Ответ на тройку, или мои беседы в КГБ в 1983-1984

Мои воспоминания о событиях тридцатилетней давности, когда я была молодой девушкой. Текст был написан в 1987 г. после того, как стали выпускать политзаключенных.

К Богу меня привел Сандр Рига в 1979 году. В то время – с сентября 1980 по апрель 1981 года – я проходила катехизацию у Андрея Бессмертного, после чего нашу группу крестил о. Александр Мень в Новой Деревне. Молитвенная группа, которой руководил Андрей, тогда состояла из «стареньких» и вновь пришедших неофитов. У моего брата, Лени Никитина, который собственно ввел меня в христианские круги, тоже была религиозная группа, куда я также периодически ходила. В то время он начал писать религиозно-философские работы, которые в дальнейшем вылились в его первую книгу «Здесь и теперь». В дальнейшем он перешел в иудаизм и теперь пишет под именем Арье Барац.
Довольно значимые события моей жизни произошли в 1983-1984 годах. Это время связано с приходом к власти Ю. Андропова, при котором активизировался КГБ и начались преследования христиан. Все началось с ареста Владимира Никифорова – руководителя одной религиозной группы. В этот период обычной практикой стала прослушка телефонных разговоров, после которых людей вызывали на беседы в КГБ, чтобы те подтверждали данные, полученные из этих разговоров, и давали показании против себя и других.
Мы общались между собой о том, как себя вести, если попадем в поле зрения КГБ. Обговаривалось, что при беседах нельзя давать никакие сведения ни против себя, ни против других. Необходимо было все отрицать, чтобы при очных ставках не получилось ситуации, когда один что-то сообщил, а другой сказал, что он такого не помнит или такого разговора не было. Лучше было вообще с ними не разговаривать и отказываться вступать в диалог, что лично мне было трудно сделать – по натуре я другой человек.
Мы читали статью «Не верь, не бойся, не проси» А. Солженицына и статью В. Альбрехта «ПЛОД» – о том, как себя вести на допросах. Причем различались частные беседы в КГБ и допросы по следствию: во время бесед можно было не разговаривать со следователем и не отвечать на его вопросы.
В конце октября или начале ноября 1983 года в среду мне позвонили на работу и приятный мужской голос сказал: «Не удивляйтесь и не делайте квадратные глаза. Это говорят из КГБ». После чего мне было предложено встретиться.
У меня внутри все напряглось. Однако поскольку любопытство и чувство приличия взяли вверх над страхом – и чтобы долго не тянуть, я договорилась на встречу в этот же день на 17.00. Я поехала к центральной проходной и позвонила по телефону, который мне дали. Минут через пять ко мне подошел Юрий Федорович – так он представился, и мы вместе поднялись на второй этаж, пройдя мимо военного, которому Ю.Ф. показал пропуск. На втором этаже располагалось несколько комнаток-кабинок, в каждом из которых стояли стол, стулья и вешалка. Ю.Ф. помог мне раздеться, и мы сели.
Первым делом Ю.Ф. стал предлагать мне устроиться на работу по моей специальности (я физик по образованию) к ним в КГБ. Я естественно отказалась, мотивируя это тем, что в КГБ очень ответственная работа, и нервная. Очень много расспрашивал обо мне, моих увлечениях. Ю.Ф. довольно быстро расположил меня к себе: мне настолько хотелось говорить о себе, так хотелось ему понравиться, что я даже пыталась себя пресечь, чтобы не рассказывать о себе так много. Поговорив около получаса, мы расстались. Правда, он сказал, чтобы я подумала и тогда через некоторое время он опять позвонит, и мы окончательно разрешим этот вопрос.
Прошло довольно много времени, несколько месяцев – за это время успели посадить Сергея Маркуса (он вел одну из религиозных групп в Москве). В январе был опять звонок. Меня приглашали еще раз зайти в контору. Так как была предварительная договоренность, то мы условились на этот же день. Пришли мы, как и в первый раз, в кабинку. Первым, что сказал Ю.Г., было: «В процессе разбора вашего дела мы обнаружили, что у вас есть разные знакомые». И стал задавать вопросы.
– Знаю ли я отца Александра Меня? – Нет. – Ездила ли я в Новую деревню? – Нет. – Знаю ли я Бессмертного Андрея? – Нет. – Слышала ли о нем? – Да. – Где я слышала? – Не помню. – сказала я с некоторым недоумением. (Сейчас меня поражает, что я отказывалась от знакомых и духовно важных и близких мне людей, но тогда это было необходимо, так как признание нашего знакомства подразумевало предоставление информации о них и спровоцировало бы дальнейшие вопросы). После беседы я тут же рассказала об этом вопросе Васе Емельянову (одному из членов нашей «малой группы»), и он тогда предупредил Андрея Бессмертного, что о нем спрашивали в КГБ. Действительно, вскоре был сделан обыски у Андрея.
Во время нашей беседы в КГБ в соседней комнате-кабинке какая-то женщина взволнованно проговорила: «Я все вам расскажу». Стены между кабинетами были не до потолка, и между ними были довольно широкие пустоты, то есть слышимость была хорошая. «Вот видите, а вы не хотите говорить», – сказал Ю.Ф. Я промолчала и только ухмыльнулась.
Сандр Рига потом прокомментировал это так, что, мол, они специально это подстроили, чтобы я тоже рассказала, что знаю. Но мне все-таки кажется, что это было случайно.
Затем Ю.Ф. спросил: верующая ли ты? Он меня называл на «ты», чему я была очень рада, так как считала, что мужчины должны обращаться к незнакомым женщинам только на «вы», а обращение «ты» вызывало у меня раздражение, что мне и хотелось испытывать к Ю.Ф. На вопрос о вере я ответила, что, мол, у нас свобода совести.
– Хожу ли я в церковь? – Хожу, меня интересует искусство и архитектура.
Далее он задавал ряд вопросов о Прибалтике. – Ездила ли я в Вильнюс? – Да. – У кого жила? – У родственников в Гридишках (в то время я действительно кроме Вильнюса довольно часто ездила к моей троюродной сестре Асе, которая тогда жила с семьей в Гридишках).
– Как их фамилия?
– Говорить фамилию не буду, это не хорошо. Зачем я буду подводить их?..
– Вот видите, Гридишки запомнили, а говорите, плохая память!
– Я туда так часто ездила, что запомнила.
– Ты ездила с братом?
– Я много раз туда ездила с разными людьми, возможно, что с братом тоже, а лучше у него спросите.
Далее был ряд вопросов о моем брате Лене. Я на них не отвечала, так как сказала, что он у нас не живет, и я с ним мало вижусь. «И вообще лучше вызовите Леню и все, что вас интересует, у него узнайте». Юрий Федорович сказал, что они обязательно его вызовут.
– Мне сказать ему об этом? – спросила я.
– Нет, не говорите.
Затем Ю.Ф. взял у меня расписку, что я никому ничего не скажу. Мы говорили часа полтора и потом распрощались.
Вообще, вся беседа протекала с улыбками с обеих сторон. Когда я нервничаю, то довольно часто улыбаюсь. Я врала открыто – он это видел. Он врал – и я это видела.
Я спросила, что, наверное, у них в библиотеке есть книги по психологии, чтобы уметь общаться с людьми, он, улыбаясь, ответил, что у них в библиотеке только книги про разведчиков. Он смеясь сказал: «Мы вас посадим». Я смеясь ответила: «Ну, уж меня – вряд ли». (Как потом прокомментировал это Гриша Литинский, на Ю.Ф. можно было пожаловаться, так как он мне угрожал).
В конце концов, он меня спросил, знаю ли я Огородникова и Глеба Якунина. Я честно ответила, что не знаю, и затем спросила: «А кто они?»
 Ю.Ф. ответил: «Великомученики», – и тогда я перестала улыбаться и замолчала.

***
После беседы я тут же рассказала все моему брату Лене. Он сказал, что расписка это «фигня», и я могу говорить все кому угодно. После чего я рассказала некоторым знакомым из религиозного круга, и все они меня ругали за разное.
Леня ругал меня за то, что теперь из-за меня его вызовут в КГБ. Вася Емельянов ругал, что вообще туда не надо было ходить (хотя сам он потом общался с сотрудниками КГБ, когда они приехали к нему на работу). Гриша Литинский тоже ругал, что не надо было советовать вызывать Леню и т.д. Сандр Рига говорил, что Леню они и так вызовут, если захотят, и без моих советов. Кто-то ругал, что я говорила в КГБ, что никого не знаю, и от всего отказывалась, на что Сандр отвечал, что выдавать КГБ свои контакты с другими равносильно поцелую Иуды. Сам Сандр ругал за то, что я неправильно прореагировала на определение Огородникова и Якунина (ему я все очень подробно рассказала, когда мы гуляли по Москве, а об Огородникове и Якунине я рассказывала ему, сидя за столиком кафе-чайной напротив кинотеатра «Новороссийск»).
Леня тогда мне говорил, что, пока я на беседах в КГБ не отвечу «на пятерку», от меня не отстанут. А раз они не отстают от меня, пока я отвечаю на тройку. Леня стал меня водить к Грише Литинскому, который только недавно шел по другому религиозному делу – Володи Никифорова. Гриша был всегда оптимистичен, остроумен. Он впервые тогда обратил мое внимание, что при беседах с сотрудниками КГБ я могу себя вести так, как захочу, то есть выстраивать отношения, как женщина с мужчиной. Например, могу начать плакать, или выплеснуть воду из стакана на сотрудника, или кинуть в него чернильницу.
Еще вспоминается Коля Муратов, который, смеясь, говорил своей жене, чтобы она в случае вызова на беседу отказывала сотрудникам КГБ, мотивируя это тем, что ее муж запрещает ей встречаться и разговаривать наедине с посторонними мужчинами. Эти разговоры о допросах как-то снимали напряжение, которое было тогда во мне. Я считала, что на этом все закончится. Но я ошибалась, так как тогда все только начиналось.
Они вызвали Леню. Он из любопытства пошел, но Ю.Ф. почему-то не было, и встречу перенесли. Лене еще потом звонили, но он уже больше к ним не ходил. В конце концов, его оставили в покое.
Вскоре арестовали Сандра Ригу, и через некоторое время мне опять позвонили. Ю.Ф. опять предложил встретиться, я отвечала, что мне некогда и вообще мы все ранее обсудили. Ю.Ф. сказал: «Сандр арестован». «Я тут причем?» – спросила я. Ю.Ф. ответил, что он считает иначе.
Кончилось тем, что мы договорились встретиться вечером. Я позвонила Лене домой, он сказал, чтобы я не ходила. Это было ужасно. Я впервые в жизни договорилась о встрече и не иду на нее – и к кому! У меня же была установка, что если я что-то обещала, то должна это выполнить.
Потом опять позвонил Ю.Ф. (он звонил только на работу). Я ему сказала только, что занята, а потом я уезжаю куда-то, и что он может позвонить через две недели. Я договорилась со своими сотрудниками на работе, что если меня будет спрашивать мужчина, то меня не звать к телефону. И вообще пусть говорят, чтобы звонил домой. Мои сотрудники считали, что у меня появился ухажер, которого я не хочу видеть. Но домой он мне не звонил. Так он мне не смог дозвониться в течение месяца. После чего…
Мне позвонили из отдела кадров Института и сказали, чтобы я подошла туда к трем часам. Я, конечно, поняла, в чем дело. К трем я подошла в отдел кадров, но еще их не было. В кадрах мне сказали подождать. Девочки в кадрах были в возбуждении.
Вскоре они пришли. Ю.Ф. и еще какой-то мужчина лет пятидесяти с сединой в сером костюме. На вид «простой советский человек». Видимо, начальник, так как он мне не представился. Нам кадровичка Мария Сергеевна освободила кабинет. Меня пропустили вперед, и мы сняли верхнюю одежду. Сначала я села спиной к окну, но он попросил пересесть лицом.
Как и в предыдущий раз, Ю.Ф. и я хихикали. Ю.Ф. мне сказал, что же вы так. Ленин сказал: религия – опиум для народа. «Не Ленин, а Маркс», – поправила я.
– Что же вы рассказали брату, что были у нас?
– Но вы ведь вызывали брата моего.
– Вы кому-нибудь говорили, что у нас были?
– Да, говорила.
– Но мы же так не договаривались.
– Но вы же брата вызывали?
– Да.
– Ну вот я рассказала тогда.
Никакой логической связи здесь не было, но так вполне можно было выкручиваться. Врать, что я ничего никому не говорила, я не могла.
Начальник сказал: «Ну ладно. Как же так, комсомолка и верующая?» Я: «Ну и что, в уставе комсомола ничего не написано по этому поводу. Там написано насчет предрассудков. Я тоже за то, что надо бороться с предрассудками».
Поскольку некоторых уже вызывали в КГБ, мы эти темы обсуждали – как себя с ними вести. Читали разные рекомендации. Основной метод Солженицина был «не верь, не бойся, не проси». Рассказывали, как о. Александр (Мень) учил других выкручиваться. Мою подругу Машу приняли тогда в комсомол в институте. Как она ни сопротивлялась, ей не удалось отвертеться. Просто принесли и дали комсомольский билет, и ей ничего не оставалось, как взять его. Маша рассказывала, как она жаловалась о. Александру. «Если меня вызовут и скажут: как же так, верующая и только что вступила в комсомол». А отец Александр ей сказал: «А вы им скажите: а что, я хуже других учусь?» Я знала его ответ по поводу комсомола. В уставе ведь написано только о борьбе с религиозными предрассудками, а я как верующая тоже с ними борюсь.
Далее он спросил, знаю ли я Сандра. Я подтвердила, что знаю.
– Давно ли вы с ним виделись?
– Давно. (Я решила, что буду вспоминать не январскую последнюю встречу, а ту, когда мы встречались в августе, то есть полгода назад).
– О чем вы с ним говорили?
– Не помню, это было давно.
– Говорили ли вы, что у вас спрашивали об Огородникове и Якунине?
– Вы же подслушали, – вырвалось у меня.
– Мы никого никогда не подслушиваем, – с искренним возмущением сказал следователь и потом еще некоторое время возмущался. Потом он опять спросил, говорила ли я об Огородникове и Якунине.
Тогда мне абсолютно ясно, что нас подслушивали. «Хвост» шел за нами, когда я гуляла с Сандром: мы встретились у метро Сокольники, и пошли к Яузе, очень долго шли по ней, а потом свернули и долго шли по улицам и переулкам, и, наконец, вышли к кинотеатру «Новороссийск». Мы зашли выпить чаю в кафе напротив, именно там я и говорила о Якунине и Огородникове. Сидя за столиком, я как раз обернулась и увидела молодого парня, который сидел прямо за нами за другим столом. То есть «хвост» проследовал за нами весь этот путь. И, очевидно, записал наш разговор в кафе.
– Не помню, может быть, говорила.
– Мы вам устроим очную ставку.
– Очень хорошо.
– Вы говорили или нет?
Далее почти сорок минут я молчала, так как не знала, как лучше поступить, – что ответить. Я понимала: что бы я ни сказала, он может повернуть это против меня или против Сандра. Это, конечно, была ерунда. Какая разница, говорила я это или нет? Но он был профессионал, поэтому я только молчала и улыбалась после каждого его вопроса.
Он говорил что-то возмущенно минуты три, что запомнить невозможно, а потом опять спрашивал: говорила я или нет?
Так длилось минут 15, потом он решил вызвать кадровичку на помощь. Он стал ей жаловаться, что я ему не отвечаю.
– Представляете, она говорит, что ее подслушивали! Представляете, я спрашиваю: говорили вы об Огородникове?
Он опять обратился ко мне? Я опять стала думать, что сказать ему. Но опять ничего не смогла придумать. А он опять стал говорить что-то сам, жалуясь кадровичке на меня. Так прошло еще 45 минут. Все эти 45 минут говорил только он. В конце нашей встречи я внутренне стала восхищаться его способностью вести беседы и говорить просто так часами.
Он спрашивал, комсомолка ли я. Я сказала, что да. Он стал говорить, что, может быть, устроить комсомольское собрание и вынести мое поведение на обсуждение.
Мне стало смешно, так как я себе это представила: я веду общественную работу (культорг завода, член заводского музея и др.), хорошо работаю и – верующая. Это будет скорее рекламой Христу и Церкви. Кадровичка же на предложение устроить собрание так живо прореагировала, что следователю даже пришлось ее успокаивать и просить не проявлять инициативы относительно собрания. В конце концов, он сказал, что меня вызовут на допрос. (Видимо, после моего молчания ему надоело со мной разговаривать). Я сказала, что приду.
Потом он стал мне говорить: «Идите и подумайте». Так он говорил несколько раз. Я ничего не могла понять. Я спрашивала: «Что я должна сделать?» Он отвечал, будучи в таком состоянии, когда собеседника уже не слышат от возбуждения: «Идите и подумайте». Ю.Ф. стал подавать мне пальто. Я у него недоуменно спросила: «Я не поняла, что я должна делать?» Ему это показалось забавным, и он, открывая мне дверь кабинета, улыбаясь, ответил: «Идите и подумайте».
 Мой брат Леня после моего рассказа сказал, что этот начальник напоминает кота Бегемота из романа «Мастер и Маргарита» М.А. Булгакова, который, сидя на люстре, говорил: «Не шалю, никого не трогаю, починяю примус».

***
В июне или июле того же 1984 года я пришла домой вечером после работы. В коридоре стояли мама и бабушка с растерянными лицами. Я сразу поняла, в чем дело, так как я уже несколько месяцев ждала повестки. Через неделю мне надо было прийти в городскую прокуратуру. Перед тем как пойти в прокуратуру, я решила поговорить с о. Александром.
После службы мы пошли к кладбищу, располагавшемуся за церковью. Была годовщина чьей-то смерти. Сильный ветер уносил слова. Я сказала, что меня вызвали в прокуратуру по делу. Он сначала решил, что я иду по делу Маркуса. Но, узнав, что я иду в прокуратуру на Новослободскую, понял, что я иду по делу Сандра.
Я спросила у него, как мне говорить. «Ведь у меня будут спрашивать про вас, про Андрея Бессмертного». Как отказываться? Я же не могу «встать в позу» и выяснять у следователей, идет ли он (о. Александр) по делу Сандра или нет? (Как мне советовали мои знакомые). И что я хочу говорить только о тех людях, которые относятся к этому делу. О. Александр сказал: «Скажите, что вы в их делах плохо разбираетесь и поэтому лучше не будете говорить об этих людях». Такой вариант ответа мне был близок. Он тогда всячески меня поддерживал.
Моя мама проводила меня до проходной прокуратуры. Она, как и я, волновалась. Я вошла во двор, прошла мимо милиционера, стоявшего в дверях, показав ему повестку. В прокуратуре был следователь по делу Сандра. У нас состоялся такой разговор:
– Знаю ли я Сандра? – Да. – Где мы познакомились? – В парке Сокольники, случайно. – О чем говорили? – Об искусстве, на разные темы. – Знаю ли я отца Александра Меня? – На что я с удивлением спросила: а что он идет по этому делу?
Следователь ничего не сказал.
– Знаю ли я Копцеву?
Я не знала в тот момент, что фамилия Нины – одной знакомой Сандра – Копцева. Я переспросила – он повторил фамилию, после чего я записала ее на бумажку, чем вызвала бешенство следователя.
Далее следовали вопросы, знаю ли я книгу «Призыв»; знаю ли я, что такое экуменизм; кого я знаю из друзей Сандра; участвовала ли я в молитвенных собраниях и другие. На все вопросы я отвечала отрицательно.
Следователь все отпечатал на машинке и дал подписать. Меня все устроило, кроме одного пункта: в протоколе была фраза «я категорически утверждаю, что никого из друзей Сандра не знаю». Словосочетание «категорически утверждаю» мне не понравилось. Это не мои слова, я такими словами не говорю. Я сказала об этом следователю. Он мне предложил отказаться подписывать протокол, мотивируя тем, что слова «категорически утверждаю» я не говорила. Я написала об этом в протоколе. Потом дал мне подписать бумагу не разглашать все, что я слышала у следователя. Я расписалась и ушла.
Мой папа в это время был в Казахстане в командировке. Когда он вернулся, то спросил у меня, как дела. Я ему все рассказала, и он сказал: «молодец». Моя семья вообще меня очень поддерживала в этот момент, хотя папа постоянно конфликтовал с моим братом. Он был недоволен, что Леня втянул меня в круг христиан. А я говорила, что Леня, как «трактор», который идет впереди меня.
Позже был суд над Сандром, и я надеялась, что смогу его там увидеть. Но, в отличие от суда над Сергеем Маркусом, на котором, по рассказам, Сергей присутствовал и было много народа, здесь Сандра не было и были только свидетели. В зал же, где было заседание, никого не пускали. А рядом с дверью сидели двое: Ю.Ф. и его начальник (который приезжал ко мне на работу). Я поняла, что в зал не попаду, и сделала вид, что иду в буфет, – комната, где проходило судебное заседание, находилась в подвальном помещении, а рядом с ней располагался буфет.
Около здания суда я потом увидела несколько знакомых, которые шли по делу Сандра. Мы сделали вид, что незнакомы. Я разговорилась с совершенно незнакомыми мне девушкой и молодым человеком, которые вышли из зала суда. Они оказались свидетелями против Сандра и были сильно запуганы. Единственное, что я запомнила из разговора с ними, это какие гуманные наш суд и следователи КГБ, так как никого больше не посадили. Они приехали с Украины.
Суд приговорил Сандра к принудительному лечению. Я встретила его вновь лишь спустя три года, когда отдыхала в Риге весной 1987 г. Его перевели из психиатрической больницы Благовещенска в Рижскую больницу и вскоре должны были выписать.
1987 г.


Рецензии
Это очень важно: то, о чем Вы пишете. Спасибо!

Иван Лупандин   24.03.2013 10:35     Заявить о нарушении
Инициатором этой публикации была моя дочь. Она тоже считает, что это важно и сейчас. А я до сих пор напрягаюсь, вспоминая об этом. Хотя прошло уже почти тридцать лет.

Наталья Никитина-Карташова   25.03.2013 19:21   Заявить о нарушении
Ничего удивительного. Ведь все эти люди на своих местах.

Иван Лупандин   26.03.2013 08:41   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 3 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.