Христианская жизнь Москвы 80-х годов

Описанные ниже события охватывают период с 1979 по 1987 год, когда я пришла к Богу и начала общаться с другими христианами. В своих воспоминаниях я описываю московский религиозный круг, частью которого я была. Он был не однороден и представлял из себя множество общностей, пересекающихся между собой. В то время я общалась с христианами из трех кругов. Их я и попыталась описать в моих воспоминаниях. В тексте присутствуют не все фамилии, поскольку некоторые я не знала, а часть – забыла.
В христианский круг меня ввел мой брат Леонид Никитин (ныне религиозный публицист Арье Барац). Сам Лёня пришел к Богу после долгих поисков. В этот период (в 1972-1973 гг.) на его взгляды оказало большое влияние знакомство с преподавателем философии 2-го Медицинского института Лионом Черняком, вместе с которым он, как и многие другие студенты, учился «мыслить». Л.Черняк  читал лекции по материализму, истории философии и научному атеизму. На первом занятии по научному атеизму он  сказал, что научный атеизм – это странная наука, что это наука о том, чего нет. 
Л. Черняк практически постоянно ходил в джинсах, включая и время лекций в ВУЗе. Свои лекции он частенько иллюстрировал шутками. Как-то при обсуждении на лекции проблемы отношения к смерти, он рассказал анекдот: «Ведут еврея на казнь в понедельник. А он говорит: ничего себе неделька начинается!» Вместе со своим другом, философом В. Сильвестровым, Л.Черняк руководил также философским кружком.
Весной 1985 года Черняк эмигрировал из СССР в США. Перед отъездом он организовал проводы, куда пришло много студентов. Я тоже была там, хотя кончала другой ВУЗ. Через несколько дней все собрались в аэропорту провожать Лиона Семеновича. Мы стояли за загородкой, а Черняк с женой и маленькими детьми уходил и махал всем рукой, садясь на эскалатор, идущий вниз. В какой-то момент они все исчезли. Было ощущение «умирания» его, поскольку выехать за границу было равносильно смерти. Встретиться потом было невозможно, разве что иногда звонить. На проводах Черняк говорил, что в СССР, как в Содоме, все всё делают наоборот. Так, в Содоме люди, которые переходили вброд реку, платили больше, чем те, кто переходил по мосту. Так и отъезд Черняка: сначала были поминки (проводы), а потом смерть. Черняк также иронизировал над распространенной в СССР практикой: те, кто уезжал на месяц, могли взять большую сумму денег (примерно 500 долларов на человека), а те, кто уезжал навсегда, как Черняки, могли взять значительно меньше денег (90 долларов на семью).
Николай Муратов вспоминает это так - "Лион Семенович Черняк говорил, что в СССР "обратное законодательство, как это было в Содоме". При этом он ссылался на Талмуд. Я прочитал об этом  в книге "Агада. Сказания и притчи из Талмуда и Мидрашей" в разделе II "Грехи Содома". Кроме продажи иностранной валюты при выезде за границу в примере Л.С.Ч. я отметил бы, что в СССР оптовые цены для граждан были выше розничных ( ...только по 1 кг в руки-дай «сверху» продавцу). Цены на товары в спец.распределителях для номенклатуры (товары выше качеством, шире ассортиментом, без очередей) – стоили для них меньше. Стоимость телефонных переговоров с Заграницей зависела от политического строя, например с Финляндией 3 руб.минута, с Кубой-2 руб. В производственной сфере: чем больше и лучше работаешь, тем меньше зарабатываешь в час (снижали расценки). И вообще, работник мог повысить свой заработок только разрушая свой бизнес: таксист- туда не еду, еду в парк; продавец- спрятав товар, производственник- фальсифицируя продукцию(маргарин вместо масла, туалетную бумагу в колбасу и проч.). На мой взляд, это положение вообще деформировало психику людей. Мне два раза за трудовую деятельность приходилось сталкиваться с такой ситуацией:  повышали зарплату на 15-20 руб., а в платёжной ведомости я видел сумму меньшую, чем до повышения. На вопрос в бухгалтерии- почему так? - мне отвечали- тебе ж повысили! Бухгалтера спешили вычесть более высокий подоходный налог, а прибавить зарплату...забывали. Церковь была настолько пропитана "чекизмом",что во взаимоотношении верующего и священника  возникали (как говорил Сандро Рига) казусы. На исповеди малознакомого прихожанина священник думал, что тот агент КГБ, а прихожанин тоже самое о священнике".

До отъезда Черняк «завещал» своих студентов В.С. Библеру, с которым он тесно в то время общался. Тогда некоторые члены философского кружка, интересующиеся философией, стали посещать домашний семинар В. Библера, на который ходили также и профессиональные философы. Этот семинар, наряду с семинарами М.Б. Туровского, М.К. Мамардашвили, Г.П. Щедровицкого и др., был тем местом, где концентрировалась философская жизнь Москвы тех лет. Семинар В.С. Библера проходил в его двухкомнатной квартире в районе метро «Речной вокзал». Мой муж, Алексей Шеманов, посещавший его семинар и по профессии врач-биохимик, в конце концов, стал профессионально заниматься философией.
Многие молодые люди из круга Лиона Черняка интересовались религией. Среди них был и мой брат Лёня Никитин, который впоследствии привел меня к Богу. Меня и других своих друзей Лёня водил то в костел, то к протестантам (баптистам), то к разным своим знакомым из христианских кругов, с которыми он тогда уже стал общаться.
На Вузовском переулке у протестантов мне особенно запомнилось причастие. Мы сидели на балконе и смотрели вниз. Вдруг кто-то стал выносить тазики и кувшины, люди стали снимать обувь и мыть друг другу ноги. Оказалось, что перед причастием у них была традиция мытья ног (следование за Иисусом, который омывал ноги своим ученикам). Запомнилось еще, что некоторые присутствовавшие молились за тех христиан, которые находились в тюрьме за свои убеждения. Меня тогда поразило их бесстрашие.
В это же время я познакомилась с Лёниными друзьями, посещавшими его молитвенную группу. В нее ходили три супружеских пары – Юра и Лена Х., Женя и Алла К., Лена и Саша Хд., а также Ирина, впоследствии ставшая женой Лёни. Там же я познакомилась с моим будущим мужем, Алексеем. В большей степени в группу ходили мужчины, так как женщины сидели с маленькими детьми. Центром молитвы на встрече было принятие чаши. После молитвы пелись псалмы на русском и иврите. «Как хорошо и приятно жить братьям вместе...», – затягивали песню Лена и Саша. Они закончили музыкальную школу и поэтому очень красиво распевали ее на два голоса.
Собирались мы дома у семейных пар. Иногда встречи проходили в комнате студенческого общежития Медицинского института, иногда в квартире. Женя и Алла снимали однокомнатную квартиру где-то рядом с Алтуфьево. В этом доме мы неоднократно встречались, праздновали католическое рождество. Те, кто могли, ходили сначала в костел на мессу: торжественное шествие с хоругвями двигалось по церкви, играл орган, вся церковь была наполнена благоуханьем. На празднике присутствовали представители Русской Православной Церкви. Во время причастия священники предлагали причаститься всем верующим – и католикам и православным. В то время церковь была экуменическая, все христиане были объединены и противостояли атеизму. После мессы в церкви святого Людовика на Лубянке мы ехали в Алтуфьево. Все дарили друг другу подарки, елочные игрушки, поскольку в семьях уже появились дети. У меня до сих пор лежит игрушка, которую подарили нам на рождество.
Этой же компанией мы ездили к Юре и Лене Х., которые жили в общежитии в Подмосковье. В одной такой поездке Лена пошла в соседний лес за грибами, набрала кучу – с моей точки зрения – «поганок», отварила их, и мы с удовольствием их съели, еще и «спасибо» сказали.
Алеша присоединился к группе позже. Сначала он ходил в гости к Лёне на квартиру в Ясенево, и там они обсуждали проблемы веры с позиции философии. Обращение у него проходило тяжело. Сначала Алеша начинал понимать, что Бог есть, а при следующей встрече мог опять начать считать, что Бог не существует. Для Алексея важно было, чтобы вера подтверждалась разумом, он постоянно хотел в этом убедиться.
Как-то я познакомилась с одним из Лёниных друзей – Витей Березовским, также интересовавшимся философией. В конце весны 1980 года Алеша случайно встретил Витю  с друзьями на Сретенском бульваре. В это время произошел ряд важных для моих друзей событий: ввели войска в Афганистан, Лион Семенович Черняк подал документы на выезд в Израиль, что означало, в том числе, и конец существования философского кружка. Вообще вся идеологическая обстановка в стране стала более тяжелой. Витя во время той встречи сказал, выражая свое отношение к происходящему: «К оружию, братья!». Но мысль не встретила поддержки со стороны его друзей. Алеша стал ему объяснять, что важно сохранять интеллектуальное общение, борьба же бесполезна.
Летом 1980 года Лёня повез меня и Витю к отцу Александру Меню в Новую деревню. Поле окончания службы мы вышли из церкви и стояли рядом с входом в церковь. Я только недавно обратилась и находилась в состоянии неофитской радости. Мы стояли и ждали, когда выйдет задержавшийся в храме Лёня. Я стала с Витей разговаривать, делиться своими чувствами. Витя был немногословен, больше молчал, а потом сказал, что Бог у него вызывает страх, он Его боится. Тогда я не представляла, как можно бояться Бога. Я пыталась ему объяснить, что он не прав, что Бог есть любовь, что Христос его любит, но, судя по всему, это его не убедило. Он производил впечатление серьезного и ищущего человека, но без надежды. После этой встречи я иногда видела Витю у Лёни. В ночь на 8 ноября 1980 года мне приснился кошмар. Я проснулась от страшного сна. Мои зубы крошились и заполняли весь рот так, что я их выплевывала. Я долго потом не могла заснуть. Утром я рассказала сон моей бабушке, и она сказала, что это плохо, это признаки несчастья. Узнав, что корни зубов были целы, сказала, что несчастье будет со знакомым, а не с родственником. На следующее утро я узнала, что Витя пропал. Лёня тогда был озабочен. Потом выяснилось, что Витя повесился на стройке, рядом с Медицинским институтом. Для нас всех, знавших Витю, это было шоком.
Как-то весной 1984 года вся Лёнина компания ездила за город на пикник. Мы собрались, чтобы обсудить, как себя вести на беседах в КГБ, если кого-нибудь вызовут. Меня уже вызывали на беседу, Лёню тоже вызывали, хотя он и не ходил. У Лёни было два «слабых» места: во-первых, он вел религиозную группу, во-вторых – писал религиозную публицистику, которую давал читать другим.
После вызовов в КГБ было решено вынести все религиозные книги из Лёниной квартиры в дома друзей, не имеющих отношений к церкви. Все это доходило до абсурда: мы выносили книги из квартиры в Ясенево, где жил тогда Лёня. При этом, поскольку милиция проверяла документы и вещи в основном у мужчин, а не у женщин, большую сумку с книгами было решено отдать мне. В итоге я тащила огромную сумку, наполненную религиозной литературой, а Лёня шел рядом с пустыми руками.

***
В Москву тогда приезжала молодежь из разных стран Европы на полгода на учебу. За время своего пребывания в России молодые люди всего боялись и ждали возвращения на родину. Одной из них была Эммануэль Ченю, молодая девушка, студентка из Франции. Сейчас она монахиня в одном из монастырей Парижа, занимающимся воспитанием детей. Тогда Эммануэль была для нас как глоток свежего воздуха, веянье демократии. Она ездила в Израиль и привезла большой альбом с фотографиями Святых мест. Этот альбом хранится до сих пор у меня дома.
Эммануэль приходила также на религиозные встречи. Как-то Лёня решил отвезти Эммануэль к священнику Асмусу, который придерживался крайних взглядов и постоянно ругал католиков. Лёня не знал, говорить ли ему, что Эммануэль католичка, или скрыть, чтобы его не смущать. В итоге, когда они все же сказали ему об этом, это его так раззадорило, что он тут же стал говорить все, что думает о католиках-еретиках.
В то же время я сдружилась с Люсей Гуль – девушкой из того же круга студентов МБФ Медицинского института. Она, как и я, недавно обратилась, и мы решили поехать с ней в женский монастырь в Эстонию, в Пюхтицы. Тогда действующие православные монастыри в основном располагались не в Российской республике, а в других республиках СССР. Недавно одна женщина мне рассказала, что, будучи девочкой-подростком, она жила в Дивеево, где общалась с тайными монахинями и участвовала в тайных молитвах. В то время я также примеряла под себя, могу ли я уйти и жить в монастыре.
Всех взрослых женщин в монастыре селили в один дом. Там были большие комнаты и много кроватей. Нас как молодых поселили вместе с мужчинами в другом доме. В нем на стене над дверями висел какой-то плакат, указывающий на важность послушания. У нас послушание заключалось в уборке территории от листьев. Еду готовили постную, но очень вкусную.
С нами там в доме жил мужчина средних лет, который напоминал юродивого. У него не было паспорта, он его потерял, была лишь справка, удостоверяющая личность. Он постоянно молился, складывая руки у груди и тряся ими. Имя его было Леонид, но он звал себя «Алексеем – человеком Божьим». Пожив в одном монастыре, он ехал в другой монастырь. В монастырь привозили бесноватых для исцеления. Иногда во время службы кто-то начинал лаять в храме.
Одним из самых сильных впечатлений в монастыре для меня было пение «Кресту твоему покланяемся, Владыко…» – мы попали в монастырь во время поста на крестопоклонную неделю. Грандиозное шествие – около ста монахинь, которые там жили, одетые как обычно в черные мантии, отдавали земные поклоны. Это было одно из самых прекрасных действ, которое я когда-либо видела: прекрасное пение, стройные красивые женщины, которые отдают земные поклоны. В монастыре я поняла, что посвятить себя жизни в монастыре – не мое. Обстановка там была суховатая и холодная, как мне тогда казалось.

***
Другой круг, к которому я имела отношение, был экуменический круг Сандра Риги.  Как-то в декабре 1979 года Лёня привел меня к своему новому знакомому Сандру. Тогда я была еще атеисткой. Сандр жил в комнате коммунальной квартиры рядом со станцией железной дороги Маленковская (это у парка Сокольники на Рижском проезде). Его соседом по коммуналке был один добродушный немолодой мужчина. Отношения у них были хорошие, однако его постоянно удивляло, что к Сандру ходят девушки, а он с ними не пьет и романы не водит.
В комнате Сандра была аскетическая обстановка. Лишних вещей не было, стояли только лежанка, шкаф, маленький стол. На окне висела сделанная из лоскутков занавеска, которая Сандру напоминала витражи в костелах. Сшил эту занавеску его друг-хиппи Володя Теплышев. В этой комнате я тогда первый раз познакомилась с Сандром. Приходя к Сандру, я, как и многие его друзья, не звонила в дверь, а стучала монеткой по стене лестничной клетки, которая  также была одной из стен его комнаты.
Уже при первой встречи во мне что-то стало меняться. Во мне стали появляться какие-то новые чувства, потом я поняла, что это были чувства, которые испытывают верующие – чувство встречи с Господом, чувство близости с Ним, чувство радости и свободы. Это была моя первая встреча с Богом. Через несколько дней я пришла к Сандру уже одна и потом ходила еще много раз. Мы много говорили о Боге, о любви Бога. Сандр периодически вспоминал случай, который повернул его к Богу. Он, приехав из Риги в Москву, тусовался с художниками, поэтами. Много пил. Но однажды он прошел мимо пьяной молодой женщины, они встретились взглядами, и эта встреча ему показала, что так можно пропить всю жизнь.
Сандр пригласил меня в свою религиозную группу. Несколько раз я к ним приходила. Это были встречи, где собирались молодые люди и молились. Я их знала только по именам: Нина, Ирочка, Валентин, Алла, две Наташи и другие. Мы собирались в квартире Нины в Сходне. Молились, пили чай, разговаривали. Однако вскоре я стала посещать катехизацию у Андрея Бессмертного, и так и осталась у него в группе. При этом если молитва у Сандра была по чёткам, то в группе Андрея мы читали молитвы из молитвослова.
С Сандром мы гуляли по Сокольникам, иногда заходили в кафе. Сандр был родом из Риги, поэтому ему было привычно сидеть в кафе, пить кофе. Сама я в советское время не ходила в кафе, только иногда с ним. Во время олимпиады в 1980 году мы ходили в открывшиеся специально для олимпиады кафе – крытые тенты с одноразовой посудой, индивидуальными упаковками джемов, масла, соков и т.д. Они напоминали нам демократический Запад.
Мы с ним жили по разные стороны от парка Сокольники. Я жила у метро, а Сандр – на Маленковской. Он называл ту часть парка, выходящую на Маленковку, «краем непуганых идиотов». Там гуляли разные люди, которые не вписывались в советский образ жизни. Кто-то делал гимнастику, кто-то дышал и загорал, обернувшись к солнцу, кто-то купался зимой – моржевал в холодной воде.
Мы часто гуляли по парку, иногда заходили к Наташе Нелидовой, работавшей в то время в доме отдыха для беременных. У нее была отдельная комнатка для дежурных, где мы пили чай и разговаривали. Рядом с этим домом отдыха располагалась библиотека, где ранее находился санаторий для детей. «А ты знаешь, что сюда Ленин ездил к детям и создал «общество чистых тарелок»?» – спрашивал он лукаво всякий раз, проходя мимо. (По В.Бонч-Бруевичу, Ленин ездил к детям в школу в Сокольниках, и мы всегда считали, что это происходило именно там). У санатория до сих пор стоит памятник Ленину.
С Сандром мы обсуждали искусство, литературу. В то время я была под впечатлением Ф. Достоевского, и у нас были постоянные споры о героях Достоевского. Я была на стороне Сонечки Мармеладовой, чем почему-то шокировала Сандра. Он рассказывал об этом многим своим знакомым. «Представляете, Наташа поддерживает проститутку Сонечку Мармеладову!» – говорил он. На что наша общая знакомая Юля сказала, что у меня как раз типичная оценка Сонечки, скорее у Сандра она не типичная.
Сандр, когда раззадоривался, начинал хохмить. Я тогда писала стихи и как-то посетовала, что в живописи или стихах трудно выразить религиозное чувство. Сандр поддержал меня и говорит: «Вот ад у всех, например, у Босха, хорошо получается рисовать, а рай получается, как санаторий какой-то. Клумбы, дорожки...».
Среди знакомых Сандра был хиппи Володя Теплышев. Я его видела несколько раз. Не запомнить его было невозможно. Он обладал яркой внешностью, ходил с длинными волосами. Володя так и остался хиппи до самой смерти. Сандр как-то сказал, что некоторые молодые люди из семей политработников в юности хиппуют, наркоманят, но проходят годы, и они вступают в партию, становятся благополучными, зажравшимися людьми. Но Володя таким никогда не стал. Он остался верным своим убеждениям.
Помню, как он рассказывал, что ездил в поселок, в котором родилась его мать. Он бродил там по полям. Его тогда задержали сотрудники милиции и спрашивали, что он делает. Он объяснил им, что хочет посмотреть на место, где родилась его мать, но его не поняли и стали подозревать в чем-то нехорошем.
Мой брат Леня тоже хипповал в то время. Я ему сшила сумку с длинной ручкой, и он ездил автостопом со своими друзьями по России. Когда он поступил на медико-биологический факультет, то познакомился там с парнем, который носил длинные волосы, как хиппи, и рассказывал о своем знакомом по кличке Солнце. Вскоре Леня тоже отрастил себе волосы и пытался познакомиться с Солнцем, но так и не смог его найти (тогда хиппи собирались на «психодроме» – скверике внутри университета у Красной площади). Позже выяснилось, что Солнце умер в конце семидесятых.
С Сандром я общалась постоянно. В 1984 году его арестовали и поместили в психиатрическую больницу на принудительное лечение в Благовещенск – в то время закрытый город. (После его ареста я шла по его делу, и меня несколько раз допрашивали. Подробнее об этом я пишу в очерке «Ответ на «тройку»»). С Сандром связь была ограниченная. Когда я ездила в Ригу, то заходила к маме Сандра, чтобы узнать что-то о нем.
Сандра выпустили только после прихода к власти М. Горбачева. В 1987 году я с мужем ездила отдыхать в Ригу, и там мы навещали Сандра, который в это время находился в местной больнице, куда его перевели из Благовещенска. Во время нашей встречи Сандр был очень воодушевлен, поздравил меня с вступлением в брак и рассказывал, что он в больнице привык ходить в тапочках и ему надо переучиваться и вновь начинать ходить в ботинках. После той встречи Сандр вернулся в Москву, и я продолжала с ним периодически общаться. У меня родился сын Ваня, потом дочь Маша. Я сидела с ними и особо никуда не ходила.
Сандр же был занят, участвовал в издании журнала «Чаша», где я один раз разместила свой рассказ о Николае Чудотворце, который я написала для своих детей.
Из всего того, что Сандр рассказывал о Бутырской тюрьме, было несколько моментов, которые особенно запомнились. Как-то к нему в камеру попал новый человек, который долго молчал, сидя на лавке, а потом спустя несколько часов сказал: «Все идет по плану». Тогда Сандр подумал про себя, что у него тоже «все идет по плану». Он ждал ареста и был внутренне к нему готов.
Вот другой случай, который мне тоже запомнился. Входит новый арестант в камеру – маленький щупленький человек, кладет вещи на нижнюю полку, занятую кем-то, и говорит: «Я здесь буду спать». А на полке лежал крупный мужчина. После этих слов  крупный собирает свои вещи и перекладывает их в другое место. Вспоминал Сандр и одного больного, лежавшего с ним в больнице в Благовещенске, который убил человека и убеждал всех, что он убивает только плохих. «Я хороших людей не трогаю», –  говорил он.

***
Когда я только обратилась, я переживала, как и многие другие, неофитский период. Я могла начать говорить о Боге на улице, когда кто-либо со мной начинал говорить по разным поводам. Тогда, в неофитский период, мне хотелось всем говорить о моей вере, о моих чувствах. Я чувствовала некоторую восторженность и не понимала никого, кто чувствует себя иначе. Мне казалось, что если сказать: «Бог есть. Он тебя любит», то так можно обратить любого. По мере воцерковления мой неофитский пыл стал спадать. Мне становилось ясно, что любовь – это акт воли, который требовал усилие для внутреннего роста, отказ от греха.
На работе для своей рабочей группы я организовывала рассказы о церковных праздниках, о жизни Иисуса Христа в иллюстрациях известных художников. Наш начальник, секретарь партийной организации, хвалил меня и говорил, что у меня интересные атеистические беседы. В то время я была культоргом и организовывала через профсоюз дешевые поездки в разные города. Так, мы ездили в Псков, с заездом в Псковско-Печерский монастырь и Михайловское. Ездили в Талин.
Как-то раз я организовала поездку в Вильнюс и Каунас. В то время я была просто влюблена в Литву. По приезде в Каунас мы сначала ходили на экскурсию в музей Чюрлениса, слушали концерт колокольного звона, а потом было свободное время. Перед отъездом из Каунаса я решила зайти в маленький старый костел, стоявший рядом с главной площадью. Я зашла, встала и стала молиться. Ко мне подошла женщина и попросила помочь в организации мессы. Я стала сомневаться, но она меня убедила, что будет несложно. Мне, как и трем другим девушкам, нужно было войти перед началом мессы и сесть по две с каждой стороны от алтаря на специальные лавки, стоявшие сбоку перед алтарем. Нам дали какие-то специальные накидки на плечи и головные уборы. Мы вышли и встали на колени на этих лавках со специальными уступами для преломления колен. Я следила за другими девушками и делала все, как они. Месса кончилась, и я пошла на вокзал, на поезд. Наши сотрудники между собой обсуждали поездку и мессу в том костеле, откуда я только что вернулась. Они говорили о девушках в накидках. Но никто тогда меня среди них не узнал. Я им не сказала, что среди этих девушек была я. Тогда я не говорила на работе, что я верующая.

***
Третьим кругом моего религиозного общения был приход отца Александра Меня. В сентябре 1980 года Лёня предложил мне походить на катехизацию к Андрею Бессмертному. Я с радостью согласилась. Катехизация проходила в квартире Андрея, рядом с метро Киевская. Сначала Андрей рассказывал положения Символа веры, а потом Сергей Бессмертный нам показывал слайд-фильмы. Тогда я впервые увидела фильм о матери Терезе из Калькутты. Уже позже, в начале перестройки, мать Тереза приезжала в Москву и заходила в костел св. Людовика на Лубянке. Я была там с моим мужем Алешей. Каково же было наше удивление, когда мы увидели, что в костеле ее окружило не более двадцати человек. Среди них мы видели С. Аверинцева. Еще был хороший слайд-фильм «Иисус Христос». Мой брат Леня шутил, что «у вас настоящая молодежная «вечеринка» с лекциями и кино, разве что только танцев не хватает».
В группу нас ходило человек десять, мы крестились 26 апреля 1981 года в Новой деревне у отца Александра Меня. После службы мы все собрались в одном из домов в Новой деревне, куда вскоре пришел отец Александр. В доме было много народа, так как, кроме нас, были еще крестные. Моим крестным был брат Лёня.
После крещения некоторые захотели остаться в группе, чтобы и дальше встречаться и молиться. Тогда несколько человек после крещения влились в группу Андрея Бессмертного. Встречались мы в основном дома у Лены Захаровой и ее мамы, Зои Васильевны. Сейчас там есть метро, а тогда мы ездили на трамвае. Зоя Васильевна очень гостеприимная женщина. Когда думаешь о ней, сразу вспоминаешь ее радостный сияющий взгляд и поток восторженных слов. В этой квартире мы проводили регулярные встречи с молитвой и чаепитием. Иногда к нам на встречу Андрей приглашал своих знакомых с различными докладами по иконописи, по истории церкви. Приезжал Жак Лев, руководитель общины во Франции.
Православное Рождество 1982 года мы праздновали у Лены и Зои Васильевны. Вечером вся группа пошла в церковь Пророка Ильи в Черкизове, которая стоит на пруду на Преображенке, а потом отправились в этот гостеприимный дом, где, кроме праздничной трапезы, под гитару пели духовные песни. Утром же многие из нас шли на работу.
В нашей группе у всех были разные интересы. Лена Захарова рассказывала о том, как она навещала Н.О.Мандельштам и В. Шаламова. Алеша Васильев  приглашал на Бородинское поле на реконструкцию битвы в сентябре. Он был историком и общался с разными людьми, кто мастерил и коллекционировал солдатиков русской и наполеоновской армии. Алеша знал все тонкости формы русских и французских солдат и консультировал начинающих любителей. Вася Емельянов приглашал нас поехать в дом Пастернака в Переделкино: он общался с сыном Б. Пастернака, который жил тогда на даче и проводил экскурсии со своей женой. Женой Васи Емельянова была Юна Вертман, театральный режиссер, которая довольно рано умерла от рака (ей тогда было чуть больше 50 лет). Я в то время писала стихи, и Юна мне давала дельные советы. Наша группа периодически  встречалась с христианами из группы, которая проходила катехизацию у Андрея Бессмертного сразу после нас. Мы собирались и праздновали праздники у Карины и Андрея Черняков.
Андрей Бессмертный любил пошутить. Лена как-то приходит на встречу и говорит лукаво: «Представляете, меня о. Александр сегодня не допустил до причастия!» Андрей сделал страшное лицо и спросил: «Ты отцу сказала, с кем ты дружишь? Ты сказала, что ты дружишь со мной?»
Андрей работал в Институте Кино, и у них бывали показы разных фильмов. Он постоянно кого-нибудь приглашал из знакомых на просмотр — иногда были очень интересные и редкие фильмы, на которые было сложно попасть. Мы у него спрашивали: «Может быть, ты и нас проведешь?» Но Андрей отвечал, что когда он ведет девушку в кино, то для окружающих это означает, что она его невеста. А если он поведет несколько девушек, то ему придется врать и говорить, что он мормон.
Андрей также рассказывал, как у него проходил обыск. Он возвращался с курорта и с чемоданом и сумкой зашел в подъезд. У лифта стояло несколько человек (то ли два, то ли три человека). Они вызвали лифт, который вскоре приехал, после чего стоявшие предложили Андрею пройти вперед, так как у него тяжелые вещи. Андрей сказал, на какой этаж он едет, и спросил у них, какой этаж нужен им. Оказалось, что им нужен тот же этаж. Затем они, церемонно расшаркиваясь и пропуская друг друга вперед, вышли из лифта: типа «проходите вы первый, – нет, что вы, пожалуйста проходите первый вы». Когда Андрей вышел из лифта, оказалось, что им нужно в ту же сторону, после чего он понял, что эти люди идут к нему домой. Когда друзья приехали к нему через несколько часов после обыска, в квартире стоял дым и чувствовался запах гари, поскольку Андрей сжигал все то, что сотрудники у него не нашли.
Андрей Бессмертный часто говорил, что надо что-то делать (имелось в виду: вера без дел мертва), надо обращать других, приводить других к Богу. Я в это время была беременна. Помню, что тогда Андрей пошутил: «Можно по-разному действовать. Вот Наташа, например, ждет ребенка. Так тоже можно увеличивать число христиан».
Юна Вертман дружила с Ганной Алексеевной Грановской, у которой сын, Алексей Левинский, был режиссером. Через нее мы с моим мужем Алешей попали в 1983 году на спектакль А. Левинского – пьесу Беккета «В ожидании Годо», которая была поставлена на малой сцене театра Сатиры. Сама Ганна Алексеевна ставила прекрасные кукольные спектакли по Ветхому Завету, которые мы ходили смотреть в ее большой квартире на Чистых прудах. Она сама делала куклы из тряпочек. Куклы ставила на стол, переставляла их на столе и читала текст библии. Свет в комнате был потушен, в качестве освещения была лишь подсветка, направленная на стол. Наиболее всего мне запомнился спектакль «Руфь». Ганна Алексеевна преподавала в цирковом училище и ругала студентов, что они стараются достигнуть больших результатов в плане техники, например, выше прыгнуть, не вкладывая в свой номер души.
Каждый из нашей группы раз в месяц ездил в Новую деревню на исповедь к отцу Александру. Отец был настолько сильным священником, что все приезжающие старались исповедоваться только ему – к другим же священникам никто не шел. Поэтому Андрей всегда просил идти и к другим священникам тоже. О. Александр был удивительно широким человеком. На общих исповедях он всегда призывал к покаянию, однако, когда прихожанин подходил к нему с индивидуальной исповедью, прежде всего, отец старался утешить его и поддержать. Для него было главное, чтобы прихожанин не был в унынии, и он всячески поощрял любое творчество. Как сказал Саша К., у него ощущение, что «он висит над пропастью и держится за рясу отца Александра». Я думаю, в то время многие могли бы так сказать о себе. Как-то в присутствии отца речь зашла о телевидении – о том, что в телевидении нет Бога, но отец сказал, что он практически всегда и во всем может увидеть лик Божий. Одна наша знакомая Майя Ивановна тогда увлекалась восточными техниками – любила йогу, лечение травами – и спросила об отношении отца Александра к медитациям. Отец сказал: «Делайте что угодно, только в астрал не уходите».
Может показаться, что отец все разрешал («чтобы дитя ни делала, лишь бы не плакала»), но это не так. Вспоминаются его слова на общих исповедях. «Вот некоторые приходят и говорят, что я, мол, взял книгу у друга и не отдал, и пытаются себя оправдать вместо того, чтобы честно сказать, что украл». Когда у него спрашивали, какая проблема исповеди наиболее важная, отец говорил: «Часто люди приходят на исповедь, и первые слова, которые они говорят, – «мой муж», «мой сын», «мой зять», вместо того, чтобы начинать исповедь с «я»».
Когда я была беременна и у меня разыгрался гастрит с сильными болями натощак, я приехала к отцу Александру и сказала на исповеди, что я сегодня утром выпила молока, так как болит живот. «Могу ли я причащаться?» А отец сказал: «Я не могу оценить Ваше состояние. Возьмите это на себя и решите сами».
Отец Александр, как и Сандр Рига, не был политическим диссидентом. Для них обоих наиболее важным было приводить людей ко Христу. Так, отец говорил, что «у нас  в стране бесы по улицам ходят, а на Западе бесы за дома прячутся».

***
Христиане из моего круга часто ездили в Литву. Там была совсем другая обстановка – Прибалтика оставалась верна своим традициям. Когда мы попадали в Литву, то складывалось ощущение, что попадаешь в другой мир. У церквей продавали крестики и четки, у Остробрамской Божьей матери в Вильнюсе в часовне всегда было много молящихся, стоящих на коленях. Дети приходили на первое причастие нарядно одетые: девочки надевали белые платьица, а мальчики — белые рубашки и черные костюмчики.
Приезжая в Литву, мы всегда жили у полячки Люции. Люция жила в тайном монастыре и хотела стать монахиней, однако этому мешало то, что она постоянно общалась с верующей молодежью из Москвы и других городов и приглашала нас всех в их монашеский дом – двухэтажный дом в районе Зверинец в Вильнюсе. Разумеется, монахини боялись стукачей и не были довольны частым присутствием групп молодых христиан, которые приходили к ним в дом. Судя по всему, особенно они боялись христиан из Москвы как центра атеизма и насилия. Из-за конфликтов с сестрами из тайного женского монастыря Люцию выгнали. (Она до сих пор не смогла простить своим сестрам из монастыря то, что они ее отвергли). Тогда Люция жила в отдельном доме и постоянно мечтала основать свой монастырь. Видя, что я приезжаю в одной и той же куртке, она предлагала мне стать монахиней, так как мне легко дать обет бедности. Она была очень восторженная молодая женщина. В то время ей было около тридцати лет.
Главным образом она зарабатывала реставрацией, позолотой в костелах. Кроме этого, писала религиозные картины и продавала их – на картинах были нарисованы Иисус с раскрытым сердцем (образ Христа из видений сестры-католички Фаустины), Богородица, голуби и другая типичная живопись. От нее всегда можно было услышать восторженные отзывы о своих знакомых: «Какой он хороший, добрый!!». Помню, у нее была настольная игра с фишками и кубиками, только позициями в игре были грехи и добродетели. Я несколько раз играла в эту игру, и практически все разы моя фишка оказывалась на позиции «непослушание родителям», после чего меня отбрасывало на начальные позиции. Также в игре существовал «ад», попав в который, игрок выбывал из игры. Победителем оказывался тот, кто доходил до «рая».
Люция приглашала нас в церковь, где она занималась реставрацией интерьеров – накладывала золото. Она напевно говорила: «Идите исповедоваться к отцу Яну, он будет сегодня принимать исповедь. Он очень хороший, очень добрый. Скажите, что вы православные и приехали из Москвы. Он очень обрадуется». Я пошла на исповедь к этому отцу, все это сказала, и тот действительно был очень доволен и счастлив, что православные из Москвы хорошо относятся к католикам. Тогда же Люция познакомила нас с отцом Казимиром Василяускасом, который служил в церкви святого Рафаила. Он сидел в Советском лагере, как практически все ксендзы, а в тот период жил в костеле. С правой стороны костела вилась лестница на второй этаж, где располагались его жилые комнаты. Впоследствии, в январе 1987 года, отец обвенчал меня с моим мужем в этом костеле, свидетелями были мой брат и Люция. 
Люцию всю жизнь одолевали бесы, и уже когда я с моей дочерью Марией ездила к ней в Вильнюс в 2009 году, она рассказывала, что всегда спит с крестом. В то время она жила в частном доме со своим мужем Витеком и двумя мальчиками-подростками. Это был двухэтажный дом с тремя маленькими жилыми комнатами и одной большой комнатой-мастерской, где Люция рисовала свои картины.
В ту поездку Витек водил нас в церковь, где он прислуживал, с экскурсией: он повел нас на кладбище, которое находилось в подземелье под костелом. На полках стояли ветхие гробы, потом мы зашли в помещение с детскими маленькими гробиками, в других залах хранились кости. Переходя в очередной зал, Витек кричал нам: «Идите сюда! Смотрите, здесь груда черепов и костей. Сюда во время холеры из костела сверху кидали трупы». Но нам уже захотелось подняться наверх. Как выразился Витек, иронично отвечая на вопрос Люции, где мы сегодня были, «ходили смотреть наше будущее». Люция и ее муж – очень яркие люди. Неудивительно, что Люция под именем Тереза была описана моим братом в книге «Лики торы». А потом и Людмила Улицкая использовала дневники Люции, опубликованные в «Ликах торы», и также описала ее в образе Терезы в своей книге «Даниэль Штайн - переводчик».
Христиане из нашего круга периодически ездили в Литву в Побярже к отцу-францисканцу Станислову Добровольскому: сначала ехать от Вильнюса на электричке, а потом еще долго идти пешком по дороге, которая вилась среди полей. В Литве многие сельские жители живут в хуторах – одиноких домах в чистом поле. Отец Станислов тоже сидел в лагере. Как-то в электричке по дороге к отцу Станислову одна местная жительница сказала, что он единственный хороший ксендз в Литве (я, правда, с этим была не согласна, поскольку встречала в Литве много хороших священников). В Побярже отец Станислов имел большой дом, куда приезжала молодежь не только из Москвы и Литвы, но и из других республик Советской Прибалтики, в частности Эстонии. Молодежи приезжало много, но в церковь никто не ходил, поскольку молодые люди были не верующие. Сюда они ездили, поскольку здесь сохранилась литовская традиция и присутствовал определенный дух. Отец принимал всех. Отец Станислов ходил в коричневой рясе, как и все францисканцы. Он был немногословен, но доброжелателен и жил в одной из комнат этого большого дома.
Сам дом очень интересен. Потолок веранды увешан колокольчиками, а стены – «солнышками» из кованого металла («солнышки» – это литовские кресты с подсвечниками и с круглым ободом, наложенным на крест). Из веранды гости попадают в большой холл, откуда несколько дверей ведут в спальные комнаты. Мы обычно жили в специальных проходных гостевых комнатах, располагающихся одна за другой. До сих пор вспоминается их убранство: лавки, столы, занавески, натянутые сверху на карнизе и собранные веревочкой в середине на одной из сторон окна. Самобытный интерьер, который Н.Л. Трауберг назвала «стильным».
Рядом с домом находился костел. Он, как и все костелы, был довольно скромен. Отец служил там мессы, в основном в одиночестве. Когда мы туда приезжали, то в полуосвещенном костеле были одни. Мессы проходили на латыни. Однажды туда приехал молодой литовец, который играл там на флейте перед двенадцатью стояниями, висящими на стенах. Звук лился ввысь в этом пустом, слегка освещенном лампадами храме. В костеле ощущался дух Божий.
Отец был немногословен, но всегда показывал своим видом, что рад каждому, приехавшему к нему. Он угощал нас швейцарским шоколадом, который ему, вероятно, кто-то подарил, привезя из-за границы. Для нас это была диковинка. Тогда в Москве ничего такого не было. Мой брат Лёня дал ему почитать свою работу «Здесь и теперь», отпечатанную на машинке. Отец прочитал и отозвался одобрительно, сказав, что это хорошо, что в русской традиции богословские труды пишут не только клирики, но и миряне.
Рядом с домом находилось литовское кладбище. Тропинка на кладбище проходила мимо ручья. Когда мы были там в январе 1983 года, снега на земле не было, лишь поникшая трава. Возвышались полусырые голые деревья, с одной стороны покрытые мхом. На кладбище стояли большие кресты, «солнышки», часовенки. Говорили, что здесь был похоронен один литовец, который теперь периодически является людям. Как-то ночью я проснулась от голоса: в соседней комнате кто-то говорил на непонятном языке. Я замерла, и речь скоро прекратилась. Но уходящих шагов не было – я это восприняла как привидение. Когда мы уезжали, отец Станислов подарил нам «солнышки» и деревянную скульптуру святой Вероники. Этот крест и скульптуру сделали молодые люди, приезжавшие к отцу работать в мастерских. Они делали и другие литовские традиционные поделки. Уже после перестройки я как-то смотрела телевизор и увидела отца Станислова. Он в то время занимался алкоголиками, помогал им реабилитироваться. У него брали интервью. Я запомнила его слова, он сказал, что он счастлив, так как Господь послал ему такой дар в старости, что он может заниматься таким делом.
В Литве, кроме Люции, отца Станислова, я знала еще одну женщину, которая дополняла для меня переживание Литвы как благословенного Богом места. Это была Наталья Леонидовна Трауберг. Всякий раз, когда мы приезжали в Вильнюс, мы обязательно заходили к ней в гости. Она всегда радовалась моему брату и всем тем, кого он приводил. Мы шли на кухню, где она угощала нас литовской окрошкой – окрошкой на кефире, куда она крошила огурцы, яйца и картошку. У нее был большой кот, который вальяжно ходил по квартире, иногда забираясь к кому-нибудь на колени, чему Наталья Леонидовна очень умилялась. Как я понимаю, такая идиллия напоминала ей рай. У нее дома всегда жили коты. Уже в Москве, когда она жила рядом с метро Семеновская, у нее дома, кроме кота, жила старая собака, которая непрерывно лаяла, очевидно, выражая так свою радость гостям. Эти животные – и собака, и кошка – мирно сосуществовали в ее доме. И сейчас я помню ее сияющее лицо и как она поправляет волосы, рассказывая какую-то байку. В квартире в Вильнюсе у нее имелась необычная икона. Это была фотография изображения Богородицы и Иисуса, нарисованного морозом на стекле окна. Эту фотографию ей подарили какие-то ее друзья. Икона снизу была исписана мелким почерком различными просьбами друзей Натальи Леонидовны.
Наталья Леонидовна постоянно с юмором рассказывала байки о своих знакомых, о котах, об английской литературе. В Вильнюсе она рассказывала о семье, где жена и муж по очереди ездят жаловаться друг на друга к знакомому ксендзу и как тот сначала говорит жене, что она права, а потом мужу, что прав он. Наталья Леонидовна после этого, смеясь, говорила, что тяжелее всего священнику и как она ему сочувствует. Ее легкий юмор и гостеприимство освещали Вильнюс в то время. Как выразился мой брат, после того, как Наталья Леонидовна вернулась в Москву, Вильнюс много потерял, а в огромной Москве она немного растворилась. Ей нравились книги Лёни, и она пыталась ему протежировать, но потом рассказывала, что, когда она просит о его книгах, у нее получается все наоборот.
Всякий раз, когда Лёня издавал свою книгу, я относила ей ее в подарок, а она всегда была им рада. Когда я пришла к ней на Фортунатовскую рядом с метро Семеновское, она была больна раком уже много лет, но оставалась все той же энергичной, жизнерадостной женщиной. Как-то я хотела с ней увидеться и много раз с ней созванивалась, но она все время была занята. Наконец, она была в Москве дома и свободна. Я пришла к ней домой со своей дочерью Машей. Мне хотелось познакомить Машу с Натальей Леонидовной (как выразился один мой знакомый, «встреча с интересными людьми»). А я ей говорю: «Вы такая занятая, что Вас невозможно застать дома. Мне казалось, что вы сильно больны» На что она мне ответила: «Мне кажется, что я как раз недостаточно занята и все время сижу дома...».
В гостях Наталья Леонидовна воспринималась как изюминка праздничного стола. Она была центром внимания на всяком торжестве. Как-то (в 80-х годах) она пришла в гости в общежитие на день рождения к моей подруге Маше Др. Уже тогда у нее были проблемы с желудком и она ела только детское питание из баночек, которое ей специально покупали. Но это ее не смущало, да и никого из присутствующих тоже.


Рецензии
Вы описали совершенно не известный мне мир. Не хочу вдаваться в рассуждения о религии и атеизме, я-то воспитан исключительно в духе последнего, и, однако, как ни странно, наши родители были людьми слепой, фанатичной веры, хотя сами об этом вряд ли догадывались, а скажи им - вступили бы в яростный спор. Они-то считали марксизм-ленинизм наукой, и свой атеизм - тоже именно научным! В Ваших записках есть меткое замечание (не помню - чьё: атеизм-де это наука о том, чего нет! Ну да, раз Бога нет, то, значит, и у атеистической науки нет предмета!

В отрочестве я стал центральной фигурой в истории, которая описана в главе "Есть ли Бог?" моей мемуарной (2-й по счёту) книги "Мужская школа": там рассказано, как я выступил на отчётно-выборном школьном комсомольском собрании с разоблачением секретаря комсомольской организации (моего одноклассника) в том, что он ходит в церковь и целует руку священнику. Это была чистая правда, но мне не поверили. Тот, кто попытается увидеть в этом поступке искательство перед властями, карьеристский поступок или попытку доноса - глубоко ошибётся. Наоборот, мой тогдашний "начальник" - директор школы был шокирован моей вылазкой: ведь потом оказалось, что я говорил правду, а он недоглядел: держал на посту комсомольского секретаря религиозного юношу!
Я искренне считал, что этот мой одноклассник ведёт себя криводушно: по уставу комсомола, пребывание в этой организации несовместимо с религиозностью! "Выбирай себе, дружок, один какой-нибудь кружок", - думал я, и разве был неправ?

Другое дело, что спорить, есть ли Бог или Его нет - бесполезно. Доказательства того и другого одинаково убедительны и одинаково отсутствуют. Лично меня держит в плену неверия одно соображение: если бы Он действительно был, то зачем он допускает такие ужасы, как Холокост или Гулаг?! Допустить такое -это...БЕЗБОЖНО!

Однако вера - глубоко человечное свойство. Людей неверящих - нет. Каждому дано по его вере! И мои рассуждения ничуть не предполагают спор и не направлены на ослабление в Вас веры в Создателя. Сохрани меня Господь от этого! :)) С искренним интересом читал Ваши записки. Желаю Вам счастья. =
Из окна моей квартиры открывается вид на знаменитую гору Фавор, или гору Преображения Господня. Хотел бы послать Вам снимок, но в рамках данного сайта сделать это не умею. Мой Е-mail: felixr@yandex.ru Пришлите свой эл. адрес - немедленно вышлю эту фотографию. Если, конечно, хотите.

Феликс Рахлин   03.02.2013 20:08     Заявить о нарушении
Спасибо, Наташа. Я тоже знала Сандро (так я его называю)и позже принимала участие в его судьбе. Вот он - настоящее Солнце!

Анна-Нина Коваленко   12.06.2016 18:32   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.