для маргиналов.
Валентин никак не мог собрать разлетевшихся мыслей.
– Монархия не противоречит национальной демократии, - коряво объяснял Сенокосов. – Это самый совершенный строй. Пример – Англия. Просто мы еще не доросли до нее. Европейская демократия – тупик. Охлократия. Знания не заменят кровь.
 – А как же Войтович?
– Извинимся, пойдем на конструктив. Начальство сделает ему подарок, от которого он не сможет отказаться.
- А о.Антоний?
– Ему уже перевели деньги. Скоро у него начнется ремонт храма.
- Я хотел бы извиниться перед ними.
- Успеешь. Мы это сделаем в торжественной обстановке. Ты готов?
- На благородное дело – да.
- Эта акция последняя, и ты свободен как ветер.
Валентин спросил о своей роли и узнал, что она главная и ключевая.
Два дня ушло на подготовку, в которой Валентин не участвовал, но когда к ночи поехали «на дело», он понял – едут в сторону того самого песчаного карьера. По дороге Сенокосов спросил – не подведет ли Валентин? Тот заверил – если состоится при этом акт примирения с о.Антонием и Войтовичем, князь может не беспокоиться.
– Да-да, приглашены, – как-то рассеянно ответил Сенокосов.
Однако же, (как и в прошлый раз) он уговорил Валентина перед выходом выпить стакан коньяка.
– Это необходимо – для куража. Ты сегодня солист.
Площадку, как и в первый раз, освещал костер и никаких секторов не было. Было большое скопление народа, человек сто. Были фотокамеры и телекамеры, и на задах гудел генератор. В первом ряду стояли о.Антоний и Войтович. Хоть и хмельной был Валентин, однако же не прочел на их лицах воодушевления. По мегафону Сенокосов обратился к гостям.
– Господа. Сегодня ночь с 16 на 17 июля. Очередная годовщина беззаконной казни членов Августейшей Семьи. И мы свято чтим это событие. Мы говорим – монархия – это величайшее завоевание нации, это земной Иерусалим, к которому должна стремиться каждая патриотическая душа. А кто на нее посягнет, как Керенский, Юровский, партия большевиков с ее вождями и ее выкормыши, подвергнутся справедливому осуждению, ибо члены Августейшей Фамилии принесены в жертву за пугачевщину и разинщину, глубоко впитавшиеся в нашу кровь. И сегодня мы распинаем наши блуждания и уклоны. Вперед к свету Истины! К просвещенной монархии!
Сзади бабахнуло, и в небо ударили букеты фейерверков. Раздались аплодисменты, и к Валентину вдруг подошли два охранника, те самые, избившие его месяц назад. Они раздели его до трусов, и тут только хмельной Валентин заметил на земле большой деревянный крест. К нему и подвели.
Он повернулся к Сенокосову, но тот ободряюще улыбнулся и показал большой палец. Валентин успокоился и послушно лег на крест. Когда его распинали, то есть, с помощью широких ремней фиксировали локти и кисти на перекладине, он хмельно шутил:
- Только не надо гвоздей. Я боюсь заражения крови.
Валентин поймал на себе взгляды Войтовича и священника, полные недоумения. О.Антоний вдруг упал на колени и стал молится, а Войтович бросился к кресту со словами – что вы делаете, уроды! – но его остановили охранники. Тогда он выхватил мобильник, но охранник быстро им завладел. Все это Валентин принял, как отпущение его грехов и прощение за свинство. На душе стало легко.
Так с хмельной улыбкой и вознесли его, воткнув крест в широкое жерло трубы, вкопанной в песок. Сенокосов снова взялся за мегафон и пустился в рассуждения на тему – мол, мы странная нация: грезим русским дворянством, и отвергаем монархию, которая одна есть колыбель подлинной дворянской аристократии, и что плебеями не могут управлять плебеи; потому что аристократия – это долг и обязанности, плебеи же – только права. Самодовольно поправив свой орден, закончил:
- Без аристократии крови жизнь бесцветна!
Говорил он, в общем-то, правильные речи, но от них за версту несло фальшью, фарисейством и юбилейщиной. Валентин же свою роль играл подозрительно кротко, и Сенокосов сделал знак охранникам вынуть крест из гнезда. И когда скорбное сооружение пришло в исходную позицию, кто был ближе, подумали - уснул. Однако жизни в Поюровском уже не было.
На пустыре воцарилась жуткая тишина, разве что молотил дизель. И было слышно, как двигались в нижней гостиной Ипатьевского дома стулья – это Августейшая Семья рассаживалась. Юровский хлопотал над групповой композицией, сажая на стулья Императора, Императрицу и Цесаревича. Алексей был весел, приветствуя оживление спертой атмосферы заточения. Остальные члены семейства, Боткин и горничная Анна Демидова с подушкой стояли сзади.
После этого Юровский вынул из кармана постановление Уральской областной Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и обратился к Императору:
 – Николай Александрович! Попытки Ваших единомышленников спасти Вас не увенчались успехом! И вот, в тяжелую годину для Советской республики – Яков Юровский повышает голос и рубит рукой воздух, – на нас возложена миссия покончить с домом Романовых!...
Следствие не усмотрело в действиях Сенокосова злого умысла. Подвело его грубое невежество и незнание «чина» распинания в его технических деталях. Мастера не учли значения подпорки под ступни. Ступенька та не служит удобству жертвы. Распятый может «стоять» на ней несколько дней, мучительно умирая. А голени перебивают (как в евангельской истории) не от злости, чтобы усугубить страдания. Это высшее милосердие: сломанные голени не дают опоры, и страдалец, провисая на прибитых или привязанных руках, умирает от асфиксии через одну-две минуты.
И все же финал нашему скорбному повествованию окрасим в светлые тона печали. Валентин давно хотел заняться своим генеалогическим древом, только руки не доходили. За него это сделала Слифчикова. После похорон злосчастного самозванца что-то властно взяло ее под локоть и посадило за архивные документы. Открытие потрясло – Валентин Аркадьевич (вот бы он подивился!) оказался самым настоящим дворянином – потомком флигель-адьютанта графа Ботвинова, который предал монаршую семью в самый критический для нее период – в момент ареста весной 1917 года, отказавшись сопровождать ее а Тобольск. Потомки поменяли фамилию в гражданскую войну, так как близость к фамилии Юровского была вроде охранной грамоты, Ботвинова же могла стать контрамаркой на кладбище.
Но Оля вникла не в сей скорбный факт, а в то, что в свое время не настояла и не забеременела от Валентина. Все что ей осталось – регулярно раз в месяц приходить на кладбище и класть на могилу раба божьего Валентина цветы.

Эпилог.
На всякий случай поискали дневник Юровского, но вместо него нашли рукопись Валентина. Страницы толстой общей тетради были пусты, только на первой аккуратно было выведено "Реквием Августейшим", да на второй имелось несколько сумбурных строк. Их и приводим:
"Уже сам факт ужасной и беззаконной расправы над Августейшей Фамилией говорит о том, что Династия в лице Николая II была столь могущественна, что внушала противникам страх и ужас на грани безумия, когда не стыдятся уже ничего, даже духовной  наготы и морального уродства, когда остаются только витальные инстинкты, когда чем хуже – тем лучше. И просчитались: все великое не исчезает после смерти, но возрастает и торжествует. Сами того не ведая, палачи собственными руками вознесли на головы членов Царственной Семьи нетленные венцы, рядом с которыми венцы тленные суть шутовской колпак.
И другого завершения быть не могло: истинно Великое воплощается в величии Голгофы, и по прошествии почти века Династия продолжает грозить силам тьмы, от нее шарахаются, ибо, как рентген, разоблачает она людскую немощь, убожество, тщеславие, гордыню и  публикует их в скрижалях истории в ярких иллюстрациях. Нация, не вызревшая до Монархии, ее недостойна, и получает, что заслужила, о чем свидетельствуют, нет, кричат реалии нашей нынешней жизни.

P.S. Августейшую фамилию, как улитку, лишили раковины и бросили туда, где кричат:
- Распни! Распни его!"


Рецензии
Просьба к Вам "Никей". Мне бабушка (60 лет назад) рассказывала о встрече с царём в августе 1913 года. (мой рассказ Бриллианты возлюбленной царя)
Может она тоже "Поюровский". Как проверить. Вы работая над рассказом, не нашли, если искали какой-нибудь архивный сайт о поездке по Волге Николая Второго при праздновании 300-летия дома Романовых.
Не встретили не затрудняйтесь ответом.

Николай Желязин   30.06.2015 09:27     Заявить о нарушении
Уважаемый тезка. Материала много в открытом доступе - архив не обязателен. Знание о своих корнях полезно, но если корни от "Поюровских", бонусов Вам это не прибавит. Один современный богослов как-то неплохо выразился: мол, все мы ведем родословную от Юровских. Как в Евангелии: кровь их на нас и на наших детях. Это провозгласил целый народ. Удачи Вам во всех Ваших начинаниях. Н.

Никей   30.06.2015 15:38   Заявить о нарушении
На это произведение написано 18 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.