Жан-Жак

Жан-Жак , или рассказ без взяток.
Конец 18 века.

Уезжал в Орёл с тяжелым чувством и всю дорогу, покуда не стемнело, думал о своей бедной матушке, об огромных долгах и о моем недавнем картёжном проигрыше.
- Как оно вышло – в штос восемь тысяч рублей ассигнациями?  – страдал я. Чем отдавать? Да и неизвестно, что меня там ждет, на новой службе. Крошечное жалованье, опять штос, дурное общество, может, дурные женщины и новые долги…..
Детские годы я безвылазно провел в имении, вёрст за 70, а потому в  самом Орле никого не знал. Хорошо, тогда в городе остановился друг покойного батюшки, помещик Карп Назарович. Маленьким его прозвал Карпом Сазанычем, но на это бодрый старик не обижался.
Зашел с визитом, а он меня полушутя спрашивает - что вы намерены делать, молодой человек?
- Хочу служить в губернском присутствии – выпалил я.
-Этого устроить не могу. Но на первое время постараюсь похлопотать насчет местечка в другом ведомстве. Например, в консистории?
Я поморщился, но сказал, что толковый чиновник и на бестолковом месте не пропадет, поднимется. Хотя плохо представлял, чем там занимаются – знал, что по духовному ведомству, и только.
Стал трудиться в орловской консистории мелкой сошкой, бумаги переписывать, а родительница моя оставалась в Москве, у вдовой младшей сестры, на положении приживалки. Ни средств, ни земли у нас не было, все имущество ее – чепец да ларец с ничего не стоившей рухлядью. Гривенника, бывало, не найдет – ведь имущество наше с торгов ушло.
На службе все только и делали, что говорили о взятках: кто, кому, сколько, за что дал, потом хлопали себя по карману или по лбу, и корили извиняющимся тоном – бес попутал! Как выглядел этот специально приставленный к мздоимцам бес, я представлял слабо – наверное, то был громадный волосатый чёрт с острыми ушами, в камзоле с множеством вместительных карманов, рогатый и жадный. Подсмеивался над своими коллегами, осуждал их, отчасти завидовал – от  меня ведение дел пока не зависело, поэтому мзды еще никто не предлагал. 
Именно в консистории  я впервые попался на глаза Ивану Яковлевичу, или Жан-Жаку, прозванного так за необычайное сходство его лица с портретом философа Жан-Жака Руссо, что висел у нас, неподписанный, на стенке, из фрондёрства.
Иван Яковлевич был философ в своем роде – хлыст, наставник секты, происхождением полуграмотный крестьянин, беглый монастырский старец. Старцем, впрочем, его называли не за возраста (лет ему было не столь уж и много), а за авторитет среди почитателей. Они верили, будто Иван Яковлевич неуязвим –  становится невидимым для преследователей, обращается зверем и способен даже облик свой настолько изменить, что никто никогда его не узнает. Еще в селах считали (шепотом) Ивана Яковлевича чудесно спасенным императором Петром III, исходившим всю русскую землю и познавшим людские беды.
Боялись Ивана Яковлевича и мы, чиновники, потому что являлся тайком, под покровом ночи, он к ним домой, предлагал дорогие подарки и деньги, лишь бы его умершим объявили. И хотелось взять, и боязно.
Из-за безденежья и одиночества жилось мне в Орле скучно и мрачно. Работа долгая, сидишь сиднем, вечером придешь, съешь свой скудный ужин и вспоминаешь детские годы в имении, при жизни батюшки, когда ложился в оклеенной английскими бумажными обоями спаленке. Лампадка мерцает темно-красным светом, тепло, тихо, уютно, постелька чистая, матрасик волосяной, подушки мягкие, одеяло атласное, а на старинном столике с резными ножками ждут утра игрушки. Вырос ты, и что теперь стало? Тошно взглянуть на голую, крашеную дешевой зеленой масляной краской, стену. На жесткий диванчик с клопами и засаленными валиками. На стертые доски пола, прикрытые вязаным полосатым ковриком, на засиженные мухами оконные стекла, выходившие в грязный  дворик…..
Утешали меня лишь несколько французских рыцарских романов, оставшихся после отъезда гувернера. По пять раз и более перечитывал я одни и те же страницы, придумывал продолжения – но наступало серое утро, я понуро брел пешком в консисторию. Знакомства в Орле заводились  туговато. Застенчивый, робкий, без выходного платья, я стыдился своего немодного вида, боялся снова попасть в компанию мотов и наделать еще долгов, а потому чаще виделся с Карпом Назаровичем, чем со своими сверстниками. Матушка была этому рада и просила во всем ему доверять. Меня же сильнее притягивали к Карпу Назаровичу подслушанные в детстве, от отца, разговоры, что друг его – масон, немножко смутьян. Да он этого не отрицал никогда, сам признавался: в вольные каменщики вступил еще в далекой юности, когда полк стоял в одном польском городке, и продолжал числиться в ее списках после выхода в отставку.
Тем временем, в 1784 году  в Орле инициировали свою ложу «Возрастающего орла», и Карп Назарович взялся участвовать в ее устроении.
Зашел как-то у нас разговор.
- А почему бы тебе не стать масоном?
- Вы же знаете, Карп Назарович, я болтлив, тайн хранить не умею, а еще я беден.
- Беден? Это сейчас не помеха. Многие братья обходятся одним скромным жалованьем и еще умудряются помогать попавшим в беду друзьям по ложе.
- Да, но я должник!
Карп Назарович понуро посмотрел на меня и произнес:
- Карточных долгов, конечно, впредь не делайте, иначе увязнете в этом болоте по самую шею. Средств нет, матушка на иждивении родственницы, а он играет!
- Теперь я карт в руки не беру.
- Правильно. Только боюсь я, что долг этот в новую беду окунет. Станете брать барашков, попадетесь по молодости и в острог.
- Мое место скромное. Мне не подносят.
-Так будут подносить! Будут! И возьмете ведь! На одно жалованье прокормиться трудно, а еще приходиться часть матери бедствующей отсылать и долги возвращать!
- Возьму, наверное. Стыдно будет, но возьму.
Карп Назарович обнял меня, похлопал по плечу и предложил:
- Хотите уговор: если ровно год продержитесь без подношений в любом виде, в любом размере, а еще товарищей от греха удержать попытаетесь своим примером, то получите от меня награду. Я сделаю сына своего лучшего друга единственным наследником, сразу же часть состояния отпишу. Имение тоже достанется.
- Кузаново?
- Оно. Пахотные земли, мельница, лес и луг. Можно круглый год жить, можно наездами, только управляющего хорошего найти.  Но если хотя бы копейка неправедная или самый мелкий дар в руках окажется –  завещание разорву! Смотри, обмануть меня не выйдет! У меня немало знакомств осталось. Что сам не разузнаю –  расскажут.
-Что вы, говорю, Карп Назарович, не обману я вас, не посмею. Сразу скажу свою вину.
- Уговор?
- Уговор. Честное даю слово, что постараюсь держаться условий.
Спорщиком и прожектером он никогда не был. Филантропом, мечтающим облагодетельствовать бедного юношу,  знакомого ему с пеленок, Карпа Назаровича тоже не назовешь. Скорее всего, мысль эта пришла ему после выхода в отставку, когда вернулся вместо родных пенат на пепелище. Ведь все семейство Карпа Назаровича – жена и двое дочерей – не пережили эпидемии холеры, иной родни, даже дальней, не нашлось, поэтому имение  должно перейти в казну. Будучи вольнодумцем и не любя государство, Карп Назарович не мог этого допустить, потому придумал уговор. Мы его оформили письменно, при свидетелях, с клятвами на Библии. Сколь велико его состояние? Не огромно, но вполне достаточно для скромной жизни в нечерноземной губернии.
Кому-то наш уговор мог показаться аморальным – подстегивая меня к году честной работы, Карп Назарович невольно подразумевал исключительность этого условия и то, что чиновнику без взяток невозможно существовать. Тем более что год – срок не столь уж и большой. Значит ли это, что потом я стану таким же алчным мздоимцем, как и мои товарищи?  Неужели подловит меня какой-нибудь еретик, я возьму его деньги?
Во всем обязательно скрывалась тайная цель, и у Карпа Назаровича она тоже имелась. Он очень хотел посвятить меня в масоны, оказать в этом протекцию. О масонстве я знал мало. В доме нашего соседа по имению красовались назидательные немецкие гравюры: пылающее сердце, из которого растут ветви, усыпанные еврейскими буквами, фигура ищущего с повязкой на глазах и большой петух на куче угля. Еще я видел у него книгу, на титульном листе которой были изображены три пирамиды с треугольниками вверху.  Масонами были многие знакомые моего отца, и, может даже, он сам успел пройти посвящение, когда служил офицером на Волыни, в Дубно. Но, разумеется, об этом никаких разговоров дома не велось, предметов масонских не видел. Правда, была у отца необычная шпага, с узорами на рукояти, и в моих детских фантазиях она, несомненно, считалась масонской принадлежностью. Карп Назарович, когда я был еще маленьким, часто приезжал заниматься со мной библейской историей, и рассказал одну запомнившуюся  легенду. Когда Бог изгнал Адама и Еву из рая, то оставил им одно маленькое напоминание о прошлом – возможность созерцать тонкие лучи своего света, мелькающие в черных тучах, посылаемых силами тьмы – черными ангелами. Луч был мал и слаб, но его было достаточно, чтобы поверить – Бог грешных не покинул.
- Свет этот, добавлял Карп Назарович, дано видеть лишь избранным людям и одной птице –  орлу, парящему в небесной выси.
В шестнадцать лет, случайно раздобыв книгу Сен-Мартена о заблуждениях и истине, отрывки из которой ходили под названием «Сочинение неизвестного философа», я понял, что принадлежу к числу людей, призванных исправить не одного себя, но помочь в этом другим заблуждающимся. Иначе, наверное, и быть не могло –  я был мальчик впечатлительный, а Сен-Мартен  писал о том, как все неправильно и несправедливо в мире устроено. Так я уверовал в мартинизм. Именно уверовал – мартинизм для меня был своеобразным мистическим confession de foi, внецерковной религией новой эпохи.
Карп Назарович, узнав, что я читаю Сен-Мартена, заметил: это, конечно, хорошо, но это рано. К тому же Сен-Мартен – вовсе не единственный отец мартинизма. Мартинизм придумал беглый испанский еврей Мартинец Пасхалис, странствуя по городам южной Франции. Он уверял, что любое государство и общество – незаконны, так как право на власть даровано каждому по факту рождения человеком. Пасхалис основал новую ложу, куда пришел французский офицер Сен-Мартен, который написал эту книгу, развив мысли своего наставника.  Масонская работа подразумевает содействие учителя - ученику и ученика – учителю, но прежняя система устройства лож несовершенна, не позволяла в полной мере раскрыться этому. Сен-Мартен на свой лад реформировал масонство, вернул дух средневековых рыцарских орденов и тайных братств.
Я внимательно слушал Карпа Назаровича. Он читал Бёме, Сведенборга, знал ужаснейшую историю первых русских мистиков розенкрейцеровского толка, пострадавших за свои взгляды в царствование Алексея Михайловича, помнил предсказания Квирина Кульмана, немецкого поэта и еретика, сожженного в Москве, познакомился в турецком походе с еврейской сектой. жил в селении беглых раскольников.  Но главным своим приключением Карп Назарович считал посвящение в вольные каменщики.
-  Я в Польше служил, там масонов называют «муляры». Не представляю даже, как могла бы сложиться моя судьба, моя военная карьера, если бы я не очутился среди них – признался он мне. Чего и тебе всей душой желаю.
С «Возрастающим орлом» все сложилось очень хорошо. Прошелся по темному извилистому коридору с завязанными глазами, ложился в гроб Хирама, кололся шпагами и обнимал братьев по ложе ритуальными объятиями. Сорвав повязку,  узнал губернатора Наплюева, вице-губернатора Карнеева – он занимал в ложе степень мастера стула, статского советника Свербеева, губернских чиновников Нелединского и Ржевского, асессоров Милонов и Карнеева-младшего, а так же других важных персон, на общество которых  простой консисторский переписчик вряд ли мог рассчитывать сам по себе. В ложе состояли лица духовного звания, а так же иностранцы. Последних я наивно считал аристократами, очутившимися в нашем небольшом городе по каким-нибудь романтическим причинам -  из-за дуэли или политических интриг. Но оказалось, в большинстве своем эти иноподданные - обычные люди.
-  Они приняты за талант и добронравие, объяснил мне Карп Назарович, а не за знатность предков и не за богатство.
Из них я наиболее подружился с Янушем Скворецким (Скворецки), бедным польским эмигрантом, читавшим гимназистом курс латыни, и с благочестивой немкой, вдовой Элизой фон Бромбер, давно живущей в России. Она открыла пансион для девочек мещанского звания. Скворецки сочинял стихи на двух языках,  отдавал их в печатный журнал русско-польской дружбы, который придумали и издавали в гимназии .
Встречались мы в частном доме, в заранее определенные дни, по вечерам, и расходились глубоко за полночь. Беседовали на философские темы, много спорили о бессмертии души и загробной жизни, говорили о любви и женских характерах, о религиях Востока и о сектах, но старались не затрагивать политики. Думаю, многие без лишних слов знали –  рано или поздно привычный порядок вещей отомрет сам по себе, исчезнут старые государства, старые религии, старая общественная мораль.
Тайные таблицы, ходившие по рукам, гласили: когда число братьев во всех градусах, от низшего, до высшего, будет равняться 909, 834, 833, 822, 799, 788, 777, 77, 7 –  все изменится и обновится. Мы верили в эти роковые цифры, особенно в тройку, семерку, девятку. 
Ложа называлась двояко – «Возрастающего орла» и «Орфей». Секрета то большого не составляло –  когда уже готовы все бумаги, вспомнили вдруг старую легенду об основании Орла.
-  На этом месте раньше росла древняя дубрава, полная дикого зверья, непуганых птиц, и, когда начали валить первое дерево, с его верхушки слетел громадный орёл с крыльями, затмевающими солнце. Орёл этот царственен, с золотым клювом, с серебряными когтями. Недовольно заклекотав, гордая птица взмыла в небеса, дав имя городу и реке. Масонский символ – орёл - уже заложен в истории этих мест. Почему бы не отразить его  в наименовании ложи? – предложил мастер.
Орлы черные и белые уже встречались в названиях: пришло известие об учреждении австрийской ложи «Трех белых орлов», а еще – черные орлы, орлы со львами, орлы солнечные. Перебрали мы всех орлов, каких только можно отыскать в геральдике: красных, пепельных, отдыхающих, стремительных, умиротворенных, даже умирающих. Вспомнили прометеева орла, орлов из шумерских и индийских сказаний, добрались до орлов со змеиными языками и оборотней с орлиными перьями вместо чешуи, но хорошего названия сразу не придумали, поэтому ложа официально была «Орфей», а «Возрастающего орла» добавили несколько позже.
Кому-то пришло это прекрасное название, и всем оно понравилось.
…. Срок уговора назначен был от Рождества до Рождества. Целый год я обязался уклоняться от малейших соблазнов, которые, признаться, всегда найдутся даже у чиновника самого низкого ранга. К тому же служба моя отличалась от всех прочих – приходилось вести дело с беглыми монахами, с опасными сектантами, покушавшимися на самозванство и бунт, каждый норовил чем-нибудь одарить, угостить, а то и плюнуть в лицо.
Еще неприятностей прибавляли упраздняемые монастыри, многие из коих давно опустели, оставались заброшенными. Здесь наши обязанности прямо и резко расходились с интересами духовенства – им хотелось сохранить эти жалкие, разрушающиеся  обители, а мы, напротив, выполняли указ  государыни, сокращали их. По-человечески порой бывало жаль последних монахов и монашек, нередко глубоких стариков и старух, тщетно умолявших разрешить им дожить в привычных стенах, не передавать монастырскую землю - но, то монаршая воля, и мы ее рабски исполняли.
Старинные иконы, утварь, книги, а иногда что-нибудь необычайное, найденное в монастырях, хранили здесь же, в консистории,  навидался я там всякого,  страху натерпелся дикого. Ибо в нескольких упраздняемых монастырях раньше держали обвиненных в ереси, в расколах, в кощунствах, а заодно с ними, в мокрых ямах, склизких подземельях, в голоде - прятали помешавшихся и детоубийц. Усмиряли их ужасными приспособлениями, уступавшими по изяществу «железным девам», «испанским сапогам», «чепцам молчания» и прочим атрибутам католической инквизиции, но тоже действенными нашими дыбами, крючьями, цепями, рогатками, ошейниками и обручами. Все это, ржавое, сломанное, лежало на полках в кабинете, даже на полу, радуя чиновников и доставляя немало содроганий посетителям.
Еще мы надзирали за раскрытыми хлыстами, а так же помогали церкви в обнаружении новых. 
Секта хлыстов, от которой отделились злокозненные скопцы, зародилась в  Орловской губернии еще в царствование императрицы Анны Иоанновны, богатом на сумасбродства, продолжала скрытно распространяться по России вместе с переселенцами и беглецами. Основа сектантского  суеверия заключалось, читал я, в обожествлении избранных лиц, на которых, как они верят, снисходит святой дух и делает их якобы новыми воплощениями Христа. Хлыст – это искаженное «христ», а так же намек на их любовь к побоям. «Христом» может оказаться любой мужчина, а «богородицей» - любая женщина, ведь, как они слышали в церкви -  «дух живет там, где хочет».  Адепты обожествляют своих «христов», доходя в этом до самых мерзких крайностей. Например, труп одного из «христов», Ивана Тимофеевича Суслова, обнаружили в светелке, у печки, куда его зарыли сосланные обожатели, выкопав из могилы.  А нечистоты основателя секты, Кондратия Ивановича Селиванова, разливали по пузырькам и употребляли с большим благоговением натощак. Сухие комочки его кала прикладывали к больным зубам. Сектанты отличались склонностью к навязчивым движениям, вводившим их в настоящее беснование, в выкрики, завершающееся глубоким обмороком, переходившим иногда даже в летаргический сон. Так же они практиковали разнузданные оргии, считая, что «христосики» и «богородицы», эти новые воплощения, непременно должны быть зачатыми в свальном грехе. Секта богатела, адепты ее жирели, подкупая сельских священников, чтобы те не смели доносить о них. Самые строгие меры нисколько не помогали, а, наоборот, умножали и укрепляли.
Я быстро убедился, отчего не удается побороть их. Ведь ловить оскопившихся хлыстов  – работа срамная. Осмотреть человека, раздев донага, в присутствии нескольких чиновников и доктора,  всегда непросто. Лицо благородное к скамье не привяжешь, измотает потом за самоуправство, а к тому же не все скопцы оскоплялись. С холопами, конечно, церемонились мало. Схватят, бывало, крестьянина по доносу. Доставят, он орет, кусается, рычит, за руки его держат, прям как инквизиторы, а потом выясняется, что все у него на месте! Охота, думаете, это разглядывать человеку щепетильному и деликатному? Еще скопцы умирали понарошку, убегали, фиктивно венчались, брали на воспитание чужих детей, запутывая следы, притворялись примерными христианами. Ни про одного нашего подопечного никто толком ничего не допытался. Даже оскоплен ли хлыст Жан-Жак – старец Иван Яковлевич, в консистория так и не выяснила. Внешне он скопца не напоминал. Те обычно толстяки, с тонкими противными голосами, безбородые, а старец был худ, носил небольшую козлиную бороденку, говорил громогласно. Да и некогда было гоняться за ним.
Словно понимая наше бессилие, Иван Яковлевич неожиданно исчез из села Столбова Дмитровскго уезда, куда его определили водворить на жительство в монастырскую тюрьму, а объявился лишь через год, но не один.  Жан-Жак привез с собой (говорили, из Молдавии) Лушу, девочку лет девяти, сироту, начал приготавливать ее в «богородицы». Он таскал Лушу на радения, собирал с ее помощью милостыню. Девочка была маленькая не по годам, худенькая, оборванная, сам вид ее внушал жалость, а грустные темные глазёнки смотрели куда-то вкось. Бормотала она на чудовищной смеси языков,  вся была такая жалкая, словно подбитый камнем воробышек.
Мою сестру, умершую от горловой болезни в 9 лет, тоже звали Луша, хотя крещена она была более подходящим для дворянки именем – Ольга.  Я не мог не ужасаться тому, что у опаснейшего изувера находится беззащитная девочка, наверняка украденная, и никому до того нет дела. Рапорт консисторскому начальству о похищении девочки затерялся. Я ходил и напоминал, но от меня отмахивались, уверяя, что скоро будет разбирательство, тогда у Ивана Яковлевича Лушу и отымут, а самого его отправят в острог или в северный монастырь. Но время шло, а разбирательство не начиналось.  К счастью, мои знакомые по масонской ложе, узнав об этом, решили выкрасть Лушу у хлыстов, передать в пансион для сирот мещанского сословия, где ее бы не только призрели, но и обучили бы. Оплатить пребывание девочки взялся вице-губернатор с супругой.
Когда я рассказал им, что один досужий путешественник подглядел через замутненное окошко страшный скопческий ритуал – поклонение девушке, избранной сектантами «богородицей», вице-губернатор задергал плечом, левый глаз его увлажнился и тоже дрогнул.
- Господи! Избавь нас от таких страстей! А что там было-то?
- Это даже пересказать жутко, ответил я. Скопцы долго присматриваются к девочкам-подросткам, следят, насколько они склонны к экзальтации, к обморокам, к судорогам и кликушествам. Добавлю, эта девочка должна быть непорочна – потом ее, разумеется, испортят. Выбрав подходящую, скопцы приглашают ее на радение, держа в глубокой тайне то, что она – избрана.
На радении ее ставят в центр круга, одетую в праздничную, белую рубашку на голое тело, поют ей особую песню, воздают ей почести – целуют ноги, одаривают, омывают в чане с теплой водой, где размешаны сухие колдовские травы и смолки. Тут-то она понимает, что ее избрали, теряет сознание – от стыда, радости, духоты, страха…..
Тогда у нее отрезают сосок на левой груди – или всю грудь, прижигают рану каленым железом и начинают есть отрезанное. Это называется у них «причащением кровью». А потом еще «причащаются телом» - думаю, не надо объяснять, что это означает. Сведения, признаюсь, не достоверные, но если это правда, то бедную Лушу ждет именно такая участь.
Вице-губернаторша расплакалась, муж обещал ей взять это безобразие под свой контроль. Однако наша благородная затея могла угрожать соблюдению моего уговора с Карпом Назаровичем. Ведь хлысты девочку прятали, а проникнуть к ним, не взяв их подношений, вряд ли удастся…..
Уговор наш составлен столь хитроумно, что запрещалось не только брать – но и давать или кого-нибудь в соблазн вводить обещаниями взяток.
Долго я метался под окнами старого деревянного дома, тайного хлыстовского «корабля», не понимая, что делать и что выбрать.
Но страх брал всякий раз, стоило подумать об уговоре.
Мытарства мои разрешились самым страшным образом. Иван Яковлевич явился ко мне на квартиру глубокой ночью. Я проснулся от того, что услышал звук раскрываемого окна и увидел перед собой этого злодея, стоящего на шатком столике босиком и в белой длинной рубахе.
Ковша с золотом он не держал. Клочья бороды висели, напоминая болотную тину. Глаза хитро сощурились, а скрюченные пальцы ног нервно дергались.
- Мне много чего о вас сказывали, произнес хлыст. Вы барин хоть и молодой, но неглупый, греха сторонитесь, истину ищите, служите честно. Это по нашим временам большая редкость.
Я хотел оборвать его похвалы, но старец продолжил, не дав вымолвить слова.
-  Я вот зачем пришел. Хотел ваше благородие на «корабль» пригласить. Эта честь редко кому выпадает. Нельзя отказываться. Вы все сами увидите и решите, стоит ли нас, людей божьих, изводить.
Спорить с обнаглевшим сектантом было опасно, но тащиться среди ночи неизвестно куда…..
- Нет, не пойду. Время позднее. Мне утром на службу.
- Успеете еще поспать. Пойдемте.
Иван Яковлевич силой схватил меня за руку, зажал, и потащил через окно в одной ночной рубахе, в сад, а затем на улицу. Когти у него железные, держали меня столь плотно, что я не мог вырваться. Точно гипноз меня одолел. Все казалось странно и чудно. То ли сон, то ли явь. Неужели правду про него крестьяне говорили, будто Иван Яковлевич всех «воли лишает»?
Старец провел меня темными улицами к ветхому домику, и я вспомнил, что именно там собирается хлыстовский «корабль»…..
Я не помню ничего, кроме большой печки и круга прыгающих, визжащих, вертящихся и ноющих людей в белых одеждах, с искаженными лицами и судорожными движениями. Танец длился бесконечно долго.
В центре круга стояла, закрыв глаза, девочка Луша.
- Сейчас он достанет из печи раскаленный нож и оскопит меня – последняя мысль, мелькнувшая у меня в умирающем мозгу. А тех, кто операции не пережил, они сжигают в той же печи, пепел развеивают по своим огородам. Вот почему у сектантов всегда хорошие урожаи!
Лишившись чувств, я даже не мог подумать, что очнусь в целости и сохранности. Но мне повезло. Коварнейший Жан-Жак проделал ужасную вещь – он заставил невесть откуда привезенного пьяного попика….. женить меня на Луше. Да, на этой девочке! Женили на вырост, чтобы потом, когда Луша повзрослеет, мы стали «кормчими» на «корабле»……  для бездетного Ивана Яковлевича смерть как важно отыскать подходящего продолжателя.
Любыми способами. Похищением, шантажом, гипнозом, подкупом.
Именно это, наверное,  заставило секту, ненавидящую официальный брак, устроить надо мной представление, последствия которого могли стоить карьеры. В мои планы, разумеется, это не входило.
К тому же я был влюблен в Зиночку, племянницу вице-губернатора.
- Майа дево Луша  – пели хлысты, крутясь вокруг меня и Луши, и я понял, что теперь, когда попик спит под лавкой, нас венчают особым, сектантским обрядом. Нам пели, нас угощали, нас одаривали.  Я стоял как вкопанный.
Совсем не помню, как я очнулся в своей же постели, утром. Ничего, напоминающего о ночном происшествии, рядом не оказалось. То ли мне удалось сбежать, то ли хлысты отнесли спящего, домой. Смешно, но страх нарушить договор довел меня до того, что я больше беспокоился, нет ли где тайно подкинутых хлыстами денег и подарков.
- Не оскопили, и то хорошо, сказа я сам себе, собираясь в консисторию.
Вид у меня, несмотря на ночь без сна, был бодренький .

На следующий день наш Жан-Жак куда-то запропастился, вместе с девочкой, и мы о нем даже не вспоминали. Взвалили на консисторию много новых дел, не менее отвратительных, чем скопцы, я уж подумывал, не переменить ли мне службу. Так и прожил до зимы без искушений.
Но это было еще не все. В декабре, перед рождественским сочельником явился в консисторию посыльный, назвал имя богатого помещика, дело которого мы разбирали, и передал мне громадного гуся, жареного с яблоками, начиненными корицей и медом, на большом серебряном блюде. Это уже было явное подношение – посыльный сказал, что блюдо ему возвращать не надо, мол, хозяин жалует вам на счастливое празднование.
Смотрю на гуся – а он как живой, шейкой ко мне оборачивается, крыльями изжаренными приветственно хлопает – разрежь,  съешь меня, – и ножик пододвигает поближе…..
Уже руку протянул за яблоком, уже наметил, какое крылышко резать.
И тут меня словно осветило огнем – выведает про гуся Карп Назарович, обязательно выведает! Не видать мне наследства, не исполнить свою мечту!
Я распахнул окно, заклеенное на зиму полосками бумаги. Из щелей выпали тонкие тряпочки и сухой, сжавшийся, мох. Морозный воздух ворвался в душную, натопленную комнатку. Я подумал еще немного, и, понимая, что если гусь по-прежнему будет стоять на столе, я его немедленно съем, схватил поднос и выбросил в окно без сожалений. Гусь, надежно пришкваренный к подносу, не соскользнул при падении, шмякнулся в чистый, выпавший за утро, снег, не испачкался. Его тот час подобрала проходившая мимо баба.

….. Уговор я исполнил аккуратно, никаких взяток не брал и не давал.
В новом году стал единственным наследником Карпа Назаровича. И еще семь лет жил неплохо. Обзавелся собственным домом. Мог бы вообще не продолжать службу, но братья уговорили взять место по судебному ведомству, объясняя, что я уже не беден, значит, меньше подвержен мздоимству и могу принести на этом поприще немалую пользу.
Женился –  нет, не на Зиночке, ее разлюбил, сватовство не вышло. Супруга моя была тоже бедная дворянка,  почти бесприданница, но зато выпускница пансиона. Ее я тоже нашел через свои масонские знакомства. Родилось у нас четверо детей – два сына-погодка и две дочки-близняшки.
Опять рождественским вечером, когда старшие заперли в кладовке младших, втайне от них наряжая свежесрубленную ель бусами и самодельными фонариками, подсмотрев этот обычай в семье нашего знакомого, немца-аптекаря, раздался в дверь противный стук.
На пороге стоял совсем седой, но еще живой Иван Яковлевич, наш «Жан-Жак». Я узнал его. За эти семь лет он не особо изменился, разве что стал немного суше телом и желтее бородой,  глаза горели ярче. Ни слова не сказал мой мучитель. Только ударил по лицу наотмашь, так, что я закачался, едва не упал. У хлыстов принято друг друга хлестать, бить и колошматить. По их суеверию, это способствует ускоренному «схождению святого духа», а по мне, битый скорей  рехнется, чем небитый. Ясненько, для чего этот спектакль понадобился. Хочет он, чтобы я, дворянин и масон, оскорбился от его оплеухи, впал в уныние, счел себя пережившим бесчестье, бросил бы семью и службу да переметнулся бы в его дикарскую секту.
- Ну, уж нет, не дождется подлый еретик моего визита! Пусть хоть век сидит – не приду. Не нужна мне его простая Лушка и «корабль» изуверский тоже ни к чему. У меня, слава Богу, жизнь вполне сложилась, поздно уже уклад менять, в бега уходить….. 
Старался забыть об этом, но не получалось. Словно манил меня кто-то издали. Снилась Луша с отрезанной грудью, бесовский хоровод кастратов при сальных свечах в бане, заумная книга с красными буквами, читаемая задом наперед, омерзительные волосатые ноги с копытами. Странное, темное предчувствие захватило, а тут в 1789-м во Франции случилась революция. Казнили короля с королевой, маленький дофин - наследник престола, был заточен бунтовщиками. Стали опасаться повтора французских событий и в России. Государыне доложили: виноваты во всем масоны-мартинисты, строившие козни вкупе с сектантами, бунтовщиками и самозванцами.  Тот час же всех чиновников заставляли дать расписку в том, что они ни в каких тайных обществах не состоят. Тем, кто это подписать не мог, приходилось выходить в отставку. Случилось это и со мной. Я  поселился с семьей в имении, доставшемся мне от покойного Карпа Назаровича, и наивно надеялся, будто ничего больше мне не угрожает.

Но вдруг, в дичайшую весеннюю грязь, в распутицу, когда кони захлебывались в вымоинах по шею, в старые ворота кто-то ударил кулаком. От этого звука у меня сердце ушло далеко и не вернулось.
Меня арестовали. Трудно, почти невозможно оправдаться, если неизвестно, что именно тебе приписывают. Со мной не разговаривали. Я ничего не понимал. Привезли в Орёл и заточили в тюремный замок, известный своим нечистым, заразным воздухом, сыростью и крысами. Вину мою никто не объяснял. Лишь через две недели, от подвыпившего тюремщика, удалось выяснить, что я попался по хлыстовскому делу и положение мое весьма худо.
Оказывается, хлыст Иван Яковлевич наконец-то попался в руки властей, простыл в холодном остроге и умирал. К сектанту привели попа. Он старался вырвать покаяние, но упрямец от исповеди и причастия отказывался. В предсмертные часы Иван Яковлевич бредил, вспоминая самых разных людей, попавшихся ему на пути, придавая им чужие слова или поступки.
Это тщательно записали, потом для верности еще переписали, слегка подправив, и приложили к делу. Значился там и я –  лежа на одре, Жан-Жак успел отомстить мне. Он уверял, будто я был тайным поклонником хлыстов. Пользуясь своими служебными возможностями, помогал скрываться, выправить документы. Еще мне вменяли двоеженство: не прошла, оказывается, без последствий та злая шутка Ивана Яковлевича, когда он утащил меня, полусонного, повенчал с девчонкой Лушей. Попик тот, хоть и был расстриженный, оказался еще жив, и его, дрожащего, обмерзлого, привезли на расправу. Попик нас признал, припомнил подробности, а записи о венчании не нашли – приходские книги недавно сгорели от упавшей свечки. Я возражал – как же могли венчать с настоящей женой, если «свадебка» с Лушей считается законной? Но меня никто не слушал.
Видно, судьба мне выпала отвечать за чужие грехи. И за то, что все брали взятки, а я не брал, невольно ставя препоны тем, кто хотел обогатиться, мешал расхищать казенные деньги, не подписывал по их просьбе сомнительных бумаг, не принимал подарков…..
Мое масонство в этом клубке интриг  тесно сплелось с расследованиями о скопцах. Так полагали весьма влиятельные чиновники – ведь в Москве вскрылись тайные адреса «мастеров» оскопления, узнали о них благодаря доносу случайного свидетеля, масона. Его оскопили силой – заманили на радение поздней ночью, связали, заткнули рот подушкой, отсекли и потом заставили принять их «символ веры», угрожая, что иначе кровь не остановить.  Но он сумел побороть страх и поведал обо всем властям.
Разбирательство шло медленно. В тюремном замке я заболел гнилой горячкой.  Меня поместили в лазарет, охраняли и там, а затем состоялся ужаснейший суд. В моем деле нарушены все законы, все правила человеколюбия, но на меня кричали и шипели – молчи!  Судьи были настроены против меня, потому что они слышали обо мне всякие сплетни, а больше всего – потому что я не покупал их и не обещал им ничего за свое освобождение.
Когда еще отлеживался в лазарете, ко мне сторож водил любопытных. Они показывали на меня пальцами и говорили, что я – дворянин, масон и хлыст, женился на крестьянке, прятался в погребе и питался одним творогом (ритуальная пища в этой секте), вертелся волчком и выл на луну. Приговорили к бессрочному – «до исправления» - заточению в монастырскую темницу «в виду явных признаков душевного расстройства и склонности к буйному помешательству». Везли долго, куда-то на север, а когда привезли, то увидели, что тело мое совсем ослабело. Я не мог даже подняться на ноги от мучений и голода.
Несмотря на это,  меня впихнули в каменный столбец. Столбцом там называлась узкая тесная ниша примерно по моему росту, каменная, темная, обросшая в сыром островном климате мхом. Не всякий отшельник способен продержаться в столбце - в гробе – целый день. Те, кто это мог делать, назывались праведниками и почитались народом. Сухой старец, утративший всякую волю и почти не нуждавшийся в свете, воздухе и тепле, конечно, там бы простоял. Но я – человек светский, привыкший свободно дышать, завтракать, обедать и ужинать, гулять по лесу, читать романы….. Столбец меня убьет за пару лет.  Я просто сгнию там, ни разу не помывшись. Меня сожрут черви и слизни. Кости мои окаменеют и их будут все пинать. Это все мне пожелали охранявшие монахи. Они искренне были убеждены в моей виновности, в том, что я опасный сектант, хлыст и скопец. Монах каждое утро приносил с болота большую холодную жабу, клал ее мне на макушку. Это была его любимая, тщательно исполняемая, обязанность.

Эти записки найдены в архиве старинного монастыря, куда они попали после кончины безымянного страдальца. Он не дожил до воцарения императора Павла всего несколько недель. При Павле были реабилитированы те самые «мартышки», про которых так весело писал их современник баснописец Крылов в «Мартышке и очках», а позже – упомянул А. К. Толстой.

Октябрь-декабрь 2012. Орёл


Рецензии
Здравствуйте, Юля. Интересное повествование. Раскрывает тайны русской истории. Социально-экономические противоречия порождали тайные объединения: в дворянской среде масонство, а позднее, общества декабристов; в мещанско-крестьянской среде возникли всевозможные религиозные секты. Интересен порядок расследования и судопроизводства в 18 веке, а также вид церковного наказания. Как сказал Грибоедов:
"Прямой был век покорности и страха,
Все под личиною усердия к царю".
Интересно описание коррупции чиновников 18 века.
Спасибо, что побывали на моей страничке. Евгений.

Евгений Радомысельский   09.01.2015 09:41     Заявить о нарушении
Как ни странно, но меня всегда останавливают исторические детали, особенно про суды, полицию, расследования... Вроде бы и читаешь об этом, а все равно боишься, что напутаешь, что будет недостоверно )))): Сочиняя "Жан-Жака", нагнала страху даже на себя. Хорошо, наш острог давно снесли, от него только бывшая сторожка осталась, и то там собираются высотки строить ))):
"Жан-Жак" задумывался началом большого романа про орловских масонов конца 18-начала 19в., но никак не приступлю. Что-то останавливает......

Юлия Мельникова   09.01.2015 09:56   Заявить о нарушении
Здравствуйте, Юля. Вас останавливает подсознательная честность: "А вдруг я ошибусь, а вдруг совру я, ненароком". Думаю, что даже такие "метры" пера, как Пикуль и Акунин, не говоря уж о более ранних советских писателей, допускали художественный вымысел и исторические неточности. История всех поправит. Так что смелей беритесь за клавиатуру. Спасибо. Евгений.

Евгений Радомысельский   09.01.2015 15:01   Заявить о нарушении
Ох, не хочу я как Пикуль и Акунин ))): Я по-своему хочу - то есть честно.

Юлия Мельникова   09.01.2015 17:37   Заявить о нарушении
Браво Юля. Но идеальное освящение в истории невозможно, в силу недостоверности исторических следов. Таков закон историографии. Тут ничего не сделаешь. Евгений.

Евгений Радомысельский   09.01.2015 23:42   Заявить о нарушении
С Пикулем понятно.
А как Никита Михалков? Правдив в деталях или нет?
И вообще, что у него на уме?

Владимир Мурашов   18.01.2015 15:14   Заявить о нарушении
Мне кажется, что Никита Михалков правдив через призму своего Я. Эта призма искажает действительность так, как подсказывает его "Я". Это мы видим у многих деятелей искусств и по их творениям можем судить о сущности их "Я".

Евгений Радомысельский   21.01.2015 03:47   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.