Сергей Семёнович Петренко
фрагмент романа
"Апрель"
* * *
В первую зиму мы строили Башни.
В Городе-на-Холме редко строили зимой. Но мы торопились. Если кто-то из наших после Волны потерялся, он увидит, он услышит про наши Башни. Он нас найдёт. Потому что это будут четыре Башни, не такие высокие, не такие дивные, как на Островах, но любой из нас их узнает.
С Башен мы будем смотреть за небом.
Король не знал, что это наши башни. Золотой Роварог под видом мага Севера пришёл к королю и сказал, что хочет построить защитную тетраду от ударов Океана. Король в те дни напоминал медведя, из которого выпили кровь и вынули глаза. Так сказал нам Роварог. Король сказал – стройте хоть стену до неба, может, это покажет людям, что королевство живёт. Роварог обещал золото всем подрядчикам, вдоволь золота, и на золото же будет подвозиться продовольствие из долин, и люди смогут жить и строить. Роварог только не сказал, что для Золотого золото ничего не стоит, ибо он может открыть жилы земли, и металл будет сочиться огненной сукровицей.
Потом оказалось, что построить башни так, как это делали на Островах, невозможно. Камень прибрежного королевства слишком тяжёл и хрупок. Мы не могли расширить башни наверху, мы не могли сделать их такими же высокими. И всё-таки, они оказались красивы. К середине зимы уже закончили возводить одну. Она стала самой высокой и самой любимой.
А потом вдруг пришёл страх высоты…
Троготт тогда стоял рядом, он увидел, как побелело моё лицо и как стиснулись мои пальцы на тоненьком леере, натянутом по периметру верхней площадки. Он быстро шагнул ко мне и обнял, потянул назад, от края. А я долго не мог разжать пальцы. Я хотел улыбнуться и сказать ему, что это дурацкое наваждение, но губы тоже не разжимались.
На лестнице я перестал видеть. Я часто задышал, и тогда Троготт подхватил меня на руки и чуть не бегом понёс вниз. Там я слышал, как он звякал склянками, и запах стэнции поплыл, обволакивая меня сонными чарами.
Я спал долго-долго. Очнувшись, видел какие-то цветные тени и слышал гудящие, тревожные голоса. И забывался снова.
Я хотел сказать им, что ничего не случилось, просто дурацкая простуда, из тех, которым подвержены все жители этой несчастной земли.
Однажды я проснулся совершенно голым после странного и волнующего видения. И надо мною мелькнуло лицо Троготта, а за ним маячил кто-то чужой… чужая. Потом Троготт отступил, а она надвинулась, и вдруг мне стало горячо и стыдно, и невыносимо хорошо… и голоса загудели снова.
…–Не уверен, что с ней всё получилось…
–Ничего, у нас зато есть… Этого достаточно…
–Холод, Ровар, холод, быстрее!
–Я стараюсь! Никогда не делал это так быстро и так сильно… Смотри, стол, на котором была пробирка, рассыпается от холода.
–Главное, чтобы стекло не рассыпалось.
–Нет. Это кристалл Арота…
* * *
Немногие в городе знали, кто мы. Обычные горожане считали нас магами, прибывшими из-за гор помогать королю восстанавливать страну и охранять берег от новых разрушений.
Я думаю, Ивенн знала. Догадывалась. Она появилась в нашем доме ближе к весне, и с нею наши комнаты наполнили картины. Странные картины, я раньше и не представлял, что кто-то может так рисовать.
На картинах были невообразимые, неведомые страны. Чудовищные горы под ледяными небесами. Леса, такие дикие, что чудилось – сами деревья и есть единственные жители этих лесов. Пропасти, из которых поднимались одинокие утёсы. Речные долины, полные сияния летней зелени. Странные существа, взгляды которых были исполнены непостижимого разума…
Нельзя и представить, где могли существовать такие страны. Но они были, несомненно, были, потому что просто придумать такое нельзя!
Конечно, я спросил Ивенн, откуда эти картины? С тайным замиранием в душе я ждал, что Ивенн смутится и скажет, что картины рисовала она. И в этом была бы самая удивительная загадка – Ивенн осенью исполнилось только шестнадцать лет…
Но Ивенн призналась, что картины достались ей в наследство от отца. А тот купил их у хозяина каравана, явившегося из-за гор. И, что самое забавное, купил недорого. Люди, рассказывал отец Ивенн, смотрели на картины, удивлённо цокали языками, но не покупали. Картины были слишком необычными и непонятными. А караванщик ставил непременным условием продажу всей коллекции в одни руки.
Ивенн росла среди этих картин, и все её фантазии были связаны с ними. Именно картины и привели её в наш дом.
–Господин Троготт искал служанку, – объяснила Ивенн. – Господин Троготт такой серьёзный! Он не просто расспрашивал девушек, он приходил к каждой в дом и смотрел, как она живёт…
Ивенн не собиралась работать служанкой. У неё был свой дом и вот эти картины. Но дом после Волны остался в ужасном состоянии, отец сгинул в море вместе с тысячами других…
–Я хотела устроиться гувернанткой. Но таких предложений не оказалось, а господин Троготт сказал, что работа служанки в доме магов даже интереснее и не особенно трудна. Конечно, он прав! Тут так чудесно, и мои картины в безопасности…
Дом Ивенн надо было ремонтировать, он мог просто развалиться в любой момент. Так Ивенн и её картины попали к нам.
Троготт здорово угадал. Если бы не Ивенн, я бы закис в том сером месяце феврале. Ниньо, наоборот, много летал, пропадал на кораблях и наловчился справляться даже с дикими февральскими ураганами. Он появлялся весёлый, взбудораженный, хоть и поглядывал на меня тревожно, но видно было, что все его мысли отданы кораблям. Линдон, картограф, сказал мне, что готовится большое путешествие за Костяной хребет.
–Мы же не знаем, сколько наших зашвырнуло ещё дальше на восток. Возможно, они там так и остались, выжили, но не могут преодолеть горы.
–Когда отправляемся?
–Нимо… Троготт хочет тебя оставить в городе…
–Почему? – шепотом.
–Опасно… Он лучше рискнёт всеми кораблями, чем последним настоящим магом… И он прав, Нимо, не обижайся…
И я понимал, что Троготт прав. Как ни крути. Никто не выбирал его главным, но всё, что он делал, выглядело единственно верным тогда. И я не стал спорить. Только стало совсем грустно.
Работы у Ивенн оказалось не много. Иногда она следила за камином (разумеется, дрова приносил истопник), за светильниками, порою протирала пыль на книгах, или приносила чай Троготту и мне. Ну и ещё какие-то мелочи. Считалось, что я буду давать ей всякие поручения, но вначале я стеснялся, потому что на Островах никаких служанок у меня не было. А потом мы подружились, и Ивенн стала как будто сестрой. Я вспоминал Инэль, хотя они не были похожи. Инэль – высокая и красивая, но сейчас я понимал, что никогда не знал по-настоящему, о чём она думает и чем живёт. Иногда мне делалось очень грустно, последние месяцы на Острове мы почти не виделись, и я не знал, обижалась ли она на меня или были у неё свои заботы?
Ивенн была почти девчонкой. Повыше меня, круглолицая, с затаившейся улыбкой в глазах. На самом деле мы были ровесниками, но я всё равно ощущал странный промежуток между нами – с одной стороны, она казалась старше, а с другой – в чём-то старшим чувствовал себя я. Наверное, в сумме это и давало неповторимый оттенок наших отношений, устраивавший нас обоих.
Её очаровала наша библиотека. Ивенн могла читать часами, а мне было интересно, что же такое она читает. На Островах я летал много, а читал мало. Теперь книги стали для меня открытием, и проводником в их мир стала Ивенн.
Зима заперла меня в башне. Ездить верхом я не умел, ходить много не привык, особенно по снегу и льду; тяжёлые, тёплые одежды казались ужасными – в них я то упаривался, то мёрз, и быстро простужался. Но самое главное – я просто не знал, что делать на улицах зимнего города. Мальчишки, как сумасшедшие, носились по льду просто так, в башмаках, и катались на коньках. У меня же ноги мгновенно разъезжались в стороны, колени отказывались сгибаться, и единственное, что представлялось мне возможным – как можно осторожнее опуститься на четвереньки и так вернуться домой.
–Корова на льду, корова на льду… Великий ветряной маг Нимо – всего лишь корова на льду, – шептал я, не веря, что смогу когда-нибудь привыкнуть к зиме.
Мысль о том, чтобы познакомиться с местными мальчишками, просто не приходила ко мне в голову. Всё, что они могли делать – бегать с воплями по улицам, драться, играть в какие-то совершенно бессмысленные, чудовищно однообразные игры. Даже на Островах, когда мне надоедало быть одному, я уходил к русалкам-алуски или к таким же ветряным, как и я, в конце-концов, меня вполне устраивало и общество взрослых.
Однажды Тоша-молочница сказала Троготту, считая его, видимо то ли отцом моим, то ли дядей:
–Дикой он у вас чего-то! Как птичек кинутый. У наших-то щёки румяны от мороза, глаза блестят, сами крученые… Хоть в прорубь сиганут, и то им ничего. Надо ему гулять всё ж таки…
Троготт не знал, что я слышал разговор. Он только кивнул Тоше, а на следующий день Ивенн предложила сходить с нею к ручью.
–Там есть такой водопадик, он и сейчас не замёрз. Если кругом очень тихо, хорошо слушать, как он журчит.
Я посмотрел на неё растерянно, пытаясь понять, что в этих словах от Ивенн, а что придумано Троготтом. Впервые я испытал к Троготту что-то вроде злости – пытаться управлять мною через Ивенн – как глупо! Разве я веду себя, будто неразумный ребёнок, не слушаю советов и наставлений, топаю ногами и поступаю согласно минутным капризам? Что мешало сказать мне прямо? Теперь же в каждом слове Ивенн я должен усомниться – она ли этого хочет?..
Но Ивенн казалась искренней, и злость очень скоро прошла.
* * *
Говорят, Городу-на-Холме повезло. В нём уцелело больше половины зданий и около трети жителей. Во-первых, конечно, потому, что построен он был на холме, как и следовало из названия. Нижние кварталы, особенно западные, там, где улицы спускались к дельте Роны, Волна уничтожила почти полностью. Дворцы и башни на вершине смахнул ураган. Зато в Среднем городе, окружённом четырьмя кольцами стен, разрушений оказалось гораздо меньше.
Стены Среднего города были возведены столетия назад, истории о врагах, штурмовавших приморские крепости, давно стали легендами. Прочные, двухметровой толщины стены кое-где разобрали, чтобы проложить удобные дороги. Дома тулились к стенам изнутри и снаружи, образовывая улицы, в которых для всех зданий одна стена была общая.
Так случилось, что завалы в Среднем городе разобрали далеко не все. Вытащили живых и мёртвых, кого смогли найти. Потом у людей нашлись другие дела. Кто-то уехал к родичам на равнины, кто побогаче и многие мастера цехов перебрались наверх, подальше от полузатопленных нижних кварталов, грозивших мором. К зиме верхние ярусы Города-на-Холме более-менее привели в порядок, но здания там строили почти сплошь одноэтажные.
Развалины и стены Среднего города манили мальчишек. Одни искали сокровища, другим просто нравились везде лазить, прятаться… До самого декабря в городе действовал закон о мародёрстве, потом барон Сизая Пятка здраво рассудил, что искать живых и мёртвых, охранять добро от разграбления больше нету смысла. Солдат и так было слишком мало, всё, что можно было вернуть казне и владельцам – вернули. Начались снегопады. Последние стражники оставили развалины. Им на смену явились бродяги и нищие из нижних ярусов, коченеющими пальцами ворочающие с места на место камни и куски брёвен.
Нищие скоро пропали куда-то – добычи было мало и ценилась она невысоко. А мальчишки продолжали играть в развалинах. Маленькие и верткие, они пролезали в такие места, которые не заметили солдаты и бродяги. И далеко не всегда радовались находкам. Я слышал один рассказ сына пекаря Вийке. Вийке скармливал эту историю крестьянским ребятишкам, мальчику и девочке, которых привезли к Троготту. У мальчика, кажется, открылась чахотка, а у девочки была обморожена ступня. Троготт иногда соглашался лечить детей. Не из великодушия – Троготта я всегда считал стоящим вне человеческой нравственности и переживаний. Тогда я думал, что ему нужна была практика, возможность испытывать новые методы и снадобья из местных минералов и трав.
Маленькие пациенты шли на поправку, а Вийке их развлекал. В тот раз он рассказывал историю про одного мальчишку, какого-то приятеля его приятеля:
…–Все ж знают, городская стена не сплошная – там, внутри тайный проход, чтобы солдаты, когда враги прижмут, могли перебежать из одного места в другое.
–Зачем? – спросила девочка.
–Ну, как это – зачем? Ударить с тыла, или на подмогу своим прийти, или отступить, если дело совсем дрянь… И вот, Томки пролез в завал, упёрся в стену, а там пролом, щель. Томки пацанам ничего не сказал, решил сам… Юркнул, а там глубоко, ну, ход в стене ниже земли. Обратно сам выбраться не может, пошёл куда-то. А оказывается, между ярусами подземные переходы тоже есть. Томки и нашёл один такой. Он вниз вёл, ко Второй стене. А у Второй завалы ещё больше, их почти никто и не разбирал, народ там бедный, никому не надо. Томки говорил, воняло там… фу! – Вийке зажал нос и передёрнулся. – Лез он, лез, думал, никогда не выберется. Наконец, крыса его выручила…
–Крыса?! – ахнула девчонка.
–Ну да. Шмыгнула под ногами и куда-то вбок подалась. Томки и сообразил проверить, нету ли там лаза. Этот уже совсем узкий был, Томки думал – всё, конец, застрял. Но протиснулся. Вонища там… Дом чей-то у стены завалило, вместе со всею семьёй. Так они и гнили там. Томки сам чуть не загнулся, пока выход искал. Да оказалось, завал почти разобрали снаружи – видно, на дрова… – Вийке наклонился и тихо-тихо закончил. – Девчонка там была, Томки говорил, красивая-красивая, аж в животе всё стыло. Лежит, а глаза раскрытые. Томки её до сих пор забыть не может, говорит, ночью она приходит. Сперва вроде кажется живою, а потом он дверь распахивает, и свет на неё падает, а лицо – всё в пятнах!..
Девчонка завизжала, кто-то тяжело затопал по лестнице, и Вийке ветром сдуло.
* * *
Ивенн ведёт меня к водопаду. Мне нравится держать её за руку, тонкую и горячую. Чем ниже мы спускаемся, тем больше неразобранных развалин на пути. Мы не обходим их, а перелазим по балкам и камням. Как будто кто-то соединил вершину Холма с подножием сотнями незаметных мостиков. Их не всегда легко отыскать, по некоторым очень трудно идти и прыгать. Это похоже на игру – обойти комнату не ступая на пол, говорит Ивенн.
Камни скользкие. Я знаю, что много раз должен был упасть. И Ивенн. Много раз я понимал, что падаю, и обмирал от страха, Ивенн держала меня за руку, и я отчаянно бежал и прыгал. Потом я видел, как, зажмурившись и открыв в немом крике рот, падает Ивенн… падает, а я тяну её, и мы снова прыгаем, скользим, летим…
–Мы сумасшедшие! – шепчет Ивенн. – Я больше никогда не решусь так…
Мы стоим у моста, под которым журчит ручей. Он сбегает сюда от самой вершины Холма. Здесь он устроил себе узкий и глубокий овражек, а чуть выше срывается искрящимся, звонким водопадом. Над краями оврага иней повис серебристой бахромой, а замёрзшие края ручья кажутся облепленными мириадами снежных бабочек и цветов – тончайшие узорчатые лепестки-крылышки причудливо слепились друг с другом.
–Какое волшебство! – Ивенн, присев на корточки, попыталась взять одну "бабочку" в ладонь, но чудесные белые крылышки не хотели отрываться от ледяных берегов. – Жалко. А кажется – чуть только дунь – они все сорвутся облаком, улетят. Знаешь… я вспомнила стихи, из книги в вашей библиотеке. Там их много, но эти сейчас такие подходящие:
А снег – такой, зачем-то сладкий, как халва.
Зачем, не знаю – снег не я придумал.
Снег – как застывший, хрупкий смех
Снежинок, танцевавших и уснувших…
Стихи действуют на меня странно. Я опускаюсь не снег и плачу.
–Ты что… Ты что?!
Я только мотаю головой. Я просто подумал, что если знал бы это всё тогда, в Колодце Афрага… Наверное, у меня хватило бы сил… унести Илле…
* * *
…Ещё два дня. Не знаю, был ли в этом отчаянном ожидании смысл. Накануне почтовые ленки разнесли приказ Совета – отвести корабли до второго круга. Остров обезлюдел. На вершинах скал маячили Ветряные в оранжевых комбинезонах, и кружились ленки, выискивая на улицах зазевавшихся.
С каждой минутой становилось всё тише и тише. Сперва я решил, что в этом нет ничего удивительного – уходили люди, давно замерло последнее эхо щёлканья подошв по камням.
Потом случилось удивительное. Я оказался на одной из улиц, длинной и прямой, уходящей чуть вверх, прямо к утреннему солнцу. Вдруг мириады крошечных искорок замерцали впереди, они как пылинки танцевали в воздухе, над мостовой, – только пылинки не могли бы так чисто и ярко сверкать!
Я замер, раскрыв рот. И тут же понял, что от камней струится невероятный, жуткий холод!
Секунды две я просто стоял, ничего не понимая. Пока не вспомнились слова Адеви на последнем собрании малого Совета. Водяные призовут Седого, древнего кракена из глубин, чтобы в критический момент выгадать время. Чёрные кракены живут в бездонных океанских впадинах, питаясь жаром подводных извержений. Седой – самый старый из них, длины его щупалец хватит, чтобы обхватить половину нашего Острова.
Прощание закончилось.
С Иглы прямо на меня нёсся, махая рукой, оранжевый, как апельсин, Тэнгу. Мне захотелось опуститься на корточки, прижать ладони к камням – но теперь это были чужие камни, не те, тёплые, добрые, почти живые…
(………………………………………………………………………………………….)
* * *
Наступил март, и все говорили, что это самый холодный март на их памяти. Экспедицию за горы откладывали. Весенние ветра были безумными, безумнее наших ураганов, хотя шторм на Островах, конечно, сильнее, но его всё-таки можно предсказать и направить. Здесь же вихри, как стая ошалевших от свободы и переполненных энергией щенков, толклись, сшибались, возникали ниоткуда и уносились мгновенно невесть куда.
Один корабль Ниньо всё-таки грохнул о скалы. Ниньо никто не упрекал, но он и так неделю ходил пришибленный, однако долго это продолжаться не могло, потому что весна теребила и звала всех. Даже холодная, с морозами и вьюгами, она пела совсем другие песни.
В голове у Ниньо забурлили идеи. Он метался и хотел что-нибудь придумать эдакое, на время неистовых ветров.
–Если взять тележку, к ней приделать крылья от наших кораблей, а потом покатить с горы – тележка оторвётся от земли и сможет долго планировать! Если подобрать вес так, чтобы ветер не мог ею играться, а только нести…
–И где ты будешь планировать? Над землёю опасно, море сейчас дико холодное.
–Я сделаю несколько пузырей, надутых воздухом, чтобы не разбиться, если что…
Я удивился. Насчёт пузырей – это необычно. Но всё равно – слишком опасно. Я знал, что Троготт отговорит Ниньо, возможно, он даже подаст сам какую-нибудь идею, чтобы Ниньо не захандрил окончательно, но и не убился, экспериментируя. Мне почему-то захотелось опередить Троготта. Тем более, недавно мы с Ивенн раскопали в библиотеке любопытную рукопись.
–Тележка – слишком громоздко. Что с нею будешь делать, когда ветер утихнет, а сам ты в это время за тридевять земель? Взгромоздить её на холм и ждать ветра – а если лес кругом? А если холмы далеко? А если ветра нету много дней?
–Да ладно тебе! Если бы все так рассуждали, ни одного корабли бы не построили…
–Постой, не дуйся, я же не отговариваю, предложить хочу… Видел я такое изобретение… оно, правда, пока только на чертежах. Там два колеса всего. Автор рукописи утверждает, что изготовил себе такое устройство и даже ездил на нём, хотя на первый взгляд непонятно, почему оно не падает. Мне кажется, сделать его не трудно, зато будет эта штука поудобнее тележки, если научишься с нею обращаться – даже без ветра можно далеко укатить.
–А почему про неё никто не знает? Про эту штуку?
–Наверное, из-за того, что она может либо с горки, либо по ровной дороге катиться, и то надо ногами от земли отталкиваться. Неудобно это, наверно. Да и вообще – я тебе говорю – непонятно, как она вообще не падает, но это можно решить… А самое главное – изобретатель хотел её летающей сделать! Он потом к ней крылья пририсовал, большие, громоздкие. А она всё равно летать не стала. Даже с горы если разогнаться. Но то были обычные крылья, а у нас – из тэллио! Чтобы тебя в воздух поднять, совсем маленькие крылья нужны.
–Пошли, покажи мне!
…Но Герник, наш механик, сказал, что для полётов конструкция из рукописи не годится.
–Когда она будет касаться земли, всегда очень сильный удар. Колёса нужно покрывать каким-то особо прочным и упругим материалом, да ещё ставить на пружины. Но и тогда после нескольких неаккуратных приземлений обода будут гнуться или рассыпаться. Я не знаю, как сделать их надёжными.
Мы приуныли. На самом деле, меня уже успела захватить идея.
–Подождите. Про эти дела с полётами мы все думаем… И даже надумали тут кое-что… Это тайна, но не от вас же.
Ниньо аж "встал в стойку", почуяв необычное.
–Вообще, главный тут наш травник, Анис. Идея Троготта, но когда мы попробовали решить дело с налёта – ничего не вышло.
А задумка такая. Мы всё ломаем голову, как рациональней использовать те остатки тэллио, которые не приспособишь в корабли. Сперва надо было озаботиться хранением. Чтобы не съела их гниль, не источили жучки. Сложность в том, что тэллио должно дышать. Как человек, как любая тварь живая. Если древесину тэллио надолго лишить живого воздуха, она умрёт. Станет обычной деревяшкой. Сами понимаете, смолить её нельзя. Морская соль не вредила тэллио, пока корабли омываются свободными водами океана. Но когда мы заливали древесину соляным раствором – она тоже умирала. Не так быстро, но умирала… Поэтому запасы тэллио сейчас хранят в хорошо проветриваемых складах, в них поддерживают особую температуру и влажность, на окнах стоят частые сетки, чтобы жучки не проникали снаружи, а смотрители тщательно следят за состоянием дерева. К счастью, тэллио само по себе устойчиво к разрушению и насекомым…
Для экспериментов мы брали опилки и щепу. И вот однажды Троготт предложил попробовать сделать из них особое волокно. Оно должно быть прочным, и при этом нельзя погубить летучие свойства тэллио. Наши мастера долго возились со способами обработки и составом клея, и, в конце концов, Анис вроде бы нашёл хороший состав. Он называет его "отдушкой". В клеевую массу добавляют пыльцу цветов аурики, стоит она сумасшедших денег, но зато древесные опилки продолжают дышать, волокна остаются прочными и гибкими. И летучими…
–Это… – Ниньо раскрыл рот. – Это будет… что?!
–Пока мы надеемся изготовить пару ковриков. Волокна для них уже почти готовы. Сперва мы хотели спрессовать проклеенные опилки, придавая им форму досок, но так они не чувствуют воздух и не могут летать. Зато ковры будут гибкими, лёгкими, удобными. А если где-то порвутся – нити из них можно использовать снова.
* * *
…Гирлянды, пышные кусты сосулек вырастали на крышах, мостах, карнизах! На Островах не бывает таких сосулек, и ещё – я слышал, как нравятся они ветру. Он лижет их так же, как мы с Ивенн. Ивенн научила меня лизать сосульки. Подносить их к глазам, чтобы увидеть жгучие солнечные точки. Сосульки пахли ветром и какими-то странными горными цветами. Эти цветы растут высоко-высоко, на обледенелых склонах самых высоких скал. Ивенн так сказала, и я понял, что она видела их.
За полдень мы возвращались от реки, мы несли большущую рыбину, подаренную нам Сэри, мальчишкой-рыбаком. Однажды во время шторма я, кажется, спас его – лодка Сэри бултыхалась в заливе, наполовину полная воды. Сэри бешено работал черпаком, но толку было мало. Я увидел его с утёса, и вмиг вспомнился Язык на Острове, и я снова превратился в ветряного мага-спасателя, но не взлетел, а просто побежал по волнам – это было совсем легко, ветер рычал вокруг меня и, кажется, смеялся. Когда я схватил Сэри в охапку, он ничего не соображал, наверное, как-то отчаянно пискнув, вцепился руками в борт, и я еле-еле оторвал их…
Потом Сэри ни о чём не расспрашивал, а я не рассказывал. Однажды он увидел меня на берегу и подошёл.
Я смотрел на горизонт, Сэри встал рядом. Облака бежали, словно бесконечный табун лошадей. Сэри молчал очень долго, а потом сказал:
–Ты будешь строить корабль?
Я покосился на него, не зная, что сказать.
–Когда построишь, я уже вырасту. Возьми меня матросом!
Я встретил его взгляд, и Сэри кивнул:
–У нас в роду все были очень хорошими матросами… Нет, не обещай, я знаю, ты возьмёшь.
…А сегодня, на пути домой, Ивенн вдруг остановилась и вытянула руку, указывая на башню.
–Смотри! Вчера я не видела такого!
Под верхним, широким ярусом башни сверкала звезда. Я не сразу понял, что это. Громадные ледяные гроздья…
–Жалко… но надо их сбить. Не будешь же огораживать всю площадку перед башней, а с такой высоты попробуй угадать, как далеко она может отклониться, падая. Надо сказать Троготту…
–Не нужно. Я сам.
–Ты… Там опасно!
Я пожал плечами. Словно огненные демоны толкали меня…
–Нет, ничего опасного – для меня.
…Ивенн пошла со мною. Мы взяли старинное копьё, им можно было дотянуться до сосулек с широкого карниза.
–Нимо… пожалуйста… обвяжись верёвкой!
–Я не упаду. А верёвка только сделает хуже. – Я не решился прямо открыть тайну… не смог. Наверное, я привык к мысли, что Ивенн догадывается, кто я. Она просто не могла столько пробыть вместе с нами и не понять. А в ту минуту я был занят собой, своим страхом высоты. Он вызывал у меня бешенство. Он был абсурдным и ненормальным. Я, как одержимый, рвался сразиться с ним, доказать, что ветер – по прежнему мой друг, и никогда не позволит мне разбиться. Жить, сомневаясь, становилось уже невыносимо. А верёвка… тьфу, это было мерзко – повиснуть, когда она рванёт тебя, и болтаться мешком на глазах у всего города! Верёвка уж точно не даст мне взлететь…
Я ступил на карниз, и уже тогда услышал, что Ивенн тихо плачет от страха. Проклятье! Скорее бы это кончилось! Я бил копьём в основание сосульки, не сосульки – чудовищной ледяной глыбы… она стала моим врагом… Солнце ударило мне в глаза, я зажмурился…
…Та сосулька была удивительно сладкой.
–Попробуй, – сказала мне Ивенн.
Я лизнул. Ивенн держала сосульку в покрасневших от холода пальцах. Я обхватил их. Мы потянулись к ледяной игле разом. Губами…
…–Нимо!!!..
Что тогда случилось?!.. Почему падала она?! Я не знаю, не могу вспомнить, понять. Солнце ослепило… Я рванул за нею вниз. Я почти удержал её. Почти успел.
–Ив… где больно? Что с тобой? Ты можешь пошевелиться? Я сейчас позову Троготта…
–Я, кажется, цела… Не нужно, Нимо… Он рассердится… Я цела, кажется, Нимо… Только…
Она задохнулась, заплакала. Такая боль в её глазах – но боль – не от удара, она не обманывала меня, она шевелилась, и я чувствовал, что у неё ничего не сломано. Случилось что-то другое…
–У тебя кровь, Ив… Я всё-таки позову… Или попробую поднять…
–Нет, Нимо, не надо, ты… Нимо, пожалуйста, наклонись ко мне… скорее!
Она обхватила меня руками, страшно сильными, словно нечеловеческими, в черноте зрачков я увидел мерцание звёзд в ночи, и услышал чужие, дикие, странные песни. Там туман тянулся над болотами, и кричали ночные птицы. Там было прохладно и тепло. Там ароматы кружили голову, пьянили, утягивали в бездонные омуты…
…–Тварь! Ты ведьма!.. Что творишь!!!
Она закричала. Так страшно… Отпрянула от меня. Троготт стоял над нами, и в ладонях его сияло лезвие жёлтого огня.
–Малыш наш… ребёнок… господин… ты же сам говорил – он... я хотела его спасти…
Троготт взмахнул лезвием. Я метнулся к нему, Троготт попытался отвести огонь…
…На этот раз Затмение Лебеа длилось очень долго. Наплывали и улетали в пустоту голоса. Моей кожи касались чьи-то руки. Мне казалось, я на время приходил в себя и видел Троготта. Я умолял его сказать, что с Ивенн. Не знаю, ответил ли он, или ответ сам явился в моё сознание…
–Я виноват. Я не разглядел, что она ведьма. Попыталась сохранить ребёнка, выпивая у тебя силу…
–Она жива?!
–Что с нею сделается, с нежитью… Ушла в свои Болота через ручьи…
Я хотел спросить про ребенка, и не решался… Странный ночной мир Болот кружился, мелькали звёзды, и я снова падал в пустоту.
Я пытался понять глубину твоих слов…
И не мог – я был слишком серьёзен.
Ты же мне говорил, как среди облаков
Видел остров с травой и ручьями.
Там вода так свежа, что не пьёшь, а кричишь,
Там дрожит тишина, как большой, спящий зверь,
Там весь мир можно взять на ладони.
С ветром ты говорил. Ветер звал тебя вниз.
Ты решил восходить ещё выше.
Там тропинки в пыли, а из трещин огонь
Твою кожу неистово лижет.
Ты хотел прикоснуться к истоку огня,
Ты хотел, чтобы боль прорвалась и сожгла,
И остыла, и снегом на землю легла.
И, коснувшись земли, ты увидел бы сон –
Белый-белый, как в самом начале…
Мне снова снился тот сон. Он был бесконечным. Я забывал о нём при свете дня, забывал, случалось на многие месяцы, пока он не продолжался. Казалось, там текла моя вторая, такая непохожая на эту, жизнь. В ней не было долгих переживаний и забот. Не было мыслей о неминуемом конце самой жизни. Фрагменты из неё я переживал в этих снах, но никогда не мог уловить связи между ними. Словно случайный набор картинок, перетасованный ветром.
Чаще всего мы – да, я был не один, нас много – летали над бесконечным океаном. Над нами всегда было пронзительно-синее небо и ослепительное солнце. Такое горячее, что мы иногда падали в океан и неслись в его прохладных течениях, чтобы остудиться.
Нам никогда не бывало скучно! Никогда. Мы могли перекликаться друг с другом, смеясь от радости, или петь, или просто лететь рядом, касаясь друг друга. Иногда мы рассказывали о том, что с нами случалось в разных удивительных местах. Даже не знаю, было ли это пересказом настоящих событий, или фантазиями. Разницы никакой.
Случалось, мы разделялись и оказывались в странных краях, где было много всего интересного. И тогда обворожительные цветные приключения сыпались, как конфетти…
Очнувшись, я всегда лежал некоторое время обалдевший. Мир яви казался нереальным, а органы чувств суматошно перестраивались под этого второго Нимо, как будто дети, весёлая и увлекательная игра которых была спешно прервана приходом строгого учителя.
В такой миг Затмение Лебеа представлялось мне светлым даром, которым я почему-то пренебрегал. Страхи и переживания осыпались шелухой. Она нарастёт снова – позже.
* * *
