Из воспоминаний доктора Уотсона

Из воспоминаний доктора Джона Уотсона, отставного офицера военно-медицинской службы.

Автор: Ольга Кузьмина

1

Весной 1894 года, еще не оправившись от второй страшной потери в своей жизни, я задумал написать эти воспоминания. Не знаю, решился бы я доверить бумаге все те странные и совершенно необъяснимые современной наукой события, которым я был свидетель, если бы пребывал в спокойном и рассудочном состоянии духа. Но когда теряешь самого близкого друга, а вскоре и любимую жену, то о спокойствии речи уже не идет. И пусть даже эти записки не увидит ни один из ныне живущих людей, мне становится спокойнее, оттого что когда-то в далеком будущем люди узнают чуть больше правды о мире, в котором они привыкли считать себя единоличными хозяевами.
С тяжелым сердцем возвращаюсь я ко времени своего недолгого, но крайне насыщенного событиями пребывания в Индии. Именно там я впервые столкнулся с удивительным явлением, которое в дальнейшем превратилось в некую преследующую меня навязчивую идею.
Итак, как я уже писал в повести, известной читателям под названием «Этюд в багровых тонах», в 1878 году я, избрав карьеру военного хирурга, отправился в Индию. Однако, сойдя с корабля в Бомбе, я узнал, что Пятый Нортумберлендский стрелковый полк, в котором мне предстояло служить, снялся с места и с боями продвигается в направлении Афганистана. Я вынужден был пуститься в опасное путешествие следом за полком по неизвестной мне стране в самый разгар военных действий. На этом пути от Бомбея до Кандагара, о котором мне тяжело вспоминать даже сейчас, и состоялась встреча, которая перевернула все мои представления об окружающем мире. Все началось во временном госпитале, одном из тех наспех организованных из подручных средств сооружений, которые возникали на пути следования английских войск. Мой долг врача не позволил мне оставаться безучастным свидетелем страданий раненных и как я не спешил, все же задержался на пару дней, чтобы помочь персоналу госпиталя. Рабочих рук не хватало, и моя помощь пришлась как нельзя кстати. Госпиталь располагался на окраине бедной деревни – всего десяток хижин самого жалкого вида. Мы с коллегами-врачами фактически все время проводили в госпитале, а для сна и отдыха у нас была отдельная армейская палатка, стоявшая довольно близко от подступающего к деревне леса.
К вечеру второго дня моего пребывания в госпитале, одному из пациентов стало хуже, требовалась срочная операция. Мне предстояло ассистировать хирургу в совершенно непривычных для меня условиях. Хлороформа и эфира для наркоза у нас катастрофически не хватало, но операция предстояла тяжелая, и для безопасности пациента мы решил не экономить необходимые препараты. В результате я надышался наркотическими парами, так что по окончанию операции у меня возникла настоятельная потребность в свежем воздухе.
Ночь была теплая, напоенная ароматами лесных цветов, и, не смотря на усталость, мне не хотелось идти спать в душную палатку. Я стоял на окраине деревни у ворот изгороди, бездумно глядя на темную стену леса, откуда доносились загадочные звуки и шорохи. В самой деревне все было тихо, только почему-то жалобно скулили собаки. Обычно они свободно бродили между хижин, сейчас же все они куда-то спрятались, словно чего-то испугавшись. «Возможно, - подумал я, - рядом бродит тигр или какое-то другое крупное животное?» Меня неоднократно предупреждали об опасности встречи с хищниками, которые, случалось, нападали на людей даже в деревнях. Местные жители предпочитали не покидать своих хижин после захода солнца. Поэтому когда мне послышался стон на краю леса, я, прежде всего, выхватил свой револьвер, с которым по быстро приобретенной привычке, не расставался ни днем, ни ночью. Стон повторился, так могло стонать крупное хищное животное – с глухим ворчанием, но в то же время и с почти человеческими всхлипами. Заинтригованный более чем напуганный, я осторожно отодвинул в сторону большой терновый куст, которым по вечерам жители деревни загораживали ворота, и двинулся в ту сторону, откуда доносились звуки. На шесте у палатки висел фонарь, я прихватил его с собой, но его слабый свет не позволял видеть далее двух шагов. Поэтому-то я увидел источник звуков только когда приблизился к нему почти вплотную. В тени раскидистого кустарника лежал крупный зверь, во всем походящий на волка. Но его размеры намного превосходили обычных индийских волков, шкуры которых я уже не раз видел за время пребывания в стране. Зверь был ранен - свет моего фонаря блеснул в луже темной крови. При моем приближении волк с трудом поднял крупную голову и его светящиеся желтым светом глаза встретились с моими. И в этот момент я испытал величайшее потрясение в своей жизни. Из пасти зверя довольно явственно вырвались человеческие слова. Они звучали довольно разборчиво, хотя и были затруднены тяжелым дыханием и хрипами.
- Помоги… мне…
Признаюсь, я был настолько ошарашен, что чуть не выронил и фонарь и револьвер. Первой моей мыслью было, что я стал жертвой галлюцинации, надышавшись парами хлороформа в операционной. Но глаза зверя продолжали смотреть на меня в упор, что как я знал, невозможно, ведь ни одно животное не в состоянии долго смотреть в глаза человека. И снова стоном донеслись до меня слова:
- Помоги… я отплачу…
Если бы такая встреча произошла со мной днем и в более спокойном состоянии, я, вероятно, поступил бы иначе. Но в ту ночь я словно оказался в какой-то волшебной сказке и действовал по ее законам. Я убрал револьвер, поставил фонарь на землю и быстро осмотрел рану зверя. У него был распорот бок, рана была неглубокая и на вид не опасная, и я не мог понять причин такого обильного и не прекращающегося кровотечения. Волк явно ослабел от большой потери крови. Во время осмотра мои пальцы ощутили что-то твердое. Осторожно разведя в стороны края раны, я обнаружил нечто металлическое, но извлечь это без инструментов было невозможно.
- Стрела… - слово донеслось до меня совсем тихо, как вздох, так что я даже не был уверен, услышал ли я его, или догадка сама пришла в мою голову.
Рана не была похожа на известные мне следы от стрел, но я почему-то не сомневался, что в ране остался именно наконечник стрелы. Продолжая находится в каком-то зачарованном состоянии, я схватил фонарь, почти бегом возвратился к палатке, захватил все необходимое из хранящихся там медицинских запасов и вернулся к своему необыкновенному пациенту. Волк больше не стонал, но его глаза неотрывно следили за всеми моими движениями. Боюсь, я причинил ему немалую боль, когда извлек из раны наконечник. Зверь выгнулся дугой, его тело сотрясла крупная дрожь, и он потерял сознание. Перевязывая рану, я лихорадочно раздумывал, куда деть моего диковинного пациента. Переносить его в госпиталь или в палатку я не решился, но к счастью вспомнил, что неподалеку есть заброшенная полу развалившаяся хижина, которую во время пребывания здесь полка, использовали под склад. Это было хоть какое-то укрытие. Торопливо закончив перевязку, я поднял волка на руки и, пошатываясь под его тяжестью, в почти полной темноте понес к хижине. Псы в деревне уже не просто скулили, но даже подвывали.
Направление я знал только приблизительно, но к счастью, над лесом поднялась полная луна и хотя бы немного облегчила мой путь. В хижине пахло гнилью, дверь болталась, едва удерживаясь на одной веревочной петеле, но крыша была цела, а на полу валялись рваные циновки, на которые я с облегчением опустил свою ношу. И тут силы полностью оставили меня и я погрузился в блаженное беспамятство.
Разбудило меня солнце, проникавшее сквозь щели в стенах и крыше хижины. Я открыл глаза и несколько минут бездумно смотрел на пляску пылинок в солнечных лучах. Потом разом мне вспомнились все события прошлой ночи, я рывком сел и огляделся. Хижина была пуста, вот только дверь, как я хорошо помнил, раньше болтавшаяся на одной веревке, сейчас была аккуратно прикрыта. Признаюсь, в тот момент я почувствовал себя обманутым ребенком, у которого отняли сказку. Разумеется, все ночные приключения были не более чем сном, порождением крайней усталости и наркотических испарений. Я уже убедил себя в этом, когда, в последний раз окинув взглядом хижину, вдруг заметил на полу небольшие пятна крови. Меня кинуло в жар, потом в холод. Выскочив из хижины, я бегом бросился к опушке леса. Найти тот куст не составило труда – моя сумка с медикаментами и фонарь все еще стояли там. Я машинально взял их и, тут что-то блеснуло неподалеку в траве. Это был наконечник стрелы, тот самый, что я вытащил из раны волка. Осматривая свою находку, я машинально обтер ее платком и едва не вскрикнул от удивления. Впервые в жизни я видел наконечник стрелы из серебра!
Было раннее утро, и люди в деревне еще только просыпались. Я пребывал в полной растерянности и не знал, что мне делать. В тот момент самым важным для меня было выяснить, жив ли мой необыкновенный пациент и если жив, то, как он себя чувствует. Следов крови за порогом хижины, где мы провели ночь, я не обнаружил. Это внушало надежду, что зверь настолько оправился, что смог уйти сам. Но что же это было за существо? Серебряный наконечник вызвал в моей памяти страшные легенды об оборотнях, которые мне приходилось слышать в детстве. В этих сказках волков-оборотней убивали непременно серебряным оружием – правда, чаще всего пулей, а не стрелой. Мой ночной пациент во многом соответствовал красочным описаниям тех чудовищ, но почему-то я совсем не испытывал страха перед ним, только сожаление, что встреча продлилась так недолго. Расспрашивать местных жителей было невозможно, я не знал их языка. И все же я решился показать наконечник старосте деревни. Его реакция меня поразила. Его лицо, смуглое, почти черное, вдруг резко посерело, а выразительные глаза расширились от страха. Он что-то быстро заговорил, активно жестикулируя, показывая на лес и почему-то на небо. Потом старик вдруг умоляюще протянул ко мне руки, выразительно показывая то на наконечник, то на себя. Он явно просил отдать ему эту вещь. Я решительно покачал головой и, чтобы смягчить свой отказ, протянул старику несколько мелких монет. Монеты он взял, но к обеду того же дня к госпиталю явились все взрослые мужчины деревни. Один из служащих госпиталя, хорошо говорящий на местном наречии, вышел к ним и вернулся явно смущенный. Подойдя ко мне, он тихо произнес:
- Они говорят, что вы, доктор Уотсон, должны покинуть деревню. Я не совсем понял, в чем дело, но, по всей видимости, вы умудрились как-то настроить их против себя.
Коллеги поглядывали на меня с любопытством, но что я мог им ответить? Я лишь пожал плечами и сказал, что и так слишком задержался и мне действительно пора нагонять свой полк.
За все остальное время пребывания в Индии, а затем в Афганистане я постоянно вспоминал о своем удивительном приключении и не раз во время ночных стоянок выбирался из палатки, смутно надеясь на новую встречу. Я даже испытывал обиду на своего пациента, исчезнувшего так внезапно. Как только выдавалась свободное время, я старался выучить как можно больше индийских слов, надеясь расспросить кого-нибудь о назначении стрел с серебряными наконечниками. Но случая, к моему величайшему огорчению, так и не представилось. Война - не лучшее время для исследований удивительных явлений жизни. Однако будущее показало, что я все же напрасно плохо думал о своем пациенте. Мы встретились вновь, хотя и при весьма неприятных для меня обстоятельствах.
Будучи тяжело раненным в сражении при Майванде, я был отправлен вместе с другими страдальцами в главный госпиталь в Пешавер. Но не успел еще толком оправиться от раны, как свалился с брюшным тифом. В то время от этой болезни умирало больше народа, чем от ран. Мое состояние врачи оценивали как почти безнадежное, да я и сам понимал как мало шансов у меня, ослабленного ранением, выжить. Три месяца я провалялся в палате, и состояние мое все ухудшалось, большую часть времени сознание даже не возвращалось ко мне. Однажды ночью я очнулся и удивился необыкновенной легкости своего тела. Я не чувствовал ни малейшей боли, только во рту ощущался какой-то странный терпкий привкус. В палате было темно и тихо, слышалось лишь тяжелое дыхание других больных. Я обнаружил, что почему-то уже не лежу пластом на кровати, а полусижу, заботливо обложенный подушками и у моих губ кто-то держит стакан с пахучей жидкостью.
- Пейте, доктор Уотсон, - произнес чей-то приятный голос на довольно чистом английском языке, хотя и с легким акцентом. – Вам нужно это выпить.
Я покорно глотнул и чуть не поперхнулся от резкого вкуса напитка.
- Пейте! – голос звучал так повелительно, что я мгновенно проглотил все содержимое стакана, едва при этом не задохнувшись.
- Вот и хорошо, теперь все будет хорошо, - голос зазвучал с мягкой вкрадчивостью. Он словно обволакивал меня, убаюкивая, и чья-то тонкая рука легла на лоб, это прикосновение было приятым и успокаивающим. Но что-то внутри меня решительно воспротивилось, и я с неизвестно откуда взявшейся силой схватил руку моего странного лекаря и решительно тряхнул головой, отгоняя наваждение.
- Кто вы? И что я выпил?
В темноте мне был виден лишь нечеткий силуэт человека, сидящего на краю моей кровати. Он не отнял руки, наоборот, положил вторую свою ладонь поверх моей.
- Вам не нужно волноваться, доктор Уотсон, - в его голосе послышалась искренняя озабоченность. – Вы теперь поправитесь, но волноваться вам вредно. Сейчас нужно поспать. Сон – лучшее лекарство.
- Я все равно не усну, пока…
В темноте послышался смешок.
- Ну, хорошо. Мое имя Лал Хан, мы с вами уже встречались, но тогда я был в ином обличье. Вы меня вылечили, теперь я вернулся, чтобы отплатить добром за добро. Я очень виноват перед вами, мне следовало придти гораздо раньше, но я постыдным образом потерял ваш след. Война плохо пахнет, слишком много людей, страха, крови…
- Так вы…, - я едва не закричал, но Лал Хан вовремя зажал мне рот.
- Тише, доктор Уотсон, прошу вас.
Я торопливо покивал головой, и он убрал руку от моих губ.
- Так вы – тот самый волк? – прошептал я, тщетно пытаясь разглядеть его в темноте.
- Я не волк, - он тихонько засмеялся. – Я – изменяющийся. Оборотень, как называют таких как я люди.
- А вас таких много? – мой вопрос прозвучал с удивившей меня самого радостной надеждой. Лал Хан опять тихонько засмеялся.
- Вы удивительный человек, доктор Уотсон. Не каждому из нас выпадает счастье встретить такого, как вы. Мне жаль, что придется расстаться.
- Не уходите, - я умоляюще протянул к нему руку, и он снова сжал ее в своих ладонях. – Мне так много хочется узнать о вас.
- Мне жаль, - повторил Лал Хан. – Но у меня есть предчувствие, что вы в своей жизни еще встретите кого-то из нас. И я радуюсь заранее вашей дружбе, – он немного помолчал. – Когда-то мы владели этой планетой, доктор Уотсон, мы были богами. А сейчас мы просто пытаемся выжить. Теперь этот мир принадлежит вам – людям, и вы не оставили за нами права на существование.
Последняя фраза прозвучала неожиданно жестко, я хотел запротестовать, но Лал Хан опередил меня.
- Вы – исключение, доктор Уотсон. А вот жители той деревни разорвали бы меня на части, если бы получили такую возможность. Но я утомил вас, - он мягко и настойчиво уложил меня на подушки. – Отдыхайте, теперь вы быстро пойдете на поправку. Это снадобье действует безотказно.
- Но если вы умеете так замечательно лечить, то почему вам тогда потребовалась моя помощь? – видя, что Лал Хан уже встает, я этим вопросом попытался задержать его.
- Это была серебряная стрела, доктор Уотсон, - спокойно ответил Лал Хан. – Только серебро способно нанести оборотню смертельную рану. Это металл, который парализует нас, не дает крови сворачиваться. Мы пытаемся… - не договорив, он вдруг резко оборвал фразу. – Впрочем, это слишком долгий разговор, а вам нужно спать.
- Но я так и не увидел вас человеком, - огорченно прошептал я.
Лал Хан хмыкнул.
- А я не человек. Впрочем, извольте.
Послышалось чирканье спички и в те несколько мгновений, пока она горела, я, жадно подавшись вперед, всматривался в лицо моего удивительного знакомца. У него были правильные и необыкновенно красивые черты лица, полные чувственные губы, темные большие глаза под насмешливо изогнутыми бровями. Кожа лица гораздо светлее, чем обычно встречается у индусов. Вот и все, что я успел разглядеть. Спичка догорела, и я огорченно вздохнул.
- Прощайте, доктор Уотсон, - Лал Хан снова сжал мою руку. – Отныне - вы друг моего народа. И в знак нашей дружбы возьмите вот это, - он вложил мне в ладонь какой-то кусочек металла на обрывке цепочки. – Носите знак таким образом, чтобы его было видно. Тогда любой из нас, где бы вы ни повстречались, узнает в вас друга. Прощайте.
И он исчез, мгновенно и бесшумно растворившись в темноте, а я почти сразу заснул спокойным долгим сном. На следующий день весь медицинский персонал госпиталя сбежался посмотреть на чудо моего внезапного выздоровления. Я действительно чувствовал себя вполне исцеленным, только сильно ослабленным, и врачи решили, что меня необходимо срочно отправить в Англию. Так закончилась моя краткая карьера военного хирурга. Подарок Лал Хана (похожий на монету бронзовый кружок с непонятым мне изображением и надписью) я прицепил к цепочке своих часов, и первое время жадно ловил все любопытные взгляды, надеясь на новую встречу с изменяющимся. Но пророчество Лал Хана не торопилось сбываться.

2

Тринадцатого января 1881 года я вместе с еще шестнадцатью инвалидами афганской войны прибыл в Портсмут на корабле «Оронтес». В Англии у меня не было ни родственников, на близких друзей, поэтому я был волен выбирать себе место жительства. Жажда новой встречи с изменяющимися привела меня в Лондон, поскольку, рассуждал я, в этом огромном городе проще всего затеряться тем, кто не желает привлекать к себе внимания. Положенное мне небольшое пособие я тратил гораздо менее экономно, чем следовало бы. И не в последнюю очередь именно из-за навязчивой идеи найти изменяющихся среди разношерстного лондонского населения. Я поселился в отнюдь не дешевой, но весьма популярной гостинице на Стрэнде и принялся за поиски. Искал я, как сейчас понимаю, бессистемно и с риском не только для своего кошелька, но и жизни.
Первые несколько дней в Лондоне я провел в публичной библиотеке, жадно перечитывая все мифы и сказки, связанные с оборотнями. В шелесте страниц мне слышался голос Лал Хана - «Мы были богами». И действительно, как я убедился, во всех древних религиях Земли наличествовали боги, способные перевоплощаться в различных зверей. Еще более древним был тотемизм - вера в то, что люди произошли от определенного животного или птицы. У меня перехватывало дыхание, когда я представлял себе, каким был наш мир в те древние времена. Но я не мог не задаться вопросом – почему изменяющиеся постепенно утрачивали свою власть над людьми? Почему из мудрых и могущественных созданий легенд и мифов они со временем превратились в чудовищ, которыми пугают детей? Постепенно у меня сложился некий путь изменяющихся – сначала они представали перед людьми великими и могущественными созданиями, которых обожествляли, затем на смену мифам приходят сказки о говорящих животных, помогающих достойным людям, а уже примерно в Средние века появляются страшные легенды о чудовищных оборотнях, убивающих всех без разбору. Но я не понимал причин этой деградации.
Блуждая по Лондону, я однажды оказался в Британском музее. Залы, посвященные греческой и римской коллекции, а так же ассирийские и вавилонские галереи произвели на меня колоссальное впечатление. Здесь я воочию увидел героев всех тех мифов, которые совсем недавно изучал. Но особое впечатление на меня произвел египетский зал. Именно здесь я увидел то же изображение, что было на знаке, подаренном мне Лал Ханом. Потрясенный и до крайности взволнованный, я кинулся к смотрителю, и должно быть весьма его напугал своей горячностью. Он ничем не мог мне помочь, но посоветовал обратиться к египтологу Уильяму Петри. К моему величайшему сожалению ученого в то время не было в Англии, и не в силах дожидаться его возвращения из экспедиции, я отправился в один из крупнейших антикварных магазинов Лондона. Там я надеялся узнать подробности о происхождении своего амулета, но меня ждало очередное разочарование.
- Боюсь, что вы приобрели подделку, сэр, - вот что я услышал от антиквара, которому показал свое сокровище. – Это не может быть древнеегипетской монетой, хотя сделано, признаю, весьма искусно. Видите ли, в Древнем Египте вообще не было монет, у них велась меновая торговля.
Я огорченно повертел в руках бронзовый кругляшек.
- Но возможно, что это не египетская монета? Вы можете сказать, что именно изображено на ней?
- О нет, кто бы ни изготовил эту вещь, у него была явная цель сфальсифицировать именно древнеегипетскую монету. Это не удивительно, учитывая все возрастающий интерес в нашем обществе к Древнему Египту. Смотрите, - он вновь взял у меня амулет. – На одной стороне изображен верховный древнеегипетский бог Аммун-Зеус с двумя рогами и коброй. А на обратной стороне – сокол на ветке дерева, а под ним на греческом языке написано имя Птоломея. Вероятно, имеется в виду фараон Птоломей III, правивший, - он запнулся и справился с какими-то своими записями, - Да, правивший в 222-246 годах до нашей эры. Впрочем, даже если бы в то время в Египте и существовали монеты, ваша вещица никак не могла дойти до нас в таком прекрасном состоянии.
Мне оставалось лишь поблагодарить антиквара и удалиться. Разумеется, я не мог объяснить ему, почему я уверен в подлинности монеты, и почему она так прекрасно сохранилась. Мои исследования зашли в тупик, и я все отчетливее понимал, что на поиски изменяющихся могут уйти годы, а мои средства к существованию явно не достаточны, чтобы продолжать весть такую жизнь. В весьма подавленном состоянии я бесцельно брел по улице, как вдруг меня кто-то окликнул. Я удивленно оглянулся и увидел Генри Стемфорда, своего давнего знакомого, когда-то работавшего у меня фельдшером в лондонской больнице. Мы никогда не были с ним в особо дружеских отношениях, но в тот момент я чувствовал себя таким одиноким и потерянным в лондонских дебрях, что был рад увидеть любое знакомое лицо. Если бы я обладал даром предвидения, то обрадовался бы гораздо больше. Мы посидели с ним в баре, и как-то само собой вышло, что уже через час я ехал знакомиться с мистером Шерлоком Холмсом.
Дальнейшие события я уже излагал в повести «Этюд в багровых тонах» и не стану здесь повторяться. Скажу лишь, что в течение первых недель жизни под одной крышей с Шерлоком Холмсом у меня не раз закрадывалось подозрение, что он – один из тех, кого я безуспешно разыскивал все время пребывания в Лондоне. Подозрения мои укрепились в то памятное утро, когда мне довелось первый раз сопровождать Шерлока Холмса во время расследования им преступления. Еще на подходе к дому, в котором был обнаружен труп, Холмс поразил меня своим резко изменившимся поведением. В последствии, в аналогичных ситуациях, я не раз сравнивал моего друга с гончей собакой, напавшей на след. Это сравнение пришлось по душе читателям, но в действительности в такие моменты Холмс больше напоминал не собаку, а волка, выслеживающего добычу. В вольнолюбивом характере Шерлока Холмса не было ничего от служебного пса. Собака берет след по приказу хозяина, волк же охотится по собственному желанию.
Помнится, уже в то наше первое совместное приключение я заметил необыкновенную зоркость Холмса и его обоняние, которое, на мой взгляд, превышало человеческие способности. В дальнейшем, ассистируя своему другу, я не раз отмечал его способность видеть в темноте, обостренный слух, развитую интуицию, но все же цельной картины у меня не складывалось. Холмс оставался загадкой.
Я даже составил список особенностей своего сожителя, отличающих его от обычных людей. Этот документ я сохранил, хоть сейчас он и вызывает у меня лишь грустную усмешку. Вот что в нем было написано:
1. Очень силен физически и обладает отменным здоровьем, но при этом бледен и худ.
2. Подолгу может обходиться без сна и пищи и отличается крайне неравномерным образом жизни.
3. Употребляет наркотики как стимулирующие (или отвлекающие?) средства в периоды бездействия.
4. Видит в темноте, обладает тонким обонянием и слухом.
5. Обладает мощным интеллектом, проницательностью и при этом способен полностью контролировать свои чувства.
8. Скрытный, особенно в отношении своего прошлого и семьи, склонный к одиночеству.

Однажды, не в силах более терпеть неизвестность, я решился на эксперимент. Словно бы желая проверить дедуктивные способности своего друга, я предложил ему рассказать о прежнем хозяине моих часов. Передавая Шерлоку часы, на цепочке которых по-прежнему висел амулет, я внимательно следил за его реакцией. Сначала Холмс не обратил на монету никакого внимания. Лишь после блестящей демонстрации своего метода, уже возвращая мне часы, он вдруг заинтересовался ею.
- Как интересно… - Холмс внимательно осмотрел мой амулет под лупой. – Откуда это у вас?
- Досталось от одного моего знакомого… из Индии, - я прямо посмотрел в глаза Холмса. – Подарок на память.
- Оригинальный подарок, - удивленно приподнял бровь Шерлок. – Занятная подделка под египетскую старину. Ваш знакомый явно не знал, что в Древнем Египте не чеканили монет.
- Это мне уже говорили, - я забрал протянутые мне Холмсом часы. – А вам не приходилось прежде видеть такую вещь?
Холмс покачал головой.
- Нет, не припомню ничего подобного. Похоже, дорогой Уотсон, она имеет для вас какое-то особое значение?
Чтобы скрыть свои чувства, я поторопился закурить сигару.
- Просто память о необычной встрече.
Холмс тактично промолчал, и больше мы к этой теме не возвращались. Время шло, и я постепенно смирился с мыслью, что воображение сыграло со мной шутку, и я принял желаемое за действительное. Необыкновенные способности Шерлока Холмса оказались результатом долгой работы над собой, постоянных тренировок и ежедневного совершенствования разработанного имя дедуктивного метода. Уверившись в этом, я не испытал особого разочарования. О лучшем друге, чем Шерлок Холмс мне не приходилось мечтать, а наши совместные приключения постепенно отодвинули на второй план мои собственные поиски. Порой я еще предпринимал долгие прогулки по окраинам Лондона, и каждый раз Шерлок Холмс, безошибочно определив, где я бывал, удивленно поднимал брови, но ни о чем не спрашивал. Один бог знает, что он думал о моих скитаниях. У меня же, не смотря на нашу сердечную дружбу, все не поворачивался язык поведать ему свою тайну. Да и прогулки мои вскоре прекратились, поскольку на них уже не оставалось времени. Так прошло почти семь лет. Моя короткая сказка закончилась, толком не начавшись, решил я. Однако мечты имеют скверную особенность сбываться в тот момент, когда этого меньше всего ожидаешь.

3

День, когда в нашей квартире не Бейкер-стрит появился доктор Мортимер, я помню так отчетливо, словно это было вчера. Я как раз раскуривал сигару, когда в ответ на вопрос Холмса о следах, доктор срывающимся от волнения голосом, прошептал:
- Мистер Холмс, это были отпечатки лап огромной собаки!
Я задохнулся дымом и закашлялся. Холмс отреагировал с присущим ему сарказмом.
- Прошу вас, дорогой Уотсон, возьмите себя в руки. Одного мистика в этой комнате достаточно. Не хватало еще, чтобы и вы изменили своему рациональному мышлению.
Я промолчал, но в ту ночь почти не смог заснуть, поскольку не сомневался, чьи следы обнаружил доктор Мортимер, и кто убил сэра Чарльза. Не такой я представлял себе новую встречу с изменяющимися, но, увы, выбирать не приходилось. В опасности оказался не только неизвестный мне сэр Генри Баскервиль, но и мой друг. Холмс категорически отказывался допускать, что в этом деле замешаны иные силы, кроме злого человеческого умысла. Стало быть, он окажется безоружным, если ему доведется встретиться с оборотнем лицом к лицу. На следующий день я достал из потайного отделения своего старого чемодана серебряный наконечник стрелы и отправился в одну маленькую ювелирную мастерскую, обнаруженную мною во время блужданий по Лондону. Клиентов у мастера было немного, и мой заказ он принял без лишних вопросов.
Когда мы с Холмсом обсуждали, как лучше обезопасить сэра Генри от несомненно подстерегающей его опасности, я сам вызвался сопровождать Баскервиля в его поместье. Холмс не сразу со мной согласился, но поскольку дела в то время удерживали его в Лондоне, я сумел настоять на своем. Итак, я отправился в Баскервиль-холл в компании сэра Генри и доктора Мортимера, и в моем дорожном саквояже лежал заряженный револьвер с серебряной пулей в обойме. Свой амулет я снял с цепочки часов и спрятал в карман жилета. Если преступник действительно был оборотнем, не стоило раньше времени выдавать себя.
Каюсь, в первую очередь под подозрение у меня попал Бэрримор. Но его свободное обращение с серебряными столовыми приборами доказывало невиновность дворецкого. Стэплтона я совершенно ни в чем не заподозрил, он мне даже понравился. Прекрасный собеседник, радушный хозяин, к тому же весьма красивый внешне, с открытой, обаятельной улыбкой. В какой-то степени я был очарован им, и тем горше стало отрезвление ту ночь, когда я выследил скрывавшегося на болотах Холмса. Выслушав его рассказ о Стэплтоне, и осознав, кому предназначается серебряная пуля в моем револьвере, я был основательно выведен из равновесия. Холмс, с его наблюдательностью, несомненно, обратил бы внимание на мое состояние, но как раз в тот момент мы услышали страшный протяжный вопль, полный ужаса и муки.
О том, как мы нашли каторжника Сэлдона я подробно и, пожалуй, чересчур эмоционально описал в свой повести «Собака Баскервилей». Правда, кое-какие подробности я по вполне понятным причинам опустил. Когда мы услышали чьи-то шаги, приближающиеся к месту гибели каторжника, признаюсь, я был готов стрелять не раздумывая. К счастью, Холмс успел схватить меня за руку.
- Вы с ума сошли, Уотсон, - прошептал мой друг, – Хотите отправиться на каторгу, как этот несчастный? Не спешите, пока еще не пришло время для решительных действий.
Револьвер я убрал, но продолжал сжимать в кармане рукоять оружия. Это давало мне какое-то ощущение надежности. Когда из-за камней появился Стэплтон и, ни мало не смутившись, подошел к нам, я до боли закусил губу. Я верил Холмсу, я только что был готов стрелять в этого оборотня, но стоило мне его увидеть, как я вновь попал под его обаяние. Пока Стэплтон изображал удивление и потрясение от вида мертвого тела, я неотрывно смотрел на него. Ночь была прохладная, но не холодная, однако натуралист достал из карманов застегнутого на все пуговицы пальто перчатки и надел их на руки. Мы стояли совсем близко, и я не мог не заметить, что ногти его забиты грязью, как если бы он копал землю руками. Степлтон наклонился над телом, резко оборвал свои причитания и медленно повернулся к нам. Я невольно сделал шаг назад. Черты лица натуралиста, освещенные луной, странно исказились, словно по ним пронеслась какая-то тень. Но уже через секунду он овладел собой, только голос прозвучал немного сдавленно, когда он спросил:
- Что это такое? Кто это?
- Каторжник Сэлдон, - любезно ответил Холмс. – Скрывался здесь на болотах. Должно быть, он свалился в темноте вон с тех валунов и сломал себе шею.
Стэплтон медленно кивнул. Они с Холмсом несколько минут неотрывно смотрели друг другу в глаза.
- А вы думали обнаружить здесь кого-то другого? – в свою очередь спросил Холмс.
Стэплтон слегка усмехнулся.
- Точнее будет сказать, что я боялся обнаружить здесь сэра Генри. Видите ли, мы с сестрой ждали его сегодня вечером в гости, но он отчего-то не пришел, и мы начали беспокоиться. Сестра настояла, чтобы я вышел проверить, не случилось ли чего с сэром Генри по дороге. Кстати, - Стэплтон перевел взгляд с Холмс на меня. – Кроме криков этого человека, вы ничего больше не слышали?
Я молча покачал головой. Говорить с ним было выше моих сил.
- А что мы должны были еще услышать? – насмешливо ответил Холмс. - К примеру, вой на болотах? Неужели вы тоже верите в эти сказки о демонической собаке? Впрочем, ничего похожего мы не видели и не слышали. Несчастный каторжник просто повредился в рассудке от постоянного страха. Это был несчастный случай и незачем потакать слухам, вы согласны со мной?
- Вполне, мистер Холмс, - любезно улыбнулся Стэплтон.
- Отдаю должное вашей проницательности, - слегка поклонился ему мой друг. – Ведь мы, кажется, еще не встречались?
- Ну, кто же еще может блуждать по болотам в обществе доктора Уотсона, - Стэплтон насмешливо выгнул бровь. – Надолго к нам?
- Увы, я приехал только на один день, повидаться с другом. Завтра придется возвращаться в Лондон, срочные дела не позволяют мне здесь задерживаться. Впрочем, я не вижу пока никаких реальных причин опасаться за жизнь сэра Генри Баскервиля.
Я невольно в очередной раз восхитился актерскими способностями моего друга. Холмс был крайне убедителен в своем скептическом отношении к местным слухам и легендам. Стэплтон еще раз пристально взглянул на него и пожал плечами.
- Что ж, в таком случае, может быть, зайдете сейчас к нам? Сестра будет рада знакомству.
Но Холмс вежливо отклонил приглашение, и мы разошлись. Стэплтон отправился домой, а мы - в Баскервиль-холл. Всю дорогу Холмс был молчалив и задумчив, и поэтому не замечал моего взвинченного состояния. Порой он морщился и с досадой мотал головой. Я понимал, что события этой ночи поломали какие-то его планы и теперь мой друг вынужден срочно изобретать новые.
Еще одно открытие этой ночи, связанное с портретом сэра Хьюго Баскервиля оказало на меня даже более гнетущее впечатление, чем рассказ Холмса о Стэплтоне. Я окончательно запутался. Кем был сэр Хьюго? Оборотнем или его жертвой? Возможно ли, что той ночью Баскервилль превратился в зверя, а его дружки, не разобравшись, прикончили его? Вроде бы убитый в зверином обличье оборотень превращается после смерти в человека... Или же сэр Хьюго действительно был убит другим чудовищем… Но тогда почему у его потомка проявились способности к изменениям? Или же я ошибаюсь, и Стэплтон вовсе не оборотень, а только сообщник какого-то скрывающегося на болотах чудовища? Но каким бы ни был ответ, все равно получалось, что те существа, о которых я до сих пор размышлял с таким восхищением, в действительности являются жестокими и безжалостными убийцами. И это осознание как могильная плита ложилось на мои прежние мечты и надежды.
Я стоял у окна в своей комнате, курил одну сигарету за другой и думал, думал… Лал Хан не был похож на чудовище, но ведь он сам признался, что жители деревни растерзали бы его, если б смогли. Следовательно, у крестьян в той местности были основания бояться и ненавидеть оборотней. Что если, излечив Лал Хана, я тем самым погубил ни в чем не повинных людей, ставших в последствии его жертвами? Но ведь и он спас мне жизнь…
К утру нервы мои пришли в почти столь же расстроенное состояние, как и у сэра Генри. Когда Холмс после завтрака поделился со мной своими новыми планами, боюсь, я довольно резко их раскритиковал. Не привыкший к подобному отношению с моей стороны, Шерлок обиделся.
- Может мне действительно уехать в Лондон и оставить вас с сэром Генри одних любоваться орхидеями? Вы, похоже, очень подружились за это время? По крайней мере, весьма дружно уничтожали запасы винного погреба.
- Простите меня, Холмс, - я ожесточенно потер ладонями лицо, стараясь прогнать усталость. - Это у меня сдают нервы. Разумеется, вы можете поступать, как сочтете нужным. Но я не уверен, что нам удастся обмануть Стэплтона. Ваша ловушка не слишком хорошо замаскирована. Согласитесь, нелепо допустить, что насмерть запуганный сэр Генри осмелится один пойти через болота ночью домой. Это должно насторожить Стэплтона.
Холмс упрямо покачал головой.
- Если я правильно понял характер этого человека, он примет вызов. Держитесь, старина, скоро все закончится.
«Да, скоро все должно закончится - с тоской подумал я, - и мне придется убить одного из тех, кто мне так интересен. Но почему же они стали такими? Может это какая-то болезнь?»
Мое молчание Холмс расценил по-своему и посмотрел на меня уже с тревогой.
- Да что с вами такое, друг мой? Уж не поверили ли вы, в самом деле, в местные сплетни? Ну, ничего, скоро мы вернемся на Бейкер-стрит, и вы придете в норму.
Я невесело усмехнулся.
- Да, да, конечно, вы как всегда правы, Холмс.

Как показали дальнейшие события, Холмс действительно оказался прав. Стэплтон принял вызов. Принял, потому что, как я сейчас понимаю, был уверен в своей безнаказанности.
Когда мы с Холмсом и Лейстрейдом сидели в засаде, я молился только об одном – чтобы мой верный револьвер в нужный момент не дал осечки. Когда из гущи тумана до нас донесся топот чудовища, я мельком взглянул на Холмса. Он был необычайно бледен, на лбу, не смотря на довольно прохладную погоду, выступили капли пота. В тот же момент его глаза расширились, и рот приоткрылся от изумления. Огромный пес выскочил из тумана как исчадие ада. Он несся по тропинке огромными прыжками, и как не был страшен зверь, я залюбовался его стремительными, полными силы и грациозности движениями. Это было что-то близкое к совершенству. Мне кажется, Холмс испытал похожие чувства. Мы опомнились лишь после того, как чудовище промчалось мимо. Холмс выстрелил, и в ответ послышался оглушительный рев – не крик боли, о нет, это был торжествующий рев охотника, настигающего свою жертву. Сэр Генри обернулся и замер, парализованный страхом.
Лейстрейд первым сорвался с места. Недостаток воображения, который Холмс часто ставил в вину маленькому сыщику, выручил его в этот раз. Он не раздумывал, а просто выполнял свою работу. Когда мы с Холмсом подоспели к тому месту, где чудовище настигло Баскервиля, Лейстрейд уже разрядил свой револьвер, стреляя почти в упор. В ответ на выстрелы пес глухо и страшно зарычал, отпустил свою жертву и повернулся к нам. Не раздумывая ни секунды, я выстрелил. Моя заветная серебряная пуля попала чудовищу в голову. Пес дико взвыл, яростно щелкнул зубами, повалился на спину и, судорожно дернув всеми четырьмя лапами, замер.
Лейстрейд и Холмс хлопотали около Баскервиля, а я стоял в каком-то странном оцепенении и не сводил глаз с поверженного чудовища. Тем временем сэр Генри достаточно пришел в себя, и оба сыщика решили, что не теряя времени отправятся в дом Стэплтона, а я провожу сэра Генри в Баскервиль-холл.
Помню, что по дороге сэр Генри трясся как в лихорадке, и я бормотал что-то успокаивающее. Передав Баскервилля с рук на руки Бэрримору и его жене, я заторопился назад. В голове у меня билась одна мысль - нельзя допустить, чтобы пса осмотрели при свете дня. Я почти бежал по тропинке и чуть не упал, когда выскочил на то место, где было убито чудовище. Но мертвого пса там не было. Вместо него на тропе лежал Стэплтон, его совершенно обнаженное тело белело в свете луны, лицо было обращено к небу жутким оскалом. Во лбу его темнело отверстие от пули. Я замер, словно пригвожденный к месту. Меня, как недавно сэра Генри, начала бить дрожь, и не в силах совладать с собой я опустился на ближайший валун, обхватил голову руками и зарыдал отчаянно, как ребенок.
- Ну что вы, доктор Уотсон, успокойтесь, прошу вас, - услышал я вдруг за спиной тихий голос. Я обернулся и едва не закричал от нового потрясения. Из-за валунов на тропу выходили волки. Их было пятеро - огромных, с сияющими желтыми глазами и серебрящейся под луной шерстью. Они медленно рассаживались полукругом возле лежащего тела. И снова я услышал тот же голос - он явно исходил от сидящего ближе ко мне зверя и показался мне странно знакомым. Но в тот момент я никак не мог вспомнить, где я уже его слышал.
- Пожалуйста, доктор Уотсон, постарайтесь успокоиться. И уберите, от греха подальше свой револьвер. Все равно серебряная пуля у вас была одна, не так ли?
Оказывается я, сам того не осознавая, направил на волков дуло револьвера. Один бог ведает, что за ад творился в этот момент в моей душе, но я послушно убрал оружие. Тем более что мне, по-видимому, ничего не угрожало.
- Не вините себя, доктор Уотсон, - голос оборотня звучал очень мягко. - Вы сделали то, что должны были сделать. Этот мерзавец нарушил и наши, и человеческие законы и заслуживал смерти.
Должно быть, я находился в тот момент в каком-то помешательстве, поскольку задал совершенно неожиданный для себя вопрос:
- Тогда, давным-давно, сэр Хюго был убит оборотнем? Это один из вас вошел в легенду как проклятье рода Баскервилей?
Волк склонил голову на бок и внимательно посмотрел на меня. В его глазах я заметил что-то похожее на любопытство.
- Вы правы, доктор Уотсон. Сэр Хьюго был одним из нас, но из-за своего характера стал отщепенцем. Он поставил себя вне закона и был за это казнен. Но это не остановило его потомка, к сожалению… - он поднял голову и к чему-то прислушался. – А вы действительно особенный человек, в Совете не ошиблись в выборе. Жаль, что сейчас у нас мало времени…
- Не исчезайте! – я вскочил так резко, что оборотни встревожились. – Я должен знать, я совсем запутался…
- Вы о нашем отношении к людям? – волк, кажется, усмехнулся. – Поверьте, доктор Уотсон, главный враг человека – это человек, а не мы. Вы убиваете друг друга в таких масштабах, что и не снилось нашим предкам, даже тем из них, кто практиковал массовые жертвоприношения.
Оборотень повернулся к своим собратьям и они, словно подчиняясь безмолвному приказу, поднялись на ноги.
- Мы сейчас заберем тело и уйдем. Но я встречусь с вами в Лондоне в самое ближайшее время, обещаю. Приятно будет вновь посидеть с вами в баре, и поговорить в спокойной обстановке.
Они исчезали в тумане – бесшумные тени среди ночных теней, а я так и остался стоять у камня, бездумно глядя им вслед. Потом я словно опомнился. Как он сказал? «Приятно будет вновь посидеть с вами в баре»? Значит, его голос не зря показался мне знакомым? Но кто же это, кто? Мой пере возбужденный мозг отказывался выдать ответ. В таком состоянии и застал меня Шерлок Холмс, неожиданно показавшийся на тропинке. Бегло оглядевшись, он стремительно подошел ко мне.
- Вы в порядке, дружище? Слава богу, а я боялся, что вы с ним встретитесь.
Я непонимающе взглянул на Холмса.
- С кем?
- Со Стэплтоном, конечно. Мне пришло в голову, что он захочет замести следы и вернется за собакой. Я испугался за вас… Но каков наглец!
Я медленно покачал головой.
- Нет, я его не видел, - мне было тяжело лгать своему лучшему другу, но что еще я мог тогда сказать?

Год спустя, по настоянию некоторых моих знакомых, дабы пресечь нежелательные слухи, расползающиеся по Девонширу, я написал повесть «Собака Баскервилей». Признаюсь, что ни одну другую мою рукопись так тщательно не вычитывали и не редактировали весьма заинтересованные лица (справедливости ради стоит заметить, что это не пошло повести на пользу). Впрочем, я и сам старался, чтобы у читателей не возникло ни тени подозрения об истинной сути произошедшего. Когда «Собака Баскервилей» попала в руки Шерлока Холмса, он упрекнул меня за излишнюю мелодраматичность повествования, но и только. Однако в последствии я не раз замечал, что когда речь заходила об этом деле, в глазах моего друга появлялось отрешенное выражение, и он хмурился, словно что-то не давало ему покоя.

4


- Вы совершенно правы, доктор Уотсон, изображений богов с головами зверей и человеческими телами встречаются у самых разных народов. Наши предки жили практически повсеместно на этой планете, - Генри Стемфорд задумчиво помешивал ложечкой чай. – Если археология и дальше будет развиваться такими темпами, то не исключено, что уже в следующем веке люди обнаружат немало любопытного. К примеру, только в Австралии и Южной Африке можно отыскать тысячи изображений полулюдей-полуживотных: с туловищем коня и головой человека или с головой быка и человеческим торсом. Рисунки эти были сделаны примерно тридцать тысяч лет назад.
Я с сомнением покачал головой.
- Вы хотите сказать, что доисторические австралийцы и африканцы, обитавшие на разных континентах, украшали свои пещеры рисунками одних и тех же существ? Но если такие серьезные доказательства вашего существования будут обнародованы, не окажетесь ли вы под угрозой, как в Средние века?
Стэмфорд пренебрежительно махнул рукой.
- Человечество сейчас молится науке, а не богу. Кроме того, к тому времени мы надеемся реализовать большую часть своих планов и вновь занять должное место в мире.
Это было сказано таким тоном, что я невольно поежился.

С того времени, как мы с Холмсом вернулись из Баскервиль-холла, прошло две недели. Мои нервы уже пришли в порядок, и я с нетерпением ждал, когда мои новые знакомые исполнят свое обещание. И все же я вздрогнул, когда однажды утром Холмс, просматривая почту, окликнул меня.
- Вам письмо, Уотсон.
Я нетерпеливо разорвал конверт. На листе простой писчей бумаги размашистым почерком было написано: «Уважаемый доктор Уотсон! Прошу прощения за задержку с исполнением обещания, данного Вам на болотах Девоншира. Если Вы не против, предлагаю встретиться сегодня в восемнадцать часов в известном вам баре в Холборне. С надеждой на скорую встречу, Генри Стемфорд».
- Стемфорд?! – невольно вскрикнул я. Холмс оторвался от чтения своей корреспонденции и пытливо взглянул на меня.
- Надеюсь с нашим общим знакомым все в порядке?
- Да, да, - я торопливо сложил письмо и спрятал в карман. – Это касается врачебных дел. Я подумываю о практике, а Стемфорд обещал проконсультировать меня в некоторых вопросах.
Холмс скептически выслушал мое неуклюжее объяснение и покачал головой.
- Ну-ну, как вам будет угодно. Если понадобится моя помощь, скажите.
В его голосе мне послышалась обида. Я что-то смущенно пробормотал в ответ и поторопился уйти к себе в комнату. Лгать лучшему другу было невыносимо тяжело, но я успокаивал свою совесть тем, что и Холмс не всегда рассказывает мне о своих делах.
В назначенное время мы встретились со Стемфордом в баре. Со времени нашей последней встречи он несколько изменился – похудел, осунулся, но в карих глазах вспыхивала все та же насмешливая искорка. Почувствовав, должно быть, мою скованность, Стемфорд сразу после обмена приветствиями предложил перенести встречу к нему на квартиру. При этом он, усмехнувшись, добавил:
- Если, конечно, вас не пугает возможность быть съеденным.
Я невольно покраснел.
- Ну что вы, я даже не допускал мысли…
- Простите мне неудачную шутку, Уотсон, - Стемфорд дружески хлопнул меня по плечу. – Идемте, здесь недалеко, а в баре все равно не удалось бы поговорить откровенно.
Квартира Стемфорда был обставлена скромно, но с отменным вкусом. Мы расположились в гостиной у горящего камина. В дальнейшем я не раз замечал эту повышенную потребность оборотней в тепле, когда они находились в человеческом обличье.
- Даже не знаю, с чего начать наш разговор, - произнес Стемфорд, разливая по чашкам ароматный зеленый чай. – Признаюсь, я впервые посвящаю в наши дела человека. Мне совсем недавно пришлось встать во главе английской… стаи, - он слегка улыбнулся. – Вы лучше сами спрашивайте, о чем бы хотели узнать.
В моей голове теснились тысячи вопросов, и я несколько минут молчал, выделяя самое главное.
- Пожалуй, я уже не мало узнал о вас, если, конечно, в легендах есть хотя бы доля истины…
- Есть и немалая, - Стемфорд достал из буфета изящную вазочку с шоколадными конфетами и уселся напротив меня, с наслаждением вытянув ноги к огню. – Хотя и выдумок хватает.
- Например? – я жадно подался вперед.
- Например, что укушенный оборотнем сам становился таким же, - Стемфорд усмехнулся. – Или что оборотни неуязвимы для любого оружия, кроме серебряного.
- Но я же сам…
- Да, да, серебро для нас очень опасно. Но даже серебряная пуля должна задеть жизненно важные органы, чтобы уложить оборотня насмерть. Вы отменный стрелок, Уотсон, мы и не сомневались, что добивать не придется. Хотя и были наготове в ту ночь, - Стемфорд отхлебнул чаю и с наслаждением откусил половину шоколадной плитки. – Что же касается обычного оружия, то, если очень постараться, нас можно им ранить. Просто мы быстро регенерируем, особенно когда есть возможность перекинуться - принять другой облик.
Я кивнул. О чем-то подобном я и сам догадывался.
- Но если вы не передаете свои способности через укус, то как же становятся оборотнями?
Стемфорд внимательно посмотрел на меня.
- Этот вопрос напрямую затрагивает некоторые медицинские аспекты нашей проблемы. Впрочем, вам это должно быть интересно. Если коротко, то оборотнем не становятся, а рождаются. Эта способность должна быть, как говорится, в крови. Хотя я предпочитаю более научную терминологию – в генах… - Стемфорнд запнулся. – Ах да, в человеческой медицине этот термин еще не известен. Хотя вы наверняка слышали о научном открытии, совершенном Грегори Менделем в 1854 году?
К стыду своему я с трудом припомнил, о каком открытии идет речь.
- Вы имеете в виду подтверждение существования факторов наследственности?
- Совершенно верно. Мендель в результате своих экспериментов сделал правильный вывод о том, что всякий признак организма определяется наследственными факторами. При этом факторы передаются независимо друг от друга, а их сочетание при скрещивании может приводить к возникновению новых признаков. Однако попытки самого Менделя подтвердить полученные результаты на разных организмах не увенчались успехом, - Стемфорд снисходительно усмехнулся. – И это не удивительно, учитывая, что он не знал очень важных факторов, влияющих на наследственность. В результате Мендель разочаровался в своём открытии. Однако вернемся к истории. Когда-то, сотни тысяч лет назад наши предки были единственными высоко разумными существами на Земле. Потом они допустили ошибку – позволили развиться людям. Они казались забавными, порой даже приносили пользу… - Стемфорд осекся. – М-да… В общем, в то время никто даже помыслить не мог, чем обернется сосуществование двух рас на одной планете.
- Что же произошло? – я был так захвачен рассказом, что даже не обиделся на презрительное замечание о людях.
Стемфорд пожал плечами.
- Мы не знаем точно. Сначала снизилась рождаемость, потом изменяющиеся и вовсе оказались под угрозой вымирания. И тогда-то выяснилось, что люди и изменяющиеся совместимы, что у смешанных пар рождаются здоровые дети. На первый взгляд – здоровые, - Стемфорд развернул очередную конфету. Около него лежало уже с десяток оберток. – Первые поколения действительно радовали своих родителей. Герои, перенявшие все лучше от обеих рас. Та же способность к перевоплощению, практически полная неуязвимость, долголетие… Только в пятом или шестом поколении начались проблемы. Начали рождаться полу – люди, полу – звери, не способные изменить свой облик. Кентавры, сатиры и иже с ними. Случались, конечно, и удачи, но по большей части это было потерянное поколение, годное лишь для выполнения простой работы. Может быть, вы видели - в Британском музее хранится один папирус, на котором изображены шакалы, стерегущие козлят. Два пастуха идут на задних лапах, несут за спинами корзинки, а за ними следует шакал, играющий на флейте. Впереди выступает на задних лапах кот и погоняет хворостинкой гусей.
- Я принял эти рисунки за своеобразную политическую карикатуру, - неуверенно сказал я.
- А это и была карикатура, но на изменяющихся, не способных к изменениям. Впрочем, звери с человеческим разумом и повадками – это еще не самое плохое. Случалось и кое-что пострашнее. Помните чудовищ из сказок?
Я внутренне содрогнулся.
- Но возможно, мифы преувеличивают?
- Увы, нет. Мы знаем о своем прошлом не только из сказаний. Есть и вполне материальные свидетельства. Поскольку не у всех народов практиковались погребальные костры, археологи порой обнаруживают захоронения звероголовых людей. Правда, смешанные кости животного и человека в древних могилах обычно принимают за останки жертвенных даров. В 1850 году французский археолог Огюст Марриет обнаружил в районе пирамиды Сак-кара огромные сводчатые склепы (так называемые крипты), в которых сохранились сотни саркофагов, высеченных из цельных кусков гранита. Их размеры удивили ученых: длина более трех метров, ширина примерно два метра, а высота два с половиной метра. Толщина стенок и крышки достигала полуметра. Общий вес «гроба» и крышки составлял около 1 тонны! Внутри саркофагов находились измельченные останки животных, перемешанные с вязкой жидкостью, похожей на смолу. Изучив фрагменты тел, Марриет пришел к выводу, что это гибриды самых разнообразных животных.
- Измельченные? – удивленно повторил я. – Но зачем?
- Видите ли, древние египтяне верили в жизнь после смерти и были убеждены, что живое существо может возродиться, только если его тело будет забальзамировано и сохранит свой внешний облик. Они боялись детей своих богов и, чтобы воспрепятствовать воскрешению чудовищ в новой жизни, расчленили их тела на мелкие куски, поместили в гробы, залили смолой, а сверху закрыли массивными крышками. Так вот, это открытие не получило широкой огласки и не было принято всерьез. А совсем недавно в графстве Бредфорд в Пенсильвании в древних могильных холмах были обнаружены человеческие черепа с рогами. Впрочем, находки рогатых черепов встречаются практически повсеместно, но это не афишируется.
- Вы весьма осведомлены в археологии.
- И не только археологии, - улыбнулся Стемфорд. - Вы поразитесь, Уотсон, если узнаете, сколько изменяющихся работает сейчас в самых разных областях науки.
- И благодаря этому удается замалчивать факты, доказывающие существование оборотней?
- Отчасти да, - спокойно кивнул мой собеседник. – Но люди и сами предпочитают не замечать очевидного. К нашему счастью, у людей есть склонность отметать факты, если они не укладываются в привычную им… то есть, вам, картину мироздания. Кто сейчас верит в сообщения средневековых путешественников о землях, населенных людьми со звериными головами? Или о появлении на свет детей с головой кошки, собаки, с телом рептилии, о которых сообщали средневековые ученые Амбруаз Паре, Уго Апьдрованди, Ликосфен?
- Признаюсь, я даже не слышал таких имен.
- Вот именно.
- Но постойте, - я сосредоточенно размышлял. – Ведь в легендах боги существуют в одно время с чудовищами… со своими неудачными потомками. Почему же они ничего не сделали, чтобы изменить ситуацию, если были действительно могущественны?
- Отчего же… они пытались прекратить дальнейшее кровосмешение. Шли даже на крайние меры. Скажем, массовые жертвоприношения детей в Южной Америке. Или спровоцированная Троянская битва, в которой погибли очень многие дети богов. Но все было напрасно, смешение двух рас зашло слишком далеко. А чистокровные изменяющиеся уже доживали свой срок на земле. Мы живем долго, достаточно долго, чтобы войти в легенды, но все же не вечно. А многие сами прерывали свою жизнь, как Кецалькоатл.
- Кто это? – имя звучало странно, и было мне не знакомо.
- Пернатый змей, бог древних людей, населяющих Южную АМэрику. Мудрец, каких было мало даже среди наших великих предков. Именно он решился на массовые жертвоприношения, но, в конце концов, не выдержал. Тяжело убивать своих детей, даже если они чудовищны.
- С того времени вы потеряли способность превращаться в кого угодно?
- Это в первую очередь, - кивнул Стемфорд. – О подвигах Зевса пришлось забыть. Дальше было еще хуже. Способность к перевоплощению проявлялась не у всех и не всегда в детстве. Предсказать, как поведут себя гены оборотня, стало просто невозможно. Началась эпоха вырождения. Люди уже не воспринимали нас как богов, могущественных и мудрых существ. От нас просто не знали, чего ждать. На смену благоговению пришел страх. И тогда люди придумали нового бога – по образу и подобию своему.
Меня задела такая трактовка христианства, хотя я и не считал себя особо религиозным человеком. Но я промолчал, и Стемфорд продолжил.
- В так называемое Средневековье на нас обрушилась еще одна беда – началась эпидемия лунного безумия. Это страшная болезнь, Уотсон, она проявляется во время полнолуния. Заболевшие изменяющиеся полностью теряли контроль над собой и начинали вести себя как бесноватые звери. Именно тогда люди поверили, будто оборотнем можно стать от укуса оборотня. В какой-то степени это соответствовало действительности, поскольку от такого укуса люди заражались бешенством. И тогда началась печально знаменитая охота на ведьм, во время которой оборотни в Европе были практически полностью уничтожены. А те, кто остались, боялись себя, своих способностей, как искушений Дьявола. Ведь они вырастали в обществе с христианской моралью. Такой внутренний разлад с собой приводил к различным душевным болезням. К тому же не всегда способности проявлялись полностью. Деградация зашла слишком далеко. Ребенок, родившийся с генами оборотня, мог всю жизнь прожить как обыкновенный человек, но мог и повести себя совершенно непредсказуемо, даже если не умел оборачиваться физически.
- Подождите, подождите, так ликантропия – это болезнь оборотней, которые не смогли научиться оборачиваться в зверя? – я даже подскочил от волнения.
- Совершенно верно, - Стемфорд одобрительно кивнул. – К счастью, уже в Новое время мы смогли взять ситуацию под контроль. Дело в том, что эпидемия лунного безумия не затронула наших американских сородичей. А когда болезнь все же проникла на американский континент во время колонизации, там сумели справиться с этой бедой. В Южной Америке на основе редких, произрастающих в труднодоступных местах растений было разработано снадобье, позволившее излечить лунное безумие. И это было подлинным спасением, ведь теперь мы могли жить, не привлекая к себе внимания. Без преувеличения можно сказать, что для нас началась эпоха возрождения. И будьте уверены, друг мой, мы уже не повторим ошибок наших предков! Смешанных браков больше не будет!
Стемфорд разгорячился, он уже не сидел в кресле, а стремительно мерил шагами гостиную.
- Строгий контроль над рождаемостью – вот что вернет нам былое могущество. Да, да, Уотсон, та же методика, как при выведении пород собак или лошадей. Мы добьемся чистой крови, пусть не в ближайшие сто лет, но эта задача вполне выполнима.
Признаюсь, его слова меня покоробили.
- Вы говорите о своих сородичах как о подопытных животных. Такой контроль лишает их свободы выбора, любви, наконец!
- Кто бы говорил о свободе выбора, - он насмешливо прищурился. – У вас, у людей, гораздо больше ограничений – религиозных, социальных, моральных… Нет, Уотсон, мы поумнели за эти века и в первую очередь научились контролировать свои чувства, если это нужно для главного дела. Впрочем, - Стемфорд вдруг резко оборвал свою горячую речь, - я увлекся своей любимой темой, а вы, вероятно, хотели бы еще что-то узнать?
- Если можно, я бы хотел уточнить, - я коснулся монетки на цепочке своих часов. – Что это за знак?
- Ах, это, - Стемфорд небрежно махнул рукой. – В начале века Совет решил, что неплохо бы как-то отмечать тех людей, кто нам сочувствует. Поскольку единого знака для всех родов в то время не придумали (впрочем, его и до сих пор нет), решили использовать еще не известные человеческим историкам древние монеты. Выбор пал на Египет, поскольку именно в этой стране сохранились величайшие памятники нашим предкам. Впрочем, сейчас там копают так активно, что боюсь, скоро отроют и денежные клады. Тогда нам придется менять знак.
- Под памятниками вы подразумеваете сфинксов? – уточнил я.
- Разумеется, хотя это не совсем памятники в человеческом смысле слова, - Стемфорд подбросил в огонь еще угля и снов сел в кресло. За окнами окончательно стемнело, но он не зажигал газовые рожки. Гостиная освещалась лишь отблесками пламени в камине. – Но позвольте отложить разговор о тайнах сфинксов до другого раза. Сейчас я бы хотел ввести вас в курс одной проблемы, которую мы рассчитываем разрешить с вашей помощью.
Его слова насторожили меня.
- Подозреваю, что речь пойдет о Шерлоке Холмсе? Так вы не случайно познакомили меня с ним?
- Именно, - глаза Стемфорда в полутьме вдруг засияли желтым светом. – Это знакомство было одобрено на Совете, и мы очень рады, что вы подружились.
Я невольно взглянул на ворох цветных оберток у чашки Стемфорда. Холмс тоже любит шоколад…
- А сам Холмс знает о себе… о своем происхождении?
- Вы умница, Уотсон, - весело улыбнулся Стемфорд, но тут же вздохнул. - В том-то и дело, что не знает. В нем скрываются огромные возможности, он полноценный изменяющийся, в отличие от своего брата Майкрофта. Это я знаю точно, но, увы, его способности не проявляются слишком долго. Это пагубно влияет на психику. Полагаю, Холмс и наркотики принимает, чтобы заглушить в себе не понятную ему тоску. Потому-то мы и решили, что рядом с Шерлоком должен находится друг с медицинским образованием, чтобы повлиять на него в нужном направлении. Признаться, я пытался сам, но мы не сошлись характерами. А вот у вас, к счастью, получилось.
- Не преувеличивайте моего влияния на Холмса, - я грустно покачал головой. – Он так и не прекратил колоть себе кокаин, сколько я ни твердил ему о пагубности этого увлечения.
- Но все же он сейчас прибегает к наркотику значительно реже, чем раньше?
- Да, но скорее потому что загружен делами… Послушайте, а может быть рассказать ему правду?
- А вы можете предсказать, как он отреагирует?
Я задумался.
- Вероятнее всего, попытается разбудить в себе способность к перевоплощению. Он ведь и сейчас обожает изменять внешность.
- Вот именно, а такие попытки чреваты всяческими осложнениями. Особенно если Холмс применит какие-нибудь стимуляторы, а насколько я его знаю, он их применит, даже будучи предупрежден, что есть риск тем самым вызвать безумие или неконтролируемые трансформации.
Не смотря на жарко пылающее пламя в камине, мне вдруг стало зябко.
- А Майкрофт Холмс? Он знает о своем брате?
- В отношении Майкрофта у нас далеко идущие планы, но пока рано говорить об этом. Скажу лишь, что и он не имеет понятия о «наследстве», доставшемся им по материнской линии. Впрочем к изменениям старший из братьев Холмс не способен и потому его душевное здоровье не вызывает опасений. В отличие от состояния Шерлока.
- Чем я могу помочь?
- А вы уже помогаете, - Стемфорд встал и наконец-то зажег газовые рожки. Привычный яркий свет неожиданно приободрил меня. – Холмсу нужна была поддержка друга, надежная опора, которую он и обрел в вашем лице. А теперь, когда вы знаете правду, я прошу вас внимательно наблюдать за Шерлоком, вести записи не только его дел, но и состояния. По возможности, не допускать нервного и физического истощения. Видите ли, в идеале способность к перевоплощению должна проявиться в подростковом возрасте. Но у Холмса этого не произошло из-за сильного потрясения, связанного с проблемами в семье. А потом он увлекся наркотикам. И теперь никто не в состоянии предсказать, когда произойдет первая трансформация и что послужит катализатором. Иногда такое случается при сильном душевном или физическом напряжении, при большом выбросе адреналина в кровь. Поэтому важно по возможности сопровождать его во время самых опасных расследований. Да, и еще… Простите за нескромный вопрос, но вы в курсе интимной жизни своего друга?
Я немного смутился.
- Вы знаете, нет. Я даже подозреваю, что у него нет никакой интимной жизни. Он не раз говорил, что никогда не любил и не полюбит, что женщины вообще его не интересуют. Впрочем, - подумав, добавил я, - я не замечал в нем и склонности к содомии.
- Ясно, - Стемфорд прикусил губу, задумчиво глядя в огонь. – А вы не пытались его разубедить? Ведь как врач вы должны понимать, как опасно длительное воздержание?
- Пытался, - я почувствовал, что краснею. – И не я один, знаете ли. Однажды по делу нам пришлось посетить весьма дорогой публичный дом… ну, в общем, благодарность хозяйки простиралась весьма далеко. Ни один здоровый мужчина бы не устоял, поверьте. Но Холмс либо действительно не способен испытывать сексуальное влечение, либо очень умело себя контролирует.
- Это плохо… - Стемфорд нахмурился. – Наши способности во многом связаны с гормонами. Вероятно, та давняя душевная травма так и не изгладилась из подсознания Холмса, и продолжает влиять не его жизнь… Кстати, Уотсон, весьма рекомендую вам почитать статьи нашего коллеги из Вены Зигмунда Фрейда. Недавно он опубликовал свою работу о взаимосвязи возникновения невроза с неудовлетворенными влечениями и эмоциями, вытесненными из сознания. Если кратко, то Фрейд считает, что главная сила, направляющая все поступки, мысли и желания человека - это энергия либидо, то есть сила сексуального влечения. Этой энергией наполнено человеческое бессознательное и потому оно находится в постоянном противоборстве с сознанием - воплощением моральных норм и нравственных устоев.
- Интересно, - я слышал о работах Фрейда, но не изучал их всерьез. – Но как это может помочь Холмсу? Неужели вы предлагаете применить гипноз для излечения той самой душевной травмы, о которой вы упоминали? Кстати, что собственно, ему пришлось пережить?
- Насильственную смерть матери, - Стемфорд раздраженно передернул плечами. – От рук отца. Это было убийство из ревности.
- Какой ужас… - меня захлестнуло сочувствие к другу. – Но я все равно не понимаю, почему он после этого стал с предубеждением относиться ко всем женщинам?
- Видите ли, Уотсон, - неохотно проговорил Стемфорд. – Мать Шерлока действительно изменяла своему мужу. Когда он об этом узнал…
- Я понимаю… Но ведь это было так давно! Неужели детские страхи и потрясения влияют на всю последующую жизнь?
- Фрейд считает, что это вполне возможно, и я склонен с ним согласиться. Что же касается изменяющихся, то проведенные мною исследования показывают, что для нас либидо имеет еще большее значение, чем для людей. Мы, как и наши далекие предки, чрезвычайно влюбчивы, но редко способны долго хранить верность одному партнеру. Впрочем, это зависит еще и от второго облика. Скажем, в нашей стае есть пары, живущие вместе не один десяток лет. А вот среди кошачьих такие случаи чрезвычайно редки. Я лично не помню ни одной такой постоянной пары.
- А Холмс, я полагаю, мог бы оборачиваться волком? – осторожно спросил я.
- Я в этом уверен. Но вернемся к нашей проблеме. Нет, Уотсон, к гипнозу я бы не рискнул прибегнуть. Хотя бы потому, что не владею этой способностью в достаточной степени, и никто из нас не владеет, а доверять сознание изменяющегося врачу-человеку я не имею права. Нет, нужно высвободить в Холмсе загнанную куда-то под внутренний замок энергию либидо. И сделать это естественным путем, без взлома этого замка.
- Но как это сделать?
Стемфорд взглянул на меня искоса и быстро отвел глаза.
- Не обижайтесь, Уотсон, но я не в праве посвящать вас во все подробности. Однако я очень прошу вас помочь нам… помочь Шерлоку.
Не смотря на извиняющийся тон, его слова меня все же обидели. Поэтому ответил я, пожалуй, излишне резко.
- И какой же помощи вы от меня ждете?
- Просто быть радом со своим другом, - спокойно ответил Стемфорд. – Если наш план сработает, в ближайшее время способности Холмса могут проснуться. И тогда трансформация может начаться в любую минуту. Нельзя допустить, чтобы в это время он оказался в одиночестве. Известны случаи, когда изменяющиеся, предоставленные сами себе в такой момент сходили с ума, и оставались в зверином облике до конца жизни… впрочем, весьма недолгой.
Я почувствовал, что на меня накатывает волна паники.
- Но я же не знаю, что нужно делать… как себя вести?! Может, лучше, чтобы рядом был кто-то из вас?
Стемфорд мягко улыбнулся.
- Если все получится, как задумано, то рядом с Шерлоком обязательно будет… один из нас. Но я обязан предусмотреть все возможности. Что же касается ваших действий… ничего особенного делать не придется. Просто находитесь рядом, успокаивайте, объясняйте, что происходит. И постоянно говорите с ним, говорите о чем угодно, главное не допускайте с его стороны паники. Впрочем, я уверен, что Шерлок справится.
Что-то во всех этих недоговоренностях мне не нравилось. Казалось, что меня втягивают в какой-то заговор против Холмса. Стемфорд со свойственной оборотням проницательностью заметил мои внутренние метания и вкрадчиво добавил:
- Кстати, овладение способностями к перевоплощению, навсегда избавит вашего друга от большинства его вредных привычек. Хотя бы ради этого стоит постараться, не так ли?
Это был решающий довод, и я сдался. О, если бы я только знал тогда, чем закончится наша авантюра, и сколько душевных мучений выпадет на мою долю! Впрочем, даже сейчас, когда жизнь моя разбита, я все равно не жалею о том, что мне довелось испытать.

5

Вот уже второй день я вновь и вновь перечитываю эти бессвязные воспоминания, не решаясь их продолжить. Но дело следует довести до конца, каким бы печальным он ни был. И я вновь возвращаюсь в тот последний год нашего совместного с Шерлоком Холмсом проживания в квартире на Бейкер-стрит.

Буквально через три дня после беседы со Стемфордом в нашей скромной квартире появился инкогнито король Богемии. Когда Холмс взялся помочь ему в весьма щекотливом деле, я даже помыслить не мог, к чему это приведет. Холодный, расчетливый, бесстрастный Шерлок Холмс влюбился! Сам он, похоже, был потрясен этим фактом еще больше меня. Мой друг совершенно преобразился, его глаза сияли, а голос обретал мягкое, бархатное звучание, когда он произносил ее имя – Ирэн Адлер. Признаюсь, я не разделял восторгов моего друга по поводу этой женщины. Я видел в ней расчетливую авантюристку, умело использующую свои эффектные, признаю это, внешние данные. Встревоженный, я отправил телеграмму Стемфорду и мы встретились с ним в парке, выбрав для беседы самый малолюдный уголок. Стояло позднее лето и в природе появилось уже то самое неосязаемое предчувствие близких перемен, которое заставляет птиц собираться в стаи. Мы медленно брели по дорожкам парка, изображая из себя скучающих бездельников, однако тон нашей беседы совершенно не соответствовал напускной беспечности.
- И вы утверждаете, что не причастны к этому? Стемфорд, да вы же сами проговорились про освобождение либидо. Я врач, и поэтому отлично понял, к чему вы клоните. Вы собирались…
- Да, собирался, - Стемфорд раздраженно сбил кончиком трости пушистую головку одуванчика. – Но, к сожалению, не успел. И к тому, что произошло с Холмсом, я не имею абсолютно никакого отношения. Согласен, совпадение по времени может показаться подозрительным, и я не знаю, как вас разубедить, просто постарайтесь поверить, что эта певичка никак с нами не связана. Более того, она сильно спутала все мои планы. Холмсу не нужна неразделенная любовь, Уотсон, это прямой путь к кокаину, а то и к чему похуже.
- И что теперь делать?
- А что тут можно поделать? - Стемфорд пожал плечами. – Я навел справки. Ирэн Адлер собирается обрести статус замужней женщины. К счастью, не Холмс является объектом ее притязаний, а некий адвокат по фамилии Нортон. Постараюсь ускорить их венчание и последующий отъезд из Англии.
- Вы полагаете, Холмс так легко ее забудет? – я вспомнил, как задушевно этим утром пела скрипка в комнате моего друга.
- А мы ему поможем, - Стемфорд прищурившись, взглянул на небо. – Лучшее лекарство от ненужной любви – это работа.
Через два дня Ирэн Нортон покинула Лондон. Но ее фотография, к моему немалому раздражению, заняла видное место в нашей гостиной - на полке над камином. Когда я позволил себе отпустить несколько язвительных замечаний по этому поводу, фотография перекочевала в комнату Холмса, а сам он полушутливо признал мою правоту и свое поражение. Почему-то от его грустной улыбки у меня сжалось сердце. Я почувствовал себя чуть ли не предателем, и едва сумел сдержаться и не рассказать Холмсу всю правду. К счастью, как раз в этот момент нашего разговора в гостиную вошла миссис Хадсон с визитной карточкой на подносе:
- Мистер Холмс, вас спрашивает какая-то молодая леди.
Холмс заинтересованно обернулся.
- Мисс Мэри Морстен? Никогда не слышал этого имени. Пригласите ее, пожалуйста.
Она вошла в комнату легким, уверенным шагом, держась спокойно и непринужденно. Молодая, но при этом с удивительно серьезным взглядом серо-голубых глаз, изящная, но не хрупкая. Одета мисс Морстен была с безупречным вкусом, но в ее одежде была заметна та скромность, которая наводит на мысль о стесненных обстоятельствах. И в то же время ее темно-серое шерстяное платье без всякой отделки и маленькая шляпка жемчужно-серого оттенка как-то удивительно шли ей, подчеркивали необычную красоту ее лица. Любое украшение было бы здесь лишним. Я осознал, что совершенно не прилично разглядываю нашу гостью, только когда Холмс выразительно кашлянул и встал, чтобы предложить мисс Морстен стул. Дабы скрыть свое смущение я сел спиной к окну и открыл медицинский справочник, предоставив вести разговор своему другу. И в то же время я невольно все время посматривал на нашу гостью. Было видно, что она сильно волнуется, ее руки постоянно теребили платок, но голос звучал ясно и четко, свидетельствуя о недюжинной силе воли.
- Я пришла к вам, мистер Холмс, - начала мисс Морстен, - потому что это вы помогли моей хозяйке миссис Сесил Форрестер распутать одну семейную историю. Она до сих пор не может забыть вашу доброту и ваш ум.
- Миссис Сесил Форрестер? - повторил задумчиво Холмс. - Помню, что мне действительно удалось немного помочь ей. Случай, однако, был весьма странный, и я не уверен, что полностью разрешил ее проблему.
- Миссис Форрестер другого мнения. Она еще раз просила благодарить вас. Впрочем, дело, которое привело меня к вам, тоже производит впечатление весьма странного.
Холмс потер руки, и глаза у него заблестели. Он подался вперед на своем кресле, его резко очерченные черты приняли выражение самого напряженного внимания. Я еще раз подивился способности своего друга мгновенно отрешаться от личных переживаний ради дела. И в то же время Холмс искоса бросил на меня такой лукавый взгляд, что я смутился и сказал, поднимаясь со стула:
- С вашего позволения, я покину вас?
Мисс Морстен, живо обернувшись, протянула ко мне руку.
- Прошу вас, доктор Уотсон, останьтесь. Вы окажете этим мне неоценимую услугу.
Я опять сел, изо всех сил стараясь не показать охватившей меня вдруг радости. Дальнейший рассказ мисс Морстен дословно приведен мною в повести «Знак четырех» и нет нужды здесь повторять его. Добавлю лишь, что даже скупой на похвалы Холмс отметил, что мисс Морстен сумела сжато и в то же время исчерпывающе изложить свою проблему. На вопросы моего друга девушка отвечала так же коротко и точно, выделяя самое главное, чем опять заслужила похвалу детектива. К концу разговора у меня возникло неприятное ощущение, что я в комнате лишний. Эти двое, казалось, прекрасно понимали друг друга, чуть ли не с полуслова. Мисс Морстен говорила, обращаясь главным образом к Холмсу, только иногда поглядывая на меня, но как ни мимолетны были эти взгляды, я все же отметил, как менялось выражение ее глаз. На Холмса она смотрела с волнением и большим вниманием. На меня же – с интересом и затаенной улыбкой.
Завершая разговор, Холмс он обернулся ко мне.
- Доктор Уотсон, вы сегодня вечером не заняты?
Я молча покачал головой.
- Отлично, тогда мы втроем поедем на встречу с вашим незнакомым доброжелателем. Раз уж он сам предложил вам привести с собой двоих друзей, грех было бы этим не воспользоваться.
- Надеюсь, доктор Уотсон согласится пойти? - спросила мисс Морстен.
- Почту за честь и особое счастье, - сказал я так горячо, что Холмс опять выразительно кашлянул. - Если смогу быть вам полезен! – торопливо добавил я, отчаянно надеясь скрыть свое смущение.
Мисс Морстен улыбнулась, и ее глаза засияли.
- - Так я приду к вам к шести. Это не будет поздно?
- Только не опаздывайте, - ответил Холмс. – А я пока еще подумаю над вашим делом. До свидания.
- До свидания, - ответила наша гостья и, спрятав коробочку с жемчужинами в сумочку, направилась к двери.
На пороге она обернулась и еще раз быстро взглянула на Холмса. До этого момента я не считал себя ревнивым человеком. Как я в себе, оказывается, ошибался! В этот момент я с беспощадной ясностью осознал, что полюбил эту девушку, полюбил раз и навсегда. Но из нас двоих она явно выделила не меня, и это наполнило болью мое сердце.
Стоя у окна, я смотрел, как она удалялась легким, быстрым шагом, пока серая шляпка не затерялись в уличной толпе.
- Какая очаровательная девушка! – невольно вырвалось у меня неосторожное восклицание.
- Очаровательная? - переспросил Холмс задумчиво. – Возможно. Но я бы сказал – замечательная. Очень редко наблюдал я в женщинах те качества, что продемонстрировала нам мисс Морстен. Она могла бы стать хорошим помощником в наших делах. У нее, бесспорно, есть для этого данные.
Я внутренне вздрогнул.
- Но дело только начинается, дорогой друг, - между тем продолжил Холмс, вновь набивая свою трубку. – И пока что нельзя допустить, чтобы личные качества клиента влияли на наши выводы. Эмоции враждебны чистому мышлению, в чем вы совсем недавно могли убедиться на моем примере.
- Но это же совсем другое дело! – смутился я.
- Отнюдь. Вы были абсолютно правы. Женщинам нельзя доверять, мой друг. А умным женщинам нельзя доверять вдвойне. Впрочем, сейчас не время для философских рассуждений. Я ухожу, надо навести кое-какие справки. Рекомендую почитать в мое отсутствие эту книгу - замечательное произведение "Мученичество человека" Уинвуда Рида. Я вернусь через час.
И вот я сидел возле окна с книгой в руках, но мысли мои были далеко от смелых рассуждений автора. Как величайшие сокровища я перебирал в памяти слова и взгляды мисс Морстен, обращенные ко мне. Ей было двадцать семь лет, но на вид я не дал бы ей больше двадцати. Разве что взгляд ее был слишком серьезным для юной девушки. Господи, подумал я, ну почему это должно было произойти именно сейчас? Кто я такой - отставной армейский хирург с простреленной ногой и тощим кошельком. Разве можно мне даже мечтать о семейном счастье? К тому же, разве мисс Морстен не дала понять, что ее интересует только Холмс? Да и он похоже не остался равнодушным… Разве не должен я радоваться, что моему другу наконец-то встретилась девушка, вне всякого сомнения, достойная его? Я был бы последним негодяем, если бы посмел помешать самой возможности их счастья. Свое же будущее в тот момент я представлял исключительно в черных красках.
Холмс вернулся в пять часов. Мы еще успели перекусить и поговорить об этом деле, когда с улицы послышался шум подъехавшего кэба.
- Мисс Морстен очень точна, - с удовлетворением отметил Холмс. – Вы готовы, Уотсон? Советую захватить какое-нибудь оружие, дело может оказаться опасным.
Я мрачно кивнул и взял самую толстую свою трость. В этот момент я даже мечтал об опасности. Холмс сунул в карман револьвер, и мы вышли из дома. Мисс Морстен ждала нас у кэба. На ней был темный плащ, лицо под капюшоном было бледно, но спокойно. Должно быть, она немало волновалась перед началом столь странного путешествия, но самообладание ее было поразительно. В кэбе она села напротив Холмса и когда они оба склонились над загадочным планом, принадлежавшим отцу Мэри, я вновь остро ощутил свое одиночество рядом с ними. Да, горько подумал я, из них выйдет прекрасная пара. И не мне им мешать.
Между тем Холмс, вернув документ мисс Морстен, в задумчивости откинулся на спинку сиденья. Он явно не был расположен вести разговор далее, и мисс Морстен обратилась ко мне. Я уже не помню точно, о чем мы с ней говорили, но ее внимательный взгляд и странную, словно бы растерянную улыбку я запомнил на всю жизнь.
В назначенном месте у театра "Лицеум" мы встретились с низеньким, смуглым человеком в одежде кучера и сели в его кэб. Необычность ситуации не отвлекла меня от внутренних переживаний, а только усилила их. Мы ехали неизвестно куда и неизвестно зачем. Любая другая женщина на месте мисс Морстен уже впала бы в паническое состояние, однако Мэри держала себя по-прежнему спокойно и сдержанно. Я пытался ободрить ее рассказами о своих приключениях в Афганистане, но, сказать по правде, из нас двоих скорее я в том момент нуждался в ободрении. Мисс Морстен слушала меня несколько рассеянно, внимательно вглядываясь в туман за окном кэба. «Неужели она способна отследить, куда мы едем?» - удивленно подумал я. Самому мне это оказалось не под силу. Шерлок Холмс, однако, не терял направления и то и дело шепотом называл площади и улицы, по которым мы проносились.
Кэб промчался по мосту, внизу блеснула отражениями фонарей темная вода Темзы, и вновь мы помчались по запутанному лабиринту узких, извилистых улочек.
- Уондсуэрт-роуд, - прошептал Холмс. - Прайори-роуд, Ларк-холл-лейн, Стокуэлл-плейс, Роберт-стрит… - он запнулся, и мисс Морстен неожиданно пришла к нему на помощь.
- Коулд-харбор-лейн. А едем мы, вероятно, в новый район Лондона.
Холмс бросил на нашу спутницу цепкий взгляд, слегка приподняв бровь.
- А вы хорошо знаете Лондон, мисс Морстен.
Девушка в ответ подарила ему такую улыбку, что у меня в очередной раз сжалось сердце.
- Мне приходилось здесь бывать, когда миссис Форестер выбирала себе подходящее жилье. Но этот район ей не понравился, не смотря на низкую арендную плату.
Холмс молча кивнул. Вскоре выяснилось, что мисс Морстен была права – кэб остановился на совсем новой улице. Казалось, что ни один из домов на ней не был обитаем, кроме того, к которому нас привезли. Это было удивительное жилище мистера Таддеуша Шолто, которое я подробно описал в своей повести. Восточная роскошь внутреннего убранства не произвели на мисс Морстен особого впечатления. Хотя было заметно, что ей стало как-то не по себе. Когда Шолто бесцеремонно упомянул о смерти отца мисс Морстен, она торопливо достала из сумочки платок и прижала к лицу. Мне показалось, что она задыхается от сдерживаемых рыданий, но при этом ее глаза оставались сухими. Во время долгого рассказа мистера Шолто я не раз боялся, что мисс Морстен вот-вот упадет в обморок. Но, глотнув воды, которую я налил ей, она справилась с собой, только все прижимала к губам платок.
Когда рассказ был окончен, Холмс резко вскочил на ноги.
- Вы правильно вели себя, сэр, - сказал он. – Мы постараемся прояснить все оставшиеся темными моменты вашей истории. Однако нам лучше всего взяться за дело без промедления. Мисс Морстен будет лучше поскорее выйти на свежий воздух.
Мэри бросила на моего друга удивленно-благодарный взгляд, а я ревниво подумал, как Холмс мог заметить состояние девушки, если за все время ни разу на нее не взглянул? Когда мы вышли на улицу, по тому, как глубоко задышала мисс Морстен, я догадался, что ее сильно беспокоил аромат благовоний и восточного табака из кальяна мистера Шолто и обозвал себя ослом за то, что не понял это раньше.
По дороге в Пондишери-Лодж Таддеуш Шолто наконец-то озвучил сумму, в которую были оценены найденные его братом сокровища, - не менее полумиллиона фунтов стерлингов. Услыхав такую цифру, мы все широко раскрыли глава. Стало ясно, что мисс Морстен, если нам удастся отстоять ее права, из бедной компаньонки превращалась в одну из самых богатых невест Англии. С каким-то мрачным удовольствием я подумал, что вот и нашлась еще одна причина, по которой мне следует забыть о мисс Морстен. Я пробормотал, запинаясь, несколько поздравительных слов и угрюмо уставился в пол, не слушая дальнейших разглагольствований нашего нового знакомого. Но тут Таддеуш переключился на меня, умоляя проконсультировать его по поводу многочисленных шарлатанских снадобий, которые он всюду возил с собой в кожаном футляре. Я уповаю только на то, что он не запомнил мои советы, которые я дал ему в тот вечер. Холмс утверждал на следующий день, что сам слышал, как я предупреждал Шолто ни в коем случае не принимать более двух капель касторового масла, поскольку это очень опасно, и настоятельно советовал в качестве успокаивающего средства в больших дозах стрихнин. Возможно, Зигмунд Фрейд действительно прав в своих теориях, касающихся человеческого подсознания! По крайней мере, ни в тот момент, ни в последствии я не испытывал к мистеру Шолто никаких положительных чувств.
Как бы там ни было, но я почувствовал облегчение, когда наш кэб остановился. Краткая беседа с привратником Мак-Мурдо открыла мне еще одну страницу богатой биографии моего друга. Я заметил, что и мисс Морстен с большим вниманием выслушала воспоминания боксера об их поединке с моим другом.
Мистер Шолто и Холмс пошли по дорожке к дому, мы с мисс Морстен следовали за ними. От темной громады здания веяло какой-то жутью, особенно это чувство усилилось, когда мы услышали чьи-то жалобные рыдания. Таддеуш Шолто оставил Холмсу свой фонарь и поспешил в дом, а мы остались стоять перед входом. Холмс медленно посветил фонарем по сторонам, изучая окрестности. Мы с мисс Морстен стояли совсем близко, и как-то само собой вышло, что ее рука вдруг оказалась в моей. Мы не сказали друг другу ни слова, не смотрели друг на друга, но вдруг все стало ясно и просто между нами. Вся моя ревность и сомнения вмиг исчезли и, не смотря на опасности, вероятно, ожидавшие нас, в душе моей поселилась тихая радость. Это чувство не оставляло меня весь последующий суматошный день, когда мы с Холмсом метались по Лондону в поисках следов преступников.
В ту ночь Мэри так и не поднялась в комнату, где было совершено убийство и, казалось, была рада поскорее уехать из этого ужасного дома. Когда мы очутились с ней вдвоем в кэбе, она закрыла глаза и откинулась на спинку сидения, словно бы силы оставили ее. Я смущенно молчал, не находя слов для выражения переполнявшей меня любви и нежности. И вдруг мисс Морстен всхлипнула и разрыдалась так безутешно, что я растерялся, не зная, как ее успокоить. Все навыки врача вылетели у меня из головы, все благие помыслы и сомнения тоже куда-то подевались и я просто обнял Мэри, и так, прижавшись друг к другу, мы и доехали до Лоур-Камберуэл. Дверь нам открыла сама миссис Форестер. По ее ласковому обращению с Мэри я с радостью понял, что мисс Морстен в этом доме находится скорее на положении родственницы, чем служанки. С сожалением отклонив предложение зайти, я поспешил обратно к Холмсу. Мисс Морстен так и не сказала мне ни слова, только кивнула на прощание, не поднимая глаз.
Дальнейшие события то мелькали с огромной скоростью, то, напротив, заставляли себя ждать в томительном бездействии. Отправив на поиски пропавшего катера свой нерегулярный отряд уличных мальчишек, Холмс остался на посту в нашей квартире, а я решил съездить в Камберуэлл.
- Навещу миссис Сесил Форрестер, - объяснил я Холмсу. – Она просила меня вчера зайти.
- Миссис Сесил Форрестер? - переспросил Холмс, и в его глазах запрыгали веселые бесенята. – Ах, Уотсон, если бы я был мстительным по натуре, то отыгрался бы сейчас за ваши колкие замечания в отношении моей недавно проявленной слабости к женской красоте.
- Не вы ли признали, что мисс Морстен – замечательная девушка? – отпарировал я.
- Да, и, кроме того, весьма скрытная. Я бы не стал ей рассказывать все, что мы узнали, Уотсон. Повторяю, женщинам никогда нельзя доверять полностью, даже лучшим из них.
Если бы уже тогда я прислушался к словам моего проницательного друга! Но любовь доверчива, а я в то время не мог думать о мисс Морстен иначе, чем с восторгом и нежностью. Я не анализировал, я любил.
Но когда я приехал в дом миссис Форрестер, поведение мисс Морстен заставило мое сердце сжаться от тревоги. Мэри держалась со мной ровно и вежливо, но ни одним взглядом не подтвердила той близости, что возникла между нами прошлой ночью. Миссис Форестер с огромным интересом расспрашивала меня о расследовании, особенно ее восхищали действия моего друга. Она не раз пыталась втянуть в разговор и мисс Морстен, но та лишь молча вежливо улыбалась. Мысли Мэри были где-то далеко. Тогда я счел, что она еще не оправилась от переживаний прошлого вечера.
- Какие удивительные приключения! – воскликнула миссис Форестер, выслушав мой рассказ. Вопреки предостережению Холмса, я поведал им все, за исключением страшных подробностей смерти Шолто. – Не правда ли, Мэри? Вы словно оказались в романе, где есть и сокровища, и разбойники, и даже странствующий рыцарь-спаситель!
- Два странствующих рыцаря, - прибавила мисс Морстен и впервые взглянула мне прямо в глаза. И вновь я утонул в этих темных озерах.
Но миссис Форестер вдруг произнесла неожиданно строгим тоном:
- Мэри, вам следует быть серьезнее, от этого дела зависит ваша судьба. Я уж не говорю, какие возможности открывает богатство для молодой леди.
В ответ девушка гордо и даже с каким-то не понятным мне вызовом вскинула голову.
- Сокровища пока что не найдены, и сейчас меня больше волнует судьба мистера Таддеуша Шолто. Я надеюсь, что мистер Холмс и вы, доктор Уотсон, сделаете все, чтобы снять с него это ложное обвинение.
Я почти физически ощутил, что между женщинами сгущается напряжение, и поспешил откланяться. Вероятно, думал я, миссис Форестер непонятно такое пренебрежение к богатству со стороны мисс Морстен.
Поскольку дело пока не продвигалось, и Холмс пребывал в самом мрачном расположении духа, я вечером не удержался и опять побывал в Камберуэлле, хотя не мог поведать ничего нового. Миссис Форрестер, вероятно, догадалась о моих чувствах к мисс Морстен. По крайней мере, ее отношение ко мне стало столь холодным, что я вынужден был поскорее распрощаться и вернуться на Бейкер-стрит. Должно быть, горько думал я, она считает отставного врача-инвалида не самой подходящей партией для своей компаньонки. К счастью, вскоре события завертелись столь стремительно, что у меня не осталось времени для душевных переживаний.
Когда закончилась сумасшедшая погоня за Джонатаном Смоллом, мой друг добился для меня разрешения отвезти ларец мисс Морстен. В этот раз миссис Форрестер не оказалось дома, чему я, признаюсь, был очень рад. Сопровождавший меня полицейский любезно согласился подождать в кэбе, и я получил возможность вручить ларец Мэри наедине. Мисс Морстен встретила меня в гостиной. Она стояла у окна в сером шелковм платье, ее роскошные волосы были убраны в строгую прическу, а лицо в свете газовых рожков казалось очень бледным. Но при виде меня на щеках ее проступил радостный румянец, а глаза засияли удивительным светом, так покорившим меня в нашу первую встречу.
- О, доктор Уотсон, неужели вы все-таки нашли сокровища? – весело воскликнула она.
- Его нашел Холмс, - честно ответил я. – Я бы никогда в жизни не решил этой загадки.
- Вы себя недооцениваете, - мисс Морстен одарила меня ласковой улыбкой. – Садитесь и расскажите мне все по порядку.
Никакого особого интереса к ларцу Мэри не проявила, зато мой рассказ выслушала с большим интересом и волнением. К сожалению, я вынужден был напомнить ей, что меня ждут.
- Да, конечно, давайте откроем сундук, - без особого энтузиазма сказала мисс Морстен. – Но ведь ключа нет?
- Ничего, - бодро воскликнул я. – Попробую кочергой.
Должно быть, мы представляли собой забавное зрелище, когда оба в удивлении склонились над варварски вскрытым мною пустым ларцом.
- А сокровищ-то и нет - спокойно заметила мисс Морстен. И мы с ней принялись неудержимо смеяться. Только через несколько минут я вновь обрел способность говорить.
- Господи, мисс Морстен, если бы вы знали, как я счастлив!
Мери посерьезнела и внимательно посмотрела на меня.
- Почему? – тихо спросила она.
- Потому что я никогда бы не осмелился сказать богатой наследнице то, что скажу сейчас вам, - я смотрел в потемневшие серые омуты и отчаянно пытался сохранить способность думать. – Я люблю вас… Я люблю вас с той минуты, когда впервые увидел. Вы станете моей женой?
- Джон, милый, - Мэри улыбнулась дрожащей улыбкой и, порывисто шагнув вперед, нежно взяла мое лицо в свои ладони. – Я тоже люблю тебя. Я очень хочу быть с тобой, быть твоей, но… Мне нельзя… Это запрещено! Я не могу. Не могу, Джон! Прости меня!
Она отчаянно всхлипнула, и прежде чем я успел что-то сказать, быстро поцеловала меня в губы. И тут же отшатнулась, закрыв лицо руками.
- Уходи, слышишь? Уходи, я прошу тебя…


6
Дальнейшее я помню смутно. Я вернулся на Бейкер-стрит, выслушал рассказ Смолла, проводил Этелни Джонса с его пленником и, сам не зная зачем, тоже вышел на ночную улицу. Оставаться с Холмсом было выше моих сил. Ни о чем не думая, я бродил по городу. Ночь уже светлела, но на душе у меня была непроглядная темень. Сами собой кусочки мозаики из недомолвок, странных взглядов и намеков стали складываться в моей голове в целую картину. Ответ пришел простой и беспощадный. Осознав смысл отказа миссис Морстен, я застонал, и какой-то ранний прохожий опасливо взглянул на меня и перешел на другую сторону улицы. Каким дураком я себя чувствовал! Если бы Холмс знал о существовании изменяющихся, уж он-то сразу бы понял, кто такая мисс Мэри Морстен!
На пути мне попался открытый бар, я зашел в него и просидел должно быть порядочно, пока у меня не кончились деньги. Домой на Бейкер-стрит я вернулся в таком состоянии, что миссис Хадсон пораженно ахнула, открыв мне дверь. Холмс не сказал ничего. Под причитания нашей добрейшей домохозяйки он довел меня до моей спальни, не слишком церемонясь, уложил на постель и так же молча вышел из комнаты.
Проснулся я только следующим утром со страшной головной болью. С трудом поднявшись, я принялся кое-как приводить себя в порядок, когда услышал доносившиеся из гостиной голоса.
- Да, он дома, но, боюсь, не сможет сейчас к вам выйти, - голос Холмса звучал почему-то очень холодно, чуть ли не враждебно.
- И все же я бы хотел его видеть, - прозвучал в ответ другой голос. – Если нужно, я подожду.
Галстук задрожал в моей руке – в посетителе я узнал Стемфорда. Торопливо причесавшись и одернув одежду, я вышел из спальни.
- Не лучше ли будет перенести визит на завтра? Дело в том, что Уотсон… – Холмс не договорил, увидев меня. – Вот как, вам, оказывается, уже лучше?
Не смотря на иронию в голосе, Холмс смотрел на меня с искренней заботой и участием. Я вымученно улыбнулся и пробормотал, что уже все в порядке.
- Вот и прекрасно, - бесцеремонно прервал меня Стемфорд. Он стоял у входа, помахивая изящной тростью. Глава английских оборотней смотрел на меня с каким-то странным выражением – не то с сочувствием, не то с досадой. – Мне бы очень хотелось поговорить с вами, Уотсон. Продолжить ту нашу беседу - о последних открытиях в медицине. Если вы, конечно, в состоянии меня выслушать.
- Я в вашем распоряжении, - хрипло ответил я. Откашлялся и повторил твердо. – В полном вашем распоряжении.
Холмс тревожно переводил взгляд с меня на Стемфорда.
- Вы уверены, Уотсон, что вам не нужна моя помощь? – прямо спросил он.
Я кивнул.
- Не беспокойтесь, Холмс, я уже полностью пришел в себя. А прогулка сейчас пойдет мне на пользу.
Стемфорд хищно усмехнулся.
- О да, польза будет несомненная.
Провожаемые подозрительным взглядом Холмса мы вышли из дома, и только тут я заметил, что Стемфорд немного прихрамывает.
- Что с вами? – поинтересовался я.
- А, ерунда, - он отмахнулся. – Небольшая травма в результате загородной поездки.
- А еще говорили, что быстро регенерируете.
- Если бы я не регенерировал, то лежал бы сейчас на операционном столе, - огрызнулся Стемфорд. – Через пару дней все пройдет без следа. Гораздо более меня беспокоит проблема, которая возникла за время моего отсутствия в Лондоне.
- Вам следовало больше доверять мне, - угрюмо ответил я. – Если бы вы полностью посвятили меня в свой план…
- То вы бы не влюбились в Мэри? Или она в вас? – горько усмехнулся Стемфорд. – Сомневаюсь.
Проехавший мимо экипаж заставил меня поморщиться от вновь вспыхнувшей головной боли. Стемфорд искоса глянул на меня.
- М-да, в таком состоянии вы едва ли будете способны вести серьезный разговор, - он махнул рукой, подзывая кеб. Остановившаяся лошадь повернула голову и фыркнула, когда Стемфорд прошел мимо нее.
- Животные вас чувствуют? – тихо спросил я, когда мы уселись, и кеб тронулся с места.
- Да, но, к счастью, они терпимее к нам, чем люди, - Стемфорд поморщился, вытягивая больную ногу. – Если, конечно, это не специально обученные бойцовые псы. Вот с кем я не желал бы встречаться больше никогда в жизни.
Мне очень хотелось спросить, что же с ним случилось, но я не решился. Тем более что моя головная боль усилилась от стука колес, и все желание разговаривать пропало начисто. В квартире Стемфорда горел камин, не смотря на теплую погоду. На одном из кресел лежал открытый полу разобранный дорожный саквояж, на спинке небрежно висел плед. Зная аккуратность Стемфорда, я предположил, что он вернулся в Лондон только сегодня. Пока я оглядывался, Генри достал из саквояжа три маленьких пакетика, взял со столика у камина графин, налил в стакан воды и размешал в нем порошки. В комнате запахло какими-то неизвестными мне травами.
- Пейте, Уотсон, - эти слова так живо напомнили мне госпиталь в Пешавере, что я вздрогнул.
Стемфорд по-своему расценил мое замешательство и нахмурился.
- Неужели вы думаете, что я способен вас отравить? Право же, Уотсон, я был о вас лучшего мнения.
- Нет, нет, что вы! – я торопливо взял предложенный стакан. – Просто вспомнилось…
- Ах да, - Стемфор улыбнулся. – Вас же лечил Лал Хан, кажется?
- Вы с ним знакомы?
- Встречались, - небрежно ответил он. – Ну как, полегчало?
Головная боль действительно ослабела уже через пару минут после того, как я выпил чудесное снадобье.
- Рецепт вы мне, конечно же, не скажете? – с сожалением спросил я.
- Отчего же, - Стемфорд достал с книжной полки простую картонную папку, развязал тесемки и, порывшись в бумагах, достал пачку сшитых листочков, исписанных мелким четким почерком. – Держите. Это вам пригодится, если надумаете обзавестись практикой.
Я пробормотал слова благодарности, но тут Стемфорд поставил папку на место и обернулся ко мне. Я понял, что сейчас разговор пойдет всерьез, и внутренне собрался.
- Сядьте, Уотсон, - голос оборотня приобрел стальное звучание. Сам он остался стоять, опираясь локтем о каминную полку. – Сядьте и слушайте. Я действительно планировал, что Шерлок и Мэри понравятся друг другу. Они были бы идеальной парой. Когда возник Шолто с его сокровищами, я расценил это как знак судьбы. Разумеется, мы бы и сами могли разыскать ларец, но не хотелось упускать шанс свести Холмса с подходящей ему девушкой. Молчите и слушайте! – яростно пресек он мою попытку вставить слово. – Да, я просчитался. Но мне и в голову не могло прийти, что Мэри потянется не к представителю своего вида, а к вам – к человеку! Вот уж воистину, вы обладаете каким-то удивительным, безотказно действующим обаянием.
- Но я…
- Я еще не закончил! Земля свидетель, все было так хорошо спланировано! Но возвращаюсь я в Лондон и что обнаруживаю? Сокровища потеряны, Мэри в слезах, Сесил в панике, и что хуже всего, отношение Холмса ко мне теперь окончательно испорчено.
- И во всем этом виноват я? – во мне начало подниматься возмущение. – Не я ли предупреждал вас, что разумных существ нельзя скрещивать, как породистых лошадей?! Может быть, теперь вы поймете, что нельзя запрещать любить, даже с самыми благими намерениями, - в запальчивости я вскочил с кресла и оказался лицом к лицу со Стемфордом. - Между прочим, могли бы и не являться так эффектно на Бейкер-стрит! Вы добились, что Холмс и меня заподозрил в каких-то тайных делах. А до чего вы довели своими запретами несчастную девушку?! Ладно, на меня – на человека – вам наплевать, но о ней-то вы думали? А если бы она полюбила Холмса, а он остался к ней равнодушным – это было бы лучше?!
Стемфорд слушал мою сбивчивую речь молча. Шторы на окнах были опущены и его глаза в полутьме комнаты начали светиться нехорошим желтым светом, зрачки расширились, черты лица как-то вдруг смазались, потекли и я услышал предостерегающее рычание. Впервые я наблюдал трансформацию оборотня и надеюсь, больше не увидеть. В голове у меня мелькнула мысль, что я, пожалуй, играю с огнем. Я неловко отступил за кресло, не в силах отвести глаз от невероятного зрелища. Однако Стемфорд справился с собой. Я только удивленно заморгал, при виде его возвращения в человеческий облик.
- Не советую вам больше так разговаривать ни с кем из нас, - процедил он сквозь стиснутые зубы. – Но возможно, в чем-то вы правы… Ладно, что случилось, то случилось, - он сел в кресло и побарабанил пальцами по подлокотникам. - Вы действительно любите Мэри?
- Да, - я твердо взглянул в его оставшиеся волчьими глаза. – И я готов на всё, чтобы…
- На всё? – насмешливо перебил меня Стемфорд. – Да вы понимаете, что значит это «всё»? У Мэри есть обязательства перед стаей. Вы готовы смириться с ее частыми отлучками в любое время, когда это потребуется нам?
- А я не смогу ее сопровождать?
- Нет!
Я вздохнул. Господи, я же с ума сойду от беспокойства…
- Я согласен.
Стемфорд склонил голову набок.
- Ла-а-адно, - коварно протянул он. – Это еще не все, мой дорогой Уотсон. Вы, похоже, забыли многое из того, что я вам рассказывал. Да, сейчас Мэри вас любит. Но она не сможет сказать вам, сколько продлиться эта любовь – год, два или десять лет. Однако рано или поздно, но она уйдет, это неизбежно. Вы готовы к такому финалу семейной жизни?
От его безжалостных слов у меня похолодело внутри. Я вспомнил легенды - любовные связи людей и богов обычно заканчивались печально - для людей.
- Я буду любить ее, я постараюсь, чтобы она осталась… если не навсегда, то как можно дольше, - прошептал я, стараясь сглотнуть возникший в горле ком.
Стемфорд устало потер глаза.
- Как же с вами трудно… Да вы хоть понимаете, что у вас с Мэри не будет детей?
- Честно говоря, не представляю себя отцом… - только произнеся эту фразу, я понял скрытый смысл вопроса оборотня. – Да, я понимаю, что если она захочет стать матерью…
- А она захочет, - кивнул Стемфорд. – Ей двадцать семь лет. Для изменяющихся - это еще юность, но скоро в ней проснется материнский инстинкт.
- Когда бы это ни произошло, я не стану ее удерживать, - твердо ответил я.
Стемфорд помолчал, глядя на меня с грустной усмешкой.
- Представляю, что меня ждет на ближайшем Совете, - вздохнул он. – Мало того, что вопрос с Холмсом не решился, так еще и это… Но я не буду вам мешать. Поезжайте к ней, Уотсон, она вас ждет.

Через два часа я вернулся на Бейкер-стрит совсем другим человеком. Холмс был дома и, окинув меня внимательным взглядом, покачал головой.
- Похоже, ваш приятель был прав. Прогулка явно пошла вам на пользу.
- Поздравьте меня, Холмс, - я был настолько счастлив, что не заметил его скептического настроения. - Мисс Морстен оказала мне честь, согласившись в будущем взять меня в мужья.
Холмс сел в кресло и посмотрел на меня с отчаяньем.
- Я ждал и боялся этого! - сказал он.
- Вам не нравится мой выбор? - спросил я, и прежние подозрения слегка омрачили мое радужное настроение.
- Нравится. Мисс Морстен действительно очаровательная девушка. Но я эгоист, Уотсон, и мне грустно терять вас, даже зная, что вы будете счастливы. К тому же любовь - вещь эмоциональная и следовательно противоположна чистому и холодному разуму. А разум я, как вам известно, ставлю превыше всего. Поэтому-то я никогда не женюсь, чтобы не потерять ясности рассудка.
- Не зарекайтесь, - засмеялся я. – И вы меня не потеряете. Надеюсь, я еще не раз буду участвовать в ваших расследованиях.

Мы расстались вполне по-дружески, но мне было горько сознавать, что мой друг обижен не столько за мою женитьбу, сколько за те секреты, которые связывал меня со Стемфордом, и которые я ему так и не раскрыл.
Наша с Мэри помолвка состоялась в сентябре, и я сразу же съехал с Бейкер-стрит, подыскав себе дом неподалеку от вокзала Паддингтон. В это же время я при содействии Стемфорда приобрел у страдающего тяжким недугом доктора Фаркуара его практику в районе Паддингтон. Покупка обошлась мне не слишком дорого, учитывая, что клиентура у мистера Фаркуара в последние годы была совсем незначительная. Но я надеялся исправить ситуацию в самое ближайшее время.
Все эти хлопоты полностью поглотили меня. Кроме того, поскольку я не имел никакой собственности и намеревался содержать семью на доходы от своей врачебной деятельности, по закону мне пришлось до заключения брака застраховать свою жизнь в пользу мисс Морстен. Когда я показал полученные документы Мэри, она несколько нервно рассмеялась и выразила надежду, что наши с Холмсом совместные приключения не приведут к столь фатальным последствиям.
- Не знаю, захочет ли он еще приглашать меня вести с ним расследования, - огорченно сказал я.
Мэри лукаво улыбнулась.
- Не беспокойся, Джон. С этой проблемой мы справимся в свое время. А пока нужно решать более срочные дела.
Срочных дел действительно, хватало. Главным был вопрос о способе заключения брака. Поскольку Мэри категорически не желала венчаться в церкви, пришлось обращаться в окружную контору регистратора-суперинтенданта для получения свидетельства о заключении гражданского брака. Единственное, что примирило меня с отказом от венчания, это значительная экономия средств. Впрочем, нам пришлось потратить немало времени для улаживания бумажных дел. Поскольку следовало представить в контору регистратора-суперинтенданта уведомление о решении заключить брак, а мы с Мэри проживали в разных регистрационных округах, такие уведомления пришлось предоставлять и в Камберуэлле и в Сент-Мэрилебоун. Но, в конце концов, все было устроено, и скромная свадьба состоялась в феврале 1889 года.
Таддеуш Шолто в порыве благодарности за свое освобождение передал Мэри оставшиеся от колье шесть жемчужин. Благодаря этой частице сокровищ Агры мы сумели продержаться первое время, пока мой доход еще был незначительным. Жемчужины пришлось заложить, чтобы покрыть расходы и должным образом обставить дом. Ни о каком свадебном путешествии не могло быть и речи, но нас это нисколько не расстраивало. Мы были счастливы.

7
Мэри оказалась прекрасной хозяйкой, разве что, на мой взгляд, излишне требовательной к прислуге. За год у нас сменилось шесть горничных и три кухарки. Но все это были мелочи, по сравнению с тем блаженством, которое я испытывал уже от того, что Мэри была рядом. Кроме того, мое любопытство в отношении изменяющихся наконец-то было удовлетворено. Вечерами, сидя за рукоделием у камина, Мэри много рассказывала мне о своих сородичах. Но большую часть ее рассказов я не решусь доверить бумаге даже при условии, что ныне живущие люди никогда этого не прочитают.
Порой Мэри навещала миссис Сесил Форестер, от которой узнавала последние новости. Однажды вечером, вернувшись из гостей домой, она в сердцах пожаловалась мне, что главная беда изменяющихся – их разобщенность.
- Понимаешь, Джон, по-настоящему крепкие связи соединяют только стаи, такие, как наша. А кланы больших кошек и медведей – это индивидуалисты, с трудом принимающие необходимость подчинения Совету. Ох, Джон, как же трудно добиться от них понимания и содействия, даже когда стоит вопрос всеобщего блага! Генри только что вернулся с Совета – он просто в бешенстве.
К тому времени я уже знал, что таинственный Совет – это собрание глав стай и кланов. Собирались они обычно раз в месяц, чтобы решать вопросы, касающиеся всех изменяющихся.
- А ведь есть еще одиночки, - Мэри зябко передернула плечами и прищурилась на огонь. – Я с ними не встречалась, но Генри рассказывал, что в южных странах у моря до сих пор можно встретить гигантских ящеров. Как их всех объединить?
- Ящеры-оборотни? Неужели сказки о драконах – это не просто выдумки?!
- В каждой сказке есть доля истины, - Мэри вздохнула. – И тем горше сознавать, сколько мы потеряли… Впрочем, Генри уверен, что многое можно вернуть.
Эта манера изменяющихся обращаться друг к другу только по имени меня долгое время смущала. Я не сразу понял, что это не признак близких отношений, а традиция, идущая от тех времен, когда еще не существовало обращения на «вы».
Стемфорд навестил нас только однажды. Глава стаи проявил деликатность и не вмешивался в нашу жизнь довольно долго. Так что единственное, что омрачало мое счастье, - это охлаждение в отношениях с Шерлоком Холмсом. За полгода мы виделись от силы два-три раза, и мой друг при встрече держал себя подчеркнуто сдержанно. Его холодность причиняла мне почти физические страдания, которые не укрылись от моей жены. Действуя с большим тактом и редкостным терпением Мэри принялась налаживать наши с Шерлоком отношения. К концу года Холмс стал бывать у нас все чаще, и вскоре они с Мэри по настоящему подружились, чему я был несказанно рад. Моей жене даже удалось убедить Холмса отказаться от кокаина. В моем присутствии он дал торжественную клятву не прибегать к наркотикам и сдержал свое слово.
Практика моя между тем постепенно росла, но все же у меня оставалось порядочно свободного времени. И я вновь взялся за перо, чтобы описать историю поиска сокровищ Агры. Когда повесть была готова, я представил ее на суд Холмса и Мэри. Мой друг, по обыкновению, раскритиковал мое творение в пух и прах, однако все же дал согласие на публикацию. Реакция Мэри была для меня несколько неожиданной. Жена прочла повесть быстро, за один вечер, и не раз из ее комнаты до меня доносили озадачивший меня заливистый смех.
- Ох, Джон, - возвращая мне рукопись, Мэри нарочито хмурила брови, но в глазах ее плясали веселые искорки. – Ты неисправимый романтик. Я даже не узнала себя в этой милой чувствительной барышне. И откуда вдруг взялось бело-розовое платье? Никогда у меня не было ничего подобного!
- Но это понравится читателям, - несколько уязвленно ответил я. – Раз уж все равно нельзя написать всю правду, почему бы немного не пофантазировать?
Мэри только покачала головой, но согласие на публикацию дала.
Наша семейная идиллия длилась чуть больше года, когда однажды весенним утром Мэри получили телеграмму. Я как раз заканчивал завтракать и намеревался отправиться навестить больных. Размышляя о неизбежной вспышке весенних заболеваний, я не сразу заметил, что Мэри смотрит на меня как-то виновато.
- Джон, мне очень жаль, но мне придется уехать на несколько дней.
Хорошо, что я успел поставить чашку на блюдце, иначе бы непременно расплескал горячий чай – так вдруг задрожали мои руки. Разумеется, весь этот год я не забывал наш договор со Стемфордом, и мне казалось, что я готов к неизбежным отлучкам Мэри по делам стаи, но все равно это известие застигло меня врасплох. Как всегда Мэри поняла мое состояние без слов.
- Почему бы тебе временно не переехать на Бейкер-стрит? – предложила она. – Конечно, в этом случае придется больше времени тратить на обход больных, но зато тебе не будет одиноко.
- Да, пожалуй, я так и поступлю, - мне очень хотелось спросить, куда она едет, но я не решился. – Надеюсь, Холмс не будет против.
- Уверена, что не будет, - Мэри склонилась ко мне и обняла, прижавшись щекой к моим волосам. – Джон, милый, это всего лишь несколько дней. Обещаю, что сразу же напишу тебе. Ну же, не дуйся. Просто воспринимай это, как неожиданные каникулы!
Мне ничего не оставалось, как постараться взять себя в руки и заняться делами. Но, боюсь, я был недопустимо рассеян во время осмотра больных. Вечером я перебрался на Бейкер-стрит, и мы с Холмсом удивительно быстро восстановили наш былой образ жизни. Разумеется, мне отчаянно не хватало Мэри, но вновь обретенная близость к Холмсу примирила меня с действительностью.
Отныне мое семейное счастье прерывалось примерно раз в месяц, когда Мэри уезжала на неделю-другую «навестить своих родственников», - так я объяснял знакомым отсутствие жены. Вздыхая, я перебирался на Бейкер-стрит, под крылышко заботливой миссис Хадсон, и Холмс каждый раз встречал меня с молчаливой улыбкой, словно я никуда и не уезжал. Вместе мы пережили немало удивительных приключений, многие из которых известны читателям моих рассказов. Гонорары от издательств постепенно стали существенной составляющей нашего семейного бюджета.
По негласному уговору я никогда не расспрашивал Мэри, куда и зачем она уезжает. Иногда по возвращению она выглядела отдохнувшей и похорошевшей, иногда усталой и даже измученной. Единственное, что я понял из ее редких объяснений – оборотням требовалось регулярно, хотя бы раз в месяц, принимать звериное обличье.
- Для поддержания формы, - улыбалась Мэри. – Особенно тем из нас, кто живет в городах. Ты не представляешь, Джон, как бодрит свежий воздух где-нибудь в лугах, далеко от человеческого жилья… Как пахнут травы в сумерках…
От воспоминаний ее глаза начинали сиять нечеловеческим светом, и я беспомощно думал, что однажды она не вернется. Но каждый раз она возвращалась, и я почти перестал бояться.
Шел третий год моей семейной жизни. Однажды в конце декабря я работал в приемной. Больных в этот день было немного, и я решил разобрать свои записи о последних делах Холмса. Неожиданный звонок прозвучал раз в тот момент, когда я вдохновенно строчил пером по бумаге. С возгласом досады я убрал блокноты в ящик стола и приготовился к встрече пациента. Но к моему немалому изумлению в приемную вошел Стемфорд. Мы с ним не виделись со времени последней годовщины нашей с Мэри свадьбы, когда он зашел нас поздравить.
- Рад вас видеть, - мы обменялись рукопожатиями, - Вы ко мне или позвать Мэри?
- Нет, Мэри при нашем разговоре лучше пока не присутствовать, - Стемфорд сел в кресло и внимательно к чему-то прислушался.
Такое вступление меня немало обеспокоило.
- Что-то случилось? Речь пойдет о Мэри или о Холмсе?
- С Мэри все в порядке, - Стемфорд усмехнулся. – Я вам даже завидую, Уотсон. У меня семейная жизнь так удачно не складывается.
Я знал от жены, что Стемфорда и миссис Форестер связывают сложные личные отношения, и сочувственно вздохнул.
- У меня есть все основания опасаться за Шерлока. Он вам рассказывал о деле, которым занялся недавно?
- Нет, - я встревожился еще сильнее. До этого профессиональные дела Холмса главу английских оборотней не волновали. – А что, Холмсу грозит опасность?
- И немалая, - Стемфорд встал и прошелся по комнате. – Он вмешался в дела хорошо организованной банды, держащей под контролем большую часть преступного мира Лондона. Боюсь, это может окончиться плачевно.
- Но откуда вы знаете… - Стемфорд так насмешливо глянул на меня, что я оборвал вопрос, - Ну ладно, но почему вы, зная об этой организации, ничего не предпринимали против нее?
- С какой стати? – Стемфорд раздраженно передернул плечами. – Мы не обязаны защищать людей от таких же людей. Мы следим за преступным миром, но вмешиваемся крайне редко и только в тех случаях, когда задевают наши интересы. Вот как сейчас, например.
- Значит, вы поможете Холмсу?
- Я выделил ему охрану. Незаметную, разумеется. Одно покушение уже удалось предотвратить.
От его слов, произнесенных спокойным тоном, мне стало страшно.
- Все так далеко зашло?
- Да, и боюсь, зайдет еще дальше. Глава этой организации – его имя Джеймс Мориарти – похоже, начинает воспринимать Холмса как личного врага. А зная целеустремленность Шерлока, можно не сомневаться, что ваш друг не отступится от этого дела. Беда в том, Уотсон, что одиночка, даже такой гений, как Холмс, не в силах противостоять организации.
- Но Холмс не один! Можно ведь подключить полицию.
- Вашей полиции нужны твердые доказательства, бесспорные улики, а их пока что нет. Впрочем, моим агентам в организации Мориатри уже даны соответствующие указания, так что Шерлок скоро получит необходимую ему информацию. Но я не могу охранять его день за днем, находясь с ним рядом. Это придется сделать вам, Уотсон.
- Разумеется, я все сделаю для Холмса, но… - что-то в словах Стемфорда меня настораживало. Какая-то недоговоренность. – Не могу же я переселиться на Бейкер-стрит без веской на то причины? И потом, вы говорили, что приставили к Холмсу охрану, и эта охрана весьма успешно его защищает? От какой угрозы я могу защитить Холмса лучше, чем ваши люди… извините, ваши сородичи?
- От него самого, - серьезно ответил Стемфорд. – После недавней травмы Холмса мне удалось сделать анализ его крови…
У меня перехватило дыхание.
- Какой еще травмы?! Вы же сказали, что покушение не удалось?
- Всего было два покушения, - неохотно ответил Стемфорд. – В первый раз Холмс справился сам, это было еще до того, как я счел необходимым приставить к нему охрану. Да не волнуйтесь вы так, он отделался пустяковой царапиной. Так вот, судя по его состоянию, он держит слово, данное Мэри, и полностью отказался от наркотиков. По некоторым признакам я сделал вывод, что в ближайшее время вполне возможно ждать трансформацию, особенно при сильном напряжение душевных и физических сил.
Внутренне я похолодел.
- Если я вас правильно понял, - изо всех сил стараясь сохранять спокойствие, медленно произнес я. – Вы намерены поддерживать ситуацию с этим Мориарти в постоянном напряжении, чтобы спровоцировать перевоплощение Холмса? Вы опять взялись за свои эксперименты, да? Разумеется, я не позволю Холмсу остаться одному в такой момент, но знайте, что мне все это очень не нравится!
- Я знал, что могу на вас положиться, Уотсон, - широко улыбнулся Стемфорд. – И не волнуйтесь так, когда я говорю – в ближайшее время, то имею в виду несколько месяцев. Что же касается вашего переезда на Бейкер-стрит, то так будет безопаснее и для вас тоже. Мне бы не хотелось, чтобы вы оказались заложником в руках Мориарти. А Мэри пока съездит к морю. Скажете своим знакомым, что это ей необходимо по состоянию здоровья.
Когда Стемфорд вкратце обрисовал ситуацию Мэри, она энергично запротестовала против своего отъезда из Лондона.
- Как я могу уехать, если моему мужу может грозить опасность, да и Шерлок мне не безразличен!
- Пожалуйста, Мэри, не усложняй ситуацию, - твердо остановил ее возражения Стемфорд. – И мне, и твоему мужу будет спокойнее, если ты уедешь. К тому же, как иначе объяснить Холмсу, почему вдруг Уотсон решил надолго переселиться на Бейкер-стрит?
Я поддержал Стемфорда, и Мэри вынуждена была согласиться, хотя и с большой неохотой. Новый год мы встретили вместе, а уже на следующий день я проводил ее на вокзал и пообещал регулярно писать о наших с Холмсом делах. Большую часть своей практики я передал своему коллеге, живущему недалеко от нашего дома. Мы с ним были в отличных отношениях и не раз подменяли друг друга в случае нужды.
В этот раз совместная жизнь с Холмсом в одной квартире стала серьезным испытанием для моих нервов. Холмс постоянно пребывал в лихорадочно-приподнятом настроении, которое раньше проявлялось у него только иногда перед развязкой очередного запутанного дела. У него появилась манера, не дослушав, нетерпеливо обрывать мои фразы, так что я несколько раз серьезно обижался. Если бы я не знал подоплеки поведения Шерлока, наша дружба оказалась бы под большой угрозой.
Мой переезд на Бейкер-стрит совпал с началом расследования убийства мистера Дугласса из Бирлстоунской усадьбы. Об этом деле я впоследствии написал в повести «Долина ужаса». Когда Холмс поведал мне о Мориарти, мне очень не понравился тон его рассказа об этом гении преступного мира. На мой взгляд, Холмс чересчур легкомысленно воспринимал нависшую над ним опасность. И при этом он радовался как ребенок, что наконец-то нашел себе достойного противника. Признание Холмса в незаконном проникновении в дом Мориарти серьезно встревожило меня. Да, мой друг и до этого не слишком придерживался общепринятых норм и законов, если считал, что иначе не сможет восстановить попранную справедливость. Но сейчас в поведении Холмса бесшабашная лихость начала преобладать над зрелым расчетом, что было просто опасно. Своими впечатлениями я поделился со Стемфордом. Мы с ним регулярно встречались в условленном месте в парке.
- Признайтесь, Стемфорд, вы что-то ввели Холмсу, когда делали анализ его крови? – я был настолько обеспокоен состоянием друга, что забыл, как опасен резкий тон в общении с оборотнем. Но Стемфорд только улыбнулся и ободряюще похлопал меня по плечу.
- Ничего я ему не вводил. Длительного воздержания от наркотиков оказалось достаточно, чтобы натура взяла свое. Крепитесь, Уотсон, вам предстоит пережить нелегкий период. Я ведь вам однажды говорил, что обычно первая трансформация происходит в юности? А вы помните себя в подростковом возрасте?
Я вспомнил и содрогнулся.
- Но ведь Холмс уже давно не юноша, почему же…
- Потому что его организм готовится к трансформации, а это сопряжено с определенными изменениями на гормональном уровне. Придется вам потерпеть, друг мой.
И я терпел, порой стиснув зубы, когда Холмс избирал меня мишенью для своих насмешек. В конце зимы я получил передышку – Холмс был приглашен французским правительством по чрезвычайно важному делу. Поскольку дело это не терпело даже малейшей огласки, Холмс уехал один. Я вернулся домой к своим пациентам, но беспокойство за друга не давало мне покоя. Стемфорд отчасти успокоил меня, убедив, что Холмса хорошо охраняют.
- И вас тоже, - мрачно добавил он. – А Мэри пока продолжит свое «лечение».
От Холмса я получил два письма — из Нарбонна и Нима. Судя по его намекам, дело продвигалось медленно, и я опасался, что его пребывание во Франции сильно затянется. Поэтому я был удивлен и весьма обрадован, когда вечером 24 апреля Холмс внезапно появился у меня в кабинете. Мне сразу бросилось в глаза, что он еще более бледен и худ, чем обычно.
— Пришлось изрядно поднапрячь силы в последнее время, - небрежно ответил он на мои упреки. – Ну что вы квохчете вокруг меня, как наседка, Уотсон? Какая разница, когда я ел в последний раз? Лучше закройте ставни. Нет, стойте, я сам закрою.
Я любил наблюдать весенние сумерки, поэтому кабинет был освещен одной лишь настольной лампой, при которой я обычно читал. Холмс, двигаясь вдоль стены, обошел всю комнату, захлопывая ставни и тщательно замыкая их засовами. Его движения в полутемной комнате были бесшумными и пластичными. Я нервно сглотнул. Такая же манера двигаться порой появлялась у Мэри.
— Вы чего-то боитесь? — спросил я.
Холмс поморщился.
— Разумная осторожность – это не трусость. Вы знаете, Уотсон, что я не робкого десятка, но подставлять себя под пулю не намерен.
- Это связано с Мориарти?
- Именно. Вы не одолжите мне чистый платок? - Холмс поднес к лампе правую руку, и я увидел, что суставы двух его пальцев изранены и в крови.
— Господи, Холмс, сядьте, и дайте я это обработаю… Вы что, дрались с кем-то?
- Пустяки, Уотсон, - нетерпеливо отмахнулся от меня Холмс, но я все же усадил его в кресло и тщательно обработал раны.
- Право же, не стоило так беспокоиться, - уже мягче произнес мой друг, внимательно разглядывая забинтованную руку. – Завтра и следа не останется. У меня, знаете ли, есть интересная особенность организма - все царапины заживают буквально на глазах. В детстве это меня весьма выручало…
Я только вздохнул.
- Давайте я сварю вам кофе?
— Не стоит, а то еще разбудите миссис Уотсон… Или ее нет дома?
- Она пока не вернулась с курорта, - коротко ответил я, доставая из ящика плитку шоколада. С недавних пор у меня вошло в привычку иметь под рукой конфеты. – Возьмите, это вам сейчас полезно.
Холмс негромко засмеялся, но тут же посерьезнел.
- Благодарю вас, друг мой… Но здоровье вашей жены, надеюсь, не вызывает опасений?
- Ей уже гораздо лучше, не беспокойтесь.
- В таком случае, вы можете сейчас на недельку-другую покинуть Англию, Уотсон?
- Могу, а куда мы едем?
- О, у нас будет очень извилистый маршрут, - он усмехнулся уголками губ. – Видите ли, я передал полиции все необходимые для ареста компании Мориарти документы. Но пока длится бюрократическая волокита, мне лучше исчезнуть. Да и вам тоже, поверьте. Так что отправляемся завтра. Слушайте меня внимательно и запоминайте. И будьте так добры, дружище, выполнить инструкции в точности, если вам дорога своя и моя жизни…
И вот здесь я допустил первую в целой серии ошибок, которые не смогу простить себя до конца жизни. Мне даже не пришло в голову, что тщательно продуманная система конспирации Холмса собьет с нашего следа не только приспешников Мориарти, но и оборотней. Впоследствии Стемфорд винил себя, за то, что не следил за Холмсом сам и не приставил ко мне более опытных следопытов из стаи. В результате мы с Холмсом весьма успешно скрылись от преследования бандитов, но и охрана нас тоже потеряла.
Только когда мы приехали в Брюссель я смог на второй день в тайне от Холмса отправить телеграмму Стемфорду. Но на следующий день мы уже двинулись в Страсбург. Там мы остановились в небольшой удобной гостинице, и Холмс отправил телеграмму лондонской полиции.
- По моим расчетам, они уже должны были арестовать всю банду, - пояснил мне Холмс. – Если я прав, то мы уже завтра сможем отправляться обратно.
Оптимизм Холмса оказался заразительным и я даже не стал писать Стемфорду, где мы остановились. Чтобы скрасить ожидание, мы весь день бродили по городу, а вечером, вернувшись в нашу гостиницу, нашли там две телеграммы на имя моего друга. Холмс быстро прочел обе и смял листки в руке.
— Вот, значит, как, - тихо произнес он. – Ну что ж, доиграем до конца.
Он чиркнул спичкой, поджег телеграммы и бросил в пепельницу.
- Что случилось?
- Мориарти бежал. Я должен был предвидеть, что этот орешек окажется не по зубам Скотланд-Ярду. Вам лучше поскорее вернуться в Лондон, Уотсон.
— Почему?
— Потому что туда Мориарти не вернется. Но он не успокоится, пока не отомстит мне. В Лондоне вы будете в безопасности, а мы с профессором выясним наши отношения один на один.
Мы сидели в ресторанчике гостиницы и разговаривали в полголоса, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Но при этих словах Холмса я не выдержал.
- И вы полагаете, что я способен отсиживаться в укрытии, пока вы…
- Тише, Уотсон, - Холмс схватил меня за руку. – Простите меня, я не хотел вас обидеть, поверьте.
В ту же ночь мы двинулись дальше, в Женеву, и по дороге я телеграфировал Стемфорду. Однако, поскольку я не знал в точности планов Холмса, то смог лишь приблизительно указать место нашего дальнейшего пребывания. Пока мы с Холмсом путешествовали по долине Роны, я с надеждой вглядывался во всех попадающихся нам на пути людей. К тому времени я уже научился определять изменяющихся, но увы, никого из них мы не встретили. Миновав Лейк, мы направились через перевал Гемми, еще покрытый глубоким снегом, и дальше — через Интерлакен — к деревушке Мейринген. Не смотря на постоянное ощущение погони, я все же наслаждался путешествием по Альпам. Прогулка и чистый весенний воздух гор пошли на пользу Холмсу - на щеках его проступил здоровый румянец, и я радовался, что хотя бы на какое-то время питание и сон моего друга упорядочились. При этом Холмс постоянно оставался настороже. Если я вглядывался в каждого встречного, надеясь увидеть друга, то цепкий взгляд Холмса отыскивал врагов.
Маршрут наш выбирал Холмс, и я даже не задумывался, почему мы следуем именно этими тропами, а не другими. 3 мая мы пришли в местечко Мейринген и остановились в гостинице «Англия», которую в то время содержал Петер Штайлер-старший. На следующий день мы по его совету отправились вдвоем в горы с намерением провести ночь в деревушке Розенлау. Хозяин особенно рекомендовал нам осмотреть Рейхенбахский водопад, который находится примерно на половине подъема, но несколько в стороне.
- Уверяю вас, я не пропущу этого зрелища, - со странной улыбкой ответил Штайлеру Холмс.
Поведение моего друга опять начало меня волновать. Накануне вечером он серьезно испугал меня, заявив, что если сумеет справиться с Мориарти, это будет достойным завершением его карьеры.
- Все равно мне уже не доведется встретить столь же достойного противника. Так что ничего страшного не произойдет, если я погибну в последнем поединке с Мориарти. Это избавит мир от самого опасного и самого талантливого преступника, а меня – от неизбежной скуки.
Примерно то же самое Холмс повторил, когда мы подходили к водопаду.
- Вы не должны так говорить, Холмс! – я с тревогой взглянул на друга. – Это страшное место плохо на вас действует. Право же, пойдемте поскорее дальше.
Холмс покачал головой и взглянул на меня с такой ласковой и грустной улыбкой, что у меня защемило сердце.
- Идите, друг мой. Я вас догоню.
- Ну уж нет, я вас не оставлю в таком состоянии.
Я повернулся, намереваясь увести Холмса от обрыва, и вдруг увидел, что по дорожке к нам бежит мальчишка-швейцар с письмом в руке. Запыхавшись, он подбежал ко мне и протянул конверт, на котором стоял штамп той гостиницы, где мы остановились. Пока я читал, Холмс протянул мальчику шиллинг, и тот весело побежал обратно.
 - Придется нам вернуться, дружище, - сказал я, убирая письмо в карман. - В гостиницу приехала англичанка, она находится в последней стадии чахотки и непременно требует врача-англичанина. Штайлер умоляет меня поспешить к ней, так как от услуг местного врача она отказывается.
Холмс выслушал меня все с той же улыбой.
- Конечно, друг мой, возвращайтесь. А я пойду к Розенлау. Встретимся там вечером. Пожалуйста, не спорьте, у вас каждая минута на счету – подумайте об умирающей даме и торопитесь.
Сколько раз впоследствии я проклинал себя за то, что оставил Холмса одного, поддавшись его силе убеждения. Отойдя немного, я оглянулся: Холмс стоял, опершись на альпеншток, он махнул мне рукой, я помахал в ответ и, уже не оглядываясь, поспешил по тропинке вслед за посыльным. Но как я ни торопился, прошло не меньше часа, когда я добрался до нашей гостиницы в Мейрингене. В холле я встретил хозяина.
— Ну что? — спросил я, торопливо стягивая перчатки.— Надеюсь, ей не хуже? Где она?
- О ком вы говорите? - на лице старика Штайлера выразилось искреннее удивление. Сердце у меня так и оборвалось.
— Значит, не вы писали это? — спросил я, вынув из кармана письмо. — В гостинице нет больной англичанки?
— Кроме вас у меня сейчас нет постояльцев-англичан, — проворчал он, беря письмо. — Странно, на конверте стоит штамп моей гостиницы и почерк похож на мой… Кто дал тебе это письмо? – строго спросил он мальчика-швейцара.
- Его дал мне второй джентельмен, - охотно ответил мальчик. – Тот самый, который остался у водопада. Он дал мне шиллинг, велел следовать за вами и…
Но я его уже не слушал. Охваченный ужасом, я кинулся бежать по деревенской улице к той самой горной дорожке, с которой только что спустился.
«Черт вас побери, Холмс, - яростно думал я, - Кто дал вам право решать за меня!.. Господи, только бы он был жив… Только бы он был жив…»
В каком-то озарении я понял, что одна из телеграмм, полученных Холмсом в Страсбурге, была не от инспектора Петерсона, а от профессора Мориарти. Ускользнувший от Скотланд-Ярда, он, должно быть, назначил моему другу место и время для последнего поединка. И Холмс, вместо того, чтобы обратиться в полицию, принял вызов. Неужели он действительно верил в благородство своего врага, и в то, что это будет честная дуэль?
Я бежал изо всех сил, не обращая внимания на проснувшуюся боль в старой ране. На подъем у меня ушло два часа и с каждой минутой отчаянье мое росло. Уже приближаясь к водопаду, я понял, что у обрыва никого нет. Альпеншток Холмса стоял у скалы, рядом на камне лежали его накидка и кепи.
Я почти без сил прислонился к скале. Звать Холмса было глупо – я отлично видел, что ему негде укрыться на этой дорожке шириной в три фута, окаймленной отвесной стеной с одной стороны, и заканчивающейся отвесным отрывом с другой. И все же я закричал, но только эхо повторило за мной имя моего друга. Мне оставалось лишь попытаться применить метод Холмса, чтобы восстановить картину событий, произошедших здесь. Осторожно, стараясь не затоптать следы, я опустился на колени и принялся изучать сырую из-за постоянных брызг почву. Три часа назад мы с Холмсом не дошли до края обрыва, и наши следы я нашел легко. А затем я обнаружил, что на тропинке побывал еще один человек. Его следы шли рядом с отпечатками ботинок Холмса, потом их следы смешались в таком беспорядке, что только слепой бы не понял, что здесь была борьба. Комья грязи смешались с вырванными кустами терновника и папоротником, и с чем-то еще. К своему ужасу я обнаружил множество обрывков одежды. Я лег лицом вниз и стал всматриваться в несущийся поток. Что если они оба сорвались в эту ужасную пропасть? Уже темнело, поэтому я вскочил и, двигаясь вдоль стены, еще раз осмотрел тропу. Две пары четких следов от мужских ботинок вели только в одном направлении - к обрыву. И тут сердце мое вторично за этот день едва не остановилось. В нескольких местах на сырой земле я увидел четкие отпечатки лап. Судя по их размеру - это мог быть очень крупный пес… или волк.
- Холмс! – с новой силой закричал я. Но ответа не дождался.
Тут силы окончательно покинули меня. Я сел на выступ скалы, радом с альпенштоком Холмса и бережно взял его вещи. И вдруг из-под накидки выскользнул портсигар, который Холмс всегда носил с собой. Я поднял его и машинально открыл. Из-под крышки вылетели три блокнотных листка и упали на землю. Стремительно темнело, но я еще смог разобрать четкий почерк Шерлока.
«Дорогой мой Уотсон,— говорилось в записке. - Я пишу Вам эти строки благодаря любезности мистера Мориарти, который ждет меня для окончательного выяснения наших отношений. Простите меня, дорогой друг, за обман с письмом из Мейрингена, но я не мог рисковать Вашей жизнью. Все необходимые распоряжения относительно моего имущества хранятся у Майкрофта.
Прошу Вас передать мой сердечный привет миссис Уотсон.
Искренне преданный Вам Шерлок Холмс».

Я читал и перечитывал записку, смахивая слезы. Дальше оставаться у водопада не имело смысла. Искать Холмса в горах, даже если он выжил, сейчас было бессмысленно, в стремительно сгущающейся темноте я рисковал свернуть себе шею. Поэтому я забрал вещи Холмса и медленно двинулся к гостинице. В том, что Мориарти погиб, я не сомневался. Но что произошло с моим другом? Если следы лап действительно свидетельствуют о произошедшей с ним трансформации, то куда он делся потом? Что если перевоплощение свело Холмса с ума? Не зря же Стемфорд неоднократно повторял, что нельзя оставлять Холмса в такой момент в одиночестве!
До гостиницы я добрался полностью разбитый – и физически и морально. Коротко рассказав о происшествии Штайлеру, я попросил его утром известить местную полицию, а сам отправился в номер. Не раздеваясь, я упал на кровать и провалился в тяжелое забытье. Очнулся я оттого, что кто-то тряс меня за плечо. С трудом раскрыв глаза, я разглядел в утренних сумерках Стемфорда.
- Я опоздал, Генри, - еще толком не очнувшись, пробормотал я. – Я никогда не прощу себя…
- Я виноват не меньше. Ну-ну, Джон, не время раскисать. Еще не все потеряно.
Тут только я заметил беспорядок в одежде оборотня. Вязаные свитер был надет задом наперед, пальто расстегнуто, брюки все в грязных пятнах, ботинки зашнурованы наспех.
- Вы уже были там – у водопада? – я вскочил с постели и принялся приводить себя в порядок.
- Только что оттуда, - кивнул Стемфорд. – Мои ребята сейчас прочесывают окрестности. Картина в общих чертах мне ясна. Но вы все же расскажите, что с вами происходило после бегства из Лондона.
Когда я закончил рассказ, Стемфорд оскалился.
- Поединок один на один, как же! Мориарти основательно подстраховался. С ним был его личный телохранитель – отличный стрелок, полковник Себастиан Моран. Кстати, он долгое время воевал в Индии. Вы с ним не встречались там?
- Нет. Вы полагаете… - у меня не хватило духу закончить фразу.
- Успокойтесь, Холмс не погиб… По крайней мере, не у водопада, - мрачно поправил себя Стемфорд. – Но Моран действительно стрелял. Один раз. После выстрела он в большой спешке покинул тропу. Его следы пахнут таким ужасом, что двух мнений быть не может - полковник увидел что-то в такой степени невероятное, что не смог это выдержать и сломя голову бежал к Розенлау.
- Но его нужно поймать!
- Мораном мы займемся в свое время. Все равно, вздумай он рассказать, что на его глазах Шерлок Холмс обернулся волком, ему никто не поверит. Едва ли полковник стремится попасть в сумасшедший дом. Нет, он нас пока не интересует, тем более что о дальнейшей судьбе Шерлока Моран ничего не знает – их следы ведут в разные стороны. А вам, Уотсон, предстоит сейчас пообщаться с полицией. Полагаю, придется пока допустить, чтобы в печать попало извещение о смерти Холмса. Не возражайте, пожалуйста. Потом придумаете правдоподобную версию его спасения.
- Но вы верите, что он жив?
- Я знаю, чем закончился поединок, - уклончиво ответил Стемфорд. – Но я знаю и то, что, к сожалению, Холмс был напуган произошедшим не меньше Морана. Время сейчас работает против Шерлока. Чем дольше он остается в зверином облике, тем сложнее ему будет перекинуться обратно.

Последующий день обернулся для меня сплошным кошмаром. Мне пришлось присутствовать при осмотре места происшествия полицией. Пришлось согласиться с мнением экспертов, что оба противника упали в пропасть. Потом я собрал вещи и по настоянию Стемфорда перебрался в Розенлау, где снял для нас два номера  в крохотной полупустой гостинице. По словам Стемфорда, именно здесь жили в ожидании Холмса Мориарти с Мораном. Но полковника мы уже не застали – он бежал в спешке, а у нас не было времени его преследовать.
На беду в этот день в горах прошел сильный дождь. К вечеру Стемфорд вернулся в гостиницу насквозь промокший и злой. Я едва дождался, пока он переоденется в своем номере и придет ко мне.
- Бесполезно, - с порога ответил он на мой вопрос. – В горах и так сложно искать следы, а еще этот проклятый дождь! Пришлось отправить ребят за подмогой, - Стемфорд поморщился. – Представляю себе реакцию местной стаи… Впрочем, это все неважно, главное - найти Шерлока. Любыми средствами.
- Сколько он может продержаться один? – задал я вопрос, мучивший меня весь день.
- Сложно сказать, - Стемфорд задумался. – В принципе, мы способны без последствий для своей психики сохранять звериный облик несколько дней. Но не в случае первой трансформации. Если Шерлок не перекинется в ближайшие сутки, это может окончится безумием.
Должно быть, на моем лице отразилось такое отчаянье, что Стемфорд стремительно шагнул ко мне и мягко взял за плечи.
- Держись, Джон. Мы его найдем.

Даже сейчас, по прошествии почти трех лет я не в силах заставить себя описать неделю, которую провел в Розенлау, пока шли поиски. Это были бесконечные часы ожидания, изматывающее ощущение беспомощности, и постоянный страх. Страх, что Холмс погиб или сошел с ума, страх, что он не простит меня за то, что я столько лет скрывал от него правду. С каждым часом, с каждым днем Стемфорд становился все мрачнее и молчаливее. Через восемь дней стало ясно, что далее оставаться в Альпах нет смысла. Измученные, мы возвратились в Англию. В последующие полгода я еще верил в чудо возвращения Холмса, и Мэри в этом меня всячески поддерживала.
- Он не мог погибнуть, - твердо заявляла она. – Только не Шерлок. Вот увидишь, он скоро появится в Лондоне.
Обнадеживало меня и поведение Майкрофта Холмса. Он распорядился, чтобы квартира на Бейкер-стрит осталась за Шерлоком, и внес авансом крупную сумму в счет аренды.
После возвращения в Англию, Стемфорд известил о происшествии Совет, и поиски велись по всей Европе. Но дни шли за днями, а никаких вестей о Холмсе так и не поступило. Живой или мертвый, Холмс как сквозь землю провалился. Через год даже Мэри перестала верить в то, что он еще жив.
И тогда я написал рассказ «Последнее дело Холмса» - это было моим прощанием с другом и данью памяти великого детектива. Когда рассказ напечатали в «Стрэнде», на мой адрес хлынул поток писем с соболезнованиями. Мэри жгла их в камине, поскольку у меня не было никакого желания ни читать, ни отвечать на них.
Постепенно я снова втянулся в привычный ритм жизни. Домашние дела, практика, которой я теперь отдавал все силы, наполняли мои дни, но внутри меня словно образовалась какая-то пустота, и ничто не могло ее заполнить. Мэри пыталась отвлечь меня, летом мы с ней вместе побывали у моря, но поездка не принесла мне радости. Каждый раз, когда я ловил задумчивый взгляд жены, устремленный на какого-нибудь ребенка, сердце мое сжималось от нехорошего предчувствия.
Шел третий год без Холмса, когда судьба нанесла мне еще один удар. Был конец марта, и как всегда весной работы у меня прибавилось. В тот день я поздно закончил прием пациентов и собрался пойти в гостиную отдохнуть перед обедом. Мэри не было дома, она уже три дня как отсутствовала по своим делам. В последнее время ее отлучки участились, и как я не старался гнать от себя мрачные мысли, они настойчиво преследовали меня, особенно по ночам, когда я оставался в полном одиночестве.
На этот раз я ждал Мэри только через два дня и поэтому вздрогнул, когда, войдя в гостиную, застал там жену. Она стояла у окна в свое лучшем дорожном платье – из синего шелка с черной бархатной пелериной. Этот наряд удивительно шел ей, подчеркивая глубину серо-синих глаз. На кресле стоял не распакованный дорожный саквояж.
- Мэри! Как я рад, - я порывисто обнял жену. Но она мягко высвободилась и серьезно посмотрела на меня.
- Джон, выслушай меня, пожалуйста. Это очень важно.
От ее слов я похолодел. Все мои страхи разом проснулись, и не в силах справиться с собой я только растерянно кивнул.
Мэри помолчала, теребя край жакета и словно собираясь с духом.
- Джон, я…
- Только не говори, что уходишь, - прошептал я. – Пожалуйста, не говори этого…
Мэри закусила губу.
- Джон, я не могу остаться.
Я смотрел в ее глаза, ставшие вдруг холодно-серыми, и мечтал только об одном – чтобы это оказался один из моих кошмарных снов и чтобы я мог проснуться. Я опустился перед Мэри на колени и прижался лицом к ее руке.
- Не уходи… Я всего лишь человек, но я люблю тебя… Мэри, ты – вся моя жизнь, пожалуйста, не уходи…
- Джон, не надо! – в голосе Мэри слышались слезы. Она резко отступила от меня. – Я все еще люблю тебя! Но я… я  беременна. И это не твой ребенок.
Мир вокруг меня рухнул с каким-то стеклянным звоном. Я встал, чудом удержался на ногах и ушел в свою спальню. Мэри что-то закричала мне вслед, но я уже ничего не слышал.
Она собрала вещи и уехала в тот же вечер. На следующий день мы увиделись у Стемфорда. Разговор вышел коротким и тяжелым. Я молча выслушал предложение Мэри – чтобы не пострадала моя репутация, обойтись без развода. Стемфорд брался оформить свидетельство о смерти миссис Мэри Уотсон, которая якобы состоится где-нибудь на железной дороге в результате несчастного случая.
- Все равно Мэри уезжает жить в Америку, и едва ли в дальнейшем встретится с кем-то из ваших общих знакомых, - голос Стемфорда был предельно вежлив и спокоен.
Я только кивнул. В тот момент я был согласен на все, лишь бы меня оставили в покое. Оборотни обменялись быстрыми взглядами.
- Значит все улажено. Я к вам зайду, когда закончу с документами, - Стемфорд проводил меня до дверей и вдруг глухо произнес. – Я ведь предчувствовал, что этим закончится. Не следовало мне соглашаться на ваш брак.
Я покачал головой.
- Нет, я ни о чем не жалею, Генри. Я знал, что сказка однажды закончится. Просто я не думал, что будет так больно…
- Ничего, это пройдет, - Стемфорд крепко сжал мне руку. – Жизнь не кончена, и все еще наладится, поверь мне.
Я только кивнул ему и ушел. Я знал, что ничего уже не наладится. Дома я прошел в свой кабинет и выдвинул средний ящик письменного стола. Там, поверх записных книжек, лежал мой верный револьвер. Несколько минут я молча смотрел на него, потом закрыл ящик.
Последующую неделю я, не торопясь, обстоятельно и последовательно улаживал все свои дела. В конце недели Стемфорд привез документы, свидетельствующие о том, что в глазах общества я отныне вдовец. Меня он дома не застал, я как раз был у юриста – оформлял завещание. Все свои сбережения я отписал Стемфорду, приложив к тексту завещания запечатанное письмо на его имя, в котором просил передать деньги Мэри. Возвратившись домой, я обнаружил конверт со свидетельством о смерти миссис Уотсон. Это означало, что Мэри уже покинула Англию. Рядом лежала записка от Стемфорда, в которой он просил приехать к нему. Записку я бросил в камин, а свидетельство оставил на столе. «Это прекрасно заменит предсмертное письмо», - подумал я и положил поверх бумаг револьвер.
Оставалось еще одно дело. Со дна платяного шкафа я достал старую жестяную шкатулку, на крышке которой было выведено порядком облупившейся краской «Джон Г. Ватсон, доктор медицины, Индийский экспедиционный корпус». Вытряхнув из нее разную мелочь, я принялся аккуратно укладывать в шкатулку свои блокноты с записями не опубликованных дел Шерлока Холмса.
Эти записки я положу сверху и отнесу шкатулку в свой банк «Кокс и компания». Я распоряжусь, чтобы ее открыли не раньше, чем минет сто лет. Потом я вернусь в свой пустой дом, и револьверный выстрел поставит точку в моей последней истории.

Эпилог
Весна в Лондоне – это сырое и крайне неприятное время года. Но порой и здесь погода балует горожан пригожими солнечными деньками. Именно таким выдалось 1 апреля 1894 года, когда я вышел на свою последнюю прогулку по Лондону. До банка и обратно я шел пешком, не торопясь, бездумно разбивая тонкий лед в лужах кончиком трости. На душе у меня было пусто и спокойно. Все мои счета были оплачены, долги отданы, ничто и никто уже не задерживал меня на этом свете. Прислугу на сегодня я отпустил, прием пациентов отменил.
Колюч почему-то заело, и я потратил несколько минут, пытаясь справится с замком. Войдя, наконец, в дом, я даже не стал запирать за собой дверь. Снял и аккуратно повесил на вешалку пальто, шарф и котелок. Спешка не к чему, когда решение уже принято, и было достаточно времени его обдумать.
Прихрамывая (рана опять разболелась от весенней сырости), я прошел в свой кабинет, сел в кресло и спокойно протянул руку за револьвером. Но револьвера почему-то не оказалось на том месте, где я его оставил, когда уходил из дома несколько часов назад. Эта неожиданная заминка меня сильно раздосадовала. Я резко выдвинул один за другим ящики стола. Оружия нигде не было. В этот момент я краем глаза уловил какое-то движение позади себя. Вскочив с кресла, я повернулся и остолбенел. В дверях, прислонившись плечом к косяку, стоял… Шерлок Холмс.
- Здравствуйте, Уотсон, здравствуйте, друг мой, - услышал я до боли знакомый голос. И в это мгновение потерял сознание.

Очнулся я в кресле, ворот рубашки у меня оказался расстегнутым, а на губах я ощутил вкус коньяка. Холмс стоял рядом и держал наготове открытую фляжку. Помолодевший, загорелый, одетый в какие-то живописные лохмотья, он показался мне похожим на моряка, не давно сошедшего на берег. Но это, несомненно, был мой друг – живой и на вид совершенно невредимый.
Я схватил его за руку, и сжал, боясь, что он исчезнет, как привидение.
- Холмс? Неужели это возможно? Где же вы были все это время?! Господи, Холмс, как же мне вас не хватало…
В ответ на мои бессвязные восклицания на губах Холмса появилась смущенная улыбка.
- Мне нет прощения, друг мой, за то, что я заставил вас так страдать… Но право же, Уотсон, если вы отпустите мою руку, я смогу закрыть фляжку. Грешно позволять выдыхаться этому чудесному французскому коньяку.
- Сначала дайте мне еще глотнуть, а то я не могу придти в себя от радости, что вижу вас! Мне кажется, что вы вот-вот исчезнете.
Холмс отдал мне фляжку и повернулся, чтобы взять стул. Мне показалось, что он украдкой смахнул с глаз слезы. Глоток коньяка, в самом деле, отменного, окончательно привел меня в чувство.
- Кстати, куда вы дели мой револьвер? И каким чудом оказались здесь именно сегодня?
- Револьвер ваш в полном порядке, - Холмс достал из кармана оружие и положил на край стола. – Но честное слово, Уотсон, мне очень хотелось выкинуть его в Темзу. Что же касается моего появления… Я уже три дня как в Лондоне.
- Три дня! – простонал я.
Холмс подался веред и осторожно взял меня за руки.
- Друг мой, если бы я знал, что вы задумали, то примчался бы сюда прямо с вокзала, поверьте мне! Но в тот момент я считал, что безопаснее будет некоторое время сохранять в тайне мое возвращение. Вы ведь, наверняка знаете о Моране? И о том, что ему известна моя сущность?
- Разве Моран в Лондоне? – удивился я.
- Недавно вернулся, - кивнул Холмс. – Собственно, у него нет причин скрываться - никаких улик против него по делу Мориарти я так и не смог собрать. Так что человеческих законов он может не опасаться. А у Стемфорда связаны руки – формально Морану нечего предъявить, ведь тогда у водопада он на меня не нападал. Скорее уж наоборот, - мой друг невесело усмехнулся. – Впрочем, я не очень хорошо помню, что я делал после своей первой драматической трансформации. Единственное, что врезалось в память – это вопли Мориарти и потом Морана. Мне довелось недавно со стороны наблюдать спонтанную трансформацию, поверьте, это зрелище способно испугать до полусмерти любого человека. Впрочем, кому я это объясняю? Ведь ваш опыт общения с изменяющимися более длительный, чем мой.
- Вы преувеличиваете, - опустив глаза, пробормотал я. Не смотря на полушутливый тон моего друга, я не мог без страха ожидать развития темы о моих тайных отношениях с оборотнями.
- В таком случае, придется вам поверить мне на слово, - спокойно продолжал Холмс. – Так вот, Стемфорд следит за Мораном с момента его появления в Лондоне. Полковник повсюду ходит с оружием, и есть все основания считать, что пули в его револьвере – серебряные.
- Так вы из-за него так долго скрывались?!
- Разумеется, нет, Уотсон. Полковник, конечно, опасен, но не настолько, чтобы я ради него бежал через пол мира, - Холмс неожиданно весело усмехнулся. – Когда Генри рассказал мне, какие масштабные поиски были устроены после моего исчезновения, право же, я даже возгордился. Не дать себя обнаружить лучшим следопытам Европы – это повод для законной гордости. Правда, сказать по чести, их ошибка заключалась в том, что они не там искали.
- Так где же вы были?
- О, где я только не был… Но главным образом, в Индии. Да, Уотсон, когда ко мне вернулась способность рассуждать, я решил, что именно в этой древней, полной тайн стране, мне удастся найти разгадку своего состояния. Возможно, на мое решение повлияли чудесные книги Киплинга, которые вы так любили читать, Уотсон.
- Не думал, что вы их тоже читали.
- Читал, однако я оказался совершенно не подготовленным ко встрече с героями «Книги джунглей», - Холмс улыбнулся каким-то своим воспоминаниям. – Как-нибудь я расскажу вам о своих приключениях, если вы обещаете никогда их не записывать.
- Буду счастлив. Но все же, как вам удалось добраться до Индии? Без документов, без денег…
- За документами пришлось обратиться к Майкрофту. Да, он знал, что я жив, но у него были свои резоны сохранять это в тайне. Не смотрите на меня так, Уотсон, я понимаю, что вел себя как бесчувственный болван. Но в то время обида на вас и на Стемфорда была слишком сильна. Потребовалось почти два года, чтобы я осознал причины вашей скрытности.
- Если бы вы знали, Холмс, как я проклинал себя за свое молчание!
- Нет, Уотсон, вы были правы, мне это доходчиво объяснил ваш старый знакомый – Лал Хан. Он, кстати, очень хотел бы повидать вас.
- Так он тоже в Лондоне?!
- Нет, он принципиально против того, чтобы Совет собирался в Англии, а поскольку Лал Хан стоит во главе Совета уже двадцать лет… - Холмс запнулся, заметив мое неподдельное удивление. – Так вы что же, не знали, кого спасли? И Стемфорд не счел нужным вас проинформировать?
- Нет, он лишь упоминал, что они знакомы, - растерянно ответил я.
- Ну что же, полагаю, на очередном заседании Совета будет много открытий, - загадочно произнес Холмс. – Но все это может подождать. Уже темнеет, а нас с вами ждет сегодня срочное дело, друг мой. Если, конечно, вы согласитесь, как в старое доброе время, сопровождать меня.
- Господи, Холмс, о чем вы спрашиваете! – я торопливо вскочил с кресла. – Это дело связано с Мораном?
- Да, я подготовил для полковника ловушку, и надеюсь, сегодня ночью он в нее попадется. Захватите с собой оружие, Уотсон. Моран – опасный противник.
Я потянулся за револьвером и невольно задел лежащие на столе документы. Рука моя дрогнула, но тут же я почувствовал, что Холмс крепко сжал мое плечо.
- Лучшее средство от сердечных ран – это работа, друг мой. А нам предстоит немало потрудиться сегодня. Вы готовы, Уотсон? Игра началась!


Рецензии
Сон.
По степи, сквозь густой туман,
По замерзшему ковылю
Я бегу по твоим следам,
Подожди, я тебя люблю!

Я устал по ночам не спать,
Виски топит мою тоску.
В тяжком бреде опять бежать
Там, где выстрел рвет темноту.

Оборвется в полете след,
Стынет теплый мех под рукой.
На плече твоем красный снег…
Подожди, я уйду с тобой.

Александр Быков Ольга Кузьмина   08.03.2012 22:08     Заявить о нарушении