Просто так

    

     Роль городского сумасшедшего в человеческой истории явно недооценена.

   На сумасшедших держится мир. В самых отчаянных ситуациях именно у них, у сумасшедших, начинают как-то по-особенному светиться глаза. И тогда толпа так называемых "нормальных" покорно идет за ними.

   Они смеются там, где положено плакать. Они нарушают заповеди и водят народ по пустыне. Они слышат голоса и исцеляют немощных. Их преследуют, им поклоняются, за ними идут.

   То, что другим кажется бравадой, фанатизмом, безумием, для городского сумашедшего - норма. Он выживает там, где нормальному  погибель.

   Мы обречены, - покорно шепчет один, - обречены? - вопрошает другой и заходится душераздирающим то ли смехом, то ли  плачем. От которого стынут и разверзаются небеса.

   Обречены? - хохочет он и совершает прыжок, которому его никто никогда не учил. И все, представьте, следуют за ним. Не все добегают, конечно, не все допрыгивают. Но кому-то все же удается.


   Моя бабушка, например, была "мишигине", немножко "не в себе". Что не помешало ей выйти замуж, родить и вырастить дочь, самоотверженно и с легкой примесью безумия обожать внуков.

   В огромной семье не особенно жаловали ее. Она слышала "голоса" и вела долгие беседы "сама с собой". Что-то доказывала, умоляла, клялась.

   Я наслаждалась внезапным вторжением в ее странный мир. Еще бы, ее мир был иррационален, в нем "работали" иные правила. Зато лучше ее никто не танцевал на свадьбах. Что-что, а веселиться моя бабушка умела. Глаза ее загорались особенным искрящимся светом и голос становился тоненький, застенчивый, как у девушки.

 Старость очень печалила ее. "Старость делает с человека обезьяну", -  с грустью констатировала она, глядя в зеркало.

   Так уж устроен этот лучший из миров, - в сияющих глазах внуков отражается твое внезапное старение. Бабушка - значит, старенькая. Так положено.

   На улице я немного стеснялась ее. Ее  грациозной полноты, "балеток", женственных белых икр. Девичьего жеста, которым поправляла она волосы. Визгливого смеха и подпрыгивающей груди. Того, как смешно  выговаривала она некоторые слова, а потом смущенно добавляла, - я по-русски не очень.

   Скажи по-еврейски, скажи, -  умоляла я. И она выдавала. Подозреваю, что добрая часть выражений носила не вполне приличный характер. Иначе отчего бы это на щеках ее появлялись озорные ямочки? Зачем ей было испуганно озираться и припечатывать ладонью рот?

Иногда бабушка потчевала меня странными блюдами.

   Ну вот, например, тюря.

   Понятия не имею, что такое настоящая тюря. Но бабушкина тюря оказалась кусками белого хлеба, размоченными в теплом  ненавистном мне молоке.

   Надо кушать, строго произнесла она и села рядом, подперев ладонью щеку. Видимо, ей хотелось насладиться моментом. Я  ерзала на стуле, возила ложкой по тарелке, задавала отвлекающие вопросы, мечтала об избавлении. Как назло, родители задерживались. Булка плавала в молоке, распухая с каждой минутой, напоминая рыхлое чудовище со щупальцами.

    Кажется, это был единственный случай, когда мы с бабушкой не сошлись во мнении.

   Подозреваю, что эта самая плавающая в молоке белая булка была бабушкиной давней мечтой, фантомом, так и не исполненным в детстве желанием.

   Да что там детство. Ее юность пришлась на вторую мировую, эвакуацию в холодных вагонах, поденную работу в Казахстане.

    Тырса, мы кушали тырсу. Мамалыгу,  - говорила она и заходилась кудахтающим смехом, вспоминая, как отстала от поезда с маленьким ребенком, - как подобрали ее на какой-то станции военные, и помогли  "хорошенькой жидовочке с черненьким мальчиком"( в роли мальчика оказалась моя мама).

   Ой, вейзмир, как я кричала. Одна, с Милочкой на руках, - люди добрые, денег нет, вещей нет, поезд ушел, - зима, - не просто, а лютая зима, замерзшие шпалы, ребенок, - ой, гвалт, держите меня, люди добрые, - бабушка заламывала руки перед самым важным зрителем, вымазанным кашей.

   А потом, что было потом? - жадно допытывалась я, осведомленная, впрочем, уже, о добрых дяденьках военных, которые спасли от верной гибели юную красавицу.

Ты не думай! - испуганно добавляла она, - я была не то что сейчас, - я была хорошенькая, белокожая, ясноглазая...

   Что ты, бабушка, - ты и сейчас хорошенькая! - милостиво восклицала я в предвкушении следующей истории - про погром.

Собственно, историй было не так уж много. То есть, самих  тем. Всего три. Эвакуация, про Ивановну и погром.

   Давай, бабушка, - с охотничьим азартом погоняла я, - и бабушка выдавала, - нет, видит бог, стоило прожить целую жизнь, чтобы потом смаковать и тысячу раз пересказывать подробности, видя перед собой  эти пылающие глаза.

Я готова была слушать часами. Я была благодарным слушателем. Чуть позже я ревностно вносила правки, - нет, здесь ты пропустила! - помнишь? -  и я начинала историю сначала.

Я любила подробности. И бабушка не скупилась.

  - Один раз, -  откашливаясь, начинала она, один раз жили одни люди...

  Это были бедные люди? Бедные? -  нетерпеливо уточняла я.

  Да, -  соглашалась бабушка, - это были очень бедные люди...

Это были до того бедные люди, что просто ужас и кошмар, им совсем не было что кушать, совсем,  -   глаза ее горестно закрывались, - один из них несомненно, плакал, а из другого сочилось, право же, совсем неуместное буйное веселье.


   Да! - говорила бабушка, - это были бедные люди, но они были веселые.


   Как мы с тобой, правда? - уточняла я.

   Да, мирзолзайн, да, майн кинд,  - соглашалась бабушка и щелкала пальцами, средним и большим. И нашаривала под столом балетки.

Это означало, что следующим номером программы будет неудержимое веселье.

В котором мы с бабушкой, пожалуй, не уступали друг другу.

А повод? - спросите вы, - должен же быть повод? Ну, праздник какой-нибудь...

Новый год там или Пурим.

А просто так! - отвечу я, - просто так!






   CВОЙ СРЕДИ СВОИХ


А еще по двору носилась девочка в красном платье, и женский голос надрывался, - Каааринэээээ....Кааарииинэээ. А ему вторил ломкий, мальчишеский, явно старшего брата.

Девочка  не собиралась обнаруживать своего местонахождения, но я отчетливо видела мелькающий за гаражами лоскут красного и две подпрыгивающие косички.

В этот мой приезд все было иначе. Я редко узнавала одноклассников, соседские дети выросли и родили своих детей. В пустующие квартиры вселились новые жильцы.

В доме напротив появились курды. А в доме за гаражами - армяне.

Двор стал разноязыким и шумным. Дети носились под  окнами, - ссорились, мирились, что-то бурно выясняли, напоминая стаю галчат.

Замечательная девочка Каринэ была явно младшей и явно непослушной. С нее начинался день и ею же заканчивался.

С появлением инородцев что-то там сместилось в метеорологических инстанциях. Лето стало долгим и жарким, зимы - мокрыми и несерьезными.

Они поселились надолго. На четырех наспех сколоченных лавках сохнут ковры, клубится пух, - в распахнутых настежь окнах проветриваются одеяла. Нахохлившиеся седобородые старцы греются на солнце, перебирают янтарные четки.

- Ахчик! - многоголосое эхо разносится по двору, перекликается разными голосами,  преимущественно женскими.

Тем летом я заметила, что папа часто стоит у раскрытого окна, а по лицу его блуждает улыбка. Может, ему казалось, что время повернулось вспять и многонациональный город детства существует не только в воспоминаниях?

К осени двор взорвался свадьбами. Вы были на армянской свадьбе? Вы слышали истошное соло карнета, заполошный вопль зурны?  Соло, от которого кровь стынет в жилах. Если это, разумеется, кровь, а не вода.

В нашем дворе уже нескольких девочек зовут Каринэ. Есть Каринэ большая, и есть Каринэ маленькая. Пройдет зима, наступит долгое  лето. Двор укроется коврами и  пестрыми стегаными одеялами. За гаражами вновь вспыхнет алый лоскут, и чей-то голос позовет, - Ка-ри-нэ, Каринэ...





   АНАМНЕЗ

Я знаю, что снится людям, страдающим удушьем по разного рода причинам.
Им снятся запертые двери, и долгий стук.
Или они пытаются продеть голову в тесный ворот. Или голова уже продета, а дальше - стоп. Увязли руки.
Или они носятся по комнате(камере) связанные, с кляпом во рту.

Ну, это еще не самое ужасное.

Несколько лет назад мне часто снился один и тот же сон. Будто горло мое заливают цементом. То есть, цементом ОНО становилось по мере поступления. Веселенькие ощущения, я вам доложу!

Нет, бывало и повеселее!

Ну, например, сон, в котором меня целует мой репетитор по математике, милейший и смешнейший Евгений Исаевич Абелев, секс-символ моей мятежной юности. Лысый, близорукий, пришепетывающий и нежно обожаемый издалека.

В Евгения Исаевич я влюбилась моментально. Какая к дьяволу математика, когда  жаркое дыхание за спиной и полный участия взгляд влажных глаз, - я шла на уроки как на бал, - долго вертелась перед зеркалом, пытаясь соорудить нечто убийственно прекрасное из непослушных волос.

Чтоб наверняка. Чтобы хотя бы один раз неподражаемый Евгений Исаевич, забыв о проклятом учебнике Сканави, взглянул на меня...

Понимаете?

Как на женщину, черт побери, как на женщину..


Евгений Исаевич понимал, с кем он имеет дело. Только его участливая ладонь на моем колене могла сдвинуть дело с мертвой точки.

Карина, открой голову! - вопил он и носился по комнате, сжимая свою собственную, неправильной грушеобразной формы.

Близость Евгения Исаевича заставляла творить чудеса.

Я пропахала задачник Сканави вдоль и поперек. Не сходя с места, расправлялась с синусами, не говоря уже о косинусах.

К концу года изощренные упражнения  Сканави отлетали от зубов, - я небрежно разбирала сложнейшие геометрические задачи, - ничто так не дисциплинирует ленивый женский ум, как одобрение любимого мужчины.


Исаевич знал, что пребывающей в мечтательной коме отроковице нужна крепкая мужская рука. Когда рука его оказывалась на моем колене, я роняла карандаш, тетрадь, теряла голову, слух, зрение.

Но через каких-нибудь пять минут ГОЛОВА  ОТКРЫВАЛАСЬ.

Но это что!

А сны с самолетами!
А сборы в дорогу! А чемоданы, ползущие по багажной ленте! Лопающиеся от натуги, от переизбытка вещей саквояжи! А замерзшие таксы в отсеке! А пробитые иллюминаторы!

А случайные мужчины в номерах!

Это незабываемые сны. Созвучные разве что ладони Евгения Исаевича на моем колене.
Мужчины эти многолики и вездесущи. В снах случается, в основном то, чего никогда! ни под каким видом! не может произойти в реальной жизни.

Только во сне возможна трепетнейшая встреча с "удаленным" персонажем - удаленным мною по разного рода причинам, и, как правило, навсегда.

Только во сне возможно прекрасное завершение истории,потерявшей вкус, смысл и сюжет. Истаивающей в зыбкой фазе предутренней агонии.

Что, безусловно, предпочтительней остывающего в глотке цемента или смирительной рубашки с зашитым воротом.