Город сатаны. Роман 5
5. Преследователь
В третьем часу утра в июне студент-заочник Литературного института Глеб Зарецкий проснулся от холода.
Он лежал на скамейке у памятника Герцену (тогда ещё были четыре скамейки под кустами сирени - и сирень ещё дико росла, закрывая от прохожих с Тверского бульвара распивающих портвейн студентов - то есть это когда портвейн продавался и пился) и мёрз. Бывают посреди лета в средней русской полосе обманчивые ночи. Вечером мягко светят московские фонари и каждое парадное полно обещаний, а к половине второго наползет из пригородов леденящий кости туман, и тогда косяками вымирают бездомные московские люди. А Глеб был бездомный.
Он отличался одной особенностью, которая казалась ему не особенностью, а обычным делом: как только он просыпался, он тут же открывал глаза. На самом деле очень немногие так делают. Обычное дело это когда человек лежит какое-то время и привыкает быть не во сне. И во сне-то бывает несладко, но вот не во сне...
Глеб размахнул свое зрение на всё звездное небо. Где он? что было вчера? почему он здесь? - вопросы без ответов как тёмная стая кружили у чугунного Герцена, который как будто и не писал о своей семейной драме, о России не писал, а только стоял невзрачный, мешковатый на пьедестале и наблюдал за пьющими студентами, с его легкой руки замороченными русской общиной и диаматом.
Глеб тем временем вспомнил. Только однажды в жизни он испугался при пробуждении, когда одним из вопросов был "кто я". Сейчас было привычно, хотя люто болела голова. И бил озноб. Глеб вспомнил наравне со всем, одновременно, что сейчас середина июня и не должно быть так холодно. Однако же натриевые фонари окружали продолговатые ореолы, а липы смёрзлись. Именно липы. Смёрзлись.
Так начинал Глеб свои попытки войти в состояние. Пробовал строчку, и иногда выскакивала вторая. Потом надо было тут же рифму на одну из двух. Иногда выскакивали все три сразу. Но не сегодня.
Глеб встал. С минуту он молча смотрел на Герцена.
- Что, брат, не узнаёшь? - спросил Зарецкий, дрожа и зе¬вая. - Извини, спал я тут, пока ты бодрствовал... Ох, какой строгий... Это не ты, случайно, морозу тут напустил?
И Глеб полез через решётку на бульвар. Надо было искать парадное. Знал он одно такое, на Малой Бронной, с широким подоконником на пятом этаже. Бывает, даже горбушка там затаится, а то и пара пустых бутылок на утреннюю зорю.
"Да что ж так холодно?!" - прервал Зарецкий пустые мечтанья. Ни души он не видел, столица вымерла. Вымерзла. Вмерзла. Безмерызла. Глеб стучал зубами, поднимаясь мимо закусочной "Эльбрус" (вот когда это было - когда ещё деревья напротив "Лиры" не привозили уже взрослыми, весь квартал ещё жив был, без "Известий", но Пушкин стоял уже у "России". Стало быть, семидесятые годы, середина) - куда-то он в обратную сторону от Малой Бронной зарулил.
"Менты-то где?! - подумал Глеб, как бы убеждая себя в том, что он проснулся из сна в следующий сон. - Менты-то куда подевались?"
Действительно, ментов не было даже здесь, на главном неофициальном перекрёстке страны.
Стоял мирный Пушкин, склонив голову и прислушиваясь. Все московские литераторы на пьедесталах какие-то прислушивающиеся. А Гоголь так тот вообще зарылся в плащ, как в нору, от этой Москвы... Так думал Зарецкий, направляясь почему-то к Пушкину от Малой Бронной и широкого подоконника. А ведь наверняка там хранилось столбом на лестнице вечернее тепло, там даже горбушечка...
Зарецкий стал под поэтом. И так же склонил голову к плечу. Хотя зуб на зуб не попадал. Он решил войти в образ Пушкина - так напрягся. Вот он - великий. Он великий, а у него жена бляданула. И от величия осталась одна корка. Слаб человек. Куда ему выше столпа-то?.. Тут Глеб вспомнил и Герцена с его аналогичной бедой. И ему стало понятно, почему они все прислушивающиеся. А Гоголь был мудр и знал, что это ничем хорошим не кончится. Но у него развилась мания преследования... И почему русские бабы такие сластолюбивые?..
Зарецкий поймал себя на глупости. Он переменил позу, и совсем было решил повернуть на Малую Бронную, у него даже обидный зевок в сторону Пушкина пошёл.
Но тут он забыл закрыть рот: в позе поэта что-то изменилось. Пушкин сделал такое движение головой, как будто у него тесный воротник. Как будто ему обидны стали мысли Зарецкого о своей жене и вообще о литераторах, поставленных на московских перекрёстках.
Зарецкого даже не столько движение пушкинской шеи поразило, сколько позиция бронзы. Ведь при таком свинчивании металл должен был минимум заскрежетать и изорваться, а он перегнулся по-человечески, живо. В полной тишине. И как обычно, когда человека на чем-то ловят, Глеб уже не мог не идти в опасную сторону.
"Всю жизнь как сыр в масле, - внутренним монологом продолжал Зарецкий задорно и зло в сторону слушающего его монумента, - а туда же - учить нас будешь, как нам быть нравственными! Ты на подоконнике переночуй с неделю, а потом двигай шеей-то! Шеей он двигает! Идол!"
Пушкин ещё раз двинулся - на этот раз рукой из-под жилета. И это движение было угрожающим.
Зарецкий вдруг вспомнил, что Пушкин при жизни был человек резкий и всегда готовый к конфронтации. Вспомнил почему-то трость чугунную. И даже чуть отошёл, рассчитав траекторию этой трости с высоты. В складках пелерины могла прятаться не одна трость...
"Полтора столетия всё нас пугаешь! - мысли Зарецкого разогрели его, он перестал колотиться, и голова чудесным образом выстреливала почти готовую платформу. - Шагу не ступи, чтобы тебя Пушкиным не попрекнули!.. Всем властям удобен! Всем рабам кунак! Скольких ты угробил радостных рубак!.."
Еще и рифмы поперли!
"От Европы нас кто своей особостью открестил? Кто эту особость дал в руки дуроломам? - Зарецкий на минуту, видимо, ушёл в сочинение инвектив и непостижимым образом отвлекся от предмета. - Так они и создали бы противовес Западу без идола-то! Как же! У них мозгов хватает только на то, чтобы мутить воду и весь народ держать в этой мутной воде! Да поэтов загонять на подоконни..."
Страшный металлический визг разорвал тишину.
Глеб поднял голову и обмер: Пушкин двинул одну ногу и три стальных прута, которыми он был соединен с основанием, потянулись за ним, выходя. Было очевидно, что он хочет освободиться от них, чтобы сойти с пьедестала. Не вырвав из себя прутья, нельзя было быть уверенным в удачном прыжке на асфальт.
«Конечно, ему лучше знать, что там у него на концах прутьев, - продолжал Глеб свой стремительный кувырок, - может, там гайки навинчены? Если гайки, то ему их не вырвать, потому что бронза хотя и гнётся, но, судя по скрежету, не даст... К тому же если прутья пропущены до шеи хотя бы, то ему придется долго на этих прутьях топтаться...»
В следующую секунду Глеб уже мчался через улицу Горького. Подоконник на Малой Бронной сиял пред ним: он представить себе не мог, что памятник войдет по лестнице на пятый этаж! Эта мысль одновременно ужасала его и приводила в восторг...
И - снова тяжёлый шмяк сзади! Он что - спрыгнул?!
Глеб оглянулся на бегу, уже у закусочной "Эльбрус": Пушкин бесшумной и лёгкой походкой переходил покатую площадь. В его механической безупречной ровности хода было что-то и от лимузина и от электрички. Глеб понял сразу - не уйти.
Не уйти! Как он затосковал, опаляясь бесполезным зноем дыхания! Как ему стали не важны и глупы все рифмы! Все иные приспособления людей, которыми они отвлекаются от смерти!..
И точно - он успел добежать только до решётки яковлевского особняка и остался там с глазу на глаз с сумрачным Герценом, до утра караулившим труп.
