Скажи красный

   

Нас очень мало. Вот таких. Особенных.

Молчаливых.

- Вы почему молчите? И почему в темноте? - спросит она, поворачивая выключатель.

Мы не молчим. Нам не темно. Мы говорим. Глазами. Зачем белое называть белым, а черное черным, когда и так знаешь, что это так. Я знаю, что ты знаешь, что он знает.

Нас мало. По пальцам сосчитать можно.


Вы странные, - говорит она и начинает рассказывать. Мы слушаем ее и продолжаем говорить в темноте.  Молча. Я знаю, как ты усмехаешься. Люблю, когда усмехаешься в темноте. Наощупь знаю. Как изменяется твое лицо под пальцами. Вот эта складка. От носа к губам. Линия подбородка. Надбровные дуги.

Вы странные, - повторяет она. Что за радость в молчании? Ты молчишь, я молчу. А потом как захлебнусь смехом. Потому что ты подумал... Верно? Об этом?

Вот смеяться можем долго, громко, - остальным непонятно, даже обидно. А мы смеемся, заливаемся. Отчего так?

 
***


Твоя девочка особенная, - говорит твой друг, разворачивая меня так и сяк, придерживая деликатно  за подбородок.

Я еще не подумал, то есть подумал, но не успел зафиксировать, а она говорит - красный. Или зеленый. А сейчас я буду думать о синем, но она все равно скажет - "красный", потому что о синем я думал не всерьез, не по-настоящему.

Мы стоим на перроне, - я, ты и Марк. Ты – в роли друга. Просто старшего друга, способного оценить девочку Марка. Особенную девочку, глазастую, живую, слишком живую для всех этих игр.

Мужчины говорят о важном.  Дело женщины – стоять чуть поодаль, опустив глаза, якобы скромные. На самом деле, любопытные, сияющие, дерзкие, бесстыдные.

Твоя девочка - особенная, говорит он Марку и жадно смотрит на меня. Нет, не так, как мужчины на улице. Тупо  едят  глазами, как будто у них нет подруг, жен.
Раздевают,  вытворяют черт знает что.

Знают, что я знаю. Они и вправду делают это со мной, потому что я не могу сказать - нет. Я говорю да. Продолжаю идти своей дорогой, но говорю - да.

Мне проще сказать - да. Пусть это уже случится. И они перестанут думать об этом так настойчиво.

Твоя девочка - особенная. Постой-ка - произносит он и притягивает меня, крепко стискивая ладонями мою голову. С обеих сторон. Я смеюсь. Немного неловко стоять так на перроне. Когда его руки крепко сдавливают.  Приятно сдавливают. И глаза пытливо вглядываются в мои.

Скажи - красный, - просит он глазами. Скажи.

Я говорю - зеленый. Чтобы обмануть его. Пусть не воображает, что меня так легко взять. Взять за уши и обаять. Притянуть. На глазах у всех.

Осторожно, двери закрываются, следующая станция.

Я приеду домой и буду думать о нем. Потом, через час или два, он  станет воспоминанием. Навязчивым, впрочем.

Ты чересчур эмоциональна, - говорит мне мама, когда я в десятый раз ставлю  «Отель Калифорния».

Я крашу ногти на ногах. Сижу голая, задрав обе ноги на спинку кресла. Окно раскрыто, ветерок легкий по занавеске прохаживается. Игла поскрипывает, а потом послушно возвращается к началу. Я ставлю на полную громкость. Пускай все слышат. Пусть знают, до чего мне хорошо. Это наша с Марком музыка. Только моя и его.

Зачем я стояла и улыбалась, и соглашалась, зачем?

Этим летом мне идет красный. Такая совершенно замечательная майка красного цвета, в которой моя шея, грудь и загорелые плечи  ослепительны.

Я стираю ее каждый день и вывешиваю на балкон. За ночь она высыхает. Вечером я натягиваю ее и бегу к метро.

Красный, красный, красный, - говорит он и целует мои запястья, едва касаясь краешком губ. Он не торопится. Как это не похоже на прошлогоднее исступление. На сумбурные отрывистые поцелуи в прихожей. На обоюдное щенячье повизгивание.  Утро, испарина, наши соединенные  тела.

Похожие на две запятые, причудливо изогнутые арабески.

Здесь же иное. Медленное искушение. Совращение. Вращение. Я прекрасно понимаю. Я понимаю это изощренное внимание и с удовольствием принимаю его. Не хочется спешить.

Это падение? Я падшая? Моя любовь к Марку отступает, бледнеет, нет, она держится молодцом и что-то там еще...

Что-то там еще происходит, в этой иной плоскости, в которой, будто в зеркале, еще отражаюсь я, мое предыдущее я, но и оно блекнет. Смотрю на нас обоих издалека, внезапно отрезвевшая, повзрослевшая.

Ну, здравствуйте, мои милые, - произносит он и неторопливо высвобождает меня...

Нет, он ловко и аккуратно высвобождает, как будто выпускает на волю двух птенцов. Обхватывает нежно ладонями.

Скажи, красный, просит он тихонько, склоняясь надо мной, - скажи.



***



Странно, как быстро я освобождаюсь от прошлого. Небольшое движение лопатками, вдох, выдох. И все, будто нет и не было прошлого года, подъездов,  подоконников,  затяжной зимы. Моих визитов к Марку. В больницу, домой.  Наших свиданий в больничных закутках. В процедурной. Запахов  больничной еды.  Зябких поцелуев в коридорах.

Его матери, от пытливого взгляда которой становилось неловко. Они что-то знают, они всегда знают, угадывают безошибочно все, что касается...

Интеллигентная, нестарая еще женщина, она пыталась быть милой. Все-таки, девочка ее сына. Хорошая девочка из хорошей семьи. Но что-то там, на дне  материнской души, жалило и негодовало. Она ведь знала, что я предам. Что уйду однажды из их дома  и не обернусь.

Я никогда не оборачиваюсь. Уходить так уходить. Напротив, все во мне поет и ликует. Как будто тяжкий груз скатывается с плеч, и ноги становятся легкими, а дыхание - чистым.

Я иду вдоль канала и будто смотрю на себя со стороны. Исподтишка. В руках моих - цветы. Цветы, которые  хотела подарить на прощанье. Ему? Ей? Хотя, нет, цветов уже не было. Я повесила их, продев сквозь ручку двери и слетела с лестницы вниз.

И долго бродила по бульвару, как будто немного грустная,  даже убитая, но где-то там, глубоко внутри уже ликующая.

Как же, моя любовь умерла, вот только что, не сходя с места. Умерла где-то в недрах совмещенных удобств, в тесной квартирке на седьмом этаже.  Это потом я буду проведывать ее, убитую, пытаться воскресить, - уже в следующей жизни.

В которой будет много красного, много.

А вы читали "Мастера и Маргариту"? Она умная женщина, она читала «мастера». Она думает, что может поймать меня. Раскусить. Сидеть рядом со мной за кухонным столом и пожирать глазами. Гадать, что у меня на уме.

Достаточно ли я? Достойна ли я?

Нельзя быть чьей-то так долго. Девушка Марка должна быть особенной. Она должна быть внимательной и в меру скромной. И, безусловно, самоотверженной.

Что бы сказала его мать, увидев меня на лестничной площадке со спущенными колготами? На лестничной площадке тринадцатого  этажа, рядом с мусоросборником, выкрашенным в тусклый синий цвет.

Лифт медленно поднимается, интересно, на каком этаже он остановится? Ниже? Выше? Вровень с моим лицом, таким исступленно-счастливым?

У меня на уме - красный. Только красный. Выходя из дому, я изо всех сил кусаю губы, пока они не начинают кровоточить.

Ты никогда не любила Марка. Никогда, - прохрипит она в мое лицо голосом истерзанной суки. Как будто она знает что-то о любви. Старая, никому не нужная, живущая на седьмом этаже в    крохотной  комнатушке с  едва приоткрытой форточкой, с  громоздкой двуспальной кроватью, в которой засыпает и просыпается одна.



***

Я совсем не думаю о том, хороша ли моя грудь,  не полноваты ли бедра, - видимо, я само совершенство. Выгоревшая на солнце майка - мой лучший наряд, - во всяком случае, ты не устаешь повторять мне это.

И у меня нет оснований не верить тебе.

Я люблю читать твои мысли по едва уловимому движению губ. Вряд ли это когда-либо наскучит.

Сажусь в трамвай и медленно считаю остановки. Вот и канал. Теперь я спокойно проезжаю его, как будто ничто меня не связывает с  накренившимися над водой бетонными сваями, с мостом, соединяющим два берега, левый и правый.

Я еду дальше.

Лето пролетает как сон.

Сон, в котором грохот трамвая и жаркое дыхание августа соединяются в одно целое.

Руки, которые хочется гладить и ласкать, до того они прекрасны, - я любуюсь ими сонно, - бледными  запястьями,  смуглой линией предплечий, шелковистыми волосками на сгибе. Я провожу ладонью по груди и замираю, оттого что грудь моя  пуглива и мала. Робкие завитушки сосков отзываются на каждое прикосновение, на каждое воспоминание о прикосновении, на каждую мысль о тебе.

   Я готова перебирать в памяти мгновения нашей встречи.  Из небольшого количества воспоминаний  выуживаю самое-самое и неторопливо наслаждаюсь. Пока солнечные лучи прогревают остывшую за ночь комнату, я медленно разогреваю себя.

Вначале я согреваю ладони. Дышу на них, вкладываю пальцы в рот, один за другим. Так делаешь ты. Мне нужны твои пальцы и глаза. Глаза и пальцы. По одному. Средний, указательный, мизинец. Щекотно. Я смеюсь, пытаюсь высвободить их осторожно, чтобы не поранить твои губы.

   Пальчики,  - шепчешь ты, -  мои милые сладкие пальчики, детские пальчики, - говоришь ты, нет, на самом дела, молчишь, и только языком  подталкиваешь, пробуешь, каковы они на вкус, касаешься нежно подушечек, наблюдая за изменениями моего лица.

    Я научилась этому не так давно. Это сладкое ощущение преступления, этот жаркий озноб, эту мучительную дерзость.

Это гораздо лучше, чем смотреть в спину Марка, сидеть в постели,  сиротливо обхватив колени руками, и ждать, ждать.

У Марка – новая жизнь. Марк читает Кастанеду.  Он покашливает, переворачивает страницу.

    Ты не представляешь, - говорит он, ты не представляешь, какие смыслы открываются мне. Я познакомлю тебя с одним человеком. Удивительным. Он не такой как все. Он читает мысли. На расстоянии. У него собираются интересные люди. Особенные.

    Да, говорю, да, - да, - ты познакомишь меня с этими особенными взрослыми людьми, но отчего же ты не целуешь меня, не ласкаешь? Разве чертова книжка интересней меня, лежащей рядом?

Он хватает электробритву и водит по шее, подбородку, щекам. Смешно, у него почти нет щетины, зачем этот спектакль? Чтобы казаться взрослее?

   Одевайся, - строго говорит он, - одевайся побыстрее, нас ждут.

Нас ждут, нас очень ждут эти особенные люди, читающие странные книжки по вечерам. Они собираются в маленькой комнате со свисающими со стен клочьями обоев и читают книгу.  Под обоями бегают тараканы, посуда три дня не мыта, дым столбом.  Это особенные люди, у них и женщины особенные, попыхивающие папиросками,  в безразмерных мужских свитерах, в бесформенных брюках. Это умные женщины, понимающие, что нужно их мужчинам. Маисовое зерно, дорогой, маисовое зерно.  Они заваривают крепкий чай,  помешивают ложечкой, - молчаливые, будто совершают некий обряд. Они заваривают горький коричневый напиток и несут своим  мужчинам.  Сидя на полу, раскачиваются и передают друг другу мысли.

Интересно, зачем им чужие мысли? Зачем им знать, о чем думает сосед по лестничной площадке? Зачем им вкус его мыслей, бесцветный, постный, будто ком остывшей каши в тарелке.

Зачем угадывать, о чем думает женщина в метро? О стрелке на чулках? О молодом любовнике? О том, что  старая любовь уходит, ушла, а новой все нет?

Или девчонка, примеряющая женские туфли в витрине напротив?
Рисующая губы купленной по случаю помадой?

Вытирающая салфеткой взрослое, усталое отражение, - в отчаянии, в жалкой попытке добраться до себя вчерашней?

Глупости, - пытаюсь возражать я, - зачем читать книгу, чтобы передавать мысли?

    Я и так читаю их запросто. Например, твои мысли, мой милый Марк.  Мой замечательный Марк. Ты думаешь,  что стал взрослым, мужчиной. У тебя есть электробритва с плавающим лезвием, у тебя есть девушка, голая девушка, уже почти одетая.

Я быстро собираюсь, - майка, джинсы, босоножки,   волосы по плечам.

Зачем книга, зачем люди, - разве нам плохо вдвоем, - разве нам нужен еще кто-то, кроме нас самих? Ты ничего не понимаешь, - сама не понимаешь, какой мир откроется тебе.

    Мир. Мой мир так мал, смешон. Мой мир – это мой плоский живот, это моя шея, колени, ступни.  Это моя грудь, которая не нуждается в лифчике.

Марк украдкой посматривает на женщин с большой грудью. Я замечаю это и молчу. Он смотрит на них жадно, как молодой волк,  и смущенно переводит взгляд на меня. Мы целуемся, уже в вагоне метро. Я вырасту, Марк, и у меня все будет такое же, вот увидишь, - бормочу я виновато. У меня все будет такое же, как у этих женщин, - большое, усталое, разношенное, - но ведь и ты вырастешь, и спросишь меня, -  а где та смешная девочка в майке и джинсах?

Куда она подевалась?

Не обращая внимания на сердитые лица пожилых женщин, мы тычемся носами и губами друг в друга. Словно два щенка.

  Осторожно, двери открываются.

Несемся по перрону, взявшись за руки, - еще вдвоем, только я и он. Еще минута.



***


   У него внимательные глаза, - мужские глаза, умные, взрослые.  Они видят насквозь, всю меня, от кончиков волос до…

Ты не рассказывал о своей девушке, Марк, говорит он, и мы идем рядом. Он слушает Марка, а сам смотрит на меня. Зачем так смотреть? Моя рука ищет руку Марка, но ее, этой руки, нет. Рука в кармане брюк. Еще бы. Зачем ему моя ладонь, если у него есть маисовое зерно?

- Что такое "маис-пинто", дон Хуан?

- Маисовое зерно с красной прожилкой посредине.

- Всего лишь одно зерно?

Нет, у брухо их сорок восемь.

- Ну, и что же это зерно?

- Каждое может убить человека, если попадет ему внутрь.

- Ну и что тогда?

- Зерно погружается в тело, а потом оседает в груди или в кишках. Человек заболевает и, если только брухо, который взялся его лечить, не окажется сильней его врага, через три месяца умрет.

- А можно его как-нибудь вылечить?

- Единственный способ - высосать зерно, но редкий брухо на это отважится. Конечно, брухо может в конце концов высосать зерно, но если у него не хватит силы его извергнуть, оно убьет его самого.

***

   Осторожно, двери закрываются.

Я не умею врать. Я не умею прятать торжествующее лицо, сияющие глаза.

   Что случилось? Что происходит? Ты так изменилась, - сетует Марк и садится напротив. Он готов выслушать меня, понять. Возможно, даже простить. Пусть будет по-прежнему, - пусть будет, - просит он. Почти плачет. Плачет. Это ужасно.

   Я не смогу, Марк, не смогу. Маисовое зерно.  Оно проросло. Пустило побеги, осело в груди, в животе. Они разрастаются во мне, затрудняют дыхание.  Я молчалива и мечтательна.  Я пью сладкий чай. Я не люблю долгие беседы ни о чем. Я люблю одного человека.

   Дура! – кричит Марк, - какая ты дура! Он уезжает завтра,  -  ты не нужна ему, ты только мне нужна, понимаешь?

  Я не нужна. Смешно. Нужна и не нужна. Дверь захлопывается. Я не люблю мужских слез. Когда холодно не люблю. И когда плачут.


***

  Мечется по мокрому перрону  без шапки, - куртка нараспашку, а  лицо жалкое, истерзанное,  покрытое двухдневной щетиной, - не могу, говорит, что я ИМ скажу,  я не смогу, это убьет их, сначала ее, потом – его, - он и подумать не успел, а я уже вижу, - женщина худая в пальто демисезонном, сером, и сама серая, невзрачная, как вот это утро, сизое, неуютное. Ребенка держит за руку. Лет трех-четырех. Мальчик исподлобья таращится, - голова огромная, в платочек укутана теплый, девчачий, цветастый, где она только отыскала такой, будто нарочно, и ножки тонкие из-под шубки. В тяжелых ортопедических ботинках.  Шубка не по сезону, а другой одежки, видимо, нет. Я сразу поняла, что мальчик, сын, хоть и в платочке, - похож на него, и на нее, - чудесный мальчик, только вот глазки косят за стеклами очков, и  голова раскачивается как цветок на тонком стебле.

Мне ведь объяснять не надо, я сама все знаю, - гарью потянуло вокзальной, дым глаза ест, - а вот и они мечутся, - я даже глаза прикрыла, - потому что не хотела видеть, не хотела жалеть, нельзя мужчин жалеть, -  он по перрону носится с узлами, а малыш канючит,  и зайка с оборванным ухом по асфальту волочится.

А она стоит, глазами хлопает, нос длинный в бисеринках пота, -  курица уездная, в очках, специалист по фарси, как же, у нас каждая пятая тетка из глубинки – знаток фарси, ну да, таким помощь нужна, таких не бросают, с такими вешаются от безнадеги, - нельзя нам в городе говорит, - ему свежий воздух нужен, молоко из-под коровы, яйца, - сейчас состав тронется, она узлы развяжет, а он в книжку уткнется, - про дон Хуана, ту самую, в которой про всех про нас написано.

Иди, говорит, не стой, - мне одной дурищи хватает, - а ты умная, чуткая, ты сама разберешься, где какой цвет, - вот тут он прав, - я сильная и умная, да и красного нет, не слышно, - болотный ползет, тоскливый, и тревожный, фиолетовый, - помнишь, говорит, - ящериц, - помнишь? - ты должна вернуться к тому месту, где растет твое растение. Если ничего не получится, значит нужно постараться на следующий день. Если ты сильная, то найдешь . Как только найдешь,  ты навсегда получишь способность видеть неизвестное. Тебе больше не понадобится вновь ловить ящериц, чтобы повторить это колдовство. С этих пор они будут жить внутри тебя.

Какие ящерицы, говорю я, - на самом деле молчу, но говорю, говорю, - какие ящерицы, когда другого случая не будет, не будет другого перрона, не будет лета и красного уже не будет.

Тебе ведь плохо будет там, с женщиной-фарси, с больным мальчиком на руках, среди чужих людей. Которым плевать на твои книжки, на твои мысли, на маисовое зерно. И ей плевать. Она будет цепляться за тебя ногтями, когтями, клевать по зернышку, пока не сожрет все.

Дурочка, - отвечает он, - как будто отвечает, а сам уже книжку раскрыл, на той самой странице, где про ящериц, - выдумала себе красный, а красного нет, - есть вот они, - есть конечная станция, а там – покосившаяся лачуга, и работа, какая-никакая, да и люди там простые, добрые, помогут, если что. А ты летом приезжай, вместе с Марком, на электричке, потом два часа по проселочной дороге, - я вас встречу, загорелый, поздоровевший, - а стол уже накрыт, яичница в сковороде чугунной,  картофель, грибы, белые, лисички, любишь белые? – вон гирлянды сухих уже висят, - а сын по двору носится, - на крепких ножках,  - слова соединяет в смыслы, - гостям рад, видишь? А потом и поговорим о красном.

Я не вернусь к Марку, говорю, а сама лицо его глажу, каждый волосок торчащий, - они у него рыжеватые, непокорные, - и на руках, и на шее, - люблю их касаться, - до звона, - Марк – это давно было, в детстве, это я попробовала, примеряла на себя, каково это – любить, каково это быть женщиной, соединяться с мужчиной, - но я ведь не говорила с ним, как с тобой.


Я приеду, говорит, приеду, и тогда поговорим, обсудим, говорит, а сам не верит своим словам, - ведь ему тоже два раза повторять не надо, - там, в его книжке, все написано, и про нас, про лето наше единственное, краденое, и про перрон, часы, под которыми я буду встречаться с другими, - это сегодня я черна, как сгоревшая спичка, а завтра вновь вспыхну красным, да еще каким. Пожаром вспыхну, все сожгу, всех, - всех рядом проходящих, проплывающих, случайных, всех задену.


Берегись, говорит, - очнешься, говорит, а вокруг ни души, все сожжено, и ты пуста, - сидишь у стола пустого, в комнате пустой, видишь? И красный твой давно остыл, пожух, истрепался, как майка летняя, сгорела на солнце.

Сгорела, говорю, сгорела, - а сама за поручни хватаюсь, и пот липкий, - клочьями со лба, - туман ползет нехороший, тяжелый, - я ведь все вижу, и он видит, только молчит, - что ж ты молчишь, говорю, если знаешь, прочел об этом только что, - о мальчике нашем, - я даже имя придумала, он у нас красивый получится, здоровый, умный, - мы им гордиться будем оба, - слышишь? – говорю, - обернись, взгляни на меня, выходящую из вагона, идущую в больницу, - ведь я особенная девочка, правда? – я справлюсь, - пока из меня выдерут все наше красное, все наше жаркое, удивительное, все наши глупые нежности, смешные глупости, все наше стыдное, запретное,  - август,  сентябрь, чужие квартиры, лестницы, перрон.


Там все такие же, почти все,  – особенные, особенные девочки, жалкие, с синими губами, трусливо поджимающие голые ноги в пупырышках, - ложитесь сюда, женщина, и руки – вот так, а ноги – сюда, и вот сюда, - вы что, впервые? - видишь? – вот наш красный, - смотри, не отворачивайся, - хорошо, иди, - скажу, корми своего  бедного птенца,  из клюва в клюв, - мякишем размоченным, читай Кастанеду, люби специалиста по фарси, бестолковую, тощую, с толстенными стеклами очков,  - вам плохо, девушка, плохо? – нет, просто больше нет красного, я его не слышу, - простите,  простите, - ослепшая, войду в вагон, а там – новые люди, другие люди, и я другая, потому что двадцать лет прошло, а вагон тот же, и перрон, и часы, и вероятности того, что столкнутся однажды, мой красный и его, почти не существует