Окно

Николай Георгиевич в командировку собирался сам. Не то, чтобы он не доверял это дело своей жене — Алине Борисовне — нет. Просто это вошло у него в привычку ещё со студенческих времён. Что поделать, все мы — рабы своих привычек.
Что можно было бы сказать о Николае Георгиевиче? Лет ему было уже за пятьдесят, однако сам он чувствовал себя где-то внутри гораздо моложе. Когда-то он был офицером, потом вышел в запас и в настоящее время работал в одной очень крупной строительной фирме в должности ведущего инженера отдела поставок. И если случалось так, что где-то что-то «буксовало», то все в его фирме знали, что лучше и быстрее с данной ситуацией справиться может только Николай Георгиевич. За что и платили ему не только искренним уважением, но и в денежном отношении вполне прилично. А уважение всего персонала фирмы, начиная от генерального директора и до уборщицы, зиждилось, помимо всего выше сказанного, видимо ещё и на том, что Николай Георгиевич на своей должности ощущал себя очень комфортно, на «своём» месте. Вследствие чего, он никогда не задумывался о карьерном росте. Что, по нынешним временам капиталистического рынка труда, очень импонировало как начальству, так и всему персоналу. Вдобавок, Николай Георгиевич был со всеми учтив и галантен, не любил ссор, к разным «подковерным» слухам и борьбе был равнодушен и т.д. Ведь офицер, даже если он и в запасе, никогда не бывает «бывшим». И эту его «офицерскую косточку» все ощущали и, наверное, любили. Хотя, о какой любви можно говорить во времена «оголтелого» капитализма? Но, тем не менее, что есть, то есть. Потому, по въевшейся армейской привычке, Николаю Георгиевичу даже никогда не приходила в голову мысль о том, чтобы отказываться от командировок, раз это входило в его обязанности. Да и лишними деньги не бывают. А начальство, судя по множеству примет, даже и не помышляет ставить вопрос о его возрасте и замене его более молодым по возрасту сотрудником, что тоже отчасти льстило его самолюбию. Вот и сегодня утром начальник отдела, выписывая ему командировку, скорее просил, чем приказывал:
— Николай Георгиевич, дорогой, выручайте. Без Вас просто никак! Скоро второй цех встанет, а эти (хлопок по папке на столе) и не чешутся, обязательств по контрактам не выполняют. Вы уж на месте разберитесь, пожалуйста. Как всегда, на Вас одна надежда!
И он поднял свой палец к потолку, намекая этим жестом на генеральную дирекцию. Так что Николай Георгиевич собрал необходимые документы, позвонил на место и сказал, что выезжает по вопросу поставок, получил в бухгалтерии «командировочные», заказал по телефону билет на самолёт, и ушёл домой, собираться в дорогу.
Если говорить о личной жизни, то Николай Георгиевич был женат уже двадцать пять лет. Безумной любви не встретил. Зато встретил студентку-выпускницу медицинского вуза, красавицу, за которой «ухлёстывало» немало молодых людей. Но по какой-то причине, о которой он частенько в последнее время задумывался, но так и не пришёл к какому-либо чёткому ответу, она выбрала его. И он женился. Рано или поздно, всё равно надо. Супруга его в настоящее время работала главврачом в одной из клиник, написала диссертацию – о чём-то там внутреннем: Николай Георгиевич не вникал в подробности и тонкости. Была ещё дочь двадцати одного года. Поздний и желанный ребёнок. Дочь встретила неизвестно на каких танцульках курсанта военного училища, выпускника, скоропостижно забеременела и выскочила за него замуж, одарив их с супругой прекрасной внучкой. С её мужем они быстро нашли общий язык: оба же военные люди. Да и парень оказался с деревенскими корнями, не очень многословным, мастеровитым. Уважительным к старшим не по причине армейских традиций, это Николай Георгиевич сразу «просёк» в нём. А лишь только по одной причине — если это уважение подходило к каким-то, понятным только одному зятю, правилам, усвоенным им ещё в детстве. А что это за правила, о том Николай Георгиевич ничего выяснить не мог. Зато он точно видел, что зять его влюблён безумно в его дочь. И в отношении себя он не волновался: пусть зять и не называл его отцом, папой и т.п., а только по имени и отчеству (что ж, у зятя свои родители), но относился-то он к тестю как к родному отцу. А вот с Алиной Борисовной зять был уважителен, предупредителен, но и только. Таким же уважением, как к Николаю Георгиевичу, тут и не пахло. Но всё было настолько тонким, что никто, кроме самого Николая Георгиевича, этого не видел. Он однажды попытался на эту тему заговорить с этим, на вид простецким, «душа нараспашку», парнем, своим зятем, к которому успел привязаться, но словно натолкнулся на каменную стену. Именно тогда он и подумал о том, что за простой внешностью, за открытой, казалось, всему миру душой, скрывается разум, очень отличающийся от окружающих. Именно скрывается, потому, как и сам этот разум ещё ищет своё место в окружающем его мире. Но и те взгляды, что исповедует этот разум, кровные, родовые взгляды, во многом отличаются не только от взглядов его, Николая Георгиевича, взглядов его супруги. Но, главное, от взглядов его дочери. И это — только то, немногое, к чему удалось каким-то «шестым» чувством пробиться сквозь эту каменную стену, — тревожило Николая Георгиевича. Он боялся за свою дочь, видя, что она совершенно не замечает в собственном муже этого. А если и замечает, что маловероятно, то часто говорит, совершает поступки, от которых её муж и его зять страдает, потому как любит раз и навсегда. При этом ничто не отражается на нём внешне. Но внутри происходит бесконечная борьба. И Николай Георгиевич решился, незадолго перед их отъездом к месту службы, поговорить на эту тему с дочкой. Но она даже не поняла, о чём он пытается с ней говорить, отмахнулась. Нет, он не обиделся. Он любил дочку, желал ей счастья. Но и этому молодому человеку, вошедшему в её и его жизни, и ему он желал счастья. Да и внучка была чудесным подарком судьбы, ибо Алина Борисовна после рождения дочери отказалась иметь ещё детей, а Николай Георгиевич мечтал о сыне, и ещё о второй дочке. Но пришлось спрятать эти мечты далеко и навсегда. Так что, внучка компенсировала, если можно было бы так выразиться, эти несбывшиеся мечты. И зять, конечно. Но, там другое – непонятное что-то. «Может быть, недостаточно любил или в воспитании делал ошибки?» – задавал сам себе частенько вопрос Николай Георгиевич, думая о дочери. Ответа не было. Смутно всё как-то! Вот и сейчас, когда он собирался в командировку, опять эти мысли сами лезли в голову. Но он отбросил их, понимая, что ответов всё равно не будет. Да и зять и дочь укатили в прошлом году к месту его службы в какой-то дальний гарнизон, забрав с собой и внучку. О своей жизни там дочь писала редко и скупо, но звонила часто. По пересказам Алины Борисовны дочь была счастлива. Николай Георгиевич, конечно, вздыхал при этом — не понимал он такой стремительности — но что поделать не знал. И, в конце концов, смирился. А что ещё остаётся деду? Вспоминать и откровенно скучать по тем временам, когда дочка была ещё маленькой. И помогать им встать на ноги в их новой семейной жизни. Вот такие мысли и воспоминания временами одолевали Николая Георгиевича. И хотя на бумаге кажется, что мысли эти занимают много места, в действительности же они текли в голове, быстро мелькали, стали своего рода фоном в сознании. Мысли эти не мешали уже, как в первое время, но они оставались, и с ними приходилось жить. А что делать, сами-то знаете?
Что касается личных пристрастий, помимо его работы, то Николай Георгиевич был многолетним заядлым болельщиком футбола. И ещё у него была дача в ста двадцати километрах от города, куда он на выходные уезжал, бросая город со всеми его проблемами. Он сам её построил, и зять его очень в этом помог, будучи ещё курсантом. Ну, с футболом всё и так понятно. Что же касается дачи, то тут Николай Георгиевич, сам не заметив когда и как, очень увлёкся. Он собирал книги по строительству, садоводству, овощеводству и по всему, что может как-либо относиться к «шести соткам». У Николая Георгиевича стала собираться своего рода библиотека дачника. А так как он был профессионалом по характеру, то и эта его библиотека стала профессиональной. Николай Георгиевич посещал книжные магазины, он стал «своим» на книжных развалах, покупал новые и новые книги. А если повезёт, то попадались и старые фолианты. Супруга, конечно, видела его радость, когда он приносил домой какую-нибудь находку, но предпочитала ничего не делать и не говорить, даже если цена выходила, по её разумению, за рамки приличий. Да, она помогала мужу в работах на даче, ей это нравилось. Но её радость рядом с радостью мужа выглядела равнодушием. И к футболу она была совершенно равнодушна, нужно отметить. Если по телевизору начиналась трансляция какого-либо матча, то она легко отметала все доводы мужа, ибо «ввела» ежедневный вечерний моцион — прогулку вдвоём с мужем для вдыхания воздуха в прилегающем к их дому общественном парке, не омрачённом ещё «плодами цивилизации». На первых порах муж протестовал, потом смирился: просто в DVD ставил диск и включал запись, чтобы посмотреть потом. И обречённо шёл в прихожую одеваться.
Так вот, возвращаясь к началу, Николай Георгиевич собирался в командировку. Уложил дорожную сумку, проверил кейс с документами, наличие денег в «лопатнике» (так он называл портмоне), билеты и прочее, остался довольным, что всё на месте, и вышел в прихожую одеться к вечернему моциону — будь он неладен. А ранним утром улетел.
Поставщики, к его удивлению, встретили его очень приветливо, поселили в лучшем номере местной гостиницы за счёт своей фирмы. Что там сделал Николай Георгиевич, как разрешил возникшие проблемы, о том никому не ведомо. Однако, уже через день первый вагон был отгружен, все недоразумения разрешились к обоюдному удовольствию. Короче говоря, работа была выполнена, и пребывание Николая Георгиевича стало ненужным. К тому же, он «сэкономил» для себя пару командировочных дней, которые мог посвятить личным делам, что грело душу, несомненно. И Николай Георгиевич собрался домой.
И здесь начались странности. Он решил ехать поездом, хотя поезда недолюбливал. Но нашла такая блажь, купил билет в СВ. И отбыл. Соседа по купе не оказалось, таким образом, Николай Георгиевич в одиночестве наслаждался горячим чайком с пирожными, читал прессу, даже прилёг и, к удивлению своему, заснул.
Уже вечерело, когда он проснулся. За окном моросил мелкий дождь, хотя дождём его можно было назвать с большой натяжкой — так, непонятно что. Поезд стоял. Николай Георгиевич в спортивном костюме вышел в тамбур и спустился на маленький перрон. Название станции было неизвестно. На вопрос «Чего стоим?» проводник любезно, но с некоторой долей недовольства, пояснил, что впереди что-то ремонтируют, стоять неизвестно сколько, и график движения придётся нагонять.
Николай Георгиевич огляделся. Кое-где у вагонов стояли пассажиры и проводники вагонов, курили. Перед ним же находилось маленькое здание вокзала. Без вывески с названием станции его и вокзалом-то назвать можно было с большой натяжкой. Но, судя по рекламному щиту на стене, внутри находилось привокзальное кафе. «А не купить ли водички?»— подумал Николай Георгиевич. И, проверив наличие в кармане «лопатника» с деньгами, шагнул к дверям здания вокзальчика. Дверь оказалась с жёсткой пружиной, такой, что когда он вошёл, то дверь толкнула его в спину.
Внутри было сумрачно: касса и кафе закрыты, вокзальные диваны пустовали. Николай Георгиевич собирался, уже было, ретироваться, но тут его внимание привлекло неожиданное движение на дальнем диване у противоположной стены с окном. Он не страдал боязнью неведомого, поэтому сделал несколько шагов в том направлении, гулко отозвавшихся в пустом зале вокзала. На диване лежал большой ухоженный чёрный кот. Кот открыл глаза, блеснувшие изумрудной зеленью. Николай Георгиевич застыл, не зная, что делать: то ли произнести «кис-кис», то ли плюнуть на всю эту чертовщину и вернуться в вагон.
Кот же широко зевнул, а затем сказал:
— Ну что, затруднения?
Николай Георгиевич слегка опешил, поёжился, и стал оглядываться вокруг, усомнившись в том, что он один в зале.
Кот же привстал, потянулся назад и вперёд, сел, и продолжил:
— Всегда одно и то же: да нет тут никого, кроме меня и тебя. Кстати, разрешите представиться. Меня зовут Василий. Простое скромное русское имя. А тебя-то, сударь, как величать? И ничего, что я на «ты»?
— Николай Георгиевич,— дрожащим голосом, ещё не оправившись от непроизвольного испуга, ответил Николай Георгиевич.
— Ну и ладненько,— продолжил кот.— Чего занесло-то в глухомань нашу? Опять пути ремонтируют что ли? Хоть бы раз сделали всё по уму, а то только латают да латают. Значит, стоите.
— Стоим,— обречённо подтвердил Николай Георгиевич, подумав при этом, что сходит с ума.
— Да всё в порядке с тобой, старина,— словно подслушав мысли, сказал Василий. — Ты успокойся. Вон, посмотри в окно. Видишь, моросит малость, вот я и здесь: чего мокнуть-то зря. А вообще-то, я тебя ожидал. Всё гадал: самолётом или поездом двинешь. Даже поставил на поезд, не ошибся в тебе. Да успокойся, говорю, чего трясёшься: не съем же я тебя. Да и поезд твой без тебя не уйдёт, если сам так решишь. У меня всё здесь схвачено!
И кот горделиво приосанился.
— Николай! Ничего, что я на «ты» и без отчества? Если хочешь, то я могу и на «вы» и с отчеством, мне не тяжело. Просто, я больше на свете этом пожил, вот и привычка на «ты» разговаривать с младшими. Так, ничего, а, Николай? И ты можешь со мною на «ты», справедливо будет.
— Да нет, всё в порядке, можно на «ты». Просто я…— ответил Николай Георгиевич и не закончил фразу, ибо всё происходящее с ним вдруг показалось ему настолько абсурдным, что если кому рассказать, то решат, что он «с приветом».
— Просто ты думал, что коты, и не только коты, не умеют говорить на человеческом языке. Но ты разумен, и поэтому понимаешь, что они должны как-то общаться между собой. Но логика, дружище,— рассуждал кот Василий — довольно хрупкая и ненадёжная штука. Ты вот любишь самолёты, а я не понимаю этой любви: что за удовольствие болтаться в небе, если ты не птица. Но ведь эта противная «логика» когда-то доказала, что аппараты тяжелее воздуха летать не смогут. А они летают, хоть тресни! Или я не прав? Прав, прав на все сто! Таким образом, то, что не случилось день назад, вполне имеет право случиться и сегодня, и завтра. Хоп, доказано!
Василий удовлетворённо поглядел на Николая Георгиевича. Затем махнул лапой в сторону окна и продолжил:
— Ладно, хватит, разболтался я что-то. С другой стороны, когда ещё доведётся поболтать с приличным человеком на человеческом языке. Так о чём это я? Старею что ли? Ах, да! Здесь, Николай, для тебя есть небольшой сюрприз. Сюрприз, шанс, возможность, называй, как хочешь, как тебе угодно, ибо название сути не изменит. Моросит сегодня. В окно глянь, Николай, — вечереет.
Николай Георгиевич подошёл к окну и лбом прикоснулся к холодному стеклу. Мысли его разлетались, словно находились в состоянии энтропии.
— Окно-то, конечно, окно. Да не совсем, — продолжал Василий, не обращая внимания на состояние Николая Георгиевича. — А ну-ка, открой его, Николай! Да не бойся ты, кроме нас с тобой никого нет здесь. И не войдёт сюда никто, и поезд без тебя не уедет. Так что ты теряешь-то? Чего боишься?
— Да ничего я не боюсь! — с отчаянностью обречённого вскрикнул Николай Георгиевич и рванул створки окна.
И от неожиданности резко закрыл лицо руками. Его можно было понять: за окном ярко и горячо светило июльское солнце — «там» был полдень. Сразу за подоконником, снаружи, начиналось поле, поросшее высокой травой. Лёгкий ветерок порывами колыхал это травянистое «море». За полем виднелся лес, охватывая пейзаж своей зеленью. Через поле пролегала дорога: две колеи, поросшие травой. И по этой дороге шла молодая женщина — в лёгком ситцевом платье, с косой светлых волос до пояса, прямая, удивительно красивая и какая-то воздушная. Она несла в руке берёзовый туесок с земляникой. Почему-то Николай Георгиевич сразу догадался, что в нём земляника. А вокруг женщины носился загорелый мальчишка в одних коротких штанишках и босиком. Впрочем, женщина тоже шла босиком. Парнишка то убегал вперёд, то возвращался назад и вприпрыжку скакал вокруг женщины. Она же то непринуждённо улыбалась, то смеялась. И ещё они разговаривали. Николай Георгиевич настолько ясно слышал их разговор, будто находился рядом с ними.
— Ну, мам! Мама! — не то просил, не то канючил мальчишка.
— Чего тебе, Коленька?— с улыбкой спрашивала женщина.
— Ну, мам, когда ты разрешишь мне тебя нарисовать? Я уже и краски приготовил. Только тебе посидеть нужно немного.
— А немного – это сколько?
— Ну, я думаю, часа два или три хватит, — остановившись на минуту и почесав нос, ответил мальчик. И снова закружился вокруг матери.
— Да ну тебя, — смеясь, отмахивалась женщина, и её коса в такт колыхалась у неё за спиной. — Дел-то вон сколько: и корова, и куры, и огород, и бельё постирать. Ты отца рисуй. Вот выйдет вечером на скамеечку покурить, ты и рисуй. Он у нас видный!
В голосе женщины при словах о муже звучала и любовь, и радость, и особая женская гордость за то, что они с мужем встретились на этой земле, за то, что он выбрал её, а она – его. И ещё что-то неуловимое, но такое знакомое, такое приятное, – у Николая Георгиевича, аж дух захватило.
— А тебе учиться надо. Ты у нас – гений,— продолжала женщина, схватив и притянув к себе непослушного мальчишку, целуя его в макушку.— Вон как клуб расписал! Председатель хвалил, и людям нравится – все любуются.
— Да что – клуб? Подумаешь. Я тебя рисовать хочу!
— Ладно, ладно! Успеется! — смеялась женщина, пытаясь в последний момент потрепать непослушные вихры вырвавшегося из её рук сына.
Николай Георгиевич словно окаменел, стоя у окна, всматриваясь во весь этот мир за ним, полный спокойствия, надёжности, любви. И ещё внезапно он вспомнил о том, что когда-то, давным-давно, он сам мечтал стать художником, что у него был этот «дар». Но он стал инженером, военным. И пусть врождённые данные очень помогали ему и по сию пору в его работе, но мечты о том, чтобы стать художником, так и остались мечтами. А ведь он так мечтал! Будь всё проклято! И вдруг его что-то озарило.
— А ведь это я,— неуверенно пробормотал он.
— А то,— тут же отозвался кот Василий, с интересом наблюдая ту же картину за окном.— Конечно, это ты. В этом-то и вся прелесть, согласись?! Шанс, старина, прямо в руки тебе плывёт. Давай туда, и… всё вновь. Художником станешь. Может, сподобишься, и мой портрет напишешь когда-нибудь: я подожду.
— Что, вот так просто – прямо туда и всё?!
— А почему нет? Не мне же тебя туда переносить. Не удержу.
Василий посмотрел на свои лапы, словно представляя, как он берёт и перетаскивает Николая Георгиевича через подоконник, негромко рассмеялся, и уже нетерпеливо спросил его:
— Ну, чего ждёшь-то? Такой случай! О чём думать тут, не пойму.
А Николай Георгиевич словно очнулся от наваждения, вспомнил работу, супругу, дочь и зятя, внучку:
— А как же они?
— Кто?— удивился кот.
— Семья там, работа и… всё такое?
— Да выкинь ты эту жуть из головы. Нашёл о чём жалеть. Они сами по себе, ты сам по себе. Тут такое, а он про какую-то работу. Псих что ли?! Там мать твоя, дурень!
Кот от злости непроизвольно даже когти выпустил, но быстро спрятал, успокоился, и попытался растолковать сложившуюся ситуацию:
— Ты понимаешь, что это – шанс? Такой шанс выпадает не каждому, и только раз в жизни. Потому и зовётся – шанс. И «окно» вечно не может быть открыто ради тебя, бестолкового. Лимит энергии! Думаешь, добрались энергетики до нас и электросети обновили? Как бы ни так – старые линии-то. Вот и поезд твой стоит поэтому. Да и чего тут выбирать-то, никак не пойму?! Подумай, что ты теряешь? А вот что приобретёшь – стоит ли от этого отказываться в пользу того, что потеряешь? Это – вопрос! Это – шанс!
— Подумать…мне…— захлёбываясь в собственном крике, Николай Георгиевич рванулся к двери вокзала и вылетел под моросящее небо. Дрожа всем телом, он прислонился к наружной стороне двери. Дышал он так, будто выступал на олимпиаде по бегу. А перед ним стоял его поезд.
Какие-то обрывки мыслей, воскресшие отрывочные воспоминания вихрем проносились в его голове. Лишь немного успокоив дыхание и дрожь тела, он смог более или менее сносно мыслить. И тут его охватило чувство утраты, с которой он давно примирился, но которая, оказывается, просто пряталась где-то далеко в его тайниках души. «Мама! Мамочка моя!». Николай Георгиевич повернулся, рванул вокзальную дверь, вбежал в зал, и замер. Окно было закрыто! Он подбежал к нему, распахнул: за окном моросил дождь — не дождь, а так — непонятно что. Николай Георгиевич повернулся к вокзальному дивану, на котором спал большой ухоженный чёрный кот.
— Василий!— Николай Георгиевич подошёл и погладил кота. Кот проснулся и великодушно промурлыкал в ответ на ласку незнакомого человека.
— С ума схожу, померещится же такое!— успокаиваясь, побрёл к выходу Николай Георгиевич. Пытаясь вытереть вспотевший лоб, он поднял руку и поднёс её к лицу. И вздрогнул: между пальцев был зажат какой-то синенький цветочек.
— Не может этого быть!— Николай Георгиевич отбросил цветок, вытер лоб, и вышел на улицу, навсегда исчезнув вместе с поездом со станции, не имеющей даже вывески с названием.
— Эх, люди, люди! Исчез порыв! — кот Василий по-старчески ворчал, пытаясь удобнее устроиться на вокзальном диване.— Теперь замучает себя «до смерти» вопросами. Лучше уж пусть забудет.
Василий, в конце концов, устроился.
— Да, так будет лучше: пусть забудет. С детьми проще. Дети верят в сказки, потому что сами живут в своих сказках. И они счастливы. А счастье, как известно, дорогой мой Василий, единственная бесплатная вещь на свете. Куда только с возрастом понимание этого пропадает? А как сказал один умный человек о возрасте? Почтенный возраст – не заслуга, со всяким случиться может, вроде как с лестницы упасть. Хорошо сказал! Вот и Николай – живое тому подтверждение. Вот пусть и забудет и эту остановку и всё, что здесь видел. Мы же не звери какие-то, в конце концов.
Глаза кота на мгновение вспыхнули изумрудно-зелёным пламенем. Затем кот закрыл их и заснул. А, может, притворился. Зал вокзала постепенно погружался во тьму ночи. И лишь иногда, на мгновение, в этой темноте вспыхивали и гасли две изумрудно-зелёные точки.


Рецензии