Александр Муленко
Монгол шуудан
1. Остров Иванушкина Миши
============================
В детстве мне подарили физическую карту Земли. Словно художественная картина, она висела на стене, и, мечтая, я часами не мог оторваться от мира, лежавшего в сетке меридианов и широт. Тонким пунктиром на карте были начертаны государственные границы великих и малых стран. Через неделю я выучил назубок все столицы мира, а ещё через месяц мог, не задумываясь, ответить, как, например, добраться водным путём из нашего города до Чёрного моря и далее в Америку или на Соломоновы острова. Какие проливы при этом придётся преодолеть, с кем пообщаться, торгуясь за пресную воду и пищу. Собираясь в такое суровое путешествие, я даже нашёл рецепт приготовления похлёбки из кожаных сапог - на чёрный день жизни. Её варили, спасаясь от голода, «морские волки» – мои кумиры. Новые игры были нацелены в необъятный мир за пределами дома. Правда река, протекающая за городом, оказалась несудоходной, а море, куда она впадает, материковым - Каспийским и к тому же далёким, чтобы туда податься самостоятельно на час или два, без спроса у близких. Некому было мне подсказать, как устроены настоящие корабли. Но более удручало то, что на свете все земли уже открыты, и моя фамилия потеряна для географии навсегда. Не желая мириться с этой несправедливостью, я всё-таки поставил на карте маленькую чернильную точку в районе Тихого океана и подписал её - остров Иванушкина Миши.
- Это неправда, - заметил Андрюша Сургунчиков, мой приятель и одноклассник.
Вместе с ним и Володей Нейманом мы изыскивали ресурсы для покорения территорий за пределами нашего двора. В тот самый день, когда состоялся этот разговор, кажется в среду тридцать первого августа, все втроём мы ходили на северную окраину города к старой водонапорной башне. Словно маяк, она издалека загадочно выделялась посреди угловатых одноэтажных построек, и захотелось увидеть это оригинальное сооружение поближе. После похода, рисуя схему воображаемого острова, я тихо сказал.
- Маяк мы тоже поставим, похожий на эту башню как две капли воды, чтобы другие мальчишки быстро нашли дорогу к нам.
Но печаль, повеянная Андрюшей, уже смутила Володю:
– Вот приплывём мы однажды на место, которое ты отметил на карте обманом, а там никакого острова нет, а один лишь Тихий океан.
Я призадумался и спросил:
- А как появляются на свете острова?
Андрюша тут же ответил:
- В толстом журнале я однажды прочитал о том, что наша планета плотно сложена из больших тектонических плит, словно кирпичная кладка, но только в большом беспорядке. Во время землетрясений такие плиты смещаются друг около друга, передвигаясь то вверх, то вниз. В результате этих перемещений появляются горы, которые возвышаются над морем или впадины недосягаемых нам глубин.
- Если б на нашем острове были горы, то их давно бы уже нашли учёные из Москвы, - усомнился Володя.
Андрюша был начитанным мальчиком. Я осторожно спросил:
- Ты помнишь, в каком журнале про это читал?
- В «Науке и жизни».
Он объяснил, где такие журналы пылятся и рвутся.
- В нашей школьной библиотеке есть большая подборка, к примеру. После каникул я их найду и перечитаю об этом явлении получше. На обложке того журнала горит вулкан.
Меня осенило.
- Сегодня утром передавали о крупном землетрясении в районе Камчатки. Значит остров, который мы ищем, уже родился. Нам остаётся только его открыть, а чтобы к нему поскорее добраться, нужен корабль. Так давайте его построим.
Моё обращение на время продлило игру и повернуло её в новое поисковое русло.
- Как мы его построим? – спросил Володя.
Двести шагов от нашего дома находился овражек. Место было пустынное, интересное. Маленькая речушка Безымянка, почти ручей, бойко петляла между многочисленными побегами ветлы, встречались большие ивы. Мы убегали туда без разрешения родителей почти ежедневно, искали за голышами жалкую рыбу величиною с мизинец, пытались её поймать, но рыбёшка не поддавалась. Одни неуклюжие головастики попадались в наши расставленные ладошки. Дома, увидев однажды банку с ними, мама не на шутку рассердилась, приказала не мучить несчастных и слабых земноводных. На какое-то время интерес к овражку остыл, но сегодня он вспыхнул с новой силой. Я припомнил, что видел одно большое бревно, без дела лежащее на песке.
- Я тоже видел это бревно, - подтвердил Володя. – Мы же были с тобою вместе. Ты помнишь об этом?..
- Айда на речку… - и втроём мы помчались в овражек.
Кряжистый обрубок наполовину был затянут песком и илом. Откопав, мы его оглядели со всех сторон. Снизу обрубок немного подгнил, и в этом месте древесина была податливой, мягкой. Мне удалось перочинным ножиком выбрать небольшое отверстие.
- Нет, пожалуй, это бревно не годится для настоящего корабля, - я расстроился.
Но более начитанный Андрюша не согласился и рассказал, что и из таких вот толстых деревьев туземцы или индейцы тоже делают лодки - долбёнки.
- Они успешно перемещаются в них между островами архипелагов, используя морские течения и приливы.
- Вы мне поможете построить такую лодку?..
Но ребята подняли вопросы более веские.
- В этой мелкой речушке даже тапочка не утонет, а до Урала ещё ого-го - километра четыре, а то и более будет, - отказался Володя. - Да и сам-то Урал у нас - несудоходный и старый…
- Только рыбацкие лодки всё-таки плавают, минуя водовороты, а весною воды поднимутся и в этом месте, - я попытался сопротивляться.
- Нет, Миша, - сказал Андрюша. – Сегодня я - пас, у меня недавно вырезали аппендикс. Я не могу участвовать в играх вроде этой. Это большие нагрузки на живот. Мне надо ещё окрепнуть – хотя бы полгода…
Володя увидел ещё одну проблему.
- Чтобы путешествовать по белому свету, нужны большие деньги, а где их взять?..
- Давайте научимся торговать или накопим для начала двадцать рублей…
Игра зашла в тупик, а назавтра окончились летние каникулы, и времени для досуга почти не стало. Мы перешли учиться в пятый класс.
2. Шишкарь
============
На улице, в каждой школе были неформальные лидеры - шишкари, как правило, взрослые крепкие пацаны. Они кучковались на задворках: курили, играли в карты, обижали слабых мальчишек. Самый суровый шишкарь из нашей школы Серёжа Зуев начинал такие разборки с тройного удара. Его папаня когда-то служил на флоте и научил сынулю «драться по-матросски», так сказать: «по-мужски». Ударит Серёжа под дых салагу, жертва согнётся, жадно глотая воздух, врежет вдобавок ребром ладони по шее – заплачет. А когда избитый мальчишка попробует разогнуться, всё ещё закрывая живот руками, то получит в лицо - в переносицу, кулаком. Из носа - кровь, и неделю несчастный не ходит в школу, скрывая стыд и побои, а истязателю хоть бы хны. Словно с гуся вода любые порицания взрослых. Как-то его могучий папаня-моряк устал от жалоб на поведение сына, не выдержал, рассердился и отодрал отпрыска тяжёлым флотским ремнём. Серёжа хвастался, приспуская штаны, синяками от бляшки. Рассказывал, как, удирая из дома, обозвал папашу козлом. Словно клише светился якорь на ягодицах. Дети, которых не лупцевали такими ремнями никогда, глядели со страхом на человека, принявшего побои от взрослых, и подчинялись ему, не прекословя, как командиру, устоявшему на допросе. Четыре дня Серёжа прятался от папаши на школьном складе, где хранились метёлки.
Каждое утро матушка давала мне деньги на пирожки. Желая быстрее скопить на кругосветное путешествие, я перестал питаться в школе. Однажды во время большой перемены Серёжа Зуев увидел моё богатство. Стоя на лестничной площадке, я пересчитывал медяки.
- А ну-ка покажи, а то ударю, - приказал шишкарь. Чуть более рубля лежало в моей раскрытой ладошке. Я сильнее сжал её в кулачок, и быстро отвёл эту руку в сторону. На выручку подошёл Андрюша Сургунчиков.
- Мы копим на кругосветное плавание, Серёжа, не отбирай наши деньги, - взмолился он.
- Куда вы собрались? – удивился Зуев.
- Весною мы для начала поплывём на Урал по нашему овражку на маленьком челноке, а далее - в Каспийское море и купим катер.
К Зуеву подтянулись его друзья.
- Покажи-ка деньги, заика, я тебя не обижу. Хочешь, вместе с тобою поеду к синему морю?..
Я простодушно поверил и разжал ладошку.
- Это не деньги, - шишкарь презрительно улыбнулся. Потом он резко меня ударил снизу по руке. Вся мелочь, накопленная за месяц, разлетелась и, бряцая, запрыгала по лестничному маршу к первому этажу. Кто-то из неприятелей презрительно мне заметил:
- Да тебя же утопят в луже первые городские…
Так называли между собою мы ребят, проживавших в центральной части города, в лучшем его районе. Он начинался сразу же за железнодорожным мостом через овражек. Ходить туда без взрослых было опасно. Городские мальчишки лупили и гнали пришельцев камнями прочь из каждого двора. Впрочем, такой же нерадушный приём им оказывали и наши подростки – шпана окраин. Так был устроен мир, в котором мы росли. Готовясь к большому походу в море, я ещё не задумывался о том, что люди коварны и злы повсюду.
Глядя, как я собираю разбросанные деньги, кто-то из зуевских ребят – подпевала возвышенно заметил:
- Ты погляди, Серёга, а, на этого полудохлого чухана. Заплачет зараза.
Шишкарь обратился ко мне:
- Вытри слёзы, заика… Наши советские деньги в мире это ничто, - он был на два года старше и знал гораздо больше, чем я. - Тебе нужна валюта…
Я услышал новое незнакомое слово и огрызнулся:
- У тебя она есть?
Зуев оскалился и сердито ответил вопросом на вопрос:
- Ты очень хочешь её увидеть?
При этом он меня оттолкнул. Его компания веселилась, глядя, как я боязливо сжался, закрываясь руками от новой атаки шишкаря.
- Не бей их, Серёга, это же ябеды и тряпки. Батяня тебя опять отлупит. Пошли отсюда, - сказал подпевала.
- Пошли, - согласился Зуев. - Я покажу ему такую валюту… До завтра. Дрожи, салага!..
Они удалились.
Дома я почти никогда не рассказывал об уличной жизни и жаловался редко. «Надо уживаться с любыми людьми самостоятельно, без мамы и папы, - учили родные. - Не ссорься, не спорь, не дерись, терпи и прощай». Это надёжные постулаты. Если бы только мои родные узнали, что я вынашивал в душе, то меня ожидал бы нагоняй: за прогулки в овражек, за полуголодную жизнь, за накопительство – они не хотели, чтобы деньги преждевременно испортили мой характер. Нахлобучка была бы ой- ёй -ёй. И всё-таки я раскрылся. Вечером, когда подали на стол.
В детстве я не любил кушать сало и лук, частенько оставлял их в тарелке борща или тайно выбрасывал в мусорное ведро. Чтобы я веселее питался, мама придумала игру.
- Вот эту тарелку борща моряк съедает за три минуты… А ты за сколько управишься?..
- За две с половиной.
- Но тарелка должна быть чистой.
Я тут же накидывался на пищу и поглощал её вместе со шкварками, с обжаренным луком – с любой заправкой.
- Вот молодец, - хвалила мама. – Ты станешь матросом.
В тот самый вечер я спросил у неё:
- Что такое валюта?
Мамка насторожилась. Это слово в советское время произносилось нечасто.
- Ты где услышал?
- В школе Сережа Зуев пообещал показать мне валюту и задать трепака.
- Он тебя хорошему не научит. Ты избегай этого парня.
- Но всё-таки, что же такое валюта?
- Это денежные знаки, отличные от рубля. В каждой стране своя валюта.
Она рассказала мне о том, что иностранные деньги в России запрещены, их почти невозможно купить, разве только на «чёрном рынке» у самых последних барыг, по которым рыдают законы и тюрьма.
- Чтобы поехать за границу нужно много учиться. Валюту у нас выдают дипломатам или великим учёным, а также спортсменам для поездок на Олимпийские игры.
- А как же матросы?
- Им выдает её капитан.
- Но откуда у Зуева такая валюта?.. Разве его родители дипломаты или спортсмены?
- Они металлурги.
- Наверное, твой Серёжа - контрабандист или спекулянт? – улыбнулся папа.
Я уже знал, что спекулянты это люди, живущие от перепродажи сгущённого молока. Они доставали его по блату из-под полы за сорок копеек, а продавали за рубль. Когда я был маленьким, моя матушка не могла меня выкармливать грудью по причине тяжёлой болезни и покупала сгущёнку у этих самых людей. Мой одноногий дядя Егор однажды на базаре обозвал такую торговку жидовкой, но они прилично расстались, и я не почувствовал подвоха в той беседе. Дядька был щедрым мужчиной. Он выделял мне на сладости каждый месяц по четыре рубля. Нескоро я понял, что это было непросто для инвалида. Его слова: спекулянт и жидовка в моём лексиконе ещё не звучали ни разу. Я не знал, как опасно их говорить не к месту менялам или продавцам, а также порядочным евреям.
3. Валюта
===========
Серёжа принёс валюту. Измятые тугрики. Три или четыре купюры. Какого достоинства – не помню. На лицевой части был изображён Сухэ-Батор, на реверсе – две лошадки, жующие траву. Но не эти монгольские деньги пленили ребят из нашей школы. Вместе с тугриками Зуев достал из портфеля тяжёлый кляссер - альбом, в котором хранились марки:
- Их можно продать в любой стране.
Он объяснил, что эти маленькие зубцовые бумажки - своеобразные знаки оплаты за пересылку писем и вещей.
- Настоящие коллекционеры не пожалеют никакую валюту. Некоторые марки стоят большие деньги.
- Это какие? – спросил Андрюша.
- Редкие… Очень редкие. «Желтый трескиллинг», «Голубой Маврикий», «Тифлисский уникум».
- У тебя они есть?
- Покудова нет…
До этого дня я не видел красивых марок. Напечатанные на наших конвертах почтовые денежные знаки были неинтересными, безликими, скучными, а тут… Мы зачарованно глядели на зуевское богатство. Словно в художественном салоне на каждой странице кляссера лежала подборка невиданных доселе цветов или животных. Жизнерадостные картинки показались мне близкими, как острова на карте, висевшей дома.
- Дай мне одну такую в подарок, - попросил я у Зуева. – Я приклею её в районе Монголии.
- Могу продать. Ты - богатый салага.
В эту минуту я, наверное, отдал бы все свои сбережения за крохотную бумажку, но деньги лежали дома. Вчерашний поступок нашего шишкаря меня напугал. Собравши разбросанные по коридору монеты, я не досчитался пятнадцать копеек. Может быть, они закатились под лестничный марш, в темноту, где наша техничка сушила тряпки, а, может быть, лежали слишком открыто, и кто-то их быстро присвоил.
На уроке истории я получил записку от Володи: «Миша, не трать ни копейки на зуевские марки. Я знаю, как он разбогател. Можно туда пойти и попытаться эти марки добыть самому».
Где проживал Серёжа, в его дворе, находилось монгольское общежитие, двухэтажное старое здание, рустованное под камни разной величины, со многими карнизами и пилястрами на фасадах. Проживавшие в нём ребята из дружественной страны учились в «каблухе» - в профессиональном училище, от нашей школы метров пятьсот. Неказистые, мелкие, в чём-то похожие на мальчишек, всё-таки они были парнями, и водиться с ними я не хотел. Того и гляди получишь втык ни за что – такое практиковалось в каждом дворе. Их воспитатель, не по-монгольски высокий и крепкий мужчина, звали его Батыр, держал своих подопечных в повиновении. Увидев его, монголы гасили окурки или убегали за угол дома, чтобы докурить. Батыр сердито ругался вслед. Эта чужая речь была для меня страшнее родительской трёпки. Даже задиристой шпаны, пожалуй, я боялся меньше чем этого человека.
Как доставались марки? В тёплые осенние дни, по выходным, когда окошки в общежитии были ещё открыты жильцами, мы запрыгивали на цокольный карниз и, хватаясь пальцами за подоконные жестянки сливов, передвигались от комнаты к комнате, предлагая монголам свои открытки или копейки - в обмен. Канючили: «Дай марку, монгол-шуудан». Чаще всего иностранцы бывали великодушны: «Мальцик, а мальцик, ты подосди немноско, постой, посиди», - цокали в ответ, искали старые письма. Но иногда кончалось иначе. Увидев или услышав наши торги, на улицу выходила сердитая вахтёрша, и, угрожая шваброй, звала Батыра.
- Это международный скандал... Батыр!.. Где Батыр?.. Твои монголы опять меняются с пацанами. Я их сейчас поймаю и отведу за уши к директору школы!..
Мы разбегались, не дожидаясь расправы. В школу она никогда не приходила, и наша дружба с монголами продолжалась.
За право находиться в его дворе Серёжа Зуев отбирал у нас лучшие марки. Впрочем, если расплакаться то, можно было уйти от шишкаря, не выплачивая дани, получив по сусалам за непокорность, но не хотелось ни унижаться, ни подчиняться. Крикнет Володя Нейман, стоявший внизу на страже: «Миша, Зуй уже во дворе» или: «Батыр на пороге!» - мы спрыгивали с карниза на землю, бросались в бега. Так и вертелись от страха, спасаясь от сильных этого мира.
Однажды Володя остался дома больной, а Андрюша уехал в гости, и я подался за марками безо всякой поддержки - один. К этому времени безумная любовь к филателии у многих мальчишек уже прошла. Только, пожалуй, я да Серёжка мешали друг другу жить. Он застукал меня около углового окошка.
- Слышишь, заика, спускайся и покажи свои марки.
Всего одна лежала в кармане. Зато какая!.. Большая редкая треуголка с изображением верблюда. Я уже надумал её приклеить на географическую карту в районе пустыни Кара-Кум. Зуев мог её отобрать. Рустованные угловые пилястры монгольского дома выступали из плоскости главных стен на четверть кирпича. Разбитые полочками, как лесенки, они вели под самую крышу. Такие формы архитектуры себя изжили, но сегодня их возрождают зажиточные люди, украшая, как правило, личные постройки: виллы, коттеджи, особняки. Даже придумали этому стилю патриотическое название: «под русскую старину».
- Слазь, заика, на землю, а то залезу к тебе сам и скину по-моряцки – безо всякой пощады. На этот раз ты попался с поличным. Не убежишь…
Я шагнул к рустованному углу и стал подниматься. Через минуту уже забрался на карниз второго этажа. Зуев попробовал подтянуться на пальцах за мною вслед, но не решился на восхождение, сделал два пробных шага вверх по пилястре и спрыгнул.
- Слазь, кому говорю, заика, а то упадёшь и разобьёшься, - сердито буркнул он. – Тебе же лучше.
Шишкарь лицемерил.
- Ты меня отравишь в больницу.
Я понял, что враг бессилен. Он испугался высоты.
- Сейчас, разогнался, уродина, я тебя спасать. Я - не пожарная машина. Где упадёшь, там и подохнешь.
Он оставил меня в покое. Передвигаясь по полочке карниза, я стучался в чужие окна, дружился с новыми людьми. Из мальчишек ещё никто не забирался так высоко.
4. Дорога по вертикали
=========================
Я выменивал у монголов марки даже зимой. У нас она начинается в ноябре. Чтобы теснее прижиматься к стене, оставлял пальтишко внизу и переобувался в старые тесные калоши. В отличие от ботинок они никогда не скользили по штукатурке. Сброшенную верхнюю одёжку прятал в сугробе. Шапка, подвязанная под скулы, заштопанные брюки да свитер недолго хранили от холода. Но в этой экипировке я держался более часа. Коченели пальцы и рук и ног. Чтобы цепче хвататься за русты, я поднимался без рукавиц. Часто царапался о льдинки, об острые кромки подоконных жестянок, о водосточные трубы. Через раны сочилась кровь.
Сухие восточные стены монгольского общежития приносили удачу. Здесь не бывало ветра, и жильцы обращались со мною по-братски. Великодушно отдавали марки, значки, открытки. Но подарочные фонды у них иссякли, и ближе к Новому году я подался на западную сторону общежития, где ещё никогда не бывали менялы снизу. Сюда, на местами разрушенный фасад, опасно было даже дышать. Ветер атаковал, не прекращаясь ни на минуту. Сырая тяжёлая штукатурка держалась на честном слове. Схватишься посильнее за полочку в стене, и кусками осыпается под ноги старый раствор, оголяя кирпичную кладку. Попробуй-ка, удержись. Полураздетую душу продувало насквозь.
Придерживаясь одною рукою за ржавую водосточную трубу, такую же ненадёжную, как и вся дорога наверх, я поднялся ко второму этажу. Русты на штукатурке оказались забиты жёстким, колючим снегом. Карнизы обледенели. Сбивая ногами льдинки, я добрался до близлежащего окошка и постучался.
- Кто там?.. – поинтересовался хозяин.
- Это - Мишка Иванушкин из пятого «Б» класса.
Так меня называли жильцы, с которыми общался. Так представлялся сам.
- Чего ты хочешь?
- Дай марку, монгол-шуудан.
Стёкла были покрыты морозными узорами, человека за ними было почти не видно. Если бы я только знал, кто проживает в этой секции дома, то никогда бы не постучался в окошко. Не насторожила, почему-то, русская речь - без акцента, присущего молодым монголам. Захрустели оклеенные бумагой переплёты. Окно распахнулось. Я увидел Батыра.
- А вот и попался мне в руки, Иванушкин Мишка из пятого «Б» класса!..
Слухи о пацане, ходящем за марками по вертикали, до него уже доходили неоднократно. Летом я успешно удрал бы обратно к углу, но сегодня, отступая, сорвался с карниза и повис на руках, схватившись за подоконный железный слив.
- Не упади, - закричал Батыр, навалился на подоконник и поймал меня за запястья.
- Дяденька, отпустите, ой –ёй –ёй, и простите…
Я нашёл опору ногами. Мужчина оторвал меня от стены и затащил на подоконник.
- Ты у меня сегодня в гостях. Я дам тебе марки.
Он достал из кармана маленький двухстраничный кляссер. На марках, лежавших в нём, были изображены буддийские маски. Их было пятнадцать.
- Они мои?..
Я спустился в его квартиру, как герой.
- Вместе с альбомом… - заверил хозяин. - Но почему ты раздетый, Иванушкин Миша, почему ты в калошах?.. На улице минус пятнадцать градусов - зима…
В эту минуту посыпал снег. Мы закрыли окошко, в комнате потемнело. Я рассказал Батыру, как другу, все свои секреты передвижения по стене.
- Хотите, дядя Батыр, я выйду сейчас обратно на улицу и залезу на стену снова, тем же путём?
- Это опасно, Миша… Чтобы зимою сюда подняться нужен особый дар. Ты - смелый мальчишка. Даже я - взрослый мужчина этого не сумею. Дай мне сегодня, пожалуйста, слово больше не рисковать так глупо из-за мелких почтовых марок и приходи ко мне в гости тепло обутый и одетый хоть каждый день. Только по коридору.
Я дал это слово, сражённый похвалой. Батыр оказался опытным педагогом. Мы расстались на короткой ноге, и больше на стены монгольского общежития я никогда не поднимался. Но иное безумство уже созрело.
5. Стадион
=============
Дорога в нашу школу лежала около стадиона. Его капитальный забор и доныне стоит, как в советские годы, нерушимо и твёрдо. Он набран из толстых бетонных плит. Для монтажа в них предусмотрели четыре круглых сквозных отверстия размером чуть-чуть поменьше детского кулачка. Используя их, мы изловчились перепрыгивать забор в три приёма. Вставляешь носок ботинка в нижнее отверстие плиты и, оттолкнувшись от земли, тянешься к верхнему руками. Подтянувшись, хватаешься за верхнюю часть плиты и, перебирая коленками, забираешься наверх. Прыг оттуда и ты - на стадионе. Понятно, что брюки латались еженедельно. Таким вот образом, бесплатно мы посещали мотогонки на льду. Внизу на страже правопорядка стояли друзья милиции – самбисты. Эти головорезы любили оттачивать приёмы своей борьбы на пойманных нарушителях – на «зайцах». Долго потом болели суставы рук и ног. Как-то раз, оценив ситуацию как опасную для здоровья, я не решился спуститься на территорию стадиона со стены в месте подъёма. Борцы стояли рядом, прямо подо мной. В то воскресенье на ледовой арене выступали спортсмены из Москвы. С утра по городу рыкали в рупора об их замечательных победах за рубежом. Повсюду висели афиши. Мне очень хотелось увидеть героев спорта, покоривших весь мир. Сердито рассматривая самбистов, я стоял на заборе в полный рост.
- Слышишь, пацан, уходи-ка отсюда, покуда мы тебя не сбили камнями, - сказал один из них.
Толщина бетонной плиты была чуть-чуть поменее полочек монгольского общежития. Но в отличие от них, эта узкая поверхность была нескошенной, твёрдой, надёжной. Упасть я не боялся. Лететь было невысоко – три метра. К тому же под забором лежали сугробы. Не покидая стены, я аккуратно двинулся в сторону ледового поля. Там уже кучковались болельщики. Нужно было рискнуть и прорваться в их толпу, минуя лапы охранников. Прилюдно мальчишек не обижали даже менты.
- Я кому приказал, исчезни, салага!.. Прочь…
Верзила, сказавший эти слова, взял в руки кусок обледеневшего снега и бросил мне в спину. Приняв удар, я не растерялся и побежал по забору, как по земле.
- Эй, бакланище, хулиганище, - заорали охранники, - сорвёшься!..
Но ловить не подались, - мешали сугробы. Следующий кусок тяжёлого снега меня не догнал. Я лихо спрыгнул в намеченном месте на стадион и помчался на мотогонки. Когда же на следующий день я похвастался ребятам, как обманул жестоких самбистов, Андрюша завистливо вздохнул:
- У тебя, Мишка, действительно дар, и Батыр его раскрыл…
- А не страшно ходить по забору, как по канату? – спросил Володя.
- Словно по реям на корабля… Пойдёмте со мною вместе.
Всю эту неделю мы дружно гуляли по стенам, не обращая внимания на окрики взрослых.
Рабочие, наряжавшие около стадиона большую новогоднюю ёлку, были под мухой. Около самой высокой горки они забыли топор. Рядом стояла пустая загадочная бутылка. На этикетке белели две скрещенные кости.
- Это политура или шадым, - предположил Володя. – Её бухают самые последние люди.
Початая пачка соли раскисла вместе со снегом. Тут же валялся недоеденный жареный пирожок с морковкой – закуска. Я осторожно понюхал бутылку:
- Страшное пойло…
- Эти люди уже мертвы. Их погрузили в машину «Спецмедслужба».
- Ты это видел?
- Да, - ответил мой друг. – Своими глазами.
- А почему ты думаешь, что они уже мертвы?..
- Такая машина обычно увозит в морг.
- Это неправда. Такая машина обслуживает пьяных. Она увозит их на лечение в вытрезвитель. Мой дядька не единожды там уже ночевал за пятнадцать рублей.
- Тогда почему же они забыли топор?
- Причём тут их топор?
- Недавно по телевизору я видел одного большого поэта. Он читал стихи про нашу Великую Россию. Сегодня можно пропить ботинки, рубашку и брюки, но топор - это как родина - непропиваемый советский инструмент. Живой и порядочный мужик его никогда не оставит валяться бесхозно на снегу.
- Тогда я спасу этот топор от безделья и построю корабль.
- Разве это - игрушка?..
- Корабль - это серьёзно.
- Тебя не замучает совесть?.. Ты же присвоишь чужую вещь.
- Если эти самые работяги отравились и, как ты говоришь, навсегда, то топор им больше уже не нужен.
- А если не навсегда?
Володя взял у меня бутылку из рук и тоже её понюхал:
– Да, пожалуй, они отравились честно.
Я поднял бесхозный топор и отправился в овражек, чтобы построить лодку.
- Скоро каникулы. Надо браться за дело, а не гулять.
Отстреляли хлопушки. Настал Новый год. Лодка долго не поддавалась. Одним топором с работой я не управлялся. В кладовке, где у папки хранились всякие инструменты, нашёл стамеску и приобщил её к делу. Бил по ней не жалеючи силы, «по-взрослому», обухом топора по рукоятке, не понимая, что стамеска – не долото, а режущий безударный инструмент, боготворящий только добрые руки. В первый же день её деревянная рукоятка разлетелась на щепки. Назавтра я без спроса утащил из дома рубанок. Вынул из него широкий нож и продолжил выемку древесины тем же нехитрым способом долбления. Верхняя часть полотна скоро расплющилась. Врать мне по этому поводу не хотелось, но отец не заглядывал в кладовку, а мамка не обратила внимания на мои оцарапанные руки, и шаг за шагом дело катилось в гору. Иногда помогали Андрюша и Володя. Но главную работу я делал самостоятельно, верховодил в общении, ребятам не доверял. Им стало неинтересно, и скоро энтузиазм у нас иссяк - я тоже устал. Да и каникулы окончились. Строительство лодки временно затихло. Поломанную стамеску и рубанок я тайно положил на место, а топор зарыл в снег около недостроя.
6. Дядька
===========
- Ты знаешь, Миша, что в школе у городских есть филателистический кружок? Или ты уже не коллекционируешь больше марки? – спросил Володя на перемене между уроками.
- Я люблю свои марки... К тому же они – валюта. Когда у меня не останется ни копейки, я их продам или поменяю на пищу.
- Ты ещё мечтаешь о поездке на новый остров?..
- Я очень хочу его открыть.
- К нам вчера приходила в гости одна училка - подруга мамки. Она ведёт филателию в этом кружке. Я показал свои марки. Они – никудышные.
- Почему?..
- Мои марки оказались помятыми, у многих поломана зубцовка. Эта тётка сказала, что можно выкинуть на помойку всю мою коллекцию. И, кроме этого, я у неё узнал, что грязные и погашенные марки тоже считаются плохими. Их никому никогда не продать, ни на какие коврижки, не обменять даже на газировку.
Я очень расстроился. После уроков, дома, ревностно осмотрел каждую свою марку. Многие из них тоже были неаккуратно отклеены от конвертов. Только одна монгольская серия, подаренная Батыром, оказалась безупречной и свежей.
Когда уже на улице стало темным-темно, поздним вечером, с ночёвкой в гости явился дядя Егор. Он был изрядно пьян.
- Я, Мишка, купил тебе на базаре сгущёнку, но её потерял по дороге к вам. Ты меня извини.
Вместо костылей дядька опирался на толстые сучковатые ветки, и мамка с папкой на пару взялись его пилить за безалаберность в жизни. Того не желая, дядя Егор решил улизнуть от скандала и слукавил, обращаясь ко мне:
- Я, Мишка, упал на мосту через овражек. Пойду сейчас обратно на улицу и поищу свои костыли. Они улетели с моста в сугробы, вниз… И там же твоя сгущёнка.
Мамка, услышав про это, повысила голос, пугая калеку смертью.
- Мишка обойдётся без сладкого… Какой тебе овражек в такое время?.. Ты, Жорка, протянешь ноги, ежели не бросишь пить…
- У меня, Алёна, всего одна нога, - ухмыльнулся гость. – Где ты нашла вторую?
Он приходился ей младшим братом – беззаботным, холостым, никому, кроме нас, на этом свете ненужным. В нашей семье дядьку Егора, пожалуй, любили не меньше, чем меня и общались с ним, как с маленьким – свысока. «В детстве, - рассказывала мамка, - он убежал из дома, чтобы увидеть столицу, подбили мальчишки». Всей оравой забрались в товарняк и доехали до Самары. На сортировочной станции их напугали менты. Мальчишки бросились врассыпную. Спасаясь от погони, дядька попал под колёса поезда и остался калекой на всю жизнь. «Если не будешь слушаться взрослых, то тоже останешься безногим или безруким», - итожила мамка воспитательные беседы со мною.
Дядька разделся, отогрелся, расслабился. Я ему показал свои «драгоценности» - монгольские марки:
- Дядя Егор, а какая валюта - самая лучшая в мире?
- Спроси у мамки.
- Она на эту тему молчит.
- Значит, доллары, Миша… Американские доллары.
- А у тебя они есть?
- В нашем городе только одни евреи имеют такую валюту. Они её собирают на случай побега в Израиль.
- Разве евреи - американцы?
- Это люди, предавшие Бога.
- Бога на свете нету, дядя Егор... Во время революции его свергли вместе с царём.
- Ты ошибаешься, Мишка... Бог остался.
- Нет, это ты ошибаешься, дядька... Во всём, - я показал ему на карте Америку и Израиль. - Вот это столица Израиля - Тель-Авив, а вот здесь – Вашингтон – столица Соединённых штатов Америки. Это две разные точки мира.
Мне нужен был кто-то более взрослый, чтобы мирно поспорить или разжиться добрым советом. Дядя Егор для этой цели стал идеальным другом. Я ему частенько рассказывал о поступках, которые скрывал от родителей, опасаясь нотаций. Мы находили общий язык.
- Тебе, конечно, виднее, Мишка, ты учишься в школе, но валюта и в Израиле, и в Америке - одна и та же, а Бог на свете есть. Мне, Мишка, без Бога никак нельзя – одна надежда на справедливость.
- Дядя Егор, а сколько долларов стоит моя монгольская серия марок?
- Десять банок сгущёнки, - быстро ответил он.
- Я буду питаться ею по дороге на остров. Мне очень надо его открыть.
- Конечно…Я тоже хочу, чтобы ты его открыл.
- Послушай-ка, дядька, а поедем со мною вместе?
- Куда?.. На остров?.. Я же безногий… Мне уже не под силу.
- Джон Сильвер тоже был безногим пиратом. Ты когда-нибудь видел книжку «Остров сокровищ»»? Хочешь, я прочитаю тебе об этом? Где он только не бороздил океаны и моря? Кого он только не грабил?
Но мой собеседник всхрапнул, полусидя в кресле, а когда мы с мамкой под руки укладывали его в постель, на секунду приоткрыл глаза и сказал:
- Ты, Мишка, выбрось эти марки из головы… Грабительство – это плохо…
7. Непрошенным гостем
Володя не согласился с тем, что в Израиле и Америке – одна и та же валюта.
- Твой дядька не прав. Если хочешь, пойдём сегодня со мною к этой самой тётке, которая ведёт филателию в соседней школе, в кружке, и узнаем об этом? Валюта Израиля - лира.
Было воскресенье. Я снова работал в овражке. Бревно уже походило на настоящую лодку.
- Чего это я попрусь к твоей любимой училке негаданно, нежданно?
- Она меня приглашала к себе сама и пообещала показать все свои марки. Я уже признался в том, как мы с тобою ходили в монгольское общежитие меняться. Где твоя любимая серия?.. Дома, поди?
- Со мною…
Марки лежали во внутреннем кармане пальто.
- Василиса Абрамовна оценит и, если ты очень захочешь, обменяет её на американские марки. Я её уже попросил об этом.
- А может быть, я меняться не захочу?
- Тогда посмотрим её коллекцию просто так. Только в том самом дворе, где она проживает, ошиваются городские шишкари – похуже Зуева будут. Меня-то они не тронут, я уже примелькался, а вот с тебя потребуют деньги за дружбу. Возьми пятнадцать копеек, откупишься.
- Я лучше возьму топор.
- Ты думаешь, что они его испугаются и отстанут?
- На всякий пожарный случай, а вдруг?
Но хулиганистые мальчишки не встретились. Мы подошли незаметно.
Небольшой двухэтажный дом, где проживала великая филателистка, как и монгольское общежитие, был оформлен рустами, но более рельефными - крупными. Ни отслоений, ни трещин на штукатурке я не заметил. Дверь в подъезд была закрыта на кодовый замок. Сегодня такие премудрости повсюду, а в те далёкие годы только очень зажиточные люди имели избыточную защиту от непрошенных гостей. Володя набрал какие-то цифры, «сим-сим» открылся, и мы заявились в гости к женщине, имеющей много марок.
- Василиса Абрамовна, это тот самый мальчик, который на свои сбережения мечтает уплыть за рубеж и открыть в океане остров Иванушкина Миши.
Увидев, как топорщится моё пальто, она спросила:
- Что у тебя за пазухой, Миша?
Я вытащил топор.
- Где вы его украли?
Володя поторопился с ответом:
- Около ёлки на Новый год.
- Вообще-то топор ничейный, - поправил я друга.
- Оставьте его в углу прихожей.
Хозяйка предложила одёжную щётку и тапочки. Я отряхнулся от снега, от стружки, переобулся, вошёл в гостиную. Это была огромная комната, увешенная коврами. В праздничном застеклённом шкафу на полочках были расставлены фужеры, тарелочки, сервизы, всякие сувенирчики: слоники, ракушки, каменные поделки, отражавшие солнце. Но основное богатство хозяйки – марки хранились в тёмном ящике этого шкафа, закрытые на ключ. Даже в последующей жизни я никогда не видел такой коллекции. С альбомных страниц на меня глядели великие люди, и о каждом из них Василиса Абрамовна знала, казалось, всё. За что проклинали Джордано Бруно, с кем воевала Жа;нна д’Арк, и какие химические законы открыли Менделеев и Ломоносов. Кроме учёных, в коллекции были политики, рекордсмены, географы. Когда я увидел Фернана Магеллана, то громко обрадовался, - я знал его из книжек. Василиса Абрамовна тут же рассказала мне о мятежниках, захвативших его каравеллы во время зимовки. Потом разговор перешёл на морские темы. Мы вспомнили Дрейка, его пиратские набеги, и о проливе, названном в честь этого человека.
- Мне тоже надо срочно открыть хотя бы один островок.
- Это правда, что ты передвигаешься по стенам, опираясь на водосточные трубы? – спросила хозяйка.
- Запросто.
- А что ты знаешь настоящие горы? Я сейчас тебе покажу на эту тему свои почтовые марки.
Форточка в комнату была чуть-чуть приоткрыта. Лёгкий морозный ветерок ворвался извне в квартиру Василисы Абрамовны и коснулся наших горячих лиц. Межстраничная калька кляссера вздрогнула, зашуршала, я увидел заснеженные вершины. Две страницы альбома были посвящены альпинизму. Не пёстро-праздничная, а какая-то стерильная чистота отличала этот раздел её коллекции. Ледяные торосы, лавины, пенные горные реки, изображённые на картинках, взбудоражили меня не меньше, чем море. На самой большой из марок под ногами у человека, словно вата под ёлкой, лежали облака, политые светом. Я зачаровано молчал, разглядывая крохотные пейзажики далёкого мира.
- В горы мне тоже охота.
- Настоящие скалолазы передвигаются по стенам только при помощи верёвок.
Отдельная серия марок была посвящена снаряжению альпиниста.
- Теперь-то вы, конечно, догадались, что подниматься по стенам без веревок и необходимых зажимов невозможно. Признавайтесь, что водосточные трубы и общежитие это - выдумка. Вам туда не подняться.
- А если я докажу обратное, Василиса Абрамовна?.. Что лазать по стенам очень просто и пройдусь по карнизу?
- Как ты это докажешь?
- Уйду через форточку, - я подался к окошку. – Если вы мне сбросите наземь моё пальто.
- Постой!.. – приказала хозяйка. - Ты никогда не лечился у психиатра?
- Да, я лечился у психиатра, я заикаюсь… Я - индивид, неспособный к независимой социальной адаптации. Об этом талдычат все взрослые на свете.
- Вот как, - она растерялась и поменяла тему беседы. - Покажи свои марки… Ты же хотел их, мне кажется, обменять на американские? Хочешь вот эту серию?..
Марки Соединённых штатов Америки мне не понравились. Мало того, что они были похожи на самые худшие наши – советские, предложенные в обмен американские марки были перепачканы штемпельной краской.
- Многие ребята в моём кружке мечтают о таких марках. Недавно один родитель мне предлагал большую сумму денег, а я отказалась... Ну что, меняемся, мальчик?
- Мой дядька станет меня ругать.
- За что? - удивилась женщина.
- Ваши марки безликие, грязные, а мои монгольские – чистые, яркие. Вы поступаете по-жидовски.
- А кто такие жиды?
- Это люди, которые всю свою жизнь наживаются за счёт других.
- Ладно, мальчик, мне не нужны твои марки. Слово жид – нецензурное слово, бранное. Оно запрещено.
Какое-то время мы всё ещё разглядывали коллекцию этой женщины, но задушевные разговоры уже не клеились. Что-то произошло. Тогда я ещё не понимал, какую бестактность допустил в разговоре. Простились мы сухо, без лишних слов.
Вечером я припомнил, что в квартире у Василисы Абрамовны остался мой топор. Когда я вернулся обратно к дому филателистки, на улице было темным-темно. Подъездные двери, как и утром, оказались закрыты. После недолгих раздумий я поднялся к её квартире по стене и постучался в оконное стекло. Тюли раздвинулись. Окошко открыл мужчина. Я поздоровался и сказал, что не знаю секретного кода от двери на лестничную клетку. Потом объяснил причину визита. Он молча отправился в коридор и вынес забытую мною вещь.
- Что там? – должно быть из кухни, донёсся знакомый голос хозяйки.
- Какой-то мальчишка ищет у нас топор. У тебя опять были гости?..
Спускаясь по водосточной трубе, я слышал, как он озабоченно выговаривал супруге, что давно уже пора поставить на окна металлические решётки, и лучше откованные в кузне на комбинате, нежели просто сварные.
8. Чёрный день жизни
======================
У Василисы Абрамовны в нашей школе работала родная сестра Наталья Абрамовна. Она-то и растрезвонила повсюду правду о том, как я появился в доме великой филателистки. Кипятились вожатые, возмущались училки. Даже суровый директор нахмурил брови и мудро произнёс во время пионерской линейки:
- Неприлично, жестоко, грубо - недостойно для пионера. Ты, Иванушкин, словно Раскольников, ворвался в чужые пенаты с топором.
Ещё одна сестрица у Василисы Абрамовны работала в гороно.
Пятиклассники, мы ещё ничего не знали о Достоевском. Этот роман изучали в девятом классе. Но ехидный Серёжа Зуев тут же прозвал меня раскольником, и эта новая кличка немедленно помчалась по школе и прижилась. Она была созвучна слову разбойник. Я очень боялся, что дома узнают об этом и сразу накажут. А в субботу в актовом зале состоялось всеобщее пионерское собрание, на котором меня чихвостили все кому не лень. Податливые на фальшивую взрослую пропаганду девчонки наперебой обличали меня, позорили, клеймили. Мальчишки свистели. Но более всех изгалялась наша классная староста Марина Шкурко.
- Ты, наверное, хотел припугнуть, Иванушкин, эту филателистку топором и завладеть её марками при помощи силы?
Я что-то мычал в оправдание: несуразное, мелкое, злое, не понимая, чего от меня хотят. А Марина продолжала разнос.
- Василиса Абрамовна оказалась намного тебя сильнее, смелее, Иванушкин, мужественнее и решительней. Она отобрала твой топор и спрятала в кладовке.
- Откуда ты знаешь, Маринка, где в её квартире валялся мой топор? Я, между прочим, оставил его в углу безо всякой указки.
- Не ври общественному собранию, Мишка!.. Я знаю точно… Ты неприлично менялся марками и хотел обокрасть эту женщину. А раньше ты стырил этот топор у пьяниц на стадионе. Разве это не так?
- Я ничего не тырил… Ни у кого: ни у пьяниц, ни у самбистов.
- Тогда почему же тебя поймали ночью на стенке чужого дома?
- Меня, Маринка, никто никогда не ловил. Я возвратился к твоей любимой Василисе Абрамовне самостоятельно, чтобы забрать свою вещь.
- И получил нагоняй!.. Словно нашкодившего кота, тебя гнали от чужого окошка по водосточной трубе.
Вряд ли впечатлительная филателистка желала такой беседы со мною за мои неприличные словеса о жидовстве. Слаба была эта неразумная детская болтовня в гостях, чтобы за неё разозлиться по-настоящему, тем более на ребёнка. Впрочем, семитов не понять. Повсюду они воют о прошлых погромах, уже забытых, проклиная то православную церковь, то не ими обузданный немецкий фашизм. И в самом деле. Несладко было еврейскому народу в истории. Вот и ощетинился, выживая да наживая новые неприязни. Прошло немало лет, а этот кусок из моей жизни всё ещё не забыт. Что-то неправильное сделали педагоги, опозорив меня публично. Но более сильную травму я получил от друга. После уроков ко мне в овражек пришёл Володя Нейман и объяснился:
- Я, Миша, тоже еврей. Нам часто приписывают жадность.
Наивно он повторил нотацию взрослых.
- Каждая птица, зверушка и даже пчёлы, откладывают запасы: кто мёд, кто орехи - порою столько, сколько не съесть ни за что. Даже твои любимые пираты - алчные люди.
К этому времени я накопил пятнадцать рублей.
- И ты - скупая скряга, - так Володя меня обвинил и попрощался: - До свидания, я пошёл… Мне запретили с тобою знаться.
Об этом собрании дома со мною не говорили. Слишком оно ничтожно. В тот самый день мы понесли большую утрату. Вечером у подъезда я встретился с дядькой. Он, как и всегда, ожидал меня, сидя на скамейке, выпимший, уставший после долгой ходьбы по зимнему городу в день выдачи пенсии. Я ему рассказал о разговоре с Володей, о судебном процессе, - ведь это дневное собрание в школе было товарищеским судом.
- Отчётная работа, - сердито заметил дядька.
Это меня задело.
– Твой друг тебя неправильно оценил… Все мы действительно что-то копим на чёрный день жизни. Но ты-то - на светлый. Он ещё вернётся к тебе, не бойся…
Только я этого не понял и надерзил.
- Когда вернётся?..
- Когда ты добьёшься успеха в жизни. Такие товарищи всегда возвращаются к сильным... Хочешь сгущёнки?
Я вспылил оттого, что мои вопросы о дружбе сиюминутно не разрешить.
- Зачем мне твоя сгущёнка? Я ничего не хочу.
- Тогда, пойди и купи мороженое, можешь - два…
Он оторвался от костыля и достал из кармана деньги. А я капризничал дальше.
- Мамка не разрешает мороженое, на улице холодно, я простыну.
- Тогда купи его мне, а сдачу оставишь на дальнее плаванье, для себя.
- Поставь под мышку костыль, калека, не смейся…Ты у нас сегодня, наверное, самый здоровый и крепкий мужчина.
- Иди, иди, не ругайся, племянник, когда появишься обратно – поговорим, как лучше вернуть тебе друга… Ну, так иди же!.. Ты разве не видишь, мне трудно, я еле стою на костылях…
- Ну, если только поэтому… Ладно, схожу, не бойся…
Но продолжение разговора не состоялось. Когда я пришёл из магазина, он уже умер, сидя на лавочке, совсем один, опираясь плечами на костыли. Три дня спустя его опустили в могилу и закидали землёй. Стылая, она барабанила по гробу, мне было стыдно. Рядом грустили инвалиды, с которыми покойный общался при жизни. В завершение похорон на кладбище поставили огромный дубовый крест, в то время – большая редкость. Словно пугало, он чернел среди многочисленных металлических обелисков со звёздами и уступал им в парадности и надёжности. Мне показалось это нечестным, как травля, недавно пережитая мною в школе. «Не для меня, а для дядьки, пусть будет на свете Бог – справедливый и добрый, - я припомнил обличие ангела, увиденного однажды на пасху в какой-то священной книжке и, чтобы никто вокруг меня не услышал, шепотом пожелал: - Пускай у моего дядьки вырастет новая нога и белые крылья, чтобы он возвращался на землю в день выдачи пенсии - в гости к нам». Это была всего лишь слабая попытка поверить в Бога – какая-то хромосома жалко зудела вопреки атеизму, навязанному в школе. Прилюдно я сказал о другом, о более важном для себя.
- Мы вместе с дядькой хотели уплыть на лодке в Тихий океан, но он не дождался, когда я её дострою.
- Мы тоже когда-то хотели поехать в Африку - к бегемотам… Правда, Танюша? - улыбнулся грузный калека женщине, помогавшей ему передвигаться по кладбищу в инвалидной коляске. – Но не сбылось, не случилось, не поехали.
- Жорка был добрый, - подтвердила Татьяна.
– И справедливый… Ты помнишь, как однажды он объяснил одному дурному водителю, что Земля для людей, а не для машин, сбивающих пешеходов…
- Да-а, – подтвердили другие люди. – Бескорыстный, божественный, честный!..
Много хороших слов я услышал о дядьке на кладбище в этот печальный день. При жизни его частенько ругали пророком. Подтрунивали, когда мечтая или от боли он прогнозировал светлое завтра или ругал настоящее - жадное. Его последнее предсказание исполнилось. Друг мой Володя ко мне вернулся, но это уже другая история - моего взросления и побед.
9. Великое одиночество
Допрыгался…
Послеоперационные швы на животе у Андрюши Сургунчикова всё-таки разошлись, и вслед за Володей Нейманом он тоже получил от родителей нахлобучку за дружбу со мною. Но строительство лодки я не бросил. Напротив, с ожесточением взялся её строгать и долбить. Серёжа Зуев какое-то время ещё подтрунивал надо мною. Даже пообещал заявиться в овражек самостоятельно, самолично, с авторитетной проверкой, словно инспектор: подсказать, поразмяться. Проконтролировать, чтобы не сачковал недоумок, по-морскому – пескарь. Очень ему хотелось выглядеть бывалым бродягой. «Ежели что не так построишь, заика, то я тебе по сусалам двину, за мною не пропадёт. Будет наука», - ухмылялся при встрече и взмахивал эдак резко перед моим лицом кулачиной, стараясь чуть-чуть его зацепить костяшками пальцев. Но я уже не боялся Серёжку так, как прежде и даже дерзил ответно. А потом потеплело. Пришла весна, и Серёжа значительно вырос. Мы - салаги стали неинтересными для него. Он где-то достал игральные карты с видами раздетых женщин, и отныне вся его разбитная орава шишкарей, неприлично хихикая, буравила их глазами около школьной раздевалки на всякой переменке между уроками, не обращая внимания ни на училок, ни на уборщиц, ни на вожатых.
Елочки в нашем городе не росли. Их привозили из далёкого бора и продавали только под Новый год. Потом же - выбрасывали на свалку или втыкали около жилища в снег в угоду самой капризной малышне, не желавшей сиюминутного окончания праздника. Проходили недели. Всеми забытые елочки ржавели иголками и сиротливо кренились от бескоренья. Падали в лужи – уже ничьи. Те же, кому они недавно были по сердцу, спешили мимо, привыкшие к будням. Подбирая эти елочные останки, я запасся лапчатником и мачтой. Хвою разложил по лодке, как подстилку. Время от времени я в ней валялся, вдыхая всё ещё острые запахи далёкого таёжного бора, исходящие от старых ветвей. Мачту укрепить не сумел, но из этого крепкого куска древесины, вырубил два весла, похожих на лопаты. Представляя себя туземцем, я разгребал в округе отсыревший снег, воображая, что это море. Белая, выстроганная лодка ждала воды.
И время её настало...
Ручеёк в овражке проснулся и забурлил, превращаясь в сердитую реку. Полусгнившие доски, тряпки, листья, пролежавшие на склонах всю зиму, оттаяли и понеслись из города прочь. Но, не желая исчезнуть прилично, они, как надоевшие гости, сварливо цеплялись за побережье, образуя запруды. В этих местах река топила побеги ветлы.
Уплывать из дома по-настоящему я, конечно же, не хотел. Но вода окружила лодку, и она покачивалась в затоне, свежая, как в рекламе, влекущая в море. Желание прокатиться было огромным. Я вошёл в неё, присел на лапчатник, осторожно оттолкнулся веслом. Это было неудачное путешествие. Запруда, к которой я устремился, лопнула. Вёсла я потерял. Ухватился, было, в страхе за палку, торчавшую тут же из тины, вырвал её, но приспособить для управления не сумел. Крутые склоны оврага были опасны. Спустившийся оползень, обдавая грязью, оттолкнул мою маленькую посудину на стремнину. И понесло… Никто не гулял на круче в эту минуту, никто не увидел, как испугано я боролся за жизнь. Уже почти за городом, на окраине, там, где начинаются сады и огороды несостоятельных горожан, лодка набрала в себя немало воды, нырнула и потонула совсем. Я зацепился за старую иву, окружённую паводком, и бессильно барахтался на ветке, пытаясь подняться на дерево. Меня случайно увидел один беспокойный садовод. Он очень боялся за будущий виноград и приходил на огороды проверить, как далеко зашла вода, не затопило ли черенки. Этот человек меня спас. Обутый в болотные сапоги, он устоял под напором бесноватой стихии и вынес меня на сушу. Увы, я его не помню... Долго стучали зубы от холода. Кидало в жар. Я угодил в больничку на десять дней.
Всё у меня пропало в этом походе: и марки, и деньги, и плод моего долгодневного труда – моя лодка. Но простуда, как следует, не коснулась. Очухался быстро. Андрюша Сургунчиков сбежал из дома без разрешения взрослых и заявился ко мне в палату через окошко второго этажа. Таким же макаром, как и я к великой филателистке за топором. Он-то и рассказал о том, что в школе уже узнали, что я едва не погиб.
- Зуев долго смеялся. Он ходил и рассказывал повсюду, что лодку нужно было смолить, а Маринка, как и всегда, пообещала тебе собрание и милицейский учёт.
Я, услышав об этом, очень расстроился.
- Только ты, Миша, пожалуйста, выздоравливай, и не думай об этом, - успокоил Андрюша. - Серёжка опять сегодня хвастался в туалете синяками на ляжках. Батяня его отодрал, как сидорову козу.
- За что же он его отодрал на этот раз?
- Тот девчонок на лестнице щупал. «Продам свои марки, - обещал он каждой их них, - и женюсь на полгода». Его поймала наша техничка и стукнула шваброй.
На посмешище в школу мне не хотелось. После выписки из больницы дома я устроил концерт. В процессе истерики умолял и мамку, и папку уехать из этого города хоть куда, лишь бы больше не видеть и Зуева, и его осточертевших шишкарей. Потом ругал Марину Шкурко, эту артековскую выдру, задравшую нос.
- Почему ты никогда не лупцуешь меня армейским ремнём? – упрекнул я отца.
Мой папка в армии не служил. Мне показалось это неполноценным. Я его ущемлял, напоминая об этом.
– Если бы ты меня как следует драл, то я доказал бы этому Зуеву, что не хуже его терплю любые побои. Со мной бы считались все мальчишки в округе. Ты сходи, попроси у его папаши морской ремень и избей меня, не жалея.
Папка в ответ смеялся, а я страдал.
- Я сам себя высеку, вот увидишь…
Ещё неделю меня таскали в психушку на консультации к врачам, изучающим детские души. Но никакой серьёзной патологии не нашли. Просто не хочет в школу – был врачебный вердикт. Главный детский психиатр, прощаясь, заметил, что если я чего-либо натворил неприличное, то наказан за это, всё-таки буду – на пионерском собрании или в милицейском участке.
- Ишь, ты, Дон-Кихот отыскался: высеку себя сам. Есть установленный процессуальный порядок, молодой человек. Набедокурил – ответишь.
10. Пятнашки на крышах
=========================
Это несчастное плаванье стало первопричиной моего отставания по многим предметам. Мне тогда казалось, что все кому охота хотели меня унизить и уязвить. А может быть, так оно и было. Спасаясь от этой напасти, я начал пропускать занятия в школе. Чтобы никто меня не нашёл, уходил на «пограничную» землю. Её незначительная часть проходила вдоль железнодорожного полотна за училищем, в котором обучались монголы. Там, за забором, начинались деревянные сарайчики. Горожане хранили в них ненужную рухлядь: ветхие тряпки, мятые дырявые тазики, вёдра, бесколёсные мопеды и мотоциклы. Кое-где обитали безобидные горемыки. Сегодня таких людей называют бомжами. Я их нисколечко не боялся. В одном сарае жила гнедая лошадка. Она принадлежала старьевщику – старому сердитому дяхану в заношенной кавалерийской одежде, промышляющему обменом детских свистулек на всякую ветошь. Куда он её потом сдавал, я не знаю. Но его лошадка была любимицей всей городской детворы. Когда, запряжённая в телегу старьевщиком, она приезжала в наши дворы, то не было такого мальчишки, который бы отказался её угощать. Кормили савраску всем подряд: яблоками, морковкой, старыми сухарями, стручками зелёного лука. Если этого ничего под руками не находилось, то пучками травы. Обрывали газоны, и в эту минуту никто не ругал мальчишек за своевольство. Катались, но не верхом. Старьевщик сажал на телегу самых настырных почитателей его лошади и увозил их с собою дальше, в иные дворы. Странно, но шишкари почему-то не трогали этих пацанов. Пересечь городские границы на лошади считалось приличным.
Отныне, зная, где проживает лошадка, я стал едва ли не самым счастливым мальчишкой на свете, когда-либо общавшимся с нею. Потихоньку оторвал в сарае дощечку, и ежедневно подкармливал лошадку морковью и хлебом. Как-то старьевщик меня за этим делом застукал и хотел наказать. Но я поклялся больше не мучить клячу и не появляться поблизости никогда. Хозяин долго ворчал, пытаясь приладить оторванную дощечку обратно на место, но бросил это занятие, увидев с какою печалью, я наблюдаю за ним. Я тоже не сдержал своё слово.
Наша химичка была больна. Вместо неё на занятия приходил неопытный практикант - тюркского виду парень: то ли казах, то ли узбек, то ли татарин. Между собою мы его прозвали Василий Алибабаевич, «как верблюда». Он добросовестно пытался определить объём наших познаний, но незадачливые ответы учащихся вызывали у педагога только гримасы, и атмосфера, воцарившая в классе, была балдёжной. Мы отвечали несуразно, не напрягаясь. Самое большее узнавали какой-нибудь химический элемент.
- Феррум, - рычал по складам наш новый учитель. – Покажите мне, пожалуйста, дети, феррум.
Кто-нибудь поднимался с места и долго водил указкой, кривляясь около периодической таблицы.
- А в помещении?.. Какие вы видите предметы из феррума в этом классе?.. Так што же такое - феррум? – скандировал педагог.
На какое-то время хаос, царивший на уроке, прекратился. Все с интересом ожидали концовки возвышенной речи.
- Феррум – это железо, молодые балбесы. Из него в нашем классе сделаны шпингалеты и гвозди… Иванушкин, посмотрите на меня.
Я поднялся. Учитель написал на доске символ элемента алюминия, его валентность.
- Что это такое?
Я был не настолько глупым, чтоб не ответить на этот вопрос. Но всеобщее кривляние заразительно, и я пожал плечами:
- Не знаю.
- Ну, что за люди? – рассердился учитель.
Он постучал указкой по столу и подсказал:
– Вот вам ответ, на поверхности. Лёгкий, парамагнитный металл серебристо-белого цвета
Стол, словно скатертью, был накрыт огромным алюминиевым листом. Мы раньше неоднократно проводили на нём химические работы.
- Ну, так, что же это такое, Иванушкин?
- Железяка какая-то, - тупо ответил я.
- По научному, значит, феррум, - это Андрюша Сургунчиков добавил масла в огонь.
Все присутствующие на уроке химии покатились со смеха. Кроме учителя. Василий Алибабаевич вспотел и покинул школу. Кажется навсегда. А мы помчались на волю. Стоял апрель.
Я увлек одноклассников играть в пятнашки на крышах. Сараи, по которым мы носились, не жалея одежды, располагались в виде беспорядочных улиц и переулков. Пролёты были разные - где по три, где - четыре метра. Чуть-чуть пораньше, спасаясь от одиночества, я научился эти разрывы перелетать с разбега. Нужно было промчаться и оттолкнуться от края пропасти ногою. На физкультуре прыгали все. Но на крышах не каждый мальчишка решался на этот последний дерзкий шаг. Я же легко преодолевал расстояния, превышающие рекорды лучших школьных чемпионов. Дело в том, что крыши сараев находились на разном уровне высоты. Если я прыгал сверху вниз, то это увеличивало дальность прыжка. А если приходилось прыгать обратно, приземлялся на живот. Сегодня такие занятия называются паркуром. Даже наша Маринка скакала со мною по крышам и принимала адреналин. Но более всего ей понравилось кормить лошадку старьевщика. Это я разрешил по блату, объяснивши, что кляча боится лишнего шума и посторонних гостей. Понятно, что свои дикие игры на высоте мы проводили поодаль от стойла. Когда в нашей школе хотели опять собрать воспитательную кампанию, направленную против моих поступков, дискредитирующих пионерскую честь, то Маринка заговорила иначе. Я уже был у неё не отбившийся от рук хулиганище, по которому тоскуют в милицейском участке наручники и дубинки, а лидер неформальной детской группировки несостоявшихся юннатов. В срочном порядке меня решили поставить на путь служения людям. Но, покуда не выздоровела наша химичка, мы балдели на «пограничной полосе».
11. Государственный вагон
===========================
Между железнодорожным мостом через овражек и сараями, чьи крыши отныне стали нашими площадками для игры, находилось небольшое локомотивное депо. В одном тупике стояли приготовленные к ремонту думпкары. Они обслуживали карьеры, где добывается известняк. А во втором - без дела торчал один и тот же крытый товарный вагон, в котором, как я сейчас понимаю, был склад. В нём хранились утилизированные железки, ржавые светофорные коробки, а также новёхонькие металлические кувалды и ломы, бронзовые задвижки и ещё немало иной, незнакомой мне утвари. Было бы глупо не обследовать этот вагон с головы до ног. Ещё зимою я несколько раз поднимался на крышу, ложился на живот и пытался заглянуть в маленькое вагонное окошко – не застеклённое, не забитое. Протягивал в его темень любопытные руки. Шарил, пытаясь нащупать что-нибудь подвижное, лёгкое. Но усилия были тщетны.
Однажды, наблюдая за работягами, я понял, как открываются двери. Даже более. Когда они ушли восвояси, то обнаружил, что вагон по настоящему не закрывается никогда. И проник в его тайны. В самом тёмном углу лежали чилижные ветки. В те богатые советские времена любая шарага имела их про запас великую гору. Из них я сделал себе шалаш, навроде того в котором Серёжа Зуев прятался от папаши. Как-то зимою, валяясь в чилиге, размечтался, уже не помню о чём, и своевременно не увидел уборщицу из конторы. Она поднялась на склад, чтобы собрать себе веник. Застуканный врасплох, я решился бежать. Перепуганная старушка едва не упала в обморок, подумав, что ей навстречу из вагонной темноты выскочило чудовище. Несколько дней потом эта женщина издалека грозила мне метёлкой.
- Не смей, - кричала она, - ошиваться рядом с вагоном. Это государственный вагон.
Но как до утки на третьи сутки вместе с милицией до меня дошли эти мудрые речи.
Повторно я появился в вагоне во время сбора металлолома. В апреле. Это было мероприятие, дающее школе дополнительные деньги для постройки собственного спортзала. Движущей силой явился пионерский энтузиазм. На линейке директор огласил возможные сырьевые районы города для поиска железного лома. Первые же отряды помчались на старый уже закрытый арматурный заводишко и, словно саранча, очистили его от остатков брошенной гнутой проволоки, негодной даже в драки. Другие активисты нашли где-то рухнувший железобетонный забор и, выбивая монолитные камни из арматуры, добыли несколько сеток. Кто-то приволок помятый швеллер, но более - тащили посуду, ненужную в хозяйстве. В общем, гора на школьном дворе росла не ахти, и тогда наша классная староста Марина Шкурко припомнила, как я однажды привёз немало макулатуры.
- Послушай, Иванушкин, ругать я тебя сегодня не буду.
- Ты что, Маринка?.. Наверное, поднялась не с той ноги?..
- Признавайся, где есть металл?
- Я знаю одно такое тайное место, но это железо так просто не взять. Если только припрятать его на первом этапе между сараями, где мы играли в пятнашки, а потом незаметно перевести в нашу школу... Мне нужны надёжные и здоровые пацаны. Это серьёзное дело!..
- У дяди Васи есть ослик Яшка.
Но наш трудовик, услышав про ослика, заартачился и не разрешил его использовать для перевозки металла. Я попытался найти консенсус.
- От нашей школы недалеко, вон там, дядя Вася, на железной дороге, - и показал в сторону депо.
- Я, Миша, знаю тебя не первый день. Отдай тебе Яшку, ты притащишь сюда трамвай. Мой старый ослик только для перевозки осенней листвы или бумаги. Железо возят грузовики.
Вот тут-то Маринка и вспомнила о лошадке, которую мы кормили морковкой, когда сорвали занятие по химии. Прежде всего, она увиделась со старьевщиком и договорилась о перевозке будущего металла в школу. Но на дело добычи металла не пошла. «Зачем нам девчонка? - подумал я. – Она – слабачка», - и оставил её на страже будущей свалки около сарая с телегой. Со мною пошёл Андрюша. Мы трудились, как заводные, почти весь вечер – до темноты. Для большей мобильности использовали дюралевую тачку, найденную в вагоне.
На первом пути у конторы стояли думпкары, и поэтому никто не увидел, что творится за ними. После налёта в депо не досчитались новой водозапорной арматуры и много иных полезностей для соединения труб. Даже нетронутый ни разу шанцевый инструмент был заготовлен нами на переплавку. Если честно сказать, то Маринка тоже без дела не сидела. Она прошвырнулась между сараями и принесла до кучи два десятка старых дырявых кастрюль и останки бесколёсных велосипедов. Назавтра из нашей кучи старьевщик важно оставил себе за труд какие-то вентиля, но добавил в неё для пользы общего дела измятую автомобильную дверцу. Потом запряг лошадку, и всю заготовленную утварь мы успешно доставили в школу. Наш трудовик дядя Вася долго сердито рассматривал привезённое добро, но первое место по сбору металлолома мы заняли с отрывом от других претендентов. Взамен украденного металла в депо остались пуговицы и клочья от наших рубашек.
Спустя неделю разразился скандал. В школу явились люди из конторы. С ними был участковый инспектор милиции. Все вместе они искали пропавшее добро. Но добытая нами водозаборная арматура была до блеска отчищена и разложена по полочкам в школьном подвале, как своя собственная, краденые лопаты насажены, а всё остальное: бесхозяйственное, бесформенное, ржавое уже ушло в мартены - на переплавку. И существенные улики исчезли навсегда. Но уборщица из депо, с которой я столкнулся в вагоне, по одёжке опознала меня. Слишком я часто вертелся около железной дороги. Как доказательство, она достала из кармана клочок моей рубашки и взялась его примеривать к заплате.
- Вот, вот… Почти совпадает, товарищ старший лейтенант. Это - он, - кипятилась женщина, то нежно заглядывая в глаза сотруднику из милиции, то, метая сердитости в меня. – Где и когда ты порвал свою рубашку?
- Не надо пытать мальчишку, - вмешался дядя Вася. – Ещё позапрошлой осенью эту рубашку ему порвал мой голодный осёл, ухватившись зубами за рукав.
- Как так порвал ему осёл? – удивилась истица. – Не может этого быть.
- А вот так и порвал, - дядя Вася ущипнул её за плечо.
Все рассмеялись. Тут же стоявшая Маринка заговорила и поклялась:
- Честное пионерское. Это сущая правда. Рубашку порвал осёл. Я находилась рядом.
- А, ты, чего набрешешь?.. А ну колись, – подтолкнул меня сотрудник.
Ему ответил директор.
- Миша у нас заика…
- И очень большой молчун, - добавила завуч. – А вы ведите себя прилично, товарищ офицер. И выбирайте слова для разговора с детьми.
На этом дело по краже в депо закончилось в нашу пользу.
Что же случилось?..
Почему, ещё недавно не дававшие мне никакого спуска, педагоги и вожатые отнеслись снисходительно к поступку, именуемому кражей. Правда, дядя Вася всегда был таким хорошим, но вечно строгий директор?.. Он, возможно, боялся огласки этого дела. А Маринка?.. Сознательная Маринка… Вот, что она выдала после уроков наедине.
- Тебя, Иванушкин, всё равно не перекрасишь в настоящие пионеры. Но ты - неформальный активист.
Кто её надоумил?
- Ты делаешь всё по-своему, ты – личность. Ты построил настоящую лодку, и по крышам прыгаешь лучше любого козлёнка… Заготовил металлолом… Но не в крысу себе, не в нору, а на пользу общего дела. Это надо ценить.
Мне было приятно. Два года спустя в нашей школе появился спортивный зал, а пока мы резвились на полигонах.
12. Двадцать восьмого мая
============================
Между майскими праздниками Андрюша меня ошарашил.
- Я нашел настоящий корабль, по которому можно лазать сколько угодно.
- Кто же его потерял?
Скажу по правде, что к этому времени я уже не заикался.
- Ты мне не веришь? – удивился Андрюша.
- Намекаешь на моё неудачное плаванье?
- Да, ты не хмурься, Мишка, пошли со мною…
Эту небольшую спортивную площадку я знал. Она и доныне находится на территории старого профессионального училища, в котором обучались монголы. Учебной корпус стоял отдельно от их общежитий, где ещё недавно мы искали почтовые марки - вне зуевского двора, куда соваться без дела лишний раз не хотелось. К накопительству я остыл. Все моя филателистическая коллекция пропала во время «похода в море».
- Если немного пофантазировать, Миша, то это - корабль.
Металла в нашем городе много. Его никогда не жалели ни на качели, ни на песочницы, ни на иную усладу ребятни. Из толстостенного проката вырезали белочек размером выше любого великана и раскрашивали их красками. Это была посильная шефская помощь металлургического завода подрастающей детворе. Выцветшие от времени, белочки и сегодня стоят, как надолбы, на каждой детской площадке, напоминая пятнистых военных в оранжевой униформе.
Столь же громоздкое и железное, высокое спортивное сооружение, которое мы признали кораблём, из себя представляло нечто похожее на огромные футбольные ворота, но к перекладине были подвешены шесты, заменявшие канаты. Там же, качались приваренные стальные кольца. С обеих сторон этого внушительного снаряда, словно ванты, стояли наклонные металлические лестницы. Ко мне подбежали знакомые монголы, поверещали и показали, как можно ловко перемещаться по верхам. Более всего впечатлило то, что по лесенкам они поднимались снизу – прыжками, без помощи ног, хватаясь поочерёдно в полёте за вышестоящие ступеньки руками. С последней, не останавливаясь, ребята, как обезьяны, продолжали движение в висе над землёю, держась за кольца. Дойдя до шеста, они спускались вниз.
К нам подошёл Батыр.
- А сумеешь ли ты, Иванушкин Миша, сделать это быстрее и ловчее, чем они?
Я ещё ни разу не поднимался на это снарядище, а Батыр уже не сомневался во мне, достал секундомер и попросил повторить манёвры монгольского парня. В первой попытке я уступил две минуты. Двигался осторожно, проверяя на цепкость каждую хватку рук. Но состязание продолжалось, и уже со второй попытки никто из монголов не смог меня догнать.
- Это же Мишка, - цокали они, улыбаясь, - он самый известный верхолаз из пятого «Б» класса.
Потом родилась игра в пятнашки на высоте. Мы летали по лестницам, раскачивались на кольцах, катались по шестам. Но монгольский язык не знали, и активное общение с иностранцами скоро утихло. Здрасти да здрасти, да пара расхожих слов. Даже их имена, сегодня я не припомню. Чаще монгольские парни играли в пинг-понг. Неподалёку стояли теннисные столы. Мирно тянулось время. Мы не мешали им, они не мешали нам.
Сараи были оставлены на забаву городским. Их щербатый лидер Данила Оглоблин привёл свою ватагу, и с вершины нашего корабля я тревожно наблюдал за играми конкурентов. Они всегда могли перепрыгнуть через забор и появиться среди нас. Четыре подростка - пришельцы вели себя агрессивно. Гоняли друг дружку по крышам так же, как и мы – пятнались, но только у каждого в этой компании был солдатский ремень, и Данила, как самый старший, часто его снимал и пытался ударить убегающего соседа. Это были пятнашки с синяками на ягодицах. Самый большой восторг у этих мальчишек вызывал удачный удар во время перелёта с крыши на крышу. Данила эффективно останавливался на самом краю сарая, выкидывал руку с ремнём вслед летящему игроку и лихо его лупил. Мне даже казалось, как будто я слышу эти удары и крики жертвы. Каждое удачное попадание было для них смешным. Чаще всего гоняли одного и того же пацана, самого слабого в их разбитной компании – шестёрку на побегушках. Эти оглоблинские ребята разнообразили игру, придуманную мною. Они внесли в неё элемент жестокости.
По уличным правилам Данилу нужно было гнать. Об этом уже шептались по разным углам в нашей школе. «Ты, Иванушкин, сдал границы, - сердито сказал мне Серёжа Зуев, - это предательство. Нашу родину нужно защищать». Лукавое подстрекательство дошло до Маринки, и после школьных занятий, она увязалась за мною вслед. Как активистка, Маринка решила наладить дружбу между пришельцами и нами. Появился и Зуев. Ему захотелось увидеть чужих мальчишек воочию и оценить опасность, исходящую от них. Монголы мирно играли в теннис. Их не касались наши внутренние разборки. Подлетит на мгновение иной за улетевшим шаром да поймает его в ладошки, словно карасика - вёрткого, прыткого, а, убегая обратно, поднимет на секунду глаза и скажет: «Здорово, Мишка; привет, Андрюшка; Серёжка явился». Мы для них были добрые дети – жители лучшей в мире страны.
Словно солдаты, городские ребята неожиданно появились на заборе. Он имел ступенчатое устройство в виде диагональных квадратных отверстий, очень удобных для вставки ног. Это была не преграда для молодёжи. Я находился на перекладине корабля, а Андрюша осваивал лестничные прыжки.
- Веселее, салаги, - сказал Оглоблин, снял с себя солдатский ремень и ударил Андрюшку сзади.
Тот ойкнул, не удержался на лестнице, упал, подвернувши ногу.
- Не смей! – закричала Маринка.
- Ребята, на помощь, - взмолился Андрюша и бросился на Оглоблина.
Но городские встретили эту атаку в кулаки. Я быстро опустился вниз по шесту и схватил Данилу за ремень. Какое-то время мы боролись стоя. Но на помощь к Оглоблину поспешили его товарищи и быстро меня свалили на землю. Я дрыгал ногами, отбивался, ругался. Искоса увидел Маринку. Она хватала, бьющие меня руки за рукава, и удары теряли силу. Андрюша, хромая от боли, рванулся куда-то в сторону и тут же вернулся с камнем в руках. Я, наконец, поднялся, но на какое-то время выпустил из руки солдатский ремень противника. Данила отступил на полшага назад, размахнулся, и медная бляшка ударила меня в бровь. Солёная теплота накрыла лицо.
Нас бы избили крепко, но на помощь пришли монголы. Увидев сколько их много, вся оглоблинская ватага помчалась обратно к забору, а мы с Андрюшей за ними вслед. Данилу подвёл ремень. Во время драки он намотал его на руку, как настоящий десантник – мёртвым узлом. Я повторно ухватился за бляшку в тот момент, когда Оглобля переваливал через забор. Так и повисли мы друг напротив друг – непримиримыми врагами - на одном солдатском ремне. Я бил его через заборную пустоту, и каждый удар был точен. Данила держался за свою посиневшую руку, пытаясь освободиться.
- За что ты его так лупишь? – верещала Маринка. – Ты, Мишка, зверь. Да, сделайте вы чего-нибудь, добрые люди, ведь он его убьёт.
Монголы нашли Батыра. Тот остановил побоище, обрезав ремень ножом. Медная солдатская бляшка осталась в моих руках, как трофей. Полчаса спустя в больнице мне наложили первые швы и остановили кровотечение. Дома уже, залитая кровью одежда пошла на тряпки. Папка долго подтрунивал, вспоминая, как я недавно его уговаривал высечь меня ремнём.
Всю неделю я принимал гостей, скрываясь от школы. Первым пришёл Андрюша.
- Мишка, наши монголы встретили Зуева во дворе и хотели его избить, но появился Батыр и спросил у Серёжи: «Ты почему не дрался вместе со всеми?» Тот, говорят, глаза опустил и признался, что виноват… Вся школа только об этом и талдычит.
- И почему он не дрался?.. Мы бы вместе с ним без помощи всяких монголов одолели бы городских и погнали бы их от наших сараев.
- Ему было нельзя.
- Даже Маринка дралась, я видел… Ей было можно.
- Она говорит обратное, что хотела нас помирить.
- А Зуев?.. Он тоже наш миротворец?
- Мишка!.. Там, где живёт Оглоблин, в его дворе, у Зуева - бабка. Серёжка часто бывает в гостях. Он испугался того, что Данила его поймает и будет бить, - так и ответил… Батыр его пожурил.
Звезда шишкаря Серёжи Зуева потухла навсегда. Как-то потом он подошёл ко мне на минутку и предложил свои марки: «Знаешь, заика, бери их просто так вместе с кляссером, поедешь куда-нибудь за границу или на остров, продашь за валюту». Я отказался и сказал на прощание: «Оставь их себе на свадьбу. Я слышал, что ты уже созрел».
Пришла Маринка. Она принесла мне тяжёлый медный пятак николаевской чеканки.
- Миша, положишь его себе на рану, и рана затянется.
- А ты-то откуда знаешь?
- Здрасте, пожалуйста, мой папа - врач.
- Который работает в морге?
- Нет, он медицинский эксперт по выявлению симулянтов.
- Я уже давно не калека.
- Это уж точно. Значит, пятак тебе поможет.
- Спасибо, Маринка.
Потом появился Нейман.
- Я, Миша, по делу к тебе, не просто.
Почти полгода мы угрюмо молчали, изображая вражду.
- Я очень рад, Володя, что ты возвратился с дружбой.
- Сегодня утром около нашей школы меня поймал Оглоблин.
- Он тебе угрожал?
- Нет, он приходил к тебе - мириться.
- Чего он хочет?
- «Знаешь Раскольника?» - спросил у меня Данила. «Я не знаю никакого раскольника», - ответил я. «Да не ври же, не бойся, мне Зуев уже сказал, что вы друзья, что вы вместе копите марки». «Мишка что ли - раскольник?» «Кажется Мишка – новый шишкарь. С ним была девчонка».
Я ухмыльнулся.
- Тоже шишкарка?
Мы посмеялись. Потом он изложил дело.
- Данила хочет, чтобы ты ему отдал медную бляшку от ремня. Ремень-то не евонный. Оглобля боится старшего брата. Скоро - день пограничника и, если братан узнает, что бляшка потеряна, то будет большой скандал.
- На-а, верни ему бляшку…
- Может быть, всё-таки не стоит этого делать? Она добыта в честном бою.
- Я достану себе такой же солдатский ремень.
- Где ты его ещё достанешь?
- На службе... И не бегай больше на побегушках у этих паршивых шишкарёй.
Двадцать восьмого мая я появился в Парке культуры металлургов, чтобы воочию увидеть ребят в пограничной одежде. Все, когда-либо служившие в этих почётных войсках, солдаты в этот самый день надевали парадную военную форму и выходили на праздник. Выпивая, они заводили военные песни, вспоминали любимых собак и лошадей. В этой компании на равных вертелся Данила Оглоблин. Увидев меня, он поглядел на старшего брата, хотел ему что-то сказать, но промолчал. Полгода ещё сочилась моя разбитая бровь…
Послесловие автора
===================
Монголы уже давно в нашем городе не живут. Как сложилась судьба у Данилы, я не знаю. Марина, Андрюша и Зуев выросли порядочными людьми. Они и доныне живы. И могут подтвердить, что события, описанные мною в этой повести, имели место, что я не соврал. Миша Иванушкин прожил долгую счастливую жизнь. Острова он не открыл. Не стал моряком и даже никогда не путешествовал морем. Но многие географические карты хранят его следы. Миша Иванушкин стал альпинистом и совершил немало восхождений к вершинам гор. Его именем назван перевал в Пакистане, горное озеро на Алтае, долина в Саянах. В книгах по альпинизму можно встретить маршруты, разработанные им. Он умер в 2004 году в палатке после восхождения на Аннапурну от остановки сердца. Ему было полных сорок два года. Володя Нейман уехал в Америку и стал астрономом. Недавно он открыл какое-то небесное тело, кажется астероид, и назвал его в честь Иванушкина Миши. Это тело приближается к нашей планете. По расчётам оно вот-вот войдёт в атмосферу и упадёт на Землю. Если останется воронка, как в Тунгусской тайге, то она тоже получит имя Иванушкина Миши.
8 января 2012 года
Автор - Александр Муленко из Новотроицка
СПАСИБО, ЧТО ПРОЧИТАЛИ!..
