Город сатаны. 10
10. Сцены из жизни Горбачнва
1.
Маргарет Тэтчер иногда попадала в самые странные компании. И кампании в том числе. Везде совала свой нос. Потом этого ей не простили английские избиратели. Те вообще считали, что совать нос в чужие дела неприлично. Это феномен национального сознания. К примеру, русские в любой момент готовы всё к черту переломать. И в то же время убеждены, что из этого ничего хорошего не получится. А все люди без исключения собираются жить вечно. И каждую секунду боятся умереть.
Вот на таком фоне как-то сели играть в карты Саддам Хусейн с Мадонной. А тут и Маргарет Тэтчер вдруг нарисовалась. Откуда она там взялась? Неизвестно. Видимо, пронюхала, что эта парочка уединилась, и уже – тут как тут.
Игра простая, в дурака. Очень полезная игра для создания непринужденной обстановки. Саддам, собственно, с этой целью и собирался немного поближе познакомиться с Мадонной. А Мадонне все равно с кем играть – лишь бы все вокруг говорили: ах, Мадонна! Села играть в карты с этим восточным сатрапом!..
Тихая семейная атмосфера. Саддам ослабил галстук, утонул в черном кожаном кресле. Мадонна напротив него забралась с ногами, только коленками сверкает. И на тебе – Маргарет Тэтчер. И, естественно, со своими пожеланиями:
- Значит, договорились - проигравший получает по носу.
Раздала карты.
- Ну-ну, - добродушно пробасил Саддам. – Очередная прихоть империализма... А если девушка проиграет?
- И девушка получит свое.
- Если проиграет девушка, я подставлю свой нос.
- Договорились. Дама.
- Туз.
- Туз.
- Козырь
- И козырь.
- Ух! И не жалко? – сказал Саддам, забирая всю кучу.
- Ходите под меня, - сказала Тэтчер Мадонне. А сама в это время раздумывала, как проучить Саддама. В частности за то, как тот смотрел на Мадонну. Просто разглядывал. По частям. А той это нравилось. Поэтому с Тэтчер она перекидывалась молча, без интереса.
- Кгм! – сказал Саддам от наплыва чувств.
- Что?.. Бита. Ходите снова под него.
Мадонна пошла. Маргарет Тэтчер подбросила. Саддам Ху¬сейн проиграл.
- Тяните карту, - приказала Тэтчер.
- Ну, что ж - закон есть закон, - согласился Саддам.
И вытянул туза.
- Так, одиннадцатью картами, - с удовлетворением констатировала Тэтчер. – Еще тяните. На количество раз.
- Сейчас я блондинку вытяну… Рраз!
И снова вытянул туза.
- Ну вот, - сказала Тэтчер с неиссякаемым удовлетворением. - Буду бить, как в гольфе. Пока не попросите прощения.
- Никогда.
Тэтчер встала и сняла жакет.
- Получите.
И она с оттяжкой врезала Саддаму по носу. Нос налился кровью.
- Э! Э! Больно!
- Это еще не больно. Х-ха!
И она врезала во второй раз. Саддам упал со стула.
- Но кто мог подумать, что она так лупит?! – вскричал он.
- Сесть! Голову набок!
Делать нечего. Саддам сел и выставил нос набок.
- С третьего раза от меня выносят. Просите пощады, - по всем правилам предупредила Тэтчер.
- Никогда! Я - маршал! Бей!
- Я предупредила. Готовьтесь, маршал.
- Он плохой, но мне его жалко, - призналась Мадонна. – Давайте я буду петь, чтобы он не так страдал.
- Бей! – повторил Саддам. - Я - маршал!
Из чего стало ясно, что Мадонна в данный момент его перестала интересовать. Однако она тут же запела и начала вращать необходимой при пении частью тела.
Тэтчер на миг залюбовалась красоткой, но тут же нахмурилась. И сказала нарочито грубо:
- У вас будет сейчас много работы, милочка.
Она расслабилась, закрыла глаза, готовясь к третьему удару. И неожиданно, с криком "ийа-а!!" засадила Саддаму под самый корень.
Нос отвалился.
Саддам как взвился!..
Но что поделаешь? Не бить ведь женщину по лицу, даже если это Маргарет Тэтчер. И тогда он сдуру напал на Кувейт.
2.
В пустой бочке сидел Горбачев. Скорбное состояние духа побеждалось у него южным жизнелюбием, а потом снова преобладало. Была видна одна голова Горбачева, и только тогда, когда появился Ельцин в хламиде, стало ясно, что Михаил Сергеевич не просто полез за огурчиком.
Не менее интересен у них был и диалог.
- Ну вот. Здравствуйте, - торжественно заявил Ельцин.
На что Горбачев без всякого выражения заметил:
- Все идет по плану. Здравствуйте.
- У вас хороший юмор, Михаил Сергеевич. Но сейчас он не к месту.
- Да брось ты, Борис Николаевич. Присаживайся.
- А я ведь предупреждал, Михаил Сергеевич, что так получится.
- Как? Ну - как? Все идет строго по плану. Я это предвидел, еще когда бороздил на комбайне. И так далее.
- Я тоже многое предвидел, когда работал на кране. А оказалось все по-другому.
- Это потому что ты популист, Борис Николаевич. Человек рождается или бороздить на комбайне, или поднимать на кране. Другого не дано.
- Не надо говорить со мной, как воспитатель в общежитии. Я давно вырос. У меня внуки.
- Ничего страшного.
- У меня есть внук по имени Борис Николаевич Ельцин.
- Я и это предвидел.
- Ну и что? Это вы к чему?
- А это главное - предвидеть. Что-то, допустим, случается, все в панике, а ты один сохраняешь спокойствие. И это уже, знаешь, не хорошо, и не плохо. Это так, как ты предвидел. Субъективно ты гений. А объективно - провидец. Как угодно. Можно наоборот.
- А если попроще. И помедленней.
- Но только для тебя, Борис Николаевич. И по секрету.
- Это понятно.
- Вот ты, Борис Николаевич, знаешь, что помрешь, а не веришь в это. Все тебе кажется, что как-нибудь ухитришься и мимо проскочишь. Так?
- А иначе жить невозможно. Иначе человек прекращает человеческое существование...
- Это уже лирика. Главное, что ты согласился со мной. Согласился?
- Ну, согласился.
- Я это предвидел.
Они помолчали.
- И - что?
- Ничего. Как говорили древние - знания увеличивают скорбь. Я весь, Борис Николаевич, состою из скорби.
- Вот никогда бы не подумал.
- Ты посмотри, Борис Николаевич, что происходит. Я даю людям свободы - меня обвиняют в диктаторстве. Я открываю границы - меня обвиняют в утечке мозгов. Я ликвидирую всяческие монополии - начинают кричать со всех сторон, что я разваливаю страну. И никто, заметь, руками работать не хочет. Только орут. Но ничего. Я вот решил провести эксперимент: спрячу в кустах еду и одежду. Не стану им на руки выдавать. Пусть поищут. Может, появится предприимчивость. Я вообще, Борис Николаевич, озверел последнее время.
- Пора уйти, Михаил Сергеевич, я тебя заменю.
- Ты еще недозрел, Борис Николаевич. Как только дозреешь, я сам уйду.
- Хорошо, Михаил Сергеевич. Только я могу и перезреть.
- Я прослежу, Борис Николаевич. Не беспокойся.
Они помолчали.
- Ну и как? Пока ничего?
- Ничего, ничего. Я тебе скажу.
Они еще помолчали.
- По-моему, готов.
- Да нет же...
На этом моменте вошел Г.Х.Попов, грек, внук маршала Чойболсана.
- ...и Гавриил Харитонович подтвердит.
- Здравствуйте.
- Как там снаружи? – спросил Горбачев.
- А, ничего интересного. Вы ведь застали начало событий?
- Ну?
- Так вот они все сели перед телекамерой...
- Кто? – тут же проявил свою недозрелость Ельцин.
- Ну, эти, - толково объяснил Попов. - А страна прильнула к телевизорам. Вот. Так и сидят вторые сутки, смотрят друг на друга. Молча.
- Я так и думал, - сказал Горбачев со скукой. - Давайте продолжим наши секретные переговоры...
Загремел засов и раздался грубый крик "обед!"
- ...после обеда. Катите меня на рубон, мужики.
Попов и Ельцин опустили бочку на бок и покатили Горбачева на обед.
3.
Маргарет Тэтчер жила обычно на Даунинг-стрит, 10. Ей нравилось походить на Черчилля. Ее стремление к идеалу было столь велико, что сама с собой она выкуривала сигару и навязывала подушки на живот. И к ней постоянно были ходоки. Она к ним выходила на балкон и решительно отказывала.
На этот раз под балконом стояли Травкин и Бэлла Куркова. Травкин был в лаптях, армяке и синей вязаной шапочке. А Бэлла в брезентовом офицерском плаще и резиновых сапожках, тоже синих. Их так оборудовали Зайцев с Юдашкиным. Каждая модель принималась специальным комитетом Верховного Совета.
- Нет-нет-нет! И не уговаривайте! Все! Даже слышать не хочу! – сказала Маргарет Тэтчер и вошла в кабинет, где у нее на пепельнице дымилась недокуренная сигара. Запах сигары всегда действовал на Тэтчер, как иприт на «томми» под Верденом. Поэтому она сама себе говорила, что курит, а на самом деле только смотрела, как сигара дымит. А сама выживала у форточки. Поэтому слышала и видела все, что происходило с ходоками после ее решительного отказа.
- Ну вот! Вы все испортили, Николай Ильич! Разве можно с женщиной так вот?.. – сердито заорала Куркова.
- Как?
- Так! Без подготовки!
- Вот здорово живешь. Что ж я, в любви ей приехал объясняться?
- В какой-то мере в любви! Да! И надо соблюдать эти... правила.
- Да она меня сразу в полицию сдаст.
- Может быть вы, Николай Ильич, и понимаете душу шахтера, но в отношениях с женщиной вам общество не додало.
- Ну, при чем тут общество? Чуть что - общество, общество! Не могу я с вами тут... не могу и не хочу! Дел по горло!
- А вас зачем сюда послали?.. Зачем, я спрашиваю?..
- Ну... затем, - согласился неохотно Травкин.
- А в это время ленинградские старухи в переходах!.. с протянутой рукой!.. дети!.. без упоминания о родителях!!.. в метри¬ках!..
- Вот... все у вас так! Ну, при чем тут старухи? Дети?
- При том. Давайте работать.
- Что?
- Вы хотите произвести на меня благоприятное впечатление. Начинайте.
Травкин помолчал, но как-то тупо.
- Что?
- Ухаживать начинайте! Или я все расскажу, учтите! Все, как есть!
- Кому?
- Верховному Совету!
- Ну, мать честная... Ну... – вздохнул Травкин все еще тупо. - Ну... нормально вы выглядите, Бэлла.
- Тоньше!
- Здорово вы выглядите, Бэлла, на вас перелет не отразился.
- Это ужасно. Ужасно, Николай Ильич! После таких комплиментов любая женщина подаст на вас в суд!
- Ну, и брали бы Боровика с собой.
- Вы самый типичный русский. Поэтому вы на месте. Только надо немного подучиться. Давайте сначала.
Травкин тяжело вздохнул и опустился на одно колено.
- Бэлла, я вас обожаю, - замогильным голосом сказал он. И, обращаясь невольно к форточке, у которой издыхала Тэтчер, взмолился: - Господи Боже! Доколе мне сносить волю Твою!?
Тэтчер тут же откликнулась:
- Господа, я согласна. Вы убедили меня чистотой своих намерений.
4.
Утро в Москве. Гостиная в квартире Горбачевых. Обстановка подобрана таким образом, чтобы посторонним нельзя было упрекнуть хозяина в излишествах.
Одновременно хозяин дома старался не обидеть жену, поэтому было несколько вещиц, которых не было ни у кого. Например, первый советский телевизор "КВН". Швейная машинка "Зингер" за 1893 год. На стене висела винтовка Мосина без затвора образца 1891 года. А стереосистема "Филипс" стояла на холодильнике "Саратов".
Словом, во всем чувствовалось стремление хозяина к миру и стабильности.
А пока Горбачев и Маргарет Тэтчер ждали, когда Раиса Максимовна заварит чай. И от скуки грызли сухари.
- Что у вас за сухари такие каменные, - с набитым ртом спросила Тэтчер.
- Это жена такие сушит. Но народной методике.
- А сахарок у вас есть?
- Сахарок кончился.
- Хорошо.
- Вот - даже премьера угостить нечем.
- Ничего, я сухарики погрызу.
- Грызите.
- А можно к вам в холодильник заглянуть?
- Пожалуйста.
И Тэтчер сунула свой нос внутрь холодильника.
- Президента-то можно было и освободить от контроля, - с невыразимой обидой сказал Горбачев.
- Что вы, что вы. Доверяй - но проверяй. Так?
- Вы только ей не говорите, - тихо сказал Горбачев.
- Недовольна? – так же тихо, но с опаской поинтересовалась Тэтчер.
- Не то слово.
5.
Вошла Раиса Максимовна с заварным чайником.
- Кто будет чай, дорогие друзья?
- Мне послабей.
- А мне покрепче.
- Покрепче ты уже свое отпил. Ты пойди постой за ним в общей очереди.
И разлила чай по разнокалиберным чашкам.
- Так все стоят, - попробовал воду Горбачев.
- Конечно. И Рыжкова стоит. И Лукьянова. И эта, как ее, все фамилию забываю, - Ельчиха.
- Вот и хорошо.
- Хорошо?.. – со сдерживаемым рыданием, но азартно начала Раиса Максимовна. - А ты знаешь, как меня в народе зовут? А?
- Ну, Раиса Максимовна! У нас гости!
- Это не гости. Это - хозяева! Это мы гости! Мы!
Тэтчер на семейную сцену – ноль внимания. Она семейным сценам верила еще меньше, чем странам Британского Содружества. Поэтому Тэтчер произвела глоток и тут же спросила:
- А откуда у вас цейлонский чай?
Воцарилось жуткое молчание.
- Раиса! – трагически сказал Горбачев.
- Ну, что? Наверно, на фабрике ошиблись.
- В вашей стране в лучшую сторону не ошибаются, - невозмутимо усилила давление Тэтчер.
- Раиса?! – на Горбачева стало страшно смотреть.
- Это мне госпожа Буш подсунула. Я отвернулась - а она мне в сумочку залезла и пачку чаю...
- Этого не может быть! Это исключено! – категорически не согласилась Тэтчер. – Она никому никогда ничего не дарила.
- Раиса!!! – Горбачев включил полный форсаж.
- Ну, тоже мне... Я не знаю... Из-за какого-то чаю... Ну, Ким Ир Сен мне прислал, через посла! Только не говорите никому! Я обещала молчать!
Горбачев вступил в следующую стадию отчаянного состояния - схватился за голову:
- Раиса!! Что ты со мной делаешь?!
- Что ж. Мне очень жаль, - с удовлетворением сказала Тэтчер. - Но я вынуждена буду объявить сегодня вечером по телевидению, что семья Президента нарушила Закон пропорционального распределения продуктов. Завтра мы получим результаты опроса по определению наказания. Я очень сомневаюсь в гуманности вашего народа.
6.
Но не на ту напала.
- Ой, миленькая! мистрис Тэтчер! но вы же ничего не видели! Я от всего откажусь!
- Я не сомневаюсь в этом. Но ваш муж скажет правду.
Раиса Максимовна рассмеялась:
- Ой! Насмешили! Да он никогда не говорит!
- А сейчас скажет.
Раиса Максимовна обратилась к адресату:
- Скажешь?
Она честно попыталась дождаться ответа.
- Ради того, чтобы услышать от него правду, - хоть раз в жизни, - я готова понести наказание. Но я отказываюсь, слышите? отказываюсь стоять в ваших магазинах! отказываюсь платить в ваших сберкассах! ездить в вашем метро! черт бы вас всех побрал с вашим социа...
И Раиса Максимовна застыла с раскрытым ртом.
- Раиса!! Ну, что ты со мной..! – начал Горбачев в большой досаде на жену, но неожиданно успокоился. И даже повеселел. – Ну, что такое... И так всегда, госпожа Тэтчер. Я страшно невезучий человек. Меня столько раз обманывали, что я, знаете, уже во всем разочаровался. И все добрые дела, которые я делаю, я их по инерции делаю. Но я уже набрал эту инерцию на много лет вперед. На мой век, знаете, хватит. Вот меня обманывает кто-то, а я в ответ - доброе дело. Как Христос. Но у него жизнь была ограничена - по-моему, года тридцать три он страдал, так? - а я уже шестьдесят лет страдаю. И конца не видать. Так что эта неприятность с цейлонским чаем, она, знаете, меня не выбьет из колеи. Конечно, я не могу себе позволить так вот взять и решить: говорить правду или нет в данном случае. Ведь от этого зависит будущее нашего государства. Поэтому я думаю: мы соберем необходимое число подписей и решим на всенародном референдуме, говорить мне правду или вообще промолчать. Тем более что отношение мое к Северной Корее все прекрасно знают. Вот так я скажу, госпожа Тэтчер. И вы можете меня после моих слов считать своим другом, я вам скажу откровенно. Вы мне напоминаете мою маму. И немного бабушку Раисы Максимовны. У вас смешанные черты характера. Главное, что у вас зубы хорошие. Вчера на этих сухарях половина Политбюро мостов лишилась.
- Мне иногда кажется, мистрис Тэтчер, когда он так говорит, - что я схожу с ума. Но потом возвращаюсь, - созналась Раиса Максимовна.
- Что-то у меня тоже... А у вас нет чего-нибудь попроще в программе? – поинтересовалась Тэтчер.
- Да все такое, примерно одного плана. Знаете, когда всю жизнь ходишь по минному полю, то вырабатывается привычка к полету...
Зазвонил телефон. Горбачев взял трубку.
- Да... Президент вас слушает... Так... Да, я слушаю... Конечно, это я... Ну, президент вас слушает, кто же еще... Ну, как я могу доказать?.. Госпожа Тэтчер, скажите этому ослу, что я Президент.
Тэтчер взяла трубку из руки Президента.
- Это действительно Президент... А я премьер-министр вашей злополучной державы Маргарет Тэтчер... Да, по контракту. А кто говорит?
Тэтчер немедленно вернула трубку Президенту.
- Я готова изучать русский язык и дальше, но не до таких пределов.
Горбачев отставил трубку от уха и дал абоненту высказаться. А потом пояснил:
- Это уже не она, это я. Я эти выражения знаю с детства. Кто говорит?.. Ах, это вы... Я так и подумал. Сейчас буду, - он положил трубку. - Я вынужден покинуть вас на несколько минут. Вы, госпожа Тэтчер, поговорите пока с Раисой Максимовной, только, я умоляю, не касайтесь шахтерского вопроса в Уэльсе.
Горбачев ушел, а дамы некоторое время сидели молча. Пока Маргарет Тэтчер не посчитала нужным спросить:
- Вы это платье, миссис Горбачева, сами шили?
Немая сцена. Раиса Максимовна не в силах была произнести ни одного слова. А затем выбежала, искусно сдерживая рыдания. Тэтчер кивнула, как будто поблагодарила сама себя, и начала профессионально исследовать содержимое возможных тайников. Из-под дивана она выудила пару банок ананасов. Возмущенно фыркнула, спрятала туда, где взяла и снова села на прежнее место.
7.
А Горбачев в это время передвигался по лабиринтам, шкафам, нажимал потайные кнопки, проникая все дальше по направлению к кремлевскому кабинету. В приемной его ждали Язов с Полозковым.
Горбачев вошел в кабинет и предложил им с порога:
- Входите, товарищи.
- Насчет товарищей вы рано говорите. Это надо доказать, – сказал Полозков.
- Ну, Иван Кузьмич, вы как всегда все в трагедию превращаете. Перестройка для вас - трагедия. Многопартийность - смертельная обида...
- Вы зачем привезли эту бабу?
- Вы, товарищ Полозков, думайте. Думайте! Я человек женатый и не позволю, знаете, тут...
Язов вдруг захохотал. И так же неожиданно умолк. Полозков долго смотрел на министра обороны.
- Язов, ничего смешного. Я скажу, когда будет смешно, - и спросил у Горбачева: - Я на дурака похож?
- Вы, Иван Кузьмич, задаете некорректный вопрос. Ну, а если я скажу - похож? Как вы себя будете чувствовать?
- Вы еще на тот вопрос не ответили, а уже задаете свои.
- Так вы бы сказали мне, что мы договариваемся именно таким образом. Мысль, Иван Кузьмич, должна иметь не только тенденцию к развитию, но и предысторию.
- И генералы все категорически, - сказал Язов.
- Вот! Молодец, Язов! А то он нас снова уведет.
- Офицеров селить негде. И все кричат: министр, министр! А мне стройбат расформировывают. Куда мне узбеков девать?
- Язов! Ты вернись к первому вопросу, - потребовал Полозков.
- Чего?
- Ты первый вопрос ему задай, который задал в начале. Давай, Язов. Мы его загнали в угол.
Язов помолчал и сказал:
- Тебе надо лечиться.
- Это ты мне предлагаешь? Мне?.. Ты! Недоразвитый!
Язов молниеносно бросил руку в кобуру на ремне и застрелил Полозкова.
- Ой, что там такое?! – спросил Горбачев у пистолетчика, и показал рукой за его спину. - Откуда они взялись?!
Пока Язов поворачивался, готовый к перестрелке, Горбачев сбежал. Язов посмотрел на Полозкова, на пистолет... и после значительного размышления застрелился сам.
8.
Горбачев через все ту же систему лабиринтов, шкафов и потайных дверей вернулся к молчащим дамам. Обстановка у них арктическая.
- А вот я пришел. Продолжим, так сказать, чаепитие? Раиса Максимовна, плесни мне запрещенного чайку.
- Что там хлопнуло? – спросила она, наливая чай.
Горбачев, прихлебывая, сказал:
- Переучет.
- Похоже на пистолет Макарова, - сказала Тэтчер.
- Хорошо вы подготовились, госпожа Тэтчер, к нашим условиям. Поздравляю.
- Я все делаю качест... – начала Тэтчер. В это время раздался второй хлопок. Это Язов застрелился. - Кого вы мне посоветуете взять министром обороны?
Горбачев, прихлебывая, сказал:
- Язова.
- Так он, наверное, застрелился.
- Ну и что в этом такого необычного?
- Вы хотите держать труп в своем кабинете?
Раиса Максимовна отшвырнула сухарь, со стуком поставила чашку, сказала «фу!» и вышла.
- Она не любит про мышей и про трупы. Это ее особенность, - сообщил Горбачев.
- Я понимаю, если бы я говорила о каких-то раздавленных танками демонстрантах или младенцах, вырезанных из животов беременных женщин...
- О, черт вас побери! О-о! – воскликнул Горбачев и тоже убежал, с трудом сдерживая рвоту. Судя по направлению топота – к санузлу.
9.
Тэтчер в стиле Джеймса Бонда аккуратно и быстро оценила обстановку, затем открыла двери, в которые выходил Горбачев, и в полной растерянности замерла: перед ней змеилась система лабиринтов.
- Мэгги... – услышала она чей-то шепот и вздрогнула.
- Кто здесь?
- Это я...
Из тьмы кремлевских потайных ходов показался Адик, столетний старик, поразительно кого-то напоминающий.
- Кто вы? – спросила Тэтчер, ожидая рассказа о 37 годе.
- А-а... долго рассказывать. Мэгги, я вас об одном прошу: не забудьте того, что я для вас сделаю.
- А что вы сделаете?
- Вы ведь хотите пройти в его кабинет?
- Хочу.
- Я вас туда проведу.
- Ведите.
- Сначала обещайте мне.
- Обещаю.
- Я не верю англичанам. Но ничего другого не остается. Идите за мной.
И они пошли. Всеми тайными тропами Политбюро и лично Генсека. Перед приемной Адик остановился.
- Все. Мне туда нельзя.
- Но кто вы? Как вас хотя бы называть?
- Меня все зовут Адик. Представляете? Человеку лет девяносто с гаком, а его зовут Адик. Ох.
И скрылся.
10.
Тэтчер вошла в приемную. Там сидели два недавних покойника - Язов и Полозков, с папками на коленях, готовые для доклада. Они очень удивились.
- Быстрее, господа. Через три дня русские должны быть накормлены, - сказала Тэтчер, входя в кабинет и приглашая их за собой.
- Зачем вы закрываете дверь на ключ? И не называйте нас господами. Наши отцы и деды клали свои жизни, - строго сказал Полозков.
- Ну, хорошо, мужики, хорошо. Садитесь.
Полозков с Язовым сели.
- Я повторяю, если вы не расслышали: через три дня русские должны быть накормлены.
Полозков и Язов сидели неподвижно, как идолы.
- Я понятно выражаюсь? Или повторить по-английски?
- А как это, интересно, вы, гражданка, так быстро выучились по-нашему? – спросил Полозков.
- Хорошо. Условия задачи усложняются: русские должны быть накормлены через три часа.
- Извиняюсь. Это что, у вас с собой? – спросил Язов.
- Что?
- Еда.
- С собой, - ответила Тэтчер, вглядевшись в Язова.
- Я был в Англии. В городе, этом... как его... стратегическая цель восемнадцать... ну, у моря...
- Все города в Америке и в Англии с одинаковыми названиями. Только впереди "Нью". Например, Нью-Йорк. Можно спутать, - сказал Полозков.
- Ничего. Одна туда, одна туда, - успокоил Язов.
- А если две туда, а туда ни одной?
- Нет, у нас там четко. У нас любой прапор сразу... Лондон! Во! Я там был. И эти, местные, все с собой. Едет куда-то, и у него хлеб с колбасой и бекон. Вот я люблю! Я два вагона заказал. Так люблю этот бекон. Он такой тонкий, значит, и прямо его берешь в батон штук двадцать...
- Как же вы говорите, что прапор? – усомнился Полозков. - Я мало знаю прапоров, умеющих на иностранном.
- А вы когда служили?
- А вот - никогда! И - что?
- Да... Это, конечно, тогда трудно доказать. Если б вы тогда служили, да вас сейчас повезти по частям... Прапор здорово возрос. Сидит, понимаешь, такая песчинка, а у него там кнопок, кнопок! И эти, мигают. Гуси, значит, еще там взлетели, а у меня ракеты - у-у-у! Такой звук - о-о-о! А еще - а-а-а! А потом - кламц! Отбой.
- Я потрясена, - Тэтчер, действительно, выглядела подавленной. - Как он с вами управляется? Но задача остается прежней.
Полозков одобрительно кивнул головой на ее наивность. Даже крякнул от удовольствия, что она такая дура. Вечно эти западные из себя корчат. А простых вещей не понимают.
- Вот вы думаете - вас пригласили, уплатили валютой, и теперь вам надо себя показать. Это напрасно. Только себе во вред.
Он помолчал.
- У нас Лев Толстой еще сказал: эту сволочь кормить можно, но накормить нельзя, - значительно добавил Полозков. Но зря он не обратил внимание на Язова.
- У нас один тоже повторяет, - сказал Язов. - Я думал: сам. А он, оказывается, Толстого читал. Ну-ну.
- А еще Сергей Михалков очень иногда говорит, - продолжал по-прежнему не обращать внимания на Язова Полозков. - Правда, заика. Но важные вещи. Как, говорит, русского ни корми, он еще смотрит.
- Куда? – не понял Язов.
- Он еще смотрит.
- Куда?
- Он еще смотрит, я говорю! Еще! Еще!
- Вот вам надо было служить. У нас четко, понимаешь!.. Смеется тут! Умный!
- Кто умный? Я - умный?! – поразился Полозков.
- Ты! У-умный!
Полозков лихорадочно задвигался. Обвинение было страшное. В народе так клеймили отверженных.
- Значит, я умный, да?.. Умный я, оказывается... Умный. Это ж надо... Может, ты еще скажешь - литературу всякую читаю, постороннюю?
- А как же? У-умный, да еще в очках!
- Ух ты, какой... Вот ты какой, оказывается... Ну-ка, гражданка, давайте отойдем.
И Полозков, крепко взяв Тэтчер за локоть, отвел ее в угол кабинета, туда, где раньше сидела стенографистка.
Язов все время их разговора бурно дышал, выпятив челюсть.
11.
Полозков кивнул головой, отпустил локоть (Тэтчер с гримасой боли помассировала его, но только после того, как Полозков повернулся) и пошел кошачьим шагом к Язову, выпячивающему челюсть все дальше, так, что она напоминала выдвинутый нижний ящик комода:
- Вы арестованы!
- Кем?!
- Вот ей!
- Ты что меня... врагу сдал?!
- Она теперь наш премиер! Отдать оружие!
- За что?
Полозков не нашел, что ответить и снова взял Тэтчер за локоть. Хорошо, что уже за левый:
- Отойдем, гражданка, еще на миг.
Они отошли, и вскоре Полозков вернулся, получив инструкции:
- За использование служебного положения в корыстных целях!
- Чего?
- Продукты прячешь от населения в военных складах!.. "Чего"!.. Лаптем-то не прикидывайся! Плюс два вагона бекона на батон размазал! А сколько ты в ракетных шахтах колбас понавесил? Ты что думаешь, партия ничего не видит, ничего не слышит? Да партия как раз и организовала это дело, но только так, чтоб всякие лапти языком не молотили где попало! Это ж надо! Два вагона с беконом он из Лондона пригнал! Ну, пригнал! Ну, слопал! Ну, кто теперь докажет? У тебя ж сортир-то в общую сеть подключен, голова садовая!
- Я обычно на даче живу.
- Ну, и что? А ходишь-то, как все, в рабочее время?
- Я часто хожу.
- У тебя что, кишечник барахлит?
- Много ем, - сказал Язов просто.
- Ну, тем более, сдай оружие! На диету сядешь.
- Я хочу позвонить.
- Сообщников предупредить? Не удастся, генерал, - зловеще сказал Полозков.
- Я маршал.
- Через три часа будешь уже прапором.
- У меня эти... рыбки не кормлены.
- Кета? Или севрюга?
- Гуппи.
- Что?
- Гуппи. Самка и три самца. И их детки.
- Ну, если детки... Детки! Надо же, еще и детки... – Полозков растрогался. И обратился к Тэтчер за рекомендациями: - Как поступим, гражданка, то есть, Маргарита Ивановна?
- Принимайте решение. Я свою задачу поставила.
- Ишь, принимай решение... А кричали - железная леди! железная леди... а простого вопроса не решит. Мда... Слушай, Язов, я что-то в сортир возмечтал, минуты на полторы-две. Понял?
И Полозков удалился в потайную комнату.
А Язов неожиданно резво накрутил диск телефона:
- Анатолий!.. Это я. Быстро слушай: всю муку, мясо, консервы, макароны, телевизоры, пальто, ткани, бульдозеры, турбины, реакторы, спички, сигареты, водку, циклодол, аспирин, вату, лес, нефть, рыбу, бриллианты, платину, креветки, скакунов, клюшки, бюстгальтеры, соболей, сгущенку, бумагу, пиво, а также остальное имущество, которое без накладных, срочно выпускай в торговую сеть...
Тут появился из потайной комнаты Полозков.
- ...используя вагоны, грузовики, самолеты, вертолеты, БТРы, танки, ракеты стратегического и среднего радиуса, катера, эсминцы, понтонные переправы, военторг, тоннели, фельдъегерей, политработников, строительные войска, конные дозоры, воздушнодесантные войска и морскую пехоту, телефонисток, библиотекарей... - только здесь Язов заметил Полозкова, резво отправившего свои надобности: - ... все это, значит, сделаешь для того, чтобы самочка не подохла.
И положил трубку.
12.
- Маргарита Ивановна! – вскричал Полозков. - Вы что ж меня так подвели? Братские, можно сказать, партии, меня самого иногда консерватором зовут, я не обижаюсь, хотя помню, кто, - и вы телефон не вырвали! Он же из-под трибунала ускользнул! Как же вы теперь своему министру обороны в глаза поглядите? Это ж с вашей стороны государственная измена то, что вы не ослабили обороноспособность противостоящей стороны! Язов, арестуй ее, мы им в посольство позвоним, пусть судят. Пусть устроят, как с Розенбергами!
- Это я, что ли?!
- Ну, я арестую, я. Дай мне твой наган. Только покажи, где нажимать.
Язов вытащил табельное оружие:
- Ты хитрый, как Берия. Но на каждого Берию есть свой Жуков. Руки вверх!
- Убери... Убери это!
- Руки вверх!
Что оставалось делать Полозкову? Он поднял.
- Извиняюсь, - обратился Язов за помощью. - Что с ним теперь?
- Это непростой вопрос, - сказала Тэтчер. - Вы знаете, маршал, как я принимаю решения, если не знаю, что делать?
- Не знаю. Я ложусь спать.
- В вашей стране принято так, а я бросаю монетку.
- Надо запомнить, - задумчиво сказал Язов.
Тэтчер вынула из кошелька пенни.
- Решаем таким образом: орел - мы его расстреливаем на месте, решка - после суда.
- Ясно. А что за суд? – спросил Язов.
- А мы его тут же и осудим.
- Ага. Кидайте, я готов, - обрадовался Язов. - Прямо на лету, она еще лететь будет, а я его уложу. Так уж я очкастых не люблю.
- Стойте! – заорал Полозков. - Вы что?! Мы вас ради этого приглашали, госпожа Тэтчер? Вы нас мирно накормите, без расстрелов!
- А больше не будет. Вот только вас расстреляем и все, - рассудительно сказала Тэтчер.
- Но как же я узнаю, что больше не будет? Я ведь уже буду мертвый! – удивился Полозков.
- Действительно, как? – заинтересовался Язов.
- Но вы-то остаетесь жить.
- Ага, - согласился Язов и задумался. - А как я ему сообщу?
Тэтчер вышла из себя:
- Ну, хорошо, если вы так настаиваете, мы вас тоже расстреляем, тогда и сообщите.
- Это уже будет второй расстрел! - прицепился Полозков.
Тэтчер стояла как скала:
- Ничего подобного. Вас мы расстреляем за организацию голода, а его по собственному желанию.
- Я не хочу на тот свет! – завопил Полозков. - Я в Бога не верю! Мне страшно!
- Тогда отменяйте саботаж и распускайте партию.
- Никогда, - гордо сказал Полозков, но руки перед Язовым не опустил.
- Что ж. Видит Бог, я этого не хотела, - и Тэтчер бросила монетку.
Пока та крутилась, произошло два события: Полозков успел прокричать:
- Я согласен! Черт! Я думал, это понарошке!
... а Язов совершил еще два, так сказать, поддела: крикнул в ответ Полозкову:
- Да здравствует Сципион Африканский и генералиссимус Суворов!
... и застрелил Полозкова.
- Решка, - сказала Тэтчер.
Но Полозков уже лежал.
- Поднимайте секретаря, – буднично сказала Тэтчер.
- Я стреляю редко, но метко.
- Дайте-ка пистолет.
Маргарет Тэтчер забрала у Язова табельное оружие, выстрелила в голову сама себе, а потом в висок обезумевшему Язову. Тот упал.
Тэтчер хмыкнула и внимательно осмотрела пистолет.
- Мне не раз говорили о том, что ни одному генералу в мире не доверяют боевое оружие. И тут у них полнейшая анархия.
13.
Тэтчер вышла из кабинета и снова попала в страну кремлевских лабиринтов.
- Адик! – позвала она.
Тут же возник Адик.
- Все удачно?
- Удачно. Вы кто по национальности?
- Не скажу.
- Горбачев знает о вас?
- А кто он такой - Горбачев?
- Откуда вы знаете меня?
- Мэгги, вас все знают.
- Ведите меня, хитрый старик.
И они пошли. Но Тэтчер не могла жить без развития своих способностей к общению.
- Неужели человек сохраняет честолюбие до полного своего распада? – неопределенно сказала она. - Удивительно.
Адик тут же клюнул, как мелкая плотва.
- Мэгги! Вы меня смертельно обидели! Вы видите, я плачу?
- Не вижу.
- Это потому, что у стариков источник слез слишком глубоко. Я по вашему поводу стану лить слезы через неделю.
- Чем я могла вас огорчить, не зная вас?
- Почти полстолетия я не видел женщин. Но тогда я не производил на них впечатления полного распада! О, как я, оказывается, стар, майн готт!
- Вы не только стары, но еще и глупы. И не смейте называть меня Мэгги! Чертов бош!
14.
Правда, они уже подошли к квартире Горбачева, и можно было выругаться. Таковы все англичане.
Только она села на диван, как появился Горбачев из туалета. Он снова был свеж, выбрит и невозмутим. Такое впечатление, что его и не тошнило никогда.
- Простите, госпожа Тэтчер. Раиса Максимовна разбила чашку, которую ей подарила ее бабушка к окончанию университета, и я склеивал ее клеем БФ. Знаете, замечательный клей! Эту чашку она бьет раза три в год, а я все клею и клею. Чашка уже похожа на амфору из глубин Эгейского моря. Мы из нее даже пьем иногда. Когда хочется отравиться.
- Что у вас за немец здесь пасется?
- Где?
- А вот за этой дверью.
- Ну, что вы. Какие там немцы. Там у меня только члены кабинета, - решительно сказал Горбачев.
- Вы обвиняете меня во лжи? – немедленно возмутилась Тэтчер.
- То есть?
- Я сказала.
- Что ж, я не глухой, - сказал Горбачев, и задумался. - Действительно, за той дверью у меня только члены кабинета. Но вы увидели там немца. Может быть, это был Иван Кузьмич Полозков? Такой в очках, суховатый? Да, он похож на Геббельса. Но тем не менее родился еще до войны. Надо подать запрос в исторический архив: посещал ли Геббельс в тридцатые годы Нечерноземье...
- Вы обвинили меня во лжи! – попыталась вырваться из тисков горбачевской логики англичанка. - Ваш Полозков и тот немец, которого видела я, не имеют ничего общего!
- А вы не спешите, госпожа Тэтчер. Куда нам спешить? На нас никто не нападает. Раиса Максимовна заваривает новый чай, на этот раз турецкий, по вашему желанию, а мы разберем ситуацию. Итак, вы встретили за этой дверью...
- ...немца, лет девяноста с гаком, он так выразился. Его зовут Адик.
- Может быть, это был Пуго, Борис Карлович, наш министр внутренних дел?
- Я улетаю, господин Горбачев, - Тэтчер поднялась. - Тут же. Немедленно. И разрываю контракт, если вы через десять минут не представите мне информацию об этом немце. Я не привыкла играть краплеными картами.
- А что вы там делали, за этой дверью?
- Я исполняла там свой служебный долг.
- Ох. Служебный долг. Если бы хоть один человек в мире сумел провести прямую линию от служебного долга к какой-то общественной пользе. Послушаем, что у нас слышно о выполнении вами служебного долга.
И Горбачев включил телевизор. На крошечном экране телевизора КВН, усиленном водяной линзой, диктор Молчанов походил на сомика.
- Сегодня наш новый премьер Маргарет Тэтчер в свойственном ей стремительном стиле собственноручно расстреляла в служебном кабинете двух представителей старой системы. Посмотрите репортаж из магазинов Москвы.
Появился зал Елисеевского магазина, и ликующая пожилая москвичка в сбитой на затылок шляпке закричала сквозь праздничный гвалт возбужденных расстрелами людей:
- Я потрясена! За всю свою жизнь я не видела такого изобилия в магазинах! От имени всего нашего народа говорю: переезжайте к нам навсегда, Маргарита Ивановна! Мы вас изберем императрицей, а мужа вашего - султаном азиатской части! Пусть и там людям будет хорошо!
Горбачев выключил телевизор. Теперь он имел право на долгое осуждающее молчание. Но не на ту напал. Тэтчер молчала высокомерно, квалифицированно, как в палате общин. Так что трудно сказать, кто одержал верх. Потому что Горбачев прервал молчание всего лишь как мужчина, не более того.
- Так. Значит, и вы начали с того же самого.
- Пойдемте покурим, - предложила Тэтчер, сбивая его с позиции.
- Я не курю.
- Я тоже не курю. Но на всякий случай у меня есть "Филипп Моррис".
- Я "Филипп Моррис" не курю.
- Другого у меня нет.
- Ну, ладно. Давайте "Филипп Моррис".
- Пойдемте там, в шкафу, покурим, - продолжила Тэтчер давление. - Без свидетелей.
- Лучше через стеночку.
- Почему?
- Слухи, знаете, рождаются, как трупные черви, из ничего... – легко сказал Горбачев, побивая англичанку там, где она уже как бы победила. И даже промотала плоды победы.
«Силен», - подумала Тэтчер, и обозначила новую степень отношений:
- Хорошо. Не развивайте. Покурим через стеночку. Как в исповедальне.
15.
Они вышли в мир диггеров, нашли подходящий скворечник и устроились там через стеночку. Тэтчер достала из сумочки пачку «Кэмела». Горбачев виду не подал на очередной обман Запада. Видимо, считал вообще всех людей аморальными. А Тэтчер просто привыкла продавливать ситуацию. Всегда. Но иногда мучалась, когда попадала на приличного человека. Но не сегодня.
- Как, ничего? – задушевно спросила она.
- Да ничего...
Некоторое время были слышны только выдохи.
- Слабоват табак? – продолжила она совсем уже в стиле Василия Теркина.
- Да ладно...
Не понимала она его. А непонимание вызывало в Тэтчер только злобу. Горбачев в этом смысле был буддистом. Или все понимал.
- Вы почему так много врете? – грубо спросила она.
- Да жизнь такая...
- Вы серьезно хотите подружиться с Западной Европой и американцами?
- А кто меня знает... – сказал Горбачев с предельной искренностью. Одинокий на всем пространстве от кварков до квазаров.
- Ну, хорошо. Когда вы слышите словосочетание "Западная Европа", что за желание у вас возникает? Самое первое?
- Желание? Хм... Желание... что-нибудь съесть. Вкусненькое.
- Ну, это понятно. А следующее?
- И следующее, - терпеливо сказал Горбачев.
- Бедный. Я вам бекона пришлю из посольства.
- Нет. Ни за что! Ни в коем случае!
- Вот вы ведь честный человек, я знаю. Но почему вы так много врете?
- А вам действительно интересно?
- Безумно! Я готова разорваться от нетерпения! – ей представилось на миг, что сейчас она узнает тайну этого человека.
- Ну, так слушайте. Во-первых, я никогда не вру...
- Ложь.
- Во-вторых, все вокруг хотят, чтобы я врал...
- Это правда.
- И, в-третьих, вы сами, госпожа Тэтчер, врете на каждом шагу! Но это почему-то вас не удивляет ни на гран, - убийственно наивным и спокойным голосом закончил он.
Тэтчер ударила кулачком в стену (это еще раз доказало полную гениальность Михаила Сергеевича):
- Как вы смеете! Я - леди!
- Моя Раиса Максимовна происходит из императорской династии Тан, - сообщил Горбачев невозмутимо. - Тем не менее, заваривает для меня чай и подает тапочки.
- Вы азиаты! Хамские ханы! Или ханские хамы! Что одно и то же! Вы лжете даже своему Богу! Потому что ваш варварский Бог - тоже лжец!
16.
И тут загремел барабан. Он долго гремел в полутьме подземелий, приближаясь, потом уходя куда-то вбок по лабиринту, и снова приближаясь. Тэтчер на этот раз немного сдрейфила, схватив за руку побледневшего Горбачева.
А появилась всего лишь Валерия Новодворская с колчаном свернутых в трубку портретов. За нею следовал барабанщик, исполняющий нечто скорбно-мрачное. Третьим шел член Демократического Союза в очках.
Валерия Новодворская, увидев Горбачева, а еще пуще Маргарет Тэтчер, достала из колчана его портреты и начала один за другим рвать. Гремел барабан, исполненный все того же средневековья.
- Долой коммунистическую диктатуру! – через равные промежутки времени кричал дээсовец в очках. - Да здравствует северо-западный путь развития!.. Русские! Становитесь евреями!.. Евреи! Становитесь русскими!.. Рабы! Становитесь в очереди к специалистам по генной хирургии!.. Коммунисты! У вас два пути - на фонарь или на Голгофу!
Дээсовец, готовый к очередной серии лозунгов, сделал паузу, переступил с ноги на ногу, и оказался схвачен чьими-то лапами. Тут же из-за шкафов раздались звуки ударов и вопли дээсовца.
Валерия Новодворская, как ни в чем не бывало, продолжала рвать портреты. Барабанщик продолжал барабанить.
Наконец, портреты окончились. Барабан смолк. Валерия Новодворская недовольно покачала головой, ожидая дээсовца. Тот появился растерзанный и без очков.
Барабанщик врезал что-то уже совершенно из глухого времени человечества, и они ушли, так и не совершив попытки к диалогу.
- Долой союз армии и КПСС в лице двух дебилов! – прокричал дээсовец напоследок глубоко прочувствованное решение, поскольку это было обращено в сторону недавнего побоища.
17.
Оттуда выскочили Язов с Полозков, но - поздно. Как и было, очевидно, запланировано.
- Это моя квартира или я уже здесь не живу? – спросил Горбачев. - Кто их сюда пустил?
- Я, - сказал Полозков.
- Зачем?
- Потому что вам пора посмотреть жизни в глаза и правде в лицо! и принять, наконец, решение!
- Какое решение?
- Об этой... вот об ней. Она сделала попытку нас уничтожить. Покажи, Язов, куда она в тебя попала.
Язов показал лоб, подойдя к аварийному свету.
- Вот… Она думала, что мы такие дураки. А у нас давно все кости бронированы изнутри.
- Как? – поразилась Тэтчер. - Вы и это украли? Завтра же все ваше посольство вылетит из Лондона, как миленькое.
- Язов! Ты выдал государственную тайну! – сказал Полозков.
- Надоел ты мне, Полозков. Я знаю, где у тебя уязвимая точка. Не зли!
- Язов, а ведь решением ЦК ты можешь быть разбронирован.
- Я?
- Да, ты. И тогда тебя можно будет подстрелить из мухобойки.
- Меня?
- Больше того. Мы отзовем у тебя реанимационную машину и ты от страха умрешь. Как Косыгин.
- Как Косыгин?
- Ну, не помню точно. Как Ахилл.
- Какой Ахилл?
- Я в школе изучал, Язов, пока ты девчат на реке из рогатки подстреливал.
- Каких девчат?
- Голых.
Язов давно потерял нить разговора и наугад спросил:
- Куда?
- Не знаю, куда. Наверно, в задницу. Тугие такие девахи, Язов! От них камни отскакивали и рикошетом - прямо тебе в лоб. С тех пор у тебя трудно с переходом на очередную мысль.
Язов навсегда заблудился в Полозкове и, повторяю, разговоры вел наугад. Поэтому часто пытался их вывести к простому решению вопроса.
- Чего? – и, обращаясь к Горбачеву, попросил: - Убери его от меня. – Он встал на колени. - Христом богом прошу. Убить не умею, и видеть не могу. Или пошли в дальний гарнизон простым прапором, хоть в баню, белье выдавать.
- Встаньте, встаньте, Язов! Что вы, в конце концов: члены одной партии! К тому же мы тут с вашим премьером посоветовались и решили дать тебе следующее воинское звание. Будешь генералиссимусом и тогда членские взносы можешь платить мне лично.
- За что?! – вскричал Полозков. - Это ж после Суворова и Сталина! Да народ вас сметет за оскорбление!
- А вам, Иван Кузьмич, давно пора носить титул светлейшего князя.
Полозков встал на колено:
- Спасибо.
И поцеловал Горбачеву руку.
- Ну, а теперь идите. И не напиваться мне тут! Снова в кабинет не войти будет!
Язов и Полозков, кланяясь, так, задом, и ушли. Уже вне видимости счастливыми голосами, но очень фальшиво, запели: "Скакал казак через долину".
18.
Тэтчер стала очень задумчивой. В ее голове происходила непривычная работа соотнесения и самоидентификации. Окончательных результатов ждать было рано, но о предварительных она сообщила:
- Я преклоняюсь перед вами, Горбачев. Боже! С кем вы работаете.
- Они все думают, что можно одной рукой ломать, а другой - строить!.. – с горечью промолвил Михаил Сергеевич. Но, очевидно, его больше занимала другая мысль. Это как если бы человек пешком достиг двух полюсов, а потом начал судиться из-за протечки в кухне. - А как в Англии, миссис Тэтчер, поступают с такими вот, которые рвут портреты?
- Честно вам сказать - к сожалению, никак. Это их право.
- Может, все-таки посадить на год-два? – с надеждой спросил Горбачев.
- Посадите. Но в следующий раз они перейдут к оригиналам.
- Не глупо. А то мы тут отвыкли мыслить просто. Все нам надо левой ногой почесать правое ухо. Но я ее все-таки пугану, - заключил он, подтверждая тем самым скачкообразность движения гуманизма, его произвольный маршрут и неожиданное чемпионство.
- Напрасно. Но мы закончим сегодня наш завтрак?
- Прошу.
Они вошли в гостиную. Там уже сидела неподвижная Раиса Максимовна.
19.
- А мы тут решили один важный вопрос, - оживленно сказал Горбачев.
- Два, - добавила Тэтчер.
- Тогда уж – три, - воспользовался Горбачев предоставившейся возможностью.
- Мой самый важный вопрос был связан с вами. Я удовлетворена своим решением остаться в России, пока народ не изменит свой землистый цвет лица. Может быть, здесь все ваши беды: люди не способны радоваться жизни из-за химического состава крови. Салат! Вот путь к цивилизации!
- Где ты был, Михаил? – тихо и внешне совершенно спокойно спросила Раиса Максимовна.
- Мы покурили с госпожой Тэтчер. Потом пришла эта сумасшедшая...
- Это ложь. Вы оба возбуждены. Отвратительно.
Даже Тэтчер не нашла что сказать. Хотя и была польщена.
- Рая. Замолчи.
- Может, это надо вам для политики. Но у тебя дочь, Михаил!
- Молчи, Рая. Молчи.
- Я не буду молчать! Ее уже по телевизору называют императрицей! Хотя она простого звания! А мои предки...
Вдруг Горбачев ка-ак дал кулаком по столу:
- Молчи, я сказал!!
но тут же подпрыгнул, и затряс рукой, и заохал, и так далее, что бывает с людьми, никогда по столу не бившими, но решившимися на этот шаг, предварительно не тренируя плоскость удара и не учитывая некоторую костистость кулака.
- Больно? – страстно воскликнула Раиса Максимовна, как будто в экстазе. И она упала на колени, взяла в свои две руки горбачевский кулак и начала на него поддувать.
- Больно, дорогой мой?.. Мой хороший! Сейчас пройдет. Сейчас. Ты ведь даже на бронирование костей не согласился. И откуда в тебе такая хрупкость конструкции? Ведь ты же крестьянИн... А! Я знаю. Да. Ты прямой потомок императорской династии Сун...
- Раиса! – он вырвал кулак из ее рук, превратив его в ладонь. - Я - коммунист! И ничей я не потомок!
Раиса Максимовна растерялась.
- Но как же? У каждого человека были какие-то предки. Это еще Дарвин доказал...
- Твой Дарвин - дурак!.. Извините, госпожа Тэтчер, это я безотносительно к национальности.
- Вы считаете ошибочной теорию Дарвина?
- Я считаю ее апофеозом научной тупости! – закричал Горбачев, выйдя из себя. Так он не любил физическую боль. - Самодовольное насекомое решило навести порядок в непознаваемом Божьем тво...
И Михаил Сергеевич застыл с раскрытым ртом. Хорошо, что не на заседании Политбюро.
- Михаил Сергеевич, вы - верующий?!.. – обрадовалась Тэтчер.
На что Раиса Максимовна не могла не ответить:
- Михаил! Ты меня снова пугаешь!
- Раиса. Заткнись, - сказал Горбачев, уходя.
20.
- Не смейте говорить с ним, как с полным идиотом!
- Это наше семейное дело! Мадам!
- Я на таком уровне разговаривала в последний раз с шахтерами Уэльса! Дайте мне, в конце концов, работать! Черт вас всех разорви!
- Побери.
- У вас завидное хладнокровие! Черт вас разорви!
И Тэтчер, хлопнув дверью, ушла вслед за Горбачевым, в ту же дверь!
Раиса Максимовна была просто раздавлена этим обстоятельством. Она сидела чутко и трогательно. Затем начала тихо выть. Затем рыдать. Все еще рыдая, она вышла в противоположную дверь, ведущую через лабиринт к кабинету. Видимо, ее гнало желание узнать, где это случилось. Или еще какое-то загадочное женское желание.
В лабиринте темно, тихо.
Раиса Максимовна шла, вытянув вперед руку.
21.
И эту руку кто-то заломил. Раиса Максимовна завизжала. Но ей зажали рот ладонью.
- Ишь ты! – раздался чей-то знакомый голос. - Я тебе покусаюсь!
- Кусается? – спросил второй знакомый голос.
- Кусается! Еще как! – сказал первый знакомый голос.
- Ты не давай ей кусаться.
- Эти дээсовцы - они как дикие звери!
- Я бы им все зубы вырвал. Пусть бы тогда шамкали на своих митингах.
- Успокоилась.
- У тебя успокоишься. Ты не души ее! Не души!
- Да я не душу. Она сама успокоилась. Посвети-ка на всякий случай, что-то она обмякла.
- Ты смотри! поднимут газетчики хай - на весь мир прославишься, как душитель женщин - Синяя Борода.
Вспыхнул луч фонарика, оформляя из тьмы две физиономии. Одна их них держала Раису Максимовну на весу, правда, уже не за горло, а вторая держала фонарик.
- Язов, ты жену Президента задавил.
- А ты чего раньше не светил?
- А ты просил?
- Я ж из-за тебя в отставку вылечу! Ты!
- Я здесь не был! Все! Никаких отпечатков моих нет! Я удаля¬юсь.
Полозков удалился, насвистывая мелодию из «Кармен». Язов остался в одиночестве и темноте.
- Куда ты? Стой! – заорал он вслед мелькнувшему лучу.
Было тихо в подземном городе. Даже мыши не шуршали. Конечно, у Язова был свой фонарик. Но он был во внутреннем кармане мундира. Плоский, но очень сильный фонарик, похожий на флягу из нержавейки, которую Язов держал в заднем кармане галифе. Язов любил хороший медицинский спирт и бекон (вот для чего ему нужен был бекон! а не для обжорства!). Сейчас он не мог воспользоваться ни тем, ни другим, ни третьим, потому что у него были заняты руки. Конечно, если бы это была не жена Президента, а, к примеру, какая-то фельдшерица или телефонистка… Любую женщину ронять на пол нехорошо, это Язов понимал, но уронил бы ввиду бегства Полозкова. Что делать с президентшей? Что?.. Язов взмок от неопределенности.
- Раиса Максимовна!.. А?.. Ответьте мне!.. Я не виноват: мы тут сидели в секрете на Валерию Новодворскую… Раиса Максимовна! Эй!.. Вот тебе на... Тут бабу и так мнешь, и так - она только сопит... Что за наказание с ними со всеми... В общем, Раиса Максимовна, вы тут как-нибудь это самое... Чтоб само по себе, значит...
И Язов ее уронил, как обычную женщину, чтобы исчезнуть.
Исчез.
22.
Раиса Максимовна лежала недвижимо. Если и было дыхание, то различить его было невозможно. Конечно, если бы рядом был ее муж, он бы прислушался более настойчиво. А так – лежит и лежит, и никому дела нет. Будь ты хоть сто раз жена Президента. А вот уронил тебя министр обороны, предварительно придушив, и ты валяйся на цементном полу, когда мышь обнаглеет и своим крошечным влажным носиком ткнется в сгиб мизинца: что они там едят, эти мыши? где носятся? Воображение женщины всегда впереди ее поступков. И приходится признать, что ими движет прежде всего любопытство.
Но вот, наконец, показался какой-то источник света. Как мы и думали, это Адик с подсвечником, на котором три свечи. Адик сел на корточки около Раисы Максимовны, задумчиво оглядел ее и вздохнул. А потом тихо запел, как какой-то провинциальный дедушка у кроватки с внучкой:
- "Не картошка - объеденье, денье, денье... Пионеров идеал, ал, ал!.. Доннер-веттер, веттер, веттер, веттер, веттер, веттер, доннер-веттер нох айн маль!"
- Ах! - воскликнула Раиса Максимовна, очнувшись на грубом зернистом полу.
- Что, мое солнышко? – спросил Адик все в той же святочной манере.
Раиса Максимовна разглядела склонившееся над нею лицо, и это не доставило ей никакой радости. Вернее назвать ее первое непосредственное чувство чувством страха, смешанного с гадливостью. Хотя к людям она всегда старалась относиться чутко. Была даже ласкова к старикам и детям. А тут откатилась по не метеному бетону.
- Кто вы? Почему вы такой старый?
- Вторая женщина подряд! - поразился Адик. - О, горе какое! Я безнадежно стар! Ни одна из них уже никогда не попросит меня подержать зонтик, пока ей надо поправить чулок!
Раиса Максимовна бурно покраснела. Бурно покраснев, она вскочила на ноги. Вскочив на ноги, она вспомнила о своем общественном положении. Вспомнив о своем общественном положении, она с громадным облегчением подумала о том, что у нее есть муж. Муж! Какое счастье!
- Я не хочу в этом больше участвовать! – воскликнула она, как любимая дочь своего мужа. - Михаил! Заканчивай!
И ушла от Адика походкой "навсегда".
23.
Адик под звуки "Хорста Вес¬селя" провалился, как если бы в зернистом бетоне оказался сценический люк. Чего не бывает в секретных помещениях подземного царства.
Язов с Полозковым пролетели под куполом, раскинув руки, под песню "Все выше и выше и выше".
Валерия Новодворская и Маргарет Тэтчер проплыли на трапеции за шахматной партией под звуки гимна "Правь, Британия".
А Михаил Сергеевич Горбачев с корреспондентом газеты «Серпухов дейли» взялись рассуждать о русском пути.
24.
- Да, вы знаете, - сказал Михаил Сергеевич, - у каждого есть задача на всю жизнь. Цель, так сказать. Но редко кто ее выполняет. Да. Но я выполнил. И могу себе сказать: ну, кажется, все! Задача жизни выполнена.
- Вы хотите сказать, - высокомерно, нагло, беззастенчиво и тупо поинтересовался корреспондент, - что вашей целью было создание хаоса?
- Да нет, ну какой это хаос? У вас, у журналистов, перевернутая логика. Вы из какой газеты, я забыл?
- "Серпухов дейли".
- Надо же, до какой мелочи докатился... – пробормотал Горбачев. - Так вот: не может че¬ловек одной рукой ломать, а другой строить. Понятно? Поэтому самая важная задача - быстро и квалифицированно все разрушить. Лучший способ - это война, как в случае с Японией и Германией. А нет вой¬ны? Вы посмотрите в истории: так называемый Октябрь. Все кинулись созидать, строить светлое будущее! А разрушать? Дядя будет? Ведь надо же было вначале аккуратно разбить, уложить и пронумеровать. Составить план, провести нулевой цикл. И только потом строить. А что получилось? Какие-то начали навесы лепить, мансарды, пристрой¬ки, сараи. И все это, конечно, загнило, провоняло. До того провоняло, что рядом стоять нельзя было! И вот теперь, наконец, все старое грамотно и, заметьте, бескровно, разрушено. При моем посильном участии.
- Ну, это, так сказать, метафора. Что значит - разрушено? – продолжал наглеть корреспондент. - Насколько я помню, сначала вы продали несколько островов. И деньги тут же проели.
- Мда, единственное неудобство в сложившейся ситуации - безмерная наглость журналистов... Да! Проели! А потом отрезали еще кусок, на Западе! И его проели! Потом начали отрезать целыми областями! Республиками! За все получали деньги и проедали их! И чем дальше, тем быстрее! Что, и это вы не считаете разрушением?!
«Чего так завелся...» - подумал серпуховец.
- Ну, хорошо, хорошо, - примирительно сказал он. - Пусть это называется разрушением. Хотя, по-моему, ближе по смыслу было бы сказать просто – бардак.
«Единственное, о чем жалею сейчас - это о том, что разрушил КГБ... Негодяй... Видеть не могу...» - подумал Горбачев.
- Ладно, товарищ... – сказал он.
- Господин.
- Господин, да. Ладно. Вы там, в Серпухове, уже, конечно, считаете себя европейцами. А давно ли я его загнал, этот Серпухов, со всем районом в придачу, за двадцать миллионов крузейро?
- Недавно. Но вы, оставшиеся, снова проели эти крузейро! Я проходил по центральной улице вашей столицы, города Рузы, так у райпотребсоюза толпа людей стоит за спичками!
- Вот и хорошо! Вот и восхитительно! Настал миг моего торжества! Этот последний Рузский район Союза созрел для того, чтобы продать сам себя! И я его продам! – решительно сказал Горбачев. - У меня есть покупатель. Он сидит в приемной.
- А, этот, с мошной... Поздравляю. Ну, и последний вопрос: чему вы так радуетесь? Ведь вы, скажем так, по-журналистски, проиграли свою жизнь. Вместо того, чтобы стремиться к величию, вы стремились - и пришли в конце концов - к ничтожеству, к самоуничтожению.
- Да. Но учтите - это случилось впервые в истории. Все ваши великие безумцы оставляли после себя пустыню, а моя страна, проданная и воскресшая, сейчас живет и благоухает. Да что мне вам говорить! Вы же сами знаете, что Вологда, например, приостановила иммиграцию из Канады.
- Ах, вот оно что! Вы как тот страдалец за весь род людской...
- Все. Это мое последнее интервью, - твердо сказал Горбачев. - Единственное, что меня бесконечно радует и греет - это то, что к прошлому нет возврата! Нет!.. А теперь можете поприсутствовать при заключительном торге, - он открыл дверь и пригласил посетителя с мошной и в бархатной собольей шапке. - Входите, господин... как вас, извините?
- Иван Калита.
